Олег Иванов

Петр III. Загадка смерти

УНИКАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ РОПШИНСКОЙ ДРАМЫ

Предисловие

Все очерки, помещенные в этой книге, в своей сущности затрагивают одну тему – смерть Петра III. Это событие имеет как научную, так и идеологическую стороны, которые часто перемешиваются. Говоря о последней, следует заметить, что смерть Петра Федоровича совпала с узловым пунктом развития России – началом царствования Екатерины Великой. С него, второго важнейшего этапа после Петра I, начинается стремительное усиление нашей Родины. Как в прошлом, так и в настоящем далеко не все в Европе были довольны таким ходом событий. С самого 1762 года началась кампания дискредитации Екатерины II и ее ближайших сподвижников (особенно братьев Орловых). Заметное участие в ней принимали лица близкие к Н.И. Панину – «панинская партия», не смирившиеся с провалом их планов видеть императрицу регентшей.

Впоследствии особенно доставалось Екатерине II и ее сподвижникам от воинствующих демократов, а затем от историков-марксистов. Последние твердо шли в этом вопросе за своими вождями. Один из классиков этого течения – Ф. Энгельс называл в письме к К. Марксу переворот 1762 года «низостью» и «дрянью» (слова основоположников, к которым привлек внимание читателей современный противник Екатерины II)[1]. Последним удалось в 2004 году смазать славный юбилей – 275-летие со дня рождения великой императрицы (заметим, что в 1996 году международной конференцией было отмечено 200-летие со дня ее смерти). Однако опрос, проходивший в 2008 году в рамках телепередачи и пытавшийся выяснить наиболее популярного российского исторического деятеля, показал, что имя Екатерины II не совсем забыто и пользуется уважением у наших соотечественников.

Недруги великой императрицы пытались и пытаются представить процесс преобразования в нашей стране в XVIII веке как результат цепи злодейств (как, впрочем, и всю историю России до 1917 года). Продолжает появляться много работ и популярных книг, в которых Екатерину II называют убийцей своего мужа, безнравственной и распутной женщиной. Но так ли все было на самом деле?

Тут мы переходим к научной стороне вопроса. Действительные обстоятельства смерти Петра III до сих пор окружены тайной. Главные участники не оставили воспоминаний, предоставив благодаря этому большую свободу публицистам и литераторам, изощряющим свою фантазию (нередко весьма убогую) на подобных делах. Научный же анализ имеющихся фактов не проводился: до революции этому мешали секретность архивов и цензурные ограничения, а после – увлечение историческими закономерностями, борьбой классов и презрительное отношение к деятелям дореволюционной истории, особенно царям и императорам (кроме тех, которые по каким-то особым причинам привлекали интересы властей). До сих пор отсутствует полный и всеобъемлющий анализ депеш иностранных дипломатов, работавших в России, а также их особых записок.

Приведенные ниже очерки говорят о том, что можно еще найти новые материалы, как в наших, так и в зарубежных архивах; да и опубликованные ранее документы могут принести интересные данные для решения рассматриваемой проблемы. Кроме того, возможны и новые интерпретации уже хорошо, казалось бы, известных фактов. В данной работе мы попытались дополнить неизвестные страницы ропшинской драмы с помощью изучения судеб действующих в ней лиц (и даже самой Ропши), особенно тех, кто дожил до времен Павла I.

Эта книга возникла из работ, написанных в начале 90-х годов. Признаемся, что попытка публикации их вызвала сопротивление в редакциях исторических журналов. Сомневаясь в правильности выводов, мы попросили прочесть нашу работу профессора Н.Ф. Демидову, профессора А.И. Юхта и профессора А.Б. Каменского, которые в основном поддержали наши догадки и предположения. А.Б. Каменский рекомендовал упомянутую работу на конференцию, посвященную 200-летию со дня смерти Екатерины II (Петербург, 1996 год). Автор с признательностью вспоминает доброе отношение названных ученых.

Благодаря поддержке А.Ф. Грушиной, главного редактора «Московского журнала», часть из наших текстов все-таки удалось опубликовать. Речь идет о следующих работах: «Загадки писем Алексея Орлова из Ропши» (1995. № 9, 11, 12; 1996. № 1, 2, 3), «Княгиня Е.Р. Дашкова и граф А.Г. Орлов: причины конфликта» (1996. № 9—12; 1997. № 1), «Смерть Екатерины II и судьба А.Г. Орлова-Чесменско-го» (1998. № 5–8). С помощью К. Писаренко в сборнике «Загадки русской истории. XVIII век» была опубликована (с некоторыми сокращениями) работа «Павел – Петров сын?». В передаче Первого канала ТВ «Искатели» был использован материал «Смерть Петра III», помещенный в самом конце этой книги.

Но некоторые работы так и остались в рукописи: «П.Б. Пассек», «Князь Ф.С. Барятинский», «Врачи», «Ропша», «Из “первых пособников Екатерины Великой”». Статьи «Фантомы», «Г.Н. Теплов» долго существовали в виде подготовительных материалов. Для опубликованных работ время сыграло положительную роль: удалось найти новые материалы, а также благодаря поддержке редактора журнала «Наука в России» Л.В. Маньковой провести криминалистические экспертизы документов, подтвердившие во многом наши выводы (прежде всего, о подложности широко известного «третьего письма A. Г. Орлова из Ропши»).

Представленная работа была в основном готова к концу 2006 года, но издать ее в полном объеме (включая многочисленные иллюстрации) до сих пор не удавалось, несмотря на обращения в разные издательства и к власти предержащей. Мы сознаем, что во многом публикации нашего исследования мешал его объем. Нам хотелось наиболее полно осветить мельчайшие подробности исторической загадки – смерти Петра III и сопутствующих ей обстоятельств. Естественно, что за прошедшие 10 лет нами вносились в книгу некоторые правки и дополнения.

Теперь необходимо сказать слова благодарности тем, кто меня поддержал и помогал в работе над книгой. О некоторых мы уже упомянули выше. После появления наших первых статей большую поддержку нам оказывал и оказывает известный знаток истории Екатерины II —

B. С. Лопатин. Без его дружеских замечаний и одобрений было бы трудно вести исследование. Мы всегда будем помнить многих работников архивов, оказавших серьезную помощь в нашей работе; назовем только некоторых: А.И. Гамаюнова (РГАДА), И.С. Тихонова (ГА РФ), Е.Е. Рычаловского (РГАДА), а также В.В. Косорукову, работавшую заведующей читальным залом ЦГИА Москвы. Автор приносит благодарность сотрудникам Института криминалистики ФСБ за проведенные ими экспертизы. С благодарностью мы упоминаем тут имя известного судмедэксперта профессора Ю.Н. Молина (Санкт-Петербург), любезно согласившегося прокомментировать документы о смерти Петра Федоровича. Автор искренне признателен своим коллегам доценту В.А. Шашенкову и доценту Д.Л. Рыжкову за помощь в переводе французских текстов.

Приношу сердечную благодарность членам моей семьи, которые способствовали моей работе, не оставлявшей ни минуты свободного времени.

Очерк первый

Загадки писем Алексея Орлова из Ропши

Холодный пепел мертвых не имеет заступника, кроме нашей совести: все безмолвствует вокруг древнего гроба! Глубокая тишина его прерывается только благословениями или проклятием идущих мимо и читающих гробовую надпись. Что, если мы клевещем на сей пепел; если несправедливо терзаем память человека, веря ложным мнениям, принятым в летопись бессмыслием или враждою?

Н.М. Карамзин

Торжество исторической критики – из того, что говорят люди известного времени, подслушать то, о чем они умалчивали.

В.О. Ключевский

24 сентября (5 октября по н. ст.) 1735 года родился Алексей Григорьевич Орлов – один из виднейших деятелей екатерининского царствования. Природа соединила в нем самые различные качества: сентиментальность и богатырскую силу, храбрость и осторожность, доброту и расчетливость, простоту и хитрость. Чем бы ни занимался Алексей Григорьевич, во все он вкладывал свою необыкновенную одаренность: шла ли речь о сражении с турками при Чесме или о выращивании новой породы голубей. Уже один орловский рысак обессмертил своего создателя.

Однако судьбе было угодно связать имя Алексея Орлова не только с блестящей, но и с темной стороной крупнейших исторических событий: восшествием на императорский престол Екатерины II и смертью Петра III, победным пребыванием русского флота в Средиземном море и поимкой «княжны Таракановой». Из двух названных событий образовался своеобразный порочный круг: говорящие об убийстве Петра Федоровича Алексеем Орловым для лучшего обоснования своего утверждения ссылаются на «низкий поступок с доверчивой Таракановой», а проливающие слезы у известной картины К.Д. Флавицкого указывают на жестокое убийство бывшего императора. Сколько же слухов, легенд сплетено и сплетается вокруг этих событий: чем меньше знают, тем больше выдумывают.

Это старая проблема истины и вымысла, истории и литературы. Несомненно, и то и другое должно существовать. Однако вымысел, порочащий имя человека, вина которого не доказана, дело совсем другого рода. Через 70 лет после того, как Н.М. Карамзин написал слова, приведенные в качестве эпиграфа данной работы, П.А. Вяземский выступил против подобного отношения к историческому прошлому: «С кладбищем и могилами должно также обращаться осторожно и почтительно. Не подобает, не следует переносить на кладбище всякие слухи и сплетни, подобные тем, которыми пробавляются в салонах живых. Воейков говаривал: с мертвыми церемониться нечего, ими хоть забор городи. К сожалению, у нас случается, что по поводу мертвых городят всякую чепуху, а иногда если и говорят правду, то такую, которую лучше промолчать. Не всякая правда идет в дело и в прок; правда, не кстати, не во время неприлично сказанная, не далеко отстоит от лжи; часто смешивается с нею. Хороша историческая истина, когда она просветляет историю, событие или лицо: когда старое объясняется, обновляется еще не изданными, неизвестными указаниями, источниками, хранившимися дотоле под спудом»[2].

А что же граф Орлов? Он ведь знал о российских слухах и зарубежных сочинениях, содержащих обвинения против него[3]. Объяснение тут, пожалуй, только одно: граф Алексей Григорьевич дал Екатерине II клятву молчать и молчал. А.Г. Орлов, по-видимому, виновен в смерти Петра III. Но как и насколько? До сих пор никто точно не знает, как и когда умер Петр Федорович, кто его смерть организовал и кто был непосредственным исполнителем.

Долгое время убийством Петра III и «княжной Таракановой» занимались преимущественно писатели, поскольку для большинства историков секретные фонды государственных и царских архивов были недоступны, да и пробиться через цензуру было весьма трудно. После революции в центре внимания ученых оказались исторические закономерности и борьба классов. В настоящее время наблюдается вполне понятное повышение интереса к историческим личностям и их влиянию на судьбы России. Нередко, к сожалению, происходит простое тиражирование старых взглядов и биографий без критического их исследования и привлечения архивных данных. Так, со страниц журналов, книг, с экранов телевидения звучат древние легенды и сплетни (нередко весьма грязные), а также их многочисленные скороспелые комбинации, выдаваемые за нечто сенсационно новое. Каждый, кто занимался историческими исследованиями, знает, с каким трудом добываются крохи исторической истины и что необходимы годы, чтобы собралось нечто заметное обыкновенному взгляду.

Глава 1

Ропшинские документы

Одним из важнейших и замечательных периодов российской истории явилось царствование Екатерины II. Однако его начало было омрачено смертью Петра III, свергнутого в результате переворота 28 июня 1762 года. События, происходившие в Ропше, куда был отослан бывший император, покрыты плотной завесой секретности – непосредственные участники сумели сохранить тайну. Это породило массу домыслов и версий, порой самых невероятных и противоположных.

Только в начале XX века исследователи смогли познакомиться с содержанием хранившихся до этого времени в глубокой тайне документов, связанных с пребыванием Петра Федоровича в Ропше. Впервые все эти документы увидели свет в XII томе академического издания сочинений Екатерины II в 1907 году[4]. Никаким особым комментарием (палеографическим или историческим) документы не сопровождались, да и помещены они были в примечаниях. В их состав входили: три письма Петра III к Екатерине (для удобства обозначим их: ПФ1, ПФ2, ПФЗ), написанный его же рукой список вещей: платья, белья и орденов (СВ), а также два письма А.Г. Орлова к императрице (ОР1 и ОР2). Ранее, в 1881 году, было опубликовано письмо Орлова, извещавшее о насильственной смерти Петра Федоровича (ОР3), с комментарием Ф.В. Ростопчина (КР). Письмо это сохранилось якобы лишь в копии, поскольку подлинник уничтожил Павел I.

В 1908 году появился сборник «Переворот 1762 года», в котором были приведены почти все документы (без СВ), скорее всего перепечатанные из XII тома сочинений Екатерины II. В 1911 году в № 5 «Русского архива» П.И. Бартенев напечатал все документы (снова без СВ) по копиям историка Н.К. Шильдера. Судя по этой публикации, сам Шильдер не видел подлинных документов, так как в его списках содержались серьезные искажения подлинного текста. Так, например, в ОР1 вместо фамилии Потемкин появилась фамилия Паточкин, а вместо хорошо читаемых в подлиннике слов «и нам ето несколько весело» стоит «и нам это нисколько не весело». Кроме того, Н.К. Шильдер неверно датировал письма Петра III и т. д. Для нас остается загадкой, почему такой знаток, каким являлся Бартенев, поместил в своем журнале столь неисправные копии, когда были уже известны подлинники (сам Петр Иванович в той же публикации ссылается на «академическое издание записок Екатерины»[5]). К сказанному следует добавить, что другой известный историк – В.А. Бильбасов, специально занимавшийся историей Екатерины II, – ничего не знал о Ропшинских документах. После 1917 года, насколько нам известно, специальных их исследований не производилось, хотя они, судя по листу использования, побывали в руках нескольких исследователей. Напомним, что ныне все документы хранятся в Российском государственном архиве древних актов[6].

Письмо А.Г. Орлова от 2 июля 1762 года

Первое письмо Орлова написано на полулисте светлой иностранной бумаги[7]. Оно было сложено в 1/8 и, по-видимому, запечатано вместе с упоминаемым в нем, но несохранившимся списком команды Орлова. Обращает на себя внимание, что, написав большую часть одним пером, Орлов закончил письмо новым. Кроме того, несколько слов (выделенных нами курсивом) надписаны над строкой.

«Матушка милостивая государыня здраствовать вам мы все желаем нещетныя годы. Мы теперь по отпуске сего писма и со всею камандою благополучны, толко урод наш очень занемог и схватила ево нечаенная колика, и я опасен, штоб он севоднишную ночь не умер, а болше опасаюсь, штоб не ожил. Первая опасность для того, што он вено здор говорит и нам ето несколко весело, а другая опасность што он действително для нас всех опасен для тово што он иногда так отзывается, хотя в прежнем состояни быть.

В силу имяннова вашего повеления я салдатам денги за полгода отдал, також и ундер-афицерам, кроме одного Потиомкина[1] вахмистра для того, што он служил бес жалованья. И салдаты некоторыя сквозь сльозы говорили про милость вашу, што оне еще такова для вас не заслужили за шоб их так в короткое время награждать их. При сем посылаю список вам всей команде, которая теперь здесь. А тысечи рублиов матушка не достала и я дополнил червонными, и у нас здесь было много смеха над гренодерами об червонных, когда оне у меня брали, иныя просили для тово што не видовали и опять их отдавали, думая што оне ничего не стоят. Посланной Чертков к вашему величеству обратно еще к нам не бывал и для того я опоздал вас репортовать, а сие пишу во вторник в девятом часу в половине. По смерть ваш верны раб Алексей Орлов».

«Вся команда» Орлова, судя по запискам Екатерины II и воспоминаниям Е.Р. Дашковой, состояла из четырех[2] обер-офицеров (поручика М.Е. Баскакова, подпоручика князя Ф.С. Барятинского, поручика П.Б. Пассека и подпоручика Е.А. Черткова, упомянутого в письме), а также ста человек унтер-офицеров и солдат. Все они подбирались из разных гвардейских полков А.Г. Орловым и названными четырьмя офицерами[8].

Называя Петра Федоровича «уродом», Алексей Орлов использовал определение, данное племяннику Елизаветой Петровной и, по-видимому, закрепившееся за ним[9]. Что касается болезни «урода», то вполне возможно, что в этом сообщении имелась большая доля правды. Так, Я.Я. Штелин в своих записках сообщает, что 29 июня после возвращения из-под Кронштадта императору «несколько раз делается дурно, и он посылает за священником тамошней русской церкви». Известно, что Петр Федорович сильно страдал от геморроя, так что не мог долго сидеть на одном месте, а постоянно ходил по комнате (об этом он сам пишет в ПФ1). К этому надо добавить, что Петр Федорович много пил вина, к которому пристрастился с десятилетнего возраста. По-видимому, А.Т. Болотов сообщает правдоподобные сведения о том, что бывший император испытывал от болезни такие страдания, «что крик[3] и стенания его можно было слышать даже на дворе»[10].

«Здор», о котором упомянул А. Орлов как о «первой опасности», возможно повторял обещание Петра Федоровича, изложенное в несохранившемся его письме от 29 июня, в котором он якобы обещал уставить виселицами дорогу от Ораниенбаума до Петербурга. Подобная угроза вероятна в свете того, что Петр III говорил княгине Дашковой о необходимости возобновления смертной казни: «…Если проявить слабость и не наказывать смертью тех, кто этого заслуживает, могут иметь место всякого рода беспорядки и неповиновения». Правда, ни сама Дашкова, ни Екатерина II в своих записках об этом письме не упоминают. Однако хорошо осведомленный о событиях того времени секретарь датского посольства А. Шумахер пишет, что Петр Федорович «приказал тогдашнему кабинет-секретарю Волкову составить письмо в Петербург Сенату, в котором он строго взывал к его верности, оправдывал свое поведение в отношении собственной супруги и объявлял юного великого князя Павла Петровича внебрачным ребенком. Но офицер, которому повелели доставить это послание, вручил его императрице, а она, как легко можно заключить, не сочла полезным его оглашать»[11]. «Другая опасность» – желание Петра Федоровича «в прежнем состоянии быть», то есть отказаться от своего письменного отречения (если оно вообще существовало; об этом ниже в очерке, посвященном Теплову) от императорского престола, последовавшего 29 июня. Опасность, несомненно, грозная в тот неясный переходный период.

Что же касается полугодового жалованья вперед солдатам и унтер-офицерам, то удалось выяснить следующее. 2 июля последовало «высочайшее соизволение» Екатерины II о выдаче «бывшей здесь в Санкт-Петербурге лейб-гвардии, також армейским и кронштатцким матрозам и гарнизонным полкам ундер-афицером, капралом, рядовым и протчим нижним чинам пожалованного им от ее императорского величества за бывшей 28 числа июня порад невзачет за полгода жалованье». К сожалению, в соответствующем архивном деле далеко не все ведомости сохранились: нет ведомостей гвардейских полков, нет и упомянутого списка команды А.Г. Орлова. Известно только, что Преображенский полк получил 41 тысячу рублей, Семеновский – 27, Измайловский – 25, Конная гвардия – 14 тысяч рублей. Сколько получили нижние чины в этих элитных частях? Например, в Невском гарнизонном полку сержанты получили 7 рублей 60 и 1/2 копейки, каптенармусы и подпрапорщики по 7 рублей 13 копеек, капралы – 6 рублей 12 копеек, гренадеры и солдаты по 5 рублей 44 и 1/2 копейки, барабанщик – 2 рубля 12 и 1/4 копейки. Эти деньги выдавались, как обычно, серебряной и медной монетой. Отсюда, кстати сказать, объясняется «смех над гренадерами», когда Орлов давал невиданные ими «червонцы». Еще со времен Петра I в России чеканили золотые одинарные и двойные червонцы, на которых отсутствовал номинал (это-то, по-видимому, и смутило гренадеров). При Елизавете Петровне также было несколько таких выпусков. Последние в ее царствование приходились на 1755 и 1757 годы[4]. Как указывают специалисты, они расценивались так: 1 червонец – 2,5 рубля. Кроме того, во времена императрицы Елизаветы выпускались и золотые «монеты для дворцового обихода». Что под этим понималось, не совсем понятно; может быть, ими выдавали зарплату придворным. Согласно данным В.В. Узденикова, основной выпуск подобных монет был произведен в 1756 году (отчеканили 8712 двухрублевых монет и 5655 рублевых), а последний выпуск двухрублевых монет был в 1758 году и отчеканили его в Москве[12]. Может быть, и их давали гренадерам. Любопытно, что в 1762 году на Московском монетном дворе были отчеканены золотые монеты достоинством 10 рублей с портретом Екатерины II (аналогичные по номиналу монеты Петра III чеканились в Петербурге), а в столице с портретом новой императрицы были отчеканены монеты достоинством в 5 рублей[13].

Несомненно, что члены команды А.Г. Орлова получили значительно больше, чем воины Невского гарнизонного полка, а возможно, и другие гвардейцы, откуда и произошел перерасход в 1000 червонцев.

Заметим, что доверие солдат, участвовавших с Алексеем Григорьевичем в перевороте 28 июня, будущий герой Чесмы оправдал: по представлению А.Г. Орлова его солдаты выходили в отставку с сержантским чином и с пенсионом по 40 рублей в год, а в момент отставки им давалось по 100 рублей «для исправления на первый случай». Многие же другие солдаты – участники переворота, ничего не получившие и не имевшие средств к существованию, – оказались или в монастырях, или отдавались «под расписку» разным вельможам[14].

Почему Г.А. Потемкин служил без жалованья – неясно. Но такой факт, несомненно, должен был привлечь внимание Екатерины II, которая, судя по тому, как упомянут Потемкин в письме, его тогда еще не знала (или об этом не знал А. Орлов, что маловероятно). Когда императрица писала С.А. Понятовскому 2 августа 1762 года, что «в конной гвардии один офицер по имени Хитрово, 22 лет, и один унтер-офицер 17-ти, по имени Потемкин, всем руководили со сметливостью, мужеством и расторопностью», она, скорее всего, использовала позднейшую информацию, ошибаясь при этом в возрасте Потемкина – ему было 22 года. Напомню, что до переворота Григорий Александрович служил в Конной гвардии, отданной Петром III под начало своего любимого дяди Георга Голштинского. Последний прибыл в Петербург в январе 1762 года. Принц Георг обратил внимание на складного вице-вахмистра и сделал его своим ординарцем, а через некоторое время Потемкин стал вахмистром.

Бескорыстие его, а также ревностная поддержка Екатерины II были высоко оценены последней: Потемкин становится подпоручиком, а также получает 400 душ крестьян в Московском уезде. По непонятным причинам его миновали награды в дни коронования, хотя что-то и планировалось. Однако уже 30 ноября 1762 года он жалуется камер-юнкером, оставаясь при Конной гвардии, и получает таким образом дополнительное жалованье[15].

Обращает на себя особое внимание концовка первого письма Орлова: «…Я опоздал вас репортовать». По-видимому, А.Г. Орлов должен был регулярно – ежедневно или, судя по указанию времени дня, чаще докладывать о состоянии дел в Ропше Екатерине. Тут возникает закономерный вопрос: почему сохранились только два рапорта Алексея Григорьевича? Не исключено, что какие-то сообщения передавались устно, однако этот способ был связан с рядом очевидных трудностей: искажением передаваемой информации, неумышленным или преднамеренным, и потерей секретности[5]. На поставленный выше вопрос возможны два ответа: или Петр Федорович жил на несколько дней меньше, чем указывалось в официальной версии, или часть рапортов Орлова исчезла.

Не исключая полностью последнего варианта, мы после изучения ряда материалов склоняемся к первому. Согласно официальной версии, изложенной в манифесте от 7 июля, Петр Федорович умер 6 июля. Упоминавшийся выше Я. Штелин считает, что это случилось 5 июля. А. Шумахер утверждает, что убийство бывшего императора произошло 3 июля. Эту же дату называл и хороший знакомый датского дипломата – А.Ф. Бюшинг. В своем «Жизнеописании» он буквально писал: «Третьего июля – день смерти императора; 6-го императрица была извещена о его смерти, и 7-го тело было доставлено из Ропши в Петербург в монастырь святого Александра Невского…»[16]

В.А. Бильбасов не видел оснований, чтобы ставить под сомнение официальную версию и принять точку зрения Шумахера – Бюшинга или Штелина. Весьма любопытно, что упомянутый историк заметил одну важную странность: после 2 июля отсутствовали документы о переводе Петра Федоровича в Шлиссельбург. Этот факт Бильбасов интерпретирует как изменение точки зрения Екатерины на сохранение жизни супругу; но, скорее всего, причиной явилась ранняя смерть бывшего императора[17].

Странно, что Бильбасов никак не опровергает и не ставит под сомнение сообщение А.Ф. фон Ассебурга, датского посла в России с 1765 по 1768 год, о дате смерти Петра Федоровича. В сборнике, составленном из бумаг Ассебурга и появившемся в Берлине в 1842 году, опубликован на французском языке документ под названием «Записка о свержении с престола Петра III». Она составлена по рассказам Н.И. Панина. Для того чтобы оценить достоверность этой «Записки», следует иметь в виду, что ее писал не только умный и знающий дипломат, но близкий друг Панина.

Ассебург и Никита Иванович Панин познакомились в Швеции, где первый был послом Дании, а второй – России. В июне 1759 года во время сильного пожара в южном пригороде Стокгольма, где жили оба посла, барон Ассебург помог спасти русский посольский архив, а также личные ценности Панина, поместив их в свой дом. Дружба, начавшаяся в Стокгольме, продолжалась вплоть до смерти Никиты Ивановича. После восшествия Екатерины II на престол по инициативе Панина Ассебург с 1765 года стал представлять интересы Дании в России. В это время он занимался вопросом о голштинском наследстве великого князя Павла Петровича (речь шла о проблеме возвращения Голштинии Шлезвига[6]), что и было успешно завершено в 1768 году. Императрице, судя по всему, так понравился датский посланник, что после его ухода в отставку с датской службы она 7 декабря 1771 года именным указом приняла барона с чином действительного тайного советника в русскую службу. Д.И. Фонвизин сообщал Н.И. Панину в начале января 1772 года о том, что Ассебург «принят в службу как человек великих достоинств и способный на всякое большое дело». Более того, Ассебургу было поручено секретнейшее и деликатнейшее дело – найти великому князю Павлу Петровичу невесту… В 1773 году барон Ассебург был пожалован орденом Святого Александра Невского и назначен уполномоченным министром при сейме в Регенсбурге[18].

Этот стоявший столь близко к главному участнику событий 28 июня – Н.И. Панину – человек пишет, что Петр Федорович погиб в Ропше 3 июля. Несмотря на то что Ассебург поместил эту дату в подстрочные примечания, нет основания сомневаться, что она или подразумевалась, или прямо упоминалась в рассказах Панина[19].

Через год после написания первого варианта представляемой здесь работы нам удалось найти уникальные документы[7], в известной степени подтверждающие указания Шумахера и Ассебурга, а также, как кажется, проливающие некоторый свет на истинных организаторов убийства Петра Федоровича. Речь идет о хранящемся ныне в ГАРФ, а до революции в рукописном отделе императорских библиотек в Зимнем дворце деле под названием «Бумаги, касающиеся караула, содержащегося в Ораниенбауме в июле 1762 года»[20].

Известно, что во второй половине дня 29 июня в Ораниенбаум прибыл отряд гусар и Конной гвардии под предводительством генерал-лейтенанта В.И. Суворова и А.В. Олсуфьева. Василий Иванович Суворов, отец генералиссимуса, по-видимому, еще до переворота пользовался большим доверием Екатерины Алексеевны. 28 июня, в первый день переворота, среди первых важнейших распоряжений и назначений находится именной указ о пожаловании Суворова премьер-майором Преображенского полка, а также повеление о его присутствии в Сенате. Поэтому посылка Василия Ивановича на другой день в Ораниенбаум с целью захвата голштинских войск была не случайной. 30 июня в постскриптуме письма к Суворову Екатерина II замечала: «Я не оставлю вас словесно благодарить за ваши хорошие распоряжения и верную службу: знаю, что вы честный человек».

В первые годы своей власти императрица поручает Василию Ивановичу расследование важнейших и секретнейших дел (заговор П. Хрущева и братьев Гурьевых, заговор Ф. Хитрово). Составляя характеристики ближайших сподвижников, Екатерина II писала: «Суворов очень мне предан и в высокой степени неподкупен; он без труда понимает, когда возникает какое-нибудь важное дело в Тайной канцелярии; я бы желала доверяться только ему, но должно держать в узде его суровость, чтобы она не перешла границ, которые я себе предписала»[21]. Стоит заметить, что через В.И. Суворова осуществлялась духовная связь Екатерины с Петром Великим; Василий Иванович был одно время денщиком последнего и, следовательно, мог много рассказать об идеях и планах Петра I, которого императрица боготворила и старалась быть достойной продолжательницей его великих планов и дел.

Вернемся в Ораниенбаум. Судя по запискам Я. Штелина, все голштинские войска были выведены оттуда 1 июля. Насколько точно это указание, трудно судить, потому что В.И. Суворов по каким-то причинам оставался там до 5 июля. Теперь мы подошли к самой сути упомянутого дела. 4 июля 1762 года гетман граф К.Г. Разумовский (3 июля назначенный Екатериной II генерал-адъютантом и командующим всеми пехотными полками, около Петербурга расположенными, а также Петербургским и Выборгским гарнизонами) направляет В.И. Суворову письмо следующего содержания, сопровождая его загадочной собственноручной припиской: «Превосходительный генерал лейтенант лейб-гвардии пример маеор и кавалер. Ея императорское величество в разсуждении порученной вашему превосходительству коммисии, что бывшия уже там галстинския и протчия арестанты сюда из Ранинбома приведены, и потому дальней нужды уже там не признаваетца, высочайше указать соизволила ехать сюда; и для того изволите команду свою и что у оной под смотрением теперь есть также ко исполнению следующее отдать кому ваше превосходительство заблагоразсудите, а сами в силу оного высочайшего повеления изволите немедленно ехать в Санкт-Петербург и кому команда от вас препоручитца за известие меня репортовать. Впротчем ежели ваше превосходителство рассуждаете, что ваше присутствие в Ораниенбауме нужно, то можете меня уведомить. Генерал адъютант граф К. Разумовский[8]. Июля 4-го дня 1762 года. Его превосходительству Суворову»[22].

Это письмо было получено в Ораниенбауме только 5 июля, хотя вполне могло быть доставлено в день написания. Кроме того, в нем обращает на себя внимание странное противоречие: с одной стороны, Суворову высочайше предписывается немедленно ехать в Петербург, а с другой – Разумовский предоставляет принять решение самому Василию Ивановичу, намекая, что в его пребывании в столице не больше необходимости, чем в пустом Ораниенбауме.

Хитрое письмо графа Разумовского не нашло адресата на месте; 5 июля, дав своим подчиненным письменную инструкцию, помеченную этим же числом, Суворов выехал в Петербург. Не вызывает сомнения, что это могло произойти либо по собственноручному повелению Екатерины II, либо из-за того, что стало известно что-то очень важное. Возможно, Василий Иванович не хотел, чтобы в Петербурге сразу узнали о его отъезде. На подобные размышления наводит последний пункт упомянутой инструкции: «8. Ежели пришлютца на мое имя указы и ордера и сообщения, то оные обще с советником Бекелманом распечатывать и исполнение чинить, а ко мне писать с приложением тех ордеров копий».

Секретное письмо, написанное самим Суворовым 5 июля, придает нашим догадкам известную вероятность: «Секретно. Ордер господину майору Пеутлингу, обретающемуся при команде в Ораниенбауме. По получении сего, немедленно изволте вынуть из комнат обще с господином советником Бекелманом бывшего государя мундир голстинской кирасирской или пехотной, или драгунской, которой толко скорее сыскать можете, и запечатат комнаты опят вашею и советника печатми, и прислать оной мундир немедленно с сим посланным. Как тот мундир будете вынимать, то старатца, чтобы оной, кроме вас двух, видеть ниже приметить хто мог, и сюда послать, положи в мешок, и запечатать и везен бы был оной сокровенно, а ежели господин Беккельман незнает в которых бы покоях тот мундир сыскать можно, то можно о том спросить тех, который были при гардеробе. Генерал по-рутчик В. Суворов. С.П. Бурх 5 июля 1762 году»[23].

Упомянутый в письме Суворова Карп Григорьевич Бекельман с 1744 года являлся экономом Ораниенбаумского дворца; Андрей Пеутлинг был секунд-майором Воронежского пехотного полка. Причину отъезда Суворова Пеутлинг, по-видимому, не знал. Это следует, как мы полагаем, из сохранившегося черновика его письма к шефу: «По присланному сего текущего месяца 5 числа от его светлости генерал-адъютанта графа Кирилы Григорьевича Разумовского, писанному июля 4-го дня от него вам по имянному Ее императорского величества высочайшему указанию велено ехать вам (эти слова в черновике зачеркнуты. – О. И.) в Санкт-Петербург и о протчем сообщено, с которого при сем посылаем к Вашему Превосходительству копию, а впротчем обстоит все благополучно. Июля 5 дня 1762 года послано»[24]. Никаких других важных писем на имя В.И. Суворова в его отсутствие не поступало, о чем свидетельствует «Опись делам, касающимся к содержанию в Ораниенбауме караула», составленная 9 июля в связи с тем, что на смену А. Пеутлингу был назначен секунд-майор Аршеневский, принявший под расписку все дела[25].

Из письма Суворова следует, что, попав в Петербург, он был сразу привлечен к проблеме похорон Петра Федоровича, для чего, вполне вероятно, и был срочно вызван из Ораниенбаума. Можно предположить, что К.Г. Разумовский, зная о смерти бывшего императора, не хотел приезда Василия Ивановича. Почему? Как мы полагаем, убийство Петра III было результатом тонко задуманного заговора против Екатерины группы лиц, желавших обезопасить себя и связать руки императрице. Безнаказанность их в том тяжелом переходном положении была практически обеспечена. Однако они все-таки крепко побаивались верного императрице и сурового Суворова.

Как сообщают современники, Петр Федорович лежал в гробу в своем любимом бело-голубом голштинском мундире[26]. Не исключено, что он завещал так себя схоронить. Но можно также предположить, что подобное одеяние покойника дополнительно свидетельствовало, что здесь прощаются не с бывшим русским императором, а с иностранцем – еще один аргумент в пользу тех, кто совершил переворот 1762 года.

Второе письмо А.Г. Орлова

Письмо написано на большей части полулиста, нижняя часть которого, скорее всего, была оторвана самим Орловым. Оно было сложено в У и представляло квадрат со стороной в 55 миллиметров. На одной из поверхностей этого квадрата находится сделанная рукой А. Орлова надпись: «Матушке нашей всероссийской», а на другой – красная сургучная печать, представляющая овал с профилем античного (по-видимому, древнегреческого) персонажа. Очень вероятно, что это оттиск инталии, использовавшейся с античных времен в качестве печати. Откуда эта вещь оказалась у Орлова? Не исключено, что инталия (или кольцо с ней) была дана ему самой Екатериной, большой, как известно, любительницей и собирательницей резных камней[27]. Тут стоит упомянуть такую деталь: при описывании вещей умершего в 1820 году незаконного сына А.Г. Орлова – А.А. Чесменского были обнаружены «шесть перстней с антиками в коробочке»[28]. Не был ли один из них на пальце его отца в июльский день 1762 года?

Несомненный интерес представляет имеющий трапециевидную форму вырыв в нижней части письма. Начиная с первой публикации в 1907 году и во всех последующих изданиях второго письма Орлова указывается, что в этом месте находилась подпись Орлова, которая была «оторвана». Это объяснение, как мы попытаемся показать, противоречит не только здравому смыслу, но и внимательному изучению подлинника. Вот текст письма: «Матушка наша милостивая государыня. Не знаю што теперь начать, боюсь гнева от вашего величества штоб вы чево на нас неистоваго подумать не изволили и штоб мы не были притчиною смерти злодея вашего и всей Роси также и закона нашего. А теперь и тот приставленной к нему для услуги лакей Маслов занемог, а он сам теперь так болен што не думую штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в беспаметстве, о чем уже и вся команда здешняя знает и молит бога штоб он скорей с наших рук убрался. А оной же Маслов и посланной офицер может вашему величеству донесть в каком он состояни теперь ежели обо мне усумнится изволите. Писал сие раб ваш… рны…»

Воображаем, с каким интересом прочел бы это письмо В.А. Бильбасов. Несомненно, он обратил бы внимание на слова «злодея вашего и всей Роси», подтверждавшие его догадку об авторе первого манифеста Екатерины II[29]. Бильбасов установил, что манифест о вступлении на императорский престол существует в трех вариантах, различающихся одной важной фразой. В манифесте, раздаваемом народу утром 28 июня, говорилось, что слава российская «заключением нового мира с самым ея злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение»; в варианте манифеста, напечатанном вечером, это же место звучит так: «Заключением нового мира самим ея злодеям отдана уже действительно в совершенное порабощение». В первом случае под злодеем понимается Фридрих II, с которым Петр Федорович только что заключил мир, а во втором – прусский король фигурирует среди других злодеев России, которые конкретно не называются. В подлинном же манифесте, который В.А. Бильбасов видел в архиве Сената, сказано, что слава российская «заключением нового мира самим ея злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение» (курсив наш. – О. И.). Таким образом, в нем речь идет о Петре III.

В.А. Бильбасов полагал, что манифест был составлен тщательно, а не наспех 28 июня и что составителем его мог быть Алексей Орлов (заметим, что большинство современников и исследователей автором первых манифестов Екатерины II называют Г.Н. Теплова). Аргументация историка построена на письме императрицы к А.Г. Орлову от 7 июля 1789 года, в котором есть следующая таинственная фраза: «Будьте уверены, что я никогда забыть не могу 24, 26 и 28 июня…» Бильбасов пишет, что 24-е и 26-е остаются загадкой и что, возможно, в один из этих дней Алексей Орлов привозил ей на подпись упомянутый манифест. Разгадка, как нам кажется, лежит в том, что эти числа относятся к разным годам. Так, 24 и 26 июня – это, несомненно, даты сражения: в Хиосском проливе и при Чесме; кстати сказать, они так и были начертаны на колонне в честь Чесменской победы[30]. Согласно «Памятным запискам» А.В. Храповицкого, в день написания письма Орлову она отмечала годовщину победы русского флота под командой С.К. Грейга над шведским флотом (Грейг, как известно, блестяще показал себя в сражении при Чесме)[31]. Таким образом, очевидно заблуждение В.А. Бильбасова: А.Г. Орлов не писал манифест от 28 июня 1762 года, однако вероятно, что видел его в подлиннике и включил в свое письмо слова «злодея вашего и всей России».

Следующей загадкой второго письма Орлова является «лакей Маслов». Почему-то в короткой записке Орлов дважды упомянул это имя, не называя при этом имени своего офицера. Более того, он ссылается на лакея в подтверждение своей оценки состояния Петра Федоровича. Это кажется странным. Странная и формулировка: «А теперь и тот приставленный к нему для услуги лакей Маслов занемог». Кем приставленный?

30 июня Екатерина II писала В.И. Суворову в Ораниенбаум: «Господин генерал Суворов! По получению сего, извольте прислать сюда, отыскав в Ораниенбауме, или между пленниками, лекаря Лидерса, да арапа Нарцыса, да обер-камердинера Тимпера; да велите им брать с собою скрыпицу бывшего государя, его мопсинку собаку…» В письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа императрица рассказывала: «Просил он (Петр Федорович. – О. И.) у меня, впрочем, только свою любовницу, собаку, негра и скрипку, но, боясь (произвести) скандал и усилить брожение среди людей, которые его караулили, я ему послала только три последние вещи». Замечу, что иностранные дипломаты знали о просьбах Петра Федоровича и, кроме названных «вещей», упоминали еще немецкую Библию и романы[32].

А.Т. Болотов пишет, что «ни один из служителей его (Петра Федоровича. – О. И.) не дерзнул следовать за оным, и один только арап его отважился стать за каретою, но и того на другой же день отправили в Петербург обратно». По-видимому, Болотов что-то напутал. Г.Р. Державин, видевший все своими глазами, так описывает отъезд Петра Федоровича из Петергофа: «После обеда часу в 5-м увидели большую четырехместную карету, запряженную больше нежели в шесть лошадей, с завешанными гардинами, у которой на запятках, на козлах и по подножкам были гранодеры же во всем вооружении; а за ними несколько конного конвоя, которые, как после всем известно стало, отвезли отрекшегося императора от правления в Ропшу, местечко, лежащее от Петербурга в 30 верстах, к Выборгской стороне»[33]. Запомнив время события, Державин не припомнил такой, кажется, бросающейся в глаза детали, как арап на запятках кареты. Может быть, как Нарцисс, так и Маслов располагались внутри четырехместной кареты? Ответить на этот вопрос трудно. Судя по письму Екатерины Суворову, первого там все-таки не было.

Единственным дополнительным источником, из которого мы знаем о существовании Маслова, является записка А. Шумахера. Правда, в отличие от А.Г. Орлова он называет его камер-лакеем, то есть старшим придворным лакеем. Известно, например, что в конце царствования Екатерины II при дворе было 272 лакея и 74 камер-лакея. Знал ли Орлов, кто такой Маслов, или это ему было безразлично? Однако предоставим слово Шумахеру: «Следовать за ним (Петром Федоровичем. – О. И.) разрешили только одному из его камер-лакеев – русскому, по имени Маслов и еще двум русским лакеям. Правда, оба последние, чтобы поскорее от этого освободиться, тотчас же сказались больными»[34].

Кто же разрешил Маслову, выбрав его среди других камер-лакеев, сопровождать бывшего императора в Ропшу? Согласно записке Ассебурга, это был Н.И. Панин; он организовывал встречу и охрану Петра Федоровича в Петергофе[9] и имел с ним последнюю перед отправкой в Ропшу беседу, во время которой бывший император, прося оставить при себе Воронцову, пытался со слезами на глазах целовать руки Панина. Именно Никита Иванович будто бы приказал двум офицерам сопровождать Петра Федоровича в Ропшу. Кстати сказать, Шумахер не только подтверждает это, но и называет их: капитан Щербачев и лейтенант Озеров[35]. Факт примечательный: возможно, доставку в Ропшу бывшего императора осуществляли люди из другой команды, а не избранники А.Г. Орлова.

Далее Шумахер рассказывает о том, что произошло с Масловым: «Когда император немного задремал, этот человек вышел в сад подышать свежим воздухом. Не успел он там немного посидеть, как к нему подошли офицер и несколько солдат, которые тут же засунули его в закрытую русскую повозку. В ней его повезли в Санкт-Петербург и там выпустили на свободу». По версии Шумахера, Петр Федорович был задушен сразу после отъезда камер-лакея. Это случилось 3 июля[36]. Итак, сообщение Орлова об отъезде Маслова из Ропши и рассказ Шумахера, в сущности, совпадают, кроме парадокса о насильно вывезенном, а затем отпущенном на свободу Маслове. Если мы правильно понимаем сказанное в письме Орлова, то лакея сопровождал офицер и, по-видимому, он должен был предстать перед императрицей.

Кто же такой этот камер-лакей Маслов? В.А. Бильбасов, не видевший второго письма Орлова, утверждал, что Шумахер ошибался – у Петра III не было такого камер-лакея. Этот вывод он сделал на основании исследования придворного архива. Правда, как ученый, Бильбасов оговаривается, что ему не удалось найти следов Маслова[37]. Если бы он читал ОР2, то, конечно, искал бы куда более тщательно. Надо сказать, мы также пытались найти какие-то упоминания о лакее Маслове, но ничего не нашли и бросили заниматься этим, полагая, что сведения о Маслове – главном свидетеле готовившегося злодеяния – были изъяты специально. Ему могли сменить фамилию и отправить за тридевять земель, запретив выезжать оттуда и разговаривать с кем-нибудь о прошлом. Масса таких подписок, где под страхом смертной казни запрещалось что-либо касающееся дела рассказывать, хранится в фондах Тайной экспедиции.

Мы понимали, что камер-лакей Маслов, вероятнее всего, реальное лицо. Вряд ли Петру Федоровичу можно было приставить кого-то незнакомого, кто не знал особенностей поведения бывшего императора и не умел исполнять лакейскую должность. Более того, из рассказа Шумахера следует, что возвращающегося из Ропши в Петербург Маслова встретил гоф-хирург Людерс (Ltiders). Маловероятно, чтобы он обратил внимание на незнакомого человека, а камер-лакеев он должен был знать. И действительно, К. Писаренко удалось обнаружить следы Маслова. Первые сведения о нем – «комнатном истопнике Алексее Маслове» – относятся к марту 1758 года[38]. В 1759 году он становится «голстинским камер-лакеем»[39]. С 1760 года о Маслове пишут просто как о камер-лакее[40]. Случайно ли подобное изменение названия чина, неясно. Писаренко считает, что события переворота и смерти Петра Федоровича никак не отразились на статусе А. Маслова; подобное утверждение он основывает на следующей обнаруженной им записи в книге выдачи комнатных денег императрицы от 20-х чисел января 1763 года: «Пожаловано девице Анне Костантиновой зговоренной в замужество за камор-лакея Маслова 300 рублев»[41]. Писаренко ничем не доказывает, что речь тут идет о том же Алексее Маслове. Если же упомянутый исследователь прав, то роль названного камер-лакея в деле смерти Петра Федоровича приобретает иные черты, ибо весьма большую сумму его невеста получила из «комнатных денег императрицы». Значит, Маслов оставался верен Екатерине II, не болтая о том, что произошло в Ропше (или он этого совсем не знал). Однако имеются основания сомневаться в этом. Французский дипломат Л. Беранже 10 июля 1762 года писал к своему двору о смерти Петра Федоровича: «Подробности этих ужасов известны, главным образом, от русского камер-лакея, верного Петру III в его опале, который по возвращении в Петербург признался своему ближайшему другу о своих сожалениях от потери своего хозяина и об истории его злосчастий. Этот самый камер-лакей был схвачен и препровожден ко Двору, где священник с крестом в руке заставил его поклясться, что он сохранит тайну того, чему он был свидетелем»[42]. А. Шумахер что-то также знал из рассказов Маслова (приводимого нами выше). Самое удивительное в нем – это слова о том, что Маслов был привезен в Петербург и там выпущен на свободу. Как можно было просто так выпустить на свободу главного свидетеля подготовки убийства Петра Федоровича? Тут что-то в рассказе Шумахера не так. Жаль, что пока больше ничего не удалось выяснить о дальнейшей судьбе А. Маслова.

Ни в первом, ни во втором письме А.Г. Орлова не говорится о необходимости прислать к Петру Федоровичу врача, напротив, он желает смерти своему арестанту с грубой откровенностью. Трудно предположить, что если кто-то замыслил убийство, то будет говорить об этом столь прямо и к тому же письменно. Трудно поверить, что такой умный и хитрый человек, как А.Г. Орлов, не понимал, что убийство бывшего императора не только не откроет дорогу к трону его брату Григорию, как считали и считают многие писатели и историки, а, наоборот, сделает ее полностью невозможной, наложив на Орловых печать убийц, а на Екатерину II – их соучастницы.

Даже исходя из писем ОР1 и ОР2, в которых затрагивается состояние здоровья Петра Федоровича, можно не сомневаться, что императрица особо говорила с А.Г. Орловым о необходимости сохранения здоровья и жизни бывшего императора. На другой день пребывания Петра Федоровича в Ропше, 30 июня, она, как уже отмечалось выше, просит В.И. Суворова отыскать «лекаря Лидерса» и послать его бывшему императору. Трудно поверить, что в манифесте о смерти Петра Федоровича от 7 июля Екатерина обманывала общество, когда писала, что, узнав об обострении болезни (геморроя) у бывшего императора, «не призирая долгу Нашего Христианского и заповеди Святой, которою Мы одолжены к соблюдению жизни ближнего своего, тотчас повелели отправить к нему все, что потребно было к предупреждению следств из того приключения, опасных в здравии его, и к скорому вспоможению врачеванием». Однако ей, несомненно, пришлось покривить душой, объявляя в цитированном манифесте дату смерти бывшего императора[10].

Мы согласны с точкой зрения А.Б. Каменского, сформулированной им в книге «Под сению Екатерины»: «Как поступить с Петром III после переворота, несомненно было обдумано Екатериной еще при его подготовке. Однако мысль об убийстве если и приходила ей в голову, то наверняка сразу же была отвергнута. Цареубийство не вписывалось в ту систему моральных ценностей, на которую Екатерина собиралась опираться в своей деятельности; не могла она и не понимать, что скрыть убийство будет невозможно и что клеймо убийцы будет преследовать ее, как это и случилось, всю жизнь. К тому же отдать приказание об убийстве Петра, даже только намекнуть на это кому-то из своих приближенных, значило бы попасть от него в вечную зависимость. Перед глазами Екатерины был пример Елизаветы, двадцать лет продержавшей в заключении Ивана Антоновича, но ничего не сделавшей для его физического уничтожения. Увоз Петра III в Ропшу – дворец неподалеку от Петербурга – вполне соответствовал тому плану, который должен был бы быть у Екатерины. Главное было удалить его подальше от столицы, где его сторонники, буде такие нашлись, захотели бы повернуть события вспять. Через какое-то время, в условиях стабилизации ситуации и в зависимости от нее, можно было бы решить судьбу Петра окончательно. Во всяком случае, убивать его, да еще так сразу после переворота, имело бы смысл лишь в одном случае – в случае острой опасности контрпереворота, но такой опасности явно не было»[43].

Более подробно версия болезни и смерти Петра Федоровича изложена Екатериной II в письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года. Это произошло, возможно, потому, что, как считают некоторые исследователи, упомянутое письмо было адресовано не только Понятовскому, а предназначалось косвенно для иностранных дворов. После прибытия в Ропшу, по словам Екатерины, «страх вызвал у него (Петра Федоровича. – О. И.) понос, который продолжался три дня и прошел на четвертый[11]; он чрезмерно напился в этот день, так как имел все, что хотел, кроме свободы… Его схватил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу; он был два дня в этом состоянии, за которым последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он испустил дух, потребовав [перед тем] лютеранского священника. Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела его вскрыть, но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа [отравы]; он имел совершенно здоровый желудок, но умер он от воспаления в кишках и апоплексического удара. Его сердце было необычайно мало и совсем сморщено»[44]. На последнее обстоятельство почти никто из исследователей не обращал внимания. Только А.Б. Каменский в своей книге «Под сению Екатерины» указал, что «маленькое сердце» означает дисфункцию других органов и вместе с тем ведет к вероятному нарушению кровообращения[45]. О другом взгляде современного судмедэксперта на смерть Петра Федоровича мы поговорим подробнее ниже.

Никаких заключений безымянных докторов ни о ходе болезни («скорбный лист»), ни о результатах вскрытия не сохранилось, да и вряд ли они существовали. Насколько нам известно, тогда такой традиции в России не было. О том, что бывшего императора первоначально пытались отравить, а потом задушили, говорят почти все иностранцы: и Шумахер, и Рюльер, и Кастера, и Гельбиг. В этом отношении многозначительно звучат слова, сказанные княгиней Дашковой во Франции по поводу якобы коварной (с помощью Мировича) расправы с Иваном Антоновичем: «…Совсем не следовало бы полагать, будто у монархов и министров (!) нет другого средства избавиться от неугодных лиц; очевидно, всем известно, что некоторое количество какого-либо питья кончает дело и быстро и без огласки»[46]. Кстати сказать, Фридрих II в своих «Записках» утверждал, что Ивану Антоновичу давали выпить какой-то вредный напиток для того, чтобы сделался идиотом[47].

Шумахер сообщает, что по приезде в Ропшу из-за нервного потрясения у бывшего императора испортилось пищеварение (о чем писала и Екатерина) и начались мучительные головные боли. 1 июля в Петербург прибыл курьер с известием, что Петр Федорович нездоров и требует своего гоф-хирурга Людерса, а также своего мопса и скрипку. Мы знаем, что это произошло не 1 июля, а 30 июня. «Согласно устному докладу о болезни императора, – продолжает Шумахер, – Людерс выписал лекарства, но их не стали пересылать (если это факт, то факт потрясающий. – О. И.). Императрица стала уговаривать Людерса и даже велела ему отправиться к своему господину, с которым ему следовало обойтись самым наилучшим образом, однако Людерс опасался оказаться в продолжительном заключении вместе с императором и некоторое время пребывал в нерешительности. Только 3 июля в полдень ему пришлось волей-неволей сесть в плохую русскую повозку, рядом с мопсом и императорской скрипкой, и отправиться с максимальной скоростью».

Все это выглядит чрезвычайно странно: как могло случиться, что императрица уговаривала гоф-хирурга, а тот не только не спешил, но и позволил себе два дня раздумывать? Несомненно, такое мог рассказать о себе или сам Людерс, или кто-то близкий к нему. Что же это была за «важная персона»? Екатерина в записке к Суворову называет его лекарем. Однако императрица была не совсем права. Иван Лидере (Иоганн Людерс) в феврале 1762 года именным указом Петра III был пожалован в гоф-хирурги. Ко времени переворота Людерсу было около 35 лет (подробнее о нем будет рассказано ниже в специальном параграфе)[48].

В.А. Бильбасов приведенный рассказ Шумахера интерпретирует так, что Людерс по описанию (по-видимому, дилетантскому) нашел болезнь Петра Федоровича «ничтожной», и утверждает, что если бы Петр был серьезно болен, то Людерс согласился бы ехать в Ропшу, поскольку «скорая смерть узника освободит и его от заточения. Людерс не едет в Ропшу, значит, Петр еще далек от смерти»[49]. Нам же кажется, что нежелание гоф-хирурга ехать к бывшему императору следует из противоположного мотива: Людерс не едет в Ропшу, предвидя возможную близкую смерть узника, которую могут приписать его неверному лечению.

Тут стоит упомянуть, какие парадоксы подбрасывает исследователю судьба. Казалось, что нам удалось найти достаточно надежное подтверждение даты отъезда Людерса в Ропшу. В старинной описи «Медицинской канцелярии» под 3 июля 1762 года упоминается небольшое, всего на двух листах, дело (правда, помеченное как несохранившееся) под названием «Требование об отсылке придворного лекаря Лидерса к статскому действительному советнику Теплову»[50]. Это ли не доказательство верности рассказа Шумахера?! Но все оказалось значительно сложнее; вызов Людерса не был связан с болезнью Петра Федоровича (о чем мы расскажем в параграфе, посвященном И. Людерсу).

По словам Шумахера, в тот же день, то есть 3 июля, в Ропшу был послан гоф-хирург Паульсен. При этом датский дипломат сообщает следующую потрясающую подробность: «Стоит заметить, что Паульсен поехал в Ропшу не с лекарствами, но с инструментами и предметами, необходимыми для вскрытия и бальзамирования мертвого тела, и, следовательно, в Петербурге с достоверностью знали, что здесь должно было бы произойти» (курсив наш. – О. И.).

Сразу за этой фразой идет следующая, уточняющая предыдущую и специально выделенная автором: «Нет, однако, ни малейшей вероятности, что это императрица велела убить своего мужа, но его удушение, вне всякого сомнения, дело некоторых из тех владетельных персон (habenden Personen), вступивших в заговор против императора и хотевших предупредить все опасности, которые могла принести им и всей новой системе его слишком продолжительная жизнь» (курсив наш. – О. И.). Весьма примечательно, что тот же Шумахер относит братьев Орловых к «небольшой и маловлиятельной партии» заговорщиков, подчеркивая, что они занимали «низкое положение в обществе»[51]. О «владетельных персонах» мы поговорим далее.

Участие Христофора Паульсена (о нем подробнее пойдет речь ниже) доказывается распоряжением Екатерины II от 31 августа 1762 года к А.В. Олсуфьеву о выдаче из Кабинета: «Лекарю Паулсину две тысячи рублей, Лидерсу тысячу рублей, Урлиху (скорее Ульриху. – О. И.) тысячу рублей». Различие в награждении довольно внушительное, вероятно, оно связано с тем, что Людерсу пришлось не лечить, а лишь помогать при вскрытии и бальзамировании. Какой-то лекарь Ульрих, не упомянутый Шумахером (а по нашей гипотезе, возможно, записавший рассказ самого Людерса), получил столько же[52].

Вероятно, на разницу в награде повлияло и то, что Христофор Паульсен начал свою службу еще при Петре I и был с ним в разных походах. Известно также, что он, как штаб-лекарь конного полка, находился на коронации императрицы Елизаветы Петровны в Москве. 3 декабря 1763 года Х.М. Паульсен был пожалован чином надворного советника. Кстати сказать, И. Людерсу именным повелением Екатерины II от 23 октября 1762 года поручалось «пользование больных чинов Кавалергардского корпуса»[53].

Если рассказанное А. Шумахером истинно, то второе письмо А.Г. Орлова было написано 3 июля и, вероятно, являлось последним сообщением Алексея Григорьевича из Ропши. Не исключено, что, когда оно писалось, Петр Федорович был уже мертв, а Орлов хотел подготовить таким образом Екатерину II к печальному известию.

Вернемся к описанию ОР2. По краю большого отрыва видны остатки шести букв (или цифр). Между последним словом «верный» и вырванным куском видно затертое начало какого-то слова. Несомненно, это сделал сам Орлов, поскольку аналогичным образом он затер слово в последней фразе (после «ежели вы») и написал на его месте «обо мне». Полагаем, что это результат спешки, в которой писалось это письмо. А.Г. Орлов так же затирал слова, когда в крайней спешке писал письмо к Екатерине II о поимке авантюристки, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы.

Вероятно, спешкой, а не состоянием опьянения, как иногда считают, можно объяснить некоторые отличия в написании этого письма от первого. Орлов никогда не отличался хорошим почерком, что сам признавал. Так, в письме от 19 января 1793 года к В.В. Шереметеву он извинялся: «Не прогневайся, что так дурно пишу, потому что никогда лучше не умел, да к тому ж и перья не хороши»[54]. Прочитав много писем и бумаг, написанных рукой А.Г. Орлова, мы можем засвидетельствовать, что это была правда. Даже братья порой не разбирали его почерка. Кроме того, что-то не верится, что такой умный и расчетливый человек позволил себе пить в столь ответственные дни. При всей его могучей силе он был очень осторожным. «Только полная уверенность в успехе может побудить его предпринять что-либо рискованное», – писал один из его биографов[55]. Следует заметить, что в инструкциях о содержании секретных узников (например, Ивана Антоновича), о которой, возможно, знали караулившие Петра Федоровича офицеры, особо подчеркивалось: «За командою, накрепко смотреть, чтоб никаких беспорядков и пьянства не чинили, и находящихся в противности сему наказывать, смотря по вине преступления, и кто за что будет наказан и которого числа, о том иметь журнал»[56]. Трудно поверить, что предусмотрительная Екатерина II доверила Петра Федоровича людям, склонным к пьянству. Легенда о пьяном А.Г. Орлове возникла из текста ОР3, истинность которого внушает сомнение (об этом пойдет речь во второй главе). Завершая этот вопрос, заметим: вряд ли бы пьяная рука могла оттиснуть столь четко печать на ОР2.

Теперь пришло время сказать о самой любопытной палеографической детали ОР2, на которую не обращали внимания видевшие его исследователи. Речь идет о неприметном чернильном следе, расположенном между второй и третьей строками, под словом «начать». Как оказалось, это отпечаток слова, написанного в правой верхней части вырванного куска. Именно от этого слова сохранились три из шести элементов на грани вырванного. В чернильном отпечатке с помощью зеркала читаются две буквы, как мы полагаем – НД. Эти буквы были написаны рукой самого А.Г. Орлова. Они похожи на аналогичные в слове «команда» в начале ОР1. Однако уже сейчас совершенно очевидно, что это не имя и не фамилия Орлова. Можно предположить, что в верхней части вырванного куска находилось два или три слова. При этом слово с буквами НД было, скорее всего, вписано или надписано перед самым запечатыванием письма, поскольку отпечатков от других слов не осталось. Естественно, возникают следующие вопросы: кто, когда, почему и что вырвал из письма Орлова (ОР2)?

К тому выводу, что вырвана не подпись, а нечто более существенное, можно было прийти и не видя письма, в результате чисто логического рассуждения. Зачем было вырывать подпись, если: 1) рядом хранилось другое письмо А.Г. Орлова с подписью; 2) почерк Орлова был знаком даже в то время не одной Екатерине; 3) письмо хранилось в строгом секрете.

Подпись, наверное, была. Но что еще? Очень вероятно – дата (как в предыдущем письме), расходящаяся с официальной версией болезни и смерти Петра Федоровича. Возможно, какую-то важную информацию содержали слова, о которых только что говорилось; много ли места требуется для слов: «он мертв» или «его убили» – или чего-то подобного?

Что же касается вопроса, кто и почему вырвал часть текста из письма, то здесь также нет ясности. Нельзя, например, совершенно исключить, что письмо было повреждено при распечатывании, хотя по характеру обрыва это кажется маловероятным: очень уж аккуратно оторваны одни слова и не повреждены другие. Так кто же это сделал? Естественно, подозрение прежде всего падает на Екатерину II. Н.Я. Эйдельман, державший в руках подлинное письмо и считавший, что вырвана подпись Орлова, писал: «Это уж постаралась сама матушка, чтобы не было слишком явного следа – уголовщины…»[57] Приведенное утверждение кажется ошибочным. Чтобы скрыть «уголовщину», проще всего было столь неприятное письмо уничтожить целиком (вместе с первым), а не создавать столь явным повреждением письма оснований для будущих обвинений. Неужели Екатерина II не понимала, что найдутся люди, которые в отрицательном смысле будут истолковывать любую неясность в ее действиях? Нет, конечно, хорошо понимала. Особенно показательна в этом отношении история с пакетом императрицы Елизаветы Петровны, рассказанная самой Екатериной II. Три дня спустя после коронации к ней подошел ее духовник Федор Дубянский (бывший духовник Елизаветы) и сообщил, что в день коронации Елизаветы Петровны та отдала ему крошечный запечатанный пакет и поручила положить его на престол московского собора. Дубянский предложил Екатерине узнать, что там находилось. Пусть теперь сама императрица продолжит рассказ об этом случае: «Прошло двадцать лет, что этот пакет существовал, и знала о его существовании только покойная императрица, ее духовник и соборные священники; но эти последние не знали его содержания. Я взяла пакет в руки и сказала ему (Дубянскому. – О. И.): “Батюшка, оставьте меня одну, я открою его”. Он вышел, я отошла к окну моей спальной, которое было всего ближе к двери в мою уборную, через которую он вошел и вышел, и открыла пакет. Я нашла в нем небольшой клочок бумаги со следующими словами, написанными рукою императрицы Елизаветы: “За здравие благочестивейшей самодержавнейшей великой государыни императрицы Елизаветы Петровны всея России и за наследника ея, внука Петра Первого, государя великого князя Петра Федоровича”. Она так обрезала этот клочок бумаги, что он мог вместить только эти слова и ничего более. Как только я окончила чтение (записки), я позвала обратно моего духовника, так как первое, что мне пришло в голову, было опасение, чтобы он или другие священники не вообразили, что я отрезала часть бумаги и скрыла от них какой-нибудь дар, которого он, как мне показалось, ожидал от вскрытия этого пакета(курсив наш. – О. И.)[58].

Тут опять мы возвращаемся к вопросу: что же было такое в письме, что надо было столь явно вырывать, навлекая дополнительные обвинения в столь неприятном для славы Екатерины II деле – смерти ее мужа? Уж если допустить, что она решилась на этот шаг, то удаленное должно было в ее глазах казаться неприятнее, опаснее сохраненного ею первого письма (вспомним хотя бы столь нелестное определение «урод»). С другой стороны, в тексте второго письма должно было быть что-то такое, что заставляло сохранить его даже в поврежденном состоянии.

На наш взгляд, более или менее вероятный ответ на первый вопрос состоит в том, что была уничтожена дата или какие-то сведения, возможно связанные со смертью Петра Федоровича. Что же касается второго вопроса, то первое приходящее на ум объяснение видится в том, что в ОР2 содержались сведения о нарастающей болезни Петра Федоровича, соответствующие сообщениям первого письма и манифесту о смерти бывшего императора от 7 июля. Однако это представляется слишком простым объяснением. Сделала ли вырыв рука самой Екатерины II? Утверждать этого мы не имеем оснований. Не исключено, что так решили основные участники и организаторы переворота: Н.И. Панин, К.Г. Разумовский или Г.Г. Орлов.

Теперь мы достоверно знаем, что сообщение о смерти бывшего императора было задержано. Понять Екатерину II и других заговорщиков можно: им дорог был не только каждый день, но и каждый час для укрепления своей власти. Екатерина II писала Понятовскому 2 июля: «Я завалена делами и не могу сделать вам подробную реляцию… В настоящий момент все здесь полно опасности и чревато последствиями. Я не спала три ночи и ела только два раза в течение четырех дней». Императрице вторит Дашкова, написавшая графу Г. Кейзерлингу: «Первые три дня постоянно была я на ногах и на коне, и ложилась всего на два часа времени»[59].

И все-таки, несмотря на все объяснения, остается загадкой, почему Екатерина не предала огню два письма Орлова вместе с другими ропшинскими документами. Могли ли они стать каким-то оправданием в будущем или, о чем не хотелось бы думать, компроматом против А.Г. Орлова, которого как полагают некоторые, она побаивалась?

Не вызывает сомнения, что далеко не все документы, касающиеся ропшинских событий, сохранились: нет рескриптов Екатерины II А.Г. Орлову, списка его команды и т. д. Это, надо сказать, касается и других документов первых недель нового царствования. Создается впечатление, что кто-то их почистил. Письмам, которые мы рассматриваем в этом исследовании, по-видимому, досталось больше всего.

Например, в одном из писем Петра Федоровича из Ропши (ПФ2), судя по складкам, был отрезан низ, возможно содержавший постскриптум, как и в первом его письме. Маловероятно, что какой-то «архивный юноша» в поисках бумаги добрался до столь ценного и хранимого за царской подписью документа. Да, «архивный юноша» сделать этого явно не мог, а вот царственная особа была вольна в своих действиях. О том, что Павел I сразу после смерти матери уничтожал какие-то документы, известно; он повелел уничтожить во всех государственных учреждениях России манифест Екатерины II от 6 июля, сохранив только два экземпляра для справки[60].

Известно также, что Николай I, по восшествии на престол, поручил Д.Н. Блудову разобрать секретные бумаги царских архивов (подробнее об этом мы расскажем в главе 2). Просмотрев ропшинские документы, на обложке, где хранились первое и второе письма Орлова, Блудов написал: «Два письма графа А.Г. Орлова к императрице Екатерине, в последнем он ей объявляет о смерти Петра III». Вполне возможно, что это ошибка. А вдруг тогда второе письмо еще не было повреждено? Если же упомянутое повреждение было, то почему Блудов об этом не написал; он же не мог догадываться о том, что находилось на вырванном куске письма, а объяснять повреждение важнейшего и секретнейшего документа ему бы пришлось перед самим императором, да и историческая справедливость требовала указать на вырыв. Очень сомнительно, что такой человек, как Блудов, пропустил без комментария подобную деталь. Любопытно, что такими же словами он рассказывал об упомянутых письмах и П.И. Бартеневу: «Приготовив этим письмом (ОР1. – О. И.) государыню, в следующей записке он (А.Г. Орлов. – О. И.) извещает о свершившемся злодействе…»[61] Неужели Д.Н. Блудов так сильно ошибался? С другой стороны, становится не совсем понятным, почему А.Г. Орлов не поместил сообщение о смерти Петра Федоровича в короткой приписке, а, не уничтожив ОР2, написал новую небольшую записку, коль скоро должен или вынужден был доложить об этом деле письменно?

Итак, ОР2 продолжает пока хранить свои тайны. Возможно, они будут разгаданы в будущем. В следующей главе мы расскажем о так называемом «третьем письме А.Г. Орлова из Ропши» о смерти Петра Федоровича, само существование которого является загадкой.

Глава 2

Письмо о смерти Петра Федоровича

Публикации письма о смерти Петра Федоровича

Впервые письмо ОР3 было опубликовано Герценом в 1861 году в составе «Некоторых выписок из бумаг М. Данилевского», помещенных во вторую часть «Исторического сборника Вольной русской типографии в Лондоне»[62]. Через 20 лет оно с небольшими комментариями Ф.В. Ростопчина (далее КР) появилось в 21-й книге «Архива кн. Воронцова» в качестве приложения к «Запискам» Е.Р. Дашковой, там же помещенным[63]. Издатель снабдил столь важный исторический документ минимальной информацией, указав только, что копия с третьего письма Орлова была сообщена Ф.В. Ростопчиным в Лондон С.Р. Воронцову. У читателя этой публикации, естественно, возникали вопросы: как, когда и при каких обстоятельствах ОР3 и КР попали в Лондон к Воронцову? Когда написан комментарий? Был ли в Лондон послан только он, как-то нелепо начинающийся, или КР представлял часть большого комментария или записки?

Нам неизвестно, чтобы после публикации упомянутых документов кто-то подверг их критическому разбору; возможно, магически действовали имена С.Р. Воронцова, Ф.В. Ростопчина и П.И. Бартенева. Без какой-либо критики включил письмо и комментарий (ОР3 и КР) в свой фундаментальный труд о Екатерине II В.А. Бильбасов. Насколько нам известно, только К. Валишевский в одной из своих книг – «Роман императрицы» – поставил под сомнение подлинность письма Орлова (ОР3), но, к сожалению, не аргументировал своей точки зрения[64].

Через 30 лет П.И. Бартенев в № 5 «Русского архива» за 1911 год вновь публикует ОР3 вместе с другими письмами из Ропши по спискам из бумаг Н.К. Шильдера. В этой версии появляется фраза «Мы были пьяны, и он тоже», которой не было в публикации 1881 года. Однако Бартенев никак не объяснил этого важного различия. Он только сообщил дополнительно, что ОР3 и КР сохранились в архиве внука С.Р. Воронцова. Возникла парадоксальная ситуация: издатель, знавший список ОР3, отправленный самим Ростопчиным в Лондон, печатал его, однако, по копии Шильдера. Здесь скрывалась какая-то тайна…

Списки третьего письма Орлова

Лучше всего было бы обнаружить список третьего письма, написанный рукой самого Ф.В. Ростопчина 11 ноября 1796 года. Однако о его существовании ничего не известно. Думается, что о нем ничего не знал и сам П.И. Бартенев, имевший непосредственный контакт с сыном Ростопчина – Андреем. Последний передал в «Русский архив» в конце 70-х годов несколько бумаг отца; например, в «Русском архиве» за 1876 год в 1-й книге было опубликовано важное для нашей темы письмо Федора Васильевича к великой княгине Екатерине Павловне, а в № 3 за 1878 год – записка Ростопчина «О состоянии России в конце Екатерининского царствования». Судьба архива графа Федора Васильевича оказалась сложной. Часть его после смерти Ростопчина по распоряжению правительства попала в Государственный архив, затем была передана в архив Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, далее в Архив Канцелярии Военного министерства и, наконец, в 80-х годах XIX века в Военно-учетный архив Главного штаба[12]. Если бы упоминавшийся список ОР3 находился в этой части архива, отбиравшие важные государственные документы вряд ли оставили бы его без внимания. Он, несомненно, был бы передан императору и, возможно, соединен с ропшинскими документами. Но там его нет, как нет и в других царских архивах.

К счастью, в фонде Воронцовых в РГАДА сохранился текст, послуживший, как мы полагаем, основанием для публикации третьего письма Орлова и комментария Ростопчина в 1881 году[65]. Он написан на трех двойных листах, сложенных в тетрадь; почерк не Ф.В. Ростопчина; часть текста на русском языке, часть – перевод его на французский. Вот часть этого документа, написанная по-русски:

«Копия. Замечание на № 1

После наложенного в сентябре месяце 1800 года амбарга на английские суда в России, государь император Павел приказал мне, вследствие бывшего разговора, по сему случаю написать мысли мои и о политическом тогдашнем состоянии Европы. Исполняя волю его в следующую ночь, принес утром мемориал, не полагая ни мало, что он произведет столь важную перемену в политике и будет служить основанием новой системы и разделу Турции. Продержав сию бумагу два дни, император Павел возвратил мне ее с конфирмацией и замечаниями собственноручными. Она может служить сильным и новым доказательством, что удобная минута в больших и самоважнейших делах соделывает возможным прежде и после веками не возможное.

№ 2

После смерти императрицы Екатерины кабинет ея был запечатан г. прокурором графом Самойловым и г-м адъютантом Ростопчиным. Чрез три[13] препоручено было великому князю Александру Павловичу и графу Безбородке рассмотреть все бумаги. В первый самый день найдено письмо графа Алексея Орлова и принесено к императору Павлу. По прочтении им, возвращено к графу Безбородке, и я имел его с четверть часа в руках. Почерк известной мне гр. Орлова, бумаги лист серой и нечистой, а слог означает положение души сего злодея и ясно доказывает, что убийцы опасались гнева Государыни и сим изобличают клевету, падшею на жизнь и память сей великой царицы. На другой день граф Безбородко сказал мне, что император Павел потребовал от него вторично письмо графа Орлова, прочитав в присутствии его, бросил в камин и сим истребил памятник невинности великой Екатерины, о чем и сам чрезмерно после соболезновал.

Копия № 2

Матушка милосердая государыня, как мне изъяснить описать что случилось не поверишь верному своему рабу, – но как пред Богом скажу истинну. – Матушка готов иттить на смерть но сам не знаю как эта беда случилась. Погибли мы когда ты не помилуешь – матушка его нет на свете – но никто сего не думал и как нам задумать поднять руки на государя – но государыня свершилась беда мы были пьяны, и он тоже, он заспорил за столом с князь Федором, не успели мы рознять а его уже и не стало, сами не помним, что делали, но все до единого виноваты – достойны казни, помилуй меня хоть для брата, повинную тебе принес и разыскивать нечего – прости меня или прикажи скорей окончить, свет не мил, прогневили тебя и погубили души на век. Списано 11 ноября 1796 года 5 дней после смерти императрицы Екатерины II».

Теперь становится ясно, что текст третьего письма Орлова и комментарий Ростопчина при публикации в 1881 году были отредактированы: в КР изменено начало, в ОР3 выпущена упоминавшаяся фраза о пьянстве; внесены и другие мелкие изменения (в КР после слов «Через три» добавлено почему-то – «дня», из ОР3 убрали «меня»), а также проставлена пунктуация, почти отсутствующая в списке.

Пропуск в копии ОР3 1881 года объясняется, по-видимому, цензурными препонами. Напомним, что, согласно высочайшему повелению от 28 апреля 1870 года (вошедшему статьей 73 в «Устав о цензуре и печати»), «сочинения и статьи как оригинальные, так и переводные, в коих описываются личные действия или излагаются изустные выражения государя императора и прочих особ императорской фамилии, или же приводятся обращенные к ним речи, а также статьи, содержащие в себе рассказы и суждения, до Высочайших особ относящиеся, во всех без исключения изданиях, повременных и других, печатаются не иначе, как с разрешения министра императорского двора…». Автор первой большой биографии П.И. Бартенева – А.Д. Зайцев пишет, что у издателя «Русского архива» «всегда были осложнения при публикации материалов, освещающих историю вступления Екатерины II на престол, в которых упоминалось об обстоятельствах смерти Петра III…»[66].

О том, почему П.И. Бартенев изменил начало комментария Ростопчина, пойдет речь ниже, а сейчас поговорим о датировке воронцовского списка ОР3 и КР. Французский перевод начинается словами: «Traduction d’une note remise par le О Rostopchin a la Grand Duchesse Catherina d’Oldenboorg».

Таким образом, ОР3 и КР, прежде чем оказаться в Лондоне у С.Р. Воронцова, были посланы к великой княгине Екатерине Павловне, бывшей замужем за принцем Г.П. Ольденбургским. По счастью, уцелело письмо Ф.В. Ростопчина от 24 марта 1810 года, отправленное к великой княгине в Тверь: «Государыня! Осмеливаюсь повергнуть к стопам вашего императорского высочества благодарность живейшею за милостивое ваше ко мне расположение. Самолюбив был бы я, если бы возмечтал отличить себя пред тою, коя рождает удивление и любовь во всех русских. Но преданность моя к особе и к памяти родителя дает надежду, что проницательный взор подобной ему умом и сердцем дочери обратится некогда на того, который до сих пор движим единственно был честию и верностию. Исполняя повеление ваше, препровождаю к ви высочеству с некоторыми объяснениями политический мемориал и список с письма графа Орлова. Вскоре за сим при первом удобном случае отправляю самовернейшею подробную записку о последнем дне царствования императрицы Екатерины и о первом императора Павла, прося ви высочества удержать сии бумаги до возвращения моего в Тверь»[67].

О том, что «политический мемориал» был действительно отослан (но не «удержан»!), мы узнаем из предисловия к первой публикации его в 1871 году. Там помещено пояснение князя А.И. Гагарина (шталмейстера и гофмаршала великой княгини Екатерины Павловны) к списку, который и был опубликован: «Граф Ростопчин, после нескольких дней его пребывания в Твери, прислал сии бумаги к Ее высочеству великой княгине Екатерине Павловне из Москвы при письме своем через верную оказию, изъясняя, чтоб оные ему самому возвратили, когда он в Тверь опять будет. Ее высочество поверила их мне на несколько дней, с которых я и списал копию, а потом возвратил Ее высочеству обратно. Марта 1810. Тверь»[68].

Список Гагарина включал и «Замечание» Ростопчина, обозначенное в воронцовской копии № 1 и приведенное выше. Трудно сказать, почему издатель «политического мемориала» В. Кашпирев не поместил в своем сборнике ОР3 – то ли по цензурным соображениям, то ли он его просто не видел, поскольку список Гагарина попал к нему также в копии, хранившейся в бумагах И.П. Шульгина.

Когда же С.Р. Воронцов получил третье письмо и комментарий Ростопчина? Нижней границей может быть назван 1813 год, когда возобновилась его переписка с Ростопчиным, прерванная в 1803 году. Однако, судя по сохранившимся письмам последнего (а они отправлялись нечасто), копии ОР3 и КР вряд ли были посланы до отставки Ф.В. Ростопчина, последовавшей 30 августа 1814 года. Известно, что в мае 1815 года Федор Васильевич для лечения выехал за границу; он побывал на водах в Карлсбаде, а затем перебрался в Париж, где поселился с семьей в 1817 году и пробыл там до середины 1823 года. Туда же, по-видимому, переехал архив Ростопчина, поскольку в Париже он писал воспоминания о 1812 годе, а также готовил к изданию свою переписку с Кутузовым. С апреля по июнь 1820 года Ростопчин ездил в Лондон, где почти каждый день встречался с С.Р. Воронцовым. Последний же посещал Париж в 1815, 1819 и 1821 годах. Вероятнее всего, именно в это время ОР3 и КР, а также другие исторические материалы были переданы Ростопчиным Воронцову[69].

От ОР3 и КР, хранившихся в архиве Воронцовых, происходят два списка. Один из них хранится в фонде секретного архива Третьего отделения вместе с письмом Е.А. Шаховской, посланным в 1836 году к ее брату-декабристу Петру Муханову, находившемуся в то время на поселении в Иркутской губернии. Третье отделение перехватило это письмо. Если копии ОР3 и КР действительно принадлежали Шаховской, то определить ее источник не составляет большого труда. Ее муж, В.М. Шаховской, был адъютантом М.С. Воронцова в бытность того новороссийским генерал-губернатором. Очень вероятно, что Валентин Михайлович был допущен в ценнейшую библиотеку Воронцовых, где хранились различные рукописи. Копию ОР3 и КР мог передать брату декабриста, известному собирателю рукописей Петру Александровичу Муханову, и М.П. Погодин, также работавший в архиве Воронцовых в Одессе[70].

Другой список этих документов хранится в фонде Миллеров в Отделе рукописей РГБ. Он полностью соответствует списку Муханова, и его источник не вызывает сомнения. Как известно, П.И. Миллер в феврале 1833 года был определен секретарем к А.Х. Бенкендорфу и прослужил в этой должности до 1846 года. Он и снял данную копию[71]. Попав в Третье отделение, письмо и комментарий, несомненно, были представлены Николаю I, который в то время знакомился со многими секретнейшими документами своих архивов. Знал ли император об их существовании до 1836 года – сказать определенно невозможно; прямые указания отсутствуют.

Кроме названных в Рукописном отделе собственных е. и. в. библиотек в Зимнем дворце хранятся еще две копии ОР3, написанные одной рукой, но, кажется, в разное время[14]. Александр II положил их в конверт, на котором он написал: «Копия с письма гр. Алексея Орлова к императрице Екатерине в 1762 году»[72]. Источник этих копий нам, кажется, удалось найти. К одному из мест своего перевода книги Рюльера «Переворот 1762 года» М.Н. Лонгинов в мае 1870 года сделал следующее примечание, касающееся ОР3: «Граф Ростопчин успел тут же списать с записки копию, которую послал графу С.Р. Воронцову в Лондон и которая ныне хранится у Воронцовых». К слову «С.Р. Воронцову» сделана сноска, в которой говорится: «Сказано мне лично князем Семеном Михайловичем Воронцовым, сожалевшим, что не имел под рукою для показания мне этой копии, которую привозил из Одессы показать государю в 1875 году. Дмитрий Лонгинов»[15][73]. Заметим, что 22 марта 1874 года М.Н. Лонгинов писал своему другу, князю А.Б. Лобанову-Ростовскому: «Кстати, у меня есть сделанный мною когда-то перевод книги Рюльера (очевидца) о восшествии на престол Екатерины II; к его рассказу сделан мною по каждому его показанию свод сведений, подтверждающих или опровергающих оное, или с ним разноречащих; кроме того, прибавлено к тексту множество примечаний, исчерпывающих почти все, касающееся этого события. Могу сказать, что полнее и аккуратнее не существует реферата о нем. Составлял я эту монографию в деревне, на досуге, конечно с тем, что она никогда не появится в свет. Рукопись моей руки, довольно объемистая; если бы было угодно, то ее можно переписать начисто и сделать ее таким образом “удобочитаемою”»[74]. «Удобочитаемость» необходима была для Александра II, которому этот труд, по-видимому, и попал, оказавшись потом в Рукописном отделе собственных е. и. в. библиотек в Зимнем дворце.

Вступив на престол, Александр II решил подробнее познакомиться с секретнейшими документами, хранившимися в Госархиве и, по-видимому, в императорском архиве, названном выше. Существуют записи о том, что уже в мае 1855 года он затребовал секретные пакеты с «Записками» Екатерины II. Многие из этих пакетов были запечатаны Николаем I и снабжены его собственноручными надписями следующего содержания: «Пакет сей не распечатывать без высочайшего собственноручного предписания». Ознакомившись с материалами, Александр II оставлял подобную же резолюцию[75]. Заметим, что в случае конверта с ОР3 подобной надписи не было. Означает ли это, что император не верил в нем рассказанному и хранил как исторический анекдот, неизвестно.

Несмотря на отсутствие императорского запрещения, письмо ОР3 считалось секретным. Когда в 1874 году встал вопрос о публикации «Записок» княгини Дашковой, то они были отклонены отчасти из-за того, что содержали место, «где описывается, как император Павел I убедился в невинности императрицы Екатерины II в деле смерти Петра III», то есть историю с обнаружением ОР3. А отклонены упомянутые записки были при непосредственном участии М.Н. Лонгинова, который, будучи статс-секретарем, ведал печатью[76].

Цензурные проблемы с ОР3 проявились и в случае с 25-м томом «Истории России» С.М. Соловьева[16]. 17 августа 1875 года министр народного просвещения Д.А. Толстой писал историку: «Я был у Вас… чтобы рассказать Вам о сегодняшнем моем докладе относительно щекотливого места Вашего 25-го тома… Не угодно ли Вам описать смерть Петра III, как Вы желаете, и прислать мне набранный лист. Я прочту это место государю в Ливадии, где буду в конце сентября, и о решении Его величества уведомлю Вас немедленно: так желает государь…» 30 сентября Толстой писал Соловьеву из Ялты: «…Сегодня прочел его императорскому величеству в Ливадии отрывок из Вашей истории царствования императрицы Екатерины II о насильственной смерти Петра III, и государь император изволил разрешить Вам напечатать об этом событии в том виде, как оно Вами изложено»[77].

П.И. Бартенев в «Воспоминаниях о С.М. Соловьеве» писал, что министр народного просвещения граф Д.А. Толстой лично привез историку «разрешение государя упомянуть в его Истории о насильственной кончине Петра III»[78]. Но самое удивительное, что дело этим не закончилось. В фонде Канцелярии московского генерал-губернатоpa по Секретному отделению нам удалось найти маленькое дело, относящееся к октябрю 1875 года и касающееся упомянутого 25-го тома «Истории»[79]. Исполняющий обязанности старшего инспектора типографий в Москве сообщал московскому генерал-губернатору князю Владимиру Андреевичу Долгорукову: «Имею честь донести вашему сиятельству, что сего числа вследствие распоряжения Московского цензурного комитета, основанного на телеграмме исправляющего должность начальника Главного управления по делам печати, задержан мною выпуск в свет 25-го тома “Истории России Сергея Михайловича Соловьева”, отпечатанного в Университетской типографии в количестве 2400 экземпляров. Исправляющего должность старшего инспектора типографий и т. п. заведений в Москве младший инспектор… 16 октября 1875 г.». Но не прошло и двух недель, как названный московский чиновник иформировал князя Долгорукова, «что 25-й том “Истории России С. Соловьева”, задержанный того же 16 октября по распоряжению г. исправляющего должность начальника Главного управления по делам печати, сего числа выпущен в свет. 28 октября 1875 г.».

Еще одна из известных нам копий ОР3 и КР хранится в Отделе рукописей РГБ в фонде Орловых-Давыдовых. Она, несомненно, носит поздний характер: написана во второй половине XIX или в начале XX века. Жаль, что владельцы никак не прокомментировали, откуда попал к ним этот документ, и не высказали своего отношения к нему[80].

Свидетельства

Надежным доказательством существования ОР3 было бы свидетельство еще какого-либо лица, его видевшего. Таким человеком называют княгиню Е.Р. Дашкову. Насколько нам известно, это мнение впервые высказал А.И. Герцен в статье, ей посвященной и появившейся в 1857 году в 3-й книге «Полярной звезды». Основывая свое мнение на «Записках» Дашковой, Герцен утверждал, что Екатерина II показывала ей это письмо.

Здесь придется сделать небольшое отступление от свидетельства Дашковой и завершить линию свидетельств, связанную с именем Герцена. Не вызывает сомнения, что издатель «Полярной звезды» не знал о существовании комментария Ростопчина. В упомянутой статье о Дашковой он пишет: «Я слыхал о содержании этого письма от достоверного человека, который сам его читал; оно в этом роде: “Матушка императрица, как тебе сказать, что мы наделали, такая случилась беда, заехали мы к твоему супругу и выпили с ним вина; ты знаешь, каков он бывает хмельной, слово за слово, он нас так разобидел, что дело дошло до драки. Глядим – а он упал мертвый. Что делать – возьми наши головы, если хочешь, или, милосердная матушка, подумай, что дела не воротишь, и отпусти вину нашу”». К этому тексту Герцен сделал небольшое примечание: «Таков смысл письма, за слова я не отвечаю, я его повторил через долгое время по памяти»[81].

Человеком, рассказавшим Герцену о третьем письме Орлова, был Константин Арсеньев, преподававший русскую историю и статистику великому князю Александру Николаевичу. В предисловии к французскому изданию «Записок» Екатерины II (1858) Герцен писал: «Он говорил мне в 1840 году, что им получено разрешение прочесть множество секретных бумаг о событиях, происходивших в период от смерти Петра I и до царствования Александра I. Среди этих документов ему разрешили прочесть “Записки” Екатерины II». По-видимому, тогда Арсеньев видел и список третьего письма Орлова, хранившийся в Рукописном отделе императорских библиотек в Зимнем дворце[82].

Свидетельство Герцена подтверждается следующими документами, опубликованными П. Пекарским в биографическом очерке о К.И. Арсеньеве. В 1835 году В.А. Жуковский представил императору Николаю I следующий доклад: «Для преподавания новейшей истории Российского государства нужно будет справляться с подлинными актами, хранящимися в архивах. Действительный статский советник Арсеньев представил мне список тех, кои могут быть ему потребны: одни находятся в Государственном архиве, другие – в архиве иностранных дел. Испрашиваю всеподданнейше высочайшего позволения вашего императорского величества Арсеньеву – брать нужные ему акты из означенных архивов под свою расписку». На что последовало высочайшее разрешение, правда с оговоркой, чтобы Арсеньев пользовался историческими материалами «в самом архиве и чтобы они ни под каким видом из архива не были выпускаемы». К.И. Арсеньев знакомился в основном с материалами XVIII столетия, из которых делал многочисленные выписки, часть которых была после его смерти опубликована[83].

В предисловии к русскому изданию «Записок» Екатерины II (1859) Герцен поместил небольшой материал, сопровождавший рукопись «Записок», в котором говорилось: «В самый день смерти матери, Павел приказал графу Ростопчину запечатать и потом разобрать ее бумаги. Вместе с знаменитою запискою полуграмотного Алексея Орлова (“Матушка, пощади и помилуй, дурак наш вздумал драться, мы его и порешили…”), прочитав которую Павел перекрестился и сказал: “Слава Богу! Наконец я вижу, что мать моя не убийца…”»[84]

Считается, что рукопись «Записок» Екатерины II привез Герцену П.И. Бартенев, побывавший в Лондоне в августе, а затем ноябре 1858 года[17]. В то время будущий издатель «Русского архива», по-видимому, еще не знал воронцовского списка ОР3 и КР. Однако он слышал о существовании писем А.Г. Орлова из Ропши, как и о многом другом, хранящемся в большом секрете, от Д.Н. Блудова. После окончания университета в 1851 году Бартенев был некоторое время учителем детей дочери Блудова – Л.Д. Шевич, а также дружил с ее сестрой – Антониной Дмитриевной. Вот что Бартенев писал в своих воспоминаниях: «Беседы с графом Блудовым и мои расспросы у него были для меня тем, что немцы зовут historische Vorstudien. В это время почти ничего не позволялось печатать о русской истории XVIII века… Блудов же был необыкновенно словоохотлив, и я внимал ему, аки губа напояема»[85].

Только через полвека Бартенев начал раскрывать источник своей информированности. В 1905 году в примечании к статье «Самозванка Тараканова» он поместил интересную записку о Д.Н. Блудове, основанную на собственных рассказах последнего. Оставив дипломатическую службу, еще в царствование Александра I, Дмитрий Николаевич занялся изданием актов Венского конгресса. Н.М. Карамзин указал на него императору как на продолжателя своего исторического труда. Блудову был открыт доступ в Государственный архив и даже дозволено брать дела домой. По предложению Карамзина он составил описание событий 14 декабря 1825 года, которое так понравилось Николаю I, что тот обнял Дмитрия Николаевича и сказал: «Теперь ты мой». Блудов был назначен статс-секретарем. Император поручил ему ряд исторических изысканий, которые, как подчеркивает Бартенев, удовлетворяли «историографическую любознательность Николая Павловича до самой его кончины»[18][86].

Документы, хранящиеся в РГАДА, подтверждают сказанное выше. Так, уже в ноябре 1826 года Д.Н. Блудов был приглашен для рассмотрения различных бумаг, оставшихся в кабинете Александра I. В своем докладе о проделанной работе он писал: «Сия воля вашего императорского величества исполнена и в подносимых при сем кратких реестрах я старался с величайшей тщательностью означить все бумаги, показавшиеся мне по какой-либо причине более или менее достойными особого замечания. Большая часть сих дел не касается собственно ни одной из отраслей государственного управления в настоящем их виде и положении; почти все они принадлежат к тому времени, которое можно уже назвать историческим. Но в сем последнем отношении некоторые и даже весьма многие бумаги отменно любопытны…» В 1830 году Д.Н. Блудов изучил и бумаги, хранившиеся в кабинете Павла I[87].

В результате этих разысканий были найдены, как писал П.И. Бартенев в № 1 «Русского архива» за 1907 год, вспоминая рассказы Блудова, «два собственноручных письма Алексея Григорьевича Орлова к Екатерине». Обратите внимание: именно два и собственноручные, а не копии. Бартенев, основываясь на упоминаемом в «Записках» Е.Р. Дашковой письме Орлова о смерти Петра III, писал: «В первом из них он (Орлов. – О. И.) описывает свое пребывание в Ропше и намекает, что Петр еще опасен: а урод-то наш то-то и то-то заговаривает (письмо писано безграмотно), и что надо бы с ним разделаться. Приготовив этим письмом государыню, в следующей записке он извещает о свершившемся злодействе… Эти записки хранились в бумагах Екатерины. Павел Петрович, вступив на престол, отыскал их и с радостью, перекрестившись, воскликнул: “Слава Богу, наконец-то я вижу, что мать моя не преступница”»[88].

Очевидно, что Бартенев тут основывается на рассказах Д.Н. Блудова, записавшего, как мы помним, в свое время, что в ОР2 объявляется о смерти Петра III. Очевидно, что издатель «Русского архива» не видел подлинников первого и второго писем Орлова. Таким образом, Бартенев не мог сообщить А.И. Герцену достоверных сведений о письмах Орлова. Из России в Лондон продолжали поступать свидетельства в подобном духе: во второй книге «Исторического сборника Вольной русской типографии в Лондоне» (1861) в материале «О происхождении Павла I» текст записки Орлова передавался так[19]: «Матушка, пощади и помилуй, дурак наш вздумал драться, мы его и порешили»[89].

Вернемся теперь к основному свидетелю – Екатерине Романовне Дашковой. Ни в лондонском издании «Записок Дашковой» 1859 года, ни в издании 1881 года в 21-й книге «Архива кн. Воронцова» не говорится прямо, что Екатерина Романовна видела ОР3. Вот, например, отрывок из герценовского издания: «Кто уважал память Екатерины И, для того ничего не могло быть отраднее этого открытия (письма Орлова. – О. И.). Мои убеждения на этот счет не нуждались в доказательствах; за всем тем я радовалась находке подобного акта, который заставлял молчать самую отвратительную клевету…»[90] Почему Дашкова говорит о «находке подобного акта», а не хорошо ей известного документа? Возможно, Екатерина Романовна сознательно создавала у читателей некоторую неопределенность. Так, в варианте «Записок», опубликованном в 1881 году, сказано: «…Письмо Алексея Орлова, тщательно сохраненное ею в шкатулке, вскрытой Павлом после ее смерти…»[91] Это можно понимать и как упоминание о шкатулке, известной Дашковой, и как о шкатулке, найденной Павлом, а Дашковой неизвестной.

Двусмысленно звучит и следующая фраза: «Когда, уже после кончины Павла, я узнала, что это письмо не было уничтожено и что Павел велел прочесть его в присутствии императрицы и Нелидовой и показал письмо великим князьям и графу Ростопчину, я была так счастлива, как редко в моей жизни»[92]. Кем «не было уничтожено» – Екатериной или Павлом? Если Екатериной, то, возможно, Дашкова имеет в виду известный ей документ. Если же Павлом, то все остается неопределенным. Что стоило княгине ясно и просто сказать: «Я знала о существовании письма Орлова (сама видела) и очень рада тому, что оно сохранилось». Примечательно, что Екатерина Романовна в другом месте своих «Записок» не забыла упомянуть письмо А.Г. Орлова к Екатерине II, касающееся заговора Мировича, в котором она упоминалась[93].

Если Екатерина Романовна знала раньше об ОР3, то почему известие о нем она поместила в подстрочных примечаниях и притом к какому-то случайному месту? В ее «Записках» есть раздел, куда бы этот текст вписался более органично. Речь идет об абзаце, начинающемся словами: «Однако довольно об этом несчастном государе, которого судьба поставила на пьедестал, не соответствующий его натуре»[94]. Заметим, что в этом отношении герценовское издание выглядит более органичным, хотя известно, что издательница английского варианта «Записок» (1840), подруга княгини, М. Брэдфорд, переносила в текст подстрочные примечания, а также редактировала его в соответствии со своими воспоминаниями.

Другим, правда, косвенным доказательством того, что Дашкова не видела подлинного третьего письма Орлова, служат ее комментарии на книгу К. Рюльера «История и анекдоты о революции в России в 1762 году». В этой книге есть следующее примечательное место: «Нельзя достоверно сказать, какое участие принимала императрица в сем приключении (убийстве Петра Федоровича. – О. И.), но известно то, что в сей самый день, когда сие случилось, государыня садилась за стол с отменною веселостью. Вдруг является тот самый Орлов – растрепанный, в поте и пыли, в изорванном платье, с беспокойным лицом, исполненным ужаса и торопливости. Войдя в комнату, сверкающие и быстрые глаза его искали императрицу. Не говоря ни слова, она встала, пошла в кабинет, куда и он последовал; через несколько минут она позвала к себе графа Панина, который был уже наименован ею министром. Она известила его, что государь умер, и советовалась с ним, каким образом публиковать о его смерти народу. Панин советовал пропустить одну ночь и на другое утро объявить сию новость, как будто сие случилось ночью. Приняв сей совет, императрица возвратилась с тем же лицом и продолжала обедать с тою же веселостью. Наутро, когда узнали, что Петр умер от геморроидальной колики, она показалась орошенная слезами и возвестила печаль свою указом»[95].

Этот фрагмент, конечно, не прошел мимо внимания Дашковой. Казалось, что именно здесь она должна была бы обрушиться с критикой против «хитросплетений лжи и гнусных измышлений, возведенных на Екатерину Великую некоторыми французскими писателями». Но нет. Екатерина Романовна не говорит, что все это ложь, что существовало письмо Орлова, снимающее все сомнения в виновности императрицы, что Панин не предлагал ничего подобного, наконец, что Екатерина II была не менее Дашковой (а возможно, и более) потрясена смертью Петра Федоровича. Единственно, что опровергает княгиня: участие в ропшинских событиях Г.Н. Теплова[20]. Впрочем, Дашкова не входила в подробную критику названного сочинения.

В тот же год, когда появилась книга Рюльера, в Париже увидело свет сочинение Жана Кастера «Жизнь Екатерины II, российской императрицы». В следующем году оно было переиздано там же на немецком языке. Несмотря на запрещение, труд Кастера получил большое распространение в России, попал он и в руки Е.Р. Дашковой, которая сделала в нем многочисленные пометы. К счастью, этот экземпляр сохранился. Удивительно, но исследователи, изучавшие его, в ряде существенных моментов высказывают даже противоположные суждения.

Так, в опубликованной в 1922 году статье О.Е. Корнилович-Зубашевой «Княгиня Дашкова за чтением Кастера» сказано: «Дашкова отвергает рассказ Кастера о смерти Петра III и дает ту же самую версию о письме Алексея Орлова, найденном в шкатулке после смерти Екатерины, которая находится и в ее «Записках». Исследовательница полагает, что свои заметки Дашкова делала после работы над «Записками».

Иной точки зрения придерживается В.А. Сомов в статье «Книга о Екатерине II из библиотеки Е.Р. Дашковой». Он считает, что именно замечания на книги Рюльера и Кастера использовались Дашковой для написания ее «Записок». Исследователь утверждает, что, «прочитав у Кастера подробное описание убийства царя, Дашкова не опровергает его рассказ…». Подобное суждение выглядит странно. По версии Кастера, в убийстве Петра Федоровича активную роль играл Г.Н. Теплов, а известие о смерти бывшего императора, как и в рассказе Рюльера, привез А. Г. Орлов[96].

Судя по всему, Дашкова ничего не знала ни о первом, ни о втором письме Орлова, хотя что-то слышала о двух или трех письмах Петра Федоровича к Екатерине II[97]. А учитывая все сказанное выше, берем на себя смелость утверждать, что она не видела и ОР3. Неопределенность свидетельства Екатерины Романовны можно объяснить и тем, что ей, защитнице чести Екатерины II, было стыдно признаться, что та не показала ей столь важного письма.

От кого же тогда Екатерина Романовна узнала о существовании ОР3 и его содержании? Полагаем, что этим человеком был Ф.В. Ростопчин. Аргументов тут можно привести несколько: и то, что в «Записках» Дашковой Ростопчин назван одним из тех, кому Павел I показал ОР3, и то, что излагаемое в «Записках» содержание этого письма близко к воронцовскому списку. Сохранились сведения о встречах Дашковой с Ростопчиным. Так, 18 января 1803 года в письме к С.Р. Воронцову Ростопчин сообщал: «Я встречался в некоторых домах с вашею сестрою, и мы не могли довольно наговориться и поспорить между собою. Она чересчур пристрастно судит о делах и не хочет убедиться, что изменения и новизны приносятся самим временем. Ей все кажется, что она живет в 1762 году, и она никак не хочет убедиться, что лучший способ спокойно смотреть на современные события заключается в невозможности устранить зло и в ограничении своей деятельности определенным, непереступаемым кругом»[98].

С самого начала нового царствования Дашкова почувствовала свою ненужность, несмотря на провозглашенное возвращение нового императора к принципам своей бабки. «…Я с грустью видела, – пишет Екатерина Романовна, – что Александр окружил себя молодыми людьми, небрежно относившимися к особам преклонного возраста… Каково было мое негодование, – продолжает она, – когда я услышала, что лица, окружавшие государя и обыкновенно враждовавшие между собой, однако, в один голос поносили царствование Екатерины II и внушали молодому монарху, что женщина никогда не сумеет управлять империей». Как-то в 1802 году на обеде у брата, Александра Романовича (где присутствовал и С.Р. Воронцов), Дашкова так горячо защищала Екатерину от нападок присутствовавших, что, по ее словам, даже опасно заболела[99].

Ф.В. Ростопчин, также не призванный к делам новым императором, по-видимому не совсем бескорыстно подыгрывал Екатерине Романовне, остававшейся еще первой статс-дамой императорского двора и имевшей многочисленные родственные связи и знакомства. Как-то Дашкова дала ему для снятия копии письмо Дидро, Федор Васильевич вернул его с запиской, заканчивающейся такими словами: «Превосходный философ, могучий оратор, глубокий наблюдатель; природа была страстью его; пламенная душа его порывалась охватить великие произведения Вечного. Отсюда вытекало уважение его к княгине Дашковой»[100].

Однако приватно Ростопчин давал и другие оценки Екатерине Романовне. Так, в письме от 4 февраля 1804 года к князю П.Д. Цицианову он писал: «Посещая в бытность мою в Москве несчастную Небольсину, имел я тут нередко случай видеться, говорить и спорить с княгинею Дашковою; что же из сего вышло? Она от меня без памяти, пишет, и я должен отвечать, читать у ней все важные переписки, а она, кстати и некстати, кричит, что она в своей жизни нашла лишь трех человек, кои делают честь людям: Фридриха Великого, Дидерота и меня. Однако ты не думай, чтоб я возгордился. Ее похвалы и яд и лекарство; и похваляя час, примется доказывать, что сын ее, недоросль умом и душой[21], Павел Михайлович, есть божество, коего свет не достоин»[101].

Подруга Дашковой, ирландка М. Вильмот отмечает в дневнике в июне 1804 года два посещения княгини Ростопчиным: «Граф Ростопчин произвел чрезвычайно хорошее впечатление». Через год М. Вильмот вновь упоминает о посещении Федора Васильевича: «Мы засиделись допоздна, разговор вращался вокруг различных событий русской истории. Княгиня упомянула о визите, который Екатерина II сделала несчастному Ивану…»

В это время, если верить цитированному дневнику, Дашкова интенсивно пишет свои мемуары, начало работы над которыми М. Вильмот относит к 10 февраля 1804 года. А вот запись подруги княгини от 25 августа 1804 года: «В настоящее время княгиня очень усердно пишет свои “Записки”, и я с удивлением наблюдаю, с какой быстротой она продвигается вперед». Последние страницы мемуаров были, по-видимому, написаны в октябре 1805 года. Вероятно, после этого Дашкова вносила в рукопись некоторые дополнения в виде подстрочных примечаний: что-то припоминала она сама, что-то могли подсказать читавшие рукопись[102].

8 февраля 1806 года Марта Вильмот делает в своем дневнике следующую весьма любопытную запись: «Обедали у генерала Кнорринга, где встретили князя Барятинского. Князь очень высок и, хотя совсем не худ, походит на призрак. Там был и его брат, напротив, очень толстый и на вид добродушный, хотя именно его руками совершен ужасный акт, закончивший революцию 1762 года. Боже мой, я всегда восхищалась этим простым, добродушным лицом и до сего дня не знала (здесь подчеркнуто мной. – О. И.), что я восхищаюсь убийцей, так мало в его наружности заметны отвратительный характер и кровожадный нрав! Трудно вообразить, что он совершил злодеяние воодушевленный энтузиазмом, полагая, что совершает геройский поступок. Один Господь знает, как он оправдывает все это перед своей совестью, но говорят, что когда Павел I в наказание приказал ему сидеть у гроба Петра III главным плакальщиком (весьма изобретательно!), он не выказал ни угрызений совести, ни волнения, тогда как граф Алексей Орлов был крайне взволнован и несомненно несчастен, а ведь он совсем не трус» [103].

Первый вывод, который можно сделать после прочтения этого текста, что Дашкова никогда не рассказывала Марте Вильмот о существовании третьего письма Орлова, где непосредственно указывается на Федора Барятинского. Во-вторых, Вильмот, скорее всего, читала книги Рюльера и Кастера (последнюю – наверняка), в которых Барятинский называется непосредственным участником убийства. Таким образом, «до сего дня» не знать ей об этом было вряд ли возможно. Однако, безоговорочно доверяя Дашковой, она, вероятно, не принимала сказанное там за истинное. Судя по тексту приведенной записи, сведения, полученные незадолго перед этим, а возможно, и в самый этот день, показались Вильмот настолько достоверными, что она ни на минуту в них не усомнилась, несмотря на то что в уже подготовленном тексте «Записок» Дашковой вся вина в убийстве Петра Федоровича сваливалась на одного А.Г. Орлова.

Объективность требует упомянуть письмо сестры Марты Вильмот, Кэтрин, домой от 18 февраля 1806 года. Рассказывая об одном званом обеде, на котором присутствовали старые екатерининские вельможи, она писала: «Граф Алексей Орлов, вице-адмирал в екатерининские дни, ныне богаче любого князя в христианском мире, он наслаждается азиатской роскошью. Рука, удушившая Петра III, покрыта бриллиантами, а один огромный алмаз закрывает портрет Екатерины, улыбающейся ему в вечной благодарности»[104]. Противоречие между рассказами сестер, как нам кажется, объясняется тем, что Кэтрин Вильмот приехала в Россию в сентябре 1805 года и знала значительно меньше, чем ее сестра, которую Дашкова очень любила и которой посвятила свои «Записки».

Исходя из всего сказанного выше, позволим себе сделать следующее предположение: скорее всего, после прочтения «Записок» Дашковой Ф.В. Ростопчин сообщил ей содержание ОР3. При этом то, что он рассказал Екатерине Романовне, существенно отличалось в ряде моментов от написанного в комментарии к ОР3, хранящемуся в фонде Воронцовых. Во-первых, Ростопчин рассказал, что, кроме его и Безбородко, письмо Орлова видели великие князья, императрица Мария Федоровна и Нелидова, а также что Павел I, ознакомившись с письмом, произнес не раз приводимую выше фразу. Эти важные подробности не попали в его комментарий. Напротив, в нем присутствует сообщение об уничтожении письма, о чем Дашкова, если бы знала, не могла не упомянуть (она же говорит, что после смерти Павла стало известно, что письмо Орлова не было уничтожено).

Ростопчин прекрасно понимал, на какую почву ложилось его сообщение об ОР3. «Я знаю только два предмета, – писала Е.Р. Дашкова Кэтрин Гамильтон, – которые были способны воспламенить мои бурные инстинкты, не чуждые моей природе: неверность мужа и грязные пятна на светлой короне Екатерины II»[105]. При такой установке любой сколько-нибудь вероятный материал, обелявший императрицу, должен был принят, как говорят, на ура, а человек, его сообщивший, становился «истинным другом».

В свете сказанного представляется далеко не случайным, что в своем духовном завещании Дашкова велела отдать Ростопчину хранившийся у нее в спальне портрет Екатерины II, «что в трауре и в красной ленте»[106]. Другим, по-видимому, куда более важным следствием благоволения Екатерины Романовны явилось ее содействие знакомству Ф.В. Ростопчина с великой княгиней Екатериной Павловной, которая была любимой внучкой Екатерины II и получила от нее свое имя, а в церемонии ее крещения вместе с императрицей участвовала статс-дама княгиня Е.Р. Дашкова[107].

Отношение Александра I к Ростопчину было, мягко сказать, не очень хорошее: в царствование Павла I Федор Васильевич осуждал поведение великого князя, о чем последний, конечно, знал. 28 марта 1800 года Ростопчин сообщал С.Р. Воронцову: «Я убежден, что императрица и наследник терпеть меня не могут»[108]. В 1806 году граф Федор Васильевич написал письмо (попавшее к Александру Павловичу), в котором высказывал уверенность, что Аустерлицкое поражение явилось «Божьим наказанием» за смерть Павла I. Ростопчин резко критиковал и ближайшее окружение молодого императора, считая себя, конечно, крайне необходимым правительству. «У нас в изобилии плохие головы и плохие сердца, – писал он в августе 1803 года С.Р. Воронцову, – и нет души русской, по милости нашего воспитания и благодаря господствующим в обществе идеям. Не знаю, как это выходит, но, за исключением негодяев и некоторых так называемых философов, все недовольны». В письме же к П.Д. Цицианову от 5 апреля 1805 года Ростопчин констатирует то же состояние: «К несчастью нашего отечества, первые места заняты людьми, кои ни о чести императора, ни о благоденствии России нимало не пекутся, а, несмотря на обиды и презрение, остаются при местах для того, что их в том собственная польза»[109].

Именно благодаря стараниям Дашковой и Екатерины Павловны в декабре 1809 года Ф.В. Ростопчин получил возможность представиться императору во время посещения им Москвы. Тогда же по ходатайству великой княгини Ростопчину была поручена Александром I ревизия московских богоугодных заведений. Федор Васильевич с ревностью занимался этим делом и в награду 24 февраля 1810 года был назначен обер-камергером, с правом числиться в отпуску и не приезжать в Петербург. Такой поворот событий не мог устроить Ростопчина. Он усиливает свои контакты с Екатериной Павловной, ездит к ней в Тверь, сообщает интересные исторические сведения, развлекает… И великая княгиня не остается неблагодарной. По словам А.Я. Булгакова, она «почти вынудила» Александра I назначить Ростопчина[22] генерал-губернатором Москвы[110].

По-видимому, упоминавшееся письмо Федора Васильевича к Екатерине Павловне от 24 марта 1810 года было первым шагом в движении к названной должности. Через несколько недель, в апреле, он отправляет в Тверь новое послание: «Государыня! Верьте сим двум неоспоримым истинам, что император Павел, взойдя двадцать прежде лет на российский престол, превзошел бы делами Петра Великого и что Ростопчин, не имея дарований Меншикова, Шафирова и Остермана, более их был предан, верен и признателен своему благодетелю. Найдя верный случай, отправляю к В И высочеству записки о происшествиях, коим я был очевидец. Тут нет ничего упущенного, ничего прибавленного, и картина страшного сего дня писана с истины. К приезду моему в Тверь я заготовлю собственно для вас историю сословия мартинистов в России, имея все нужные для сего сведения» (курсив наш. – О. И.)[111]. Упомянутые записки были действительно представлены Екатерине Павловне (последняя, правда, с опозданием – в 1811 году).

Следует заметить, что упомянутые выше «неоспоримые истины» нуждаются в известной корректировке, позволяющей лучше понять характер Ростопчина. Долгое время его отношение к наследнику было отрицательным. В этом отношении много говорят его письма к С.Р. Воронцову. 27 июля 1793 года Ростопчин весьма откровенно делится своими взглядами на Павла Петровича: «Он очень на меня рассчитывает, расточает мне внимание и любезности, говорит, что я с ним могу быть, как мне хочется, и это меня чрезвычайно стесняет, ибо для меня нет ничего в свете страшнее после бесчестия, как его благосклонность(курсив наш. – О. И.)[112]. «Зная лучше других, – сообщает в письме от 20 июля 1794 года Федор Васильевич С.Р. Воронцову, – насколько его характер склонен к перемене, я мало полагаюсь на теперешние его чувства и буду всеми мерами стараться не заходить слишком далеко в сближении с ним. Всего вернее ни во что не вмешиваться. Притом, его тайны не имеют для меня ничего привлекательного, и я предпочел бы явную опалу и его ненависть унижению себя неблаговидною угодливостию, которые многие считают дозволенным и нисколько не преступным средством» (курсив наш. – О. И.)[113]. 8 декабря 1795 года тому же адресату Ростопчин сообщал: «Я все в тех же отношениях с великим князем-отцом: избегаю его откровенности, никогда не приучаю его видеть меня два дня сряду и говорю ему правду, насколько это возможно при его характере. Он говорит, что я также необходим ему, как воздух, но я хорошо знаю цену этим выражениям, и они не действуют на мои нервы. Я с ним езжу верхом, могу приходить к нему в кабинет, но имею свой неизменный план действий, от которого не уклонялся еще ни на минуту» (курсив наш. – О. И.)[114]. Правда, в 1796 году отношение Ростопчина к наследнику заметно, если верить его словам, изменяется. Так, в письме к Воронцову от 22 февраля он замечает: «…Чувство благодарности за дружественное расположение великого князя внушило мне решимость доказать ему, в какой мере я ценю это расположение. Видя, как он всеми забыт, унижаем и оставлен в пренебрежении, я не хочу видеть его недостатков, происходящих, быть может, от характера, ожесточенного обидами. Он осыпал меня милостями, и я внимаю лишь голосу моего сердца. Я слишком чужд расчетов честолюбия, чтоб предаваться каким-либо мечтам о будущем…» – и тут же прибавляет: «Я люблю великого князя от всего сердца, соболезную ему и надеюсь, что он совершенно переменится, когда выйдет из настоящего положения(курсив наш. – О. И.)[115]. Однако, по нашему мнению, именно последнее – воцарение Павла – двигало более всего Ростопчиным, когда особенно стали заметны немощи Екатерины II. Итог этим рассказам подводит письмо Ростопчина от 2 ноября 1798 года, в котором он пишет: «Я привязался к государю, когда он еще был великим князем, за то, что все его избегали и что его благосклонность была пятном, а выраженное им кому-нибудь презрение служило в пользу. Вступив на престол, он осыпал меня благодеяниями. Вот паша связь; я ему вереи, потому что так присягал. Я был прям и честен, за это подвергся преследованиям; думал вслух, за это меня прогнали. Вот я вернулся, не взлелеяв никакого чувства мести; но могу только негодовать, видя, что государь, расточивший миллионы благодеяний, не имеет у себя верных слуг. Его ненавидят даже собственные его дети; великий князь Александр ненавидит своего отца, великий князь Константин боится его. Дочери, руководимые, как и все прочее, матерью, с отвращением смотрят на отца; между тем все ему улыбаются, будучи рады видеть его погибель» (курсив наш. – О. И.)[116]. Если бы Екатерина Павловна знала, что на самом деле в свое время писал Ростопчин об отношении к ее отцу.

В «Записке о мартинистах» Ростопчин, говоря о смерти Петра Федоровича, замечает, что она была «несправедливо приписана» Павлом Екатерине и «изглажена из памяти Европы 36-ти летним славным царствованием»[117]. Все это вызывало бы большое удивление, если бы мы не знали, для чего это делалось. Как же это так? Ведь было же найдено ОР3, и Павел якобы произнес уже упоминавшиеся слова о невиновности матери, как сообщает нам Дашкова, несомненно со слов Ростопчина. Как нам кажется, в «Записке о мартинистах» Федор Васильевич значительно ближе к истине. Федор Головкин, церемониймейстер при дворе Павла I, писал: «Первая мысль, озаботившая Павла I по восшествии на престол, состояла в том, чтобы опозорить память своей матери»[118]. Что стоило одно перезахоронение останков Петра III, а также уничтожение во всех губерниях и присутственных местах подробного манифеста о восшествии на престол Екатерины II от 6 июля 1762 года, а также современных газет, его содержащих[119]?!

Для воздействия на Екатерину Павловну Ростопчин воспользовался и тем, что он давно и хорошо умел делать, – «ремеслом комедианта» (его собственные слова из письма к С.Р. Воронцову от 27 июля 1793 года), которым так печально прославился в царствование бабки великой княгини. Ф.П. Лубяновский, секретарь принца Ольденбургского, вспоминал: «Граф Ростопчин отменно искусно представлял в лицах разные случаи из царствования императора Павла… Все рассказы графа Федора Васильевича имели полный успех, – со смеху от них помирали, несмотря на то, что были – и перед кем же (автор имеет в виду Екатерину Павловну. – О. И.)? – о царе благодетеле, который вывел рассказчика в люди, осыпав его милостями и почестями»[120].

На вечерах у Екатерины Павловны бывали Н.М. Карамзин, И.И. Дмитриев, А.И. Мусин-Пушкин, Ю.А. Нелединский-Мелецкий, А.Л. Нарышкин, И.А. Безбородко и др. Иногда ее посещали императрица Мария Федоровна и ее дети: Константин Павлович и сам Александр I. Тут, естественно, возникает вопрос: узнали ли все перечисленные лица о сообщенном великой княгине ОР3? Напомним, что Ростопчин просил Екатерину Павловну «удержать» у себя, то есть никому не показывать посылаемых им документов (хотя и это, вероятно, была уловка, чтобы повысить ценность сообщаемого). Трудно поверить в то, что великая княгиня не показала это письмо императору[23]. Как писал великий князь Николай Михайлович, «пользуясь неограниченным доверием брата, Екатерина вела с ним аккуратную переписку, где касалась всех интересующих ее вопросов. Как мы видим, Александр отвечал, по мере возможности, на все заданные вопросы, удовлетворяя любопытство великой княгини; он даже любил вести с ней письменную беседу непринужденную и вполне откровенную». К сожалению, большинство писем Екатерины Павловны к брату за период с 1809 по 1811 год не сохранилось. В уцелевших же письмах Александра I к сестре нет ни слова о переданных ей Ростопчиным ОР3 и КР. Правда, Николай Михайлович замечает, что Александр I «доводил осторожность в переписке до крайних пределов», не доверяя деликатных тем российской почте. Так, например, он предупреждал Екатерину Павловну, чтобы она не распространялась о мартинистах. Может быть, и ОР3 казалось ему столь же деликатной темой?[121]

Вполне возможно, что Ф.В. Ростопчин столкнулся с проблемой – объяснить различие сообщенного в КР и в «Записках» Дашковой. Дело в том, что Ю.А. Нелединский-Мелецкий (его дочь была замужем за А.П. Оболенским – адъютантом у принца Ольденбургского) был душеприказчиком Е.Р. Дашковой. После ее смерти 4 января 1810 года, пользуясь своим положением, Нелединский забрал к себе рукопись «Записок» Дашковой и удерживал ее у себя до февраля 1812 года, после чего «Записки» перешли к законному наследнику – М.С. Воронцову. За это время, несомненно, были сделаны копии. В.А. Мусин-Пушкин (1798–1854) читал «Записки» в марте 1812 года[24]. Вообще же об их существовании знали многие родственники Дашковой. Трудно поверить, что о них не знала Екатерина Павловна. Правда, Н.М. Карамзин, которого великая княгиня очень ценила, ознакомился с воспоминаниями Дашковой лишь в 1819 году.

Заметим, в 1812 году Ю.А. Нелединский-Мелецкий посещал Ф.В. Ростопчина. Не просто, по-видимому, складывались отношения между этими людьми, разведенными в павловское царствование в разные партии. Нелединский-Мелецкий входил в интимный круг императрицы Марии Федоровны; из писем Ростопчина известно, как резко отрицательно он относился к этой партии. Возможно, что на их встречах вспоминались какие-то любопытные подробности прошлого. Однако спорить и «выяснять отношения» в высшем обществе было не принято. П.А. Вяземский, характеризуя это обстоятельство, писал: «В том же обществе, в том же доме, за обедом или на вечере, могли встретиться и князь Платон Александрович Зубов, и княгиня Екатерина Романовна Дашкова: первая страница и последняя страница истории царствования императрицы Екатерины, граф Ростопчин и граф Никита Петрович Панин – два почти политические противника. Граф Аркадий Иванович Морков и Обольянинов – две исторические и характеристические противоположности. Мистик и мартинист Иван Владимирович Лопухин и Нелединский – также далеко не близнецы и однородны»[122]. В таких условиях споры об истинности ОР3 вряд ли были возможны.

Никто не стал тревожить вопросами Е.И. Нелидову: действительно ли письмо Орлова читалось в ее присутствии, как утверждалось в «Записках» Дашковой. Интересно отметить, что в издании последних в 1907 году переводчик, знавший о том, что Нелидова жила в то время в Смольном монастыре[25], преднамеренно исказил соответствующее место примечания Дашковой, изложив его следующим образом: «Павел I велел прочесть его (ОР3. – О. И.) в присутствии императрицы и послать (подчеркнуто мной. – О. И.) Нелидовой…»[123]

Никто, наверно, не спрашивал Ф.В. Ростопчина о тех подробностях и их источнике, которые содержались в «Записках» Дашковой. Впрочем, если бы его и спросили, он мог все отнести к ошибке Екатерины Романовны – кто бы его проверил? Судя по тому, что и через два года после получения ОР3 Екатерина Павловна продолжала хорошо относиться к Федору Васильевичу, никто не «прижал» его по поводу противоречия ОР3 и КР и изложенного в «Записках» Дашковой[124].

Однако, как оказалось, Ростопчин был далеко не равнодушен к «Запискам» Екатерины Романовны. Он, как доказывают исследователи, пытался воспрепятствовать вывозу их в Англию Мартой Вильмот, которая была задержана в Кронштадте, вероятно по распоряжению самого императора. По намекам задержавшего ее офицера она начала догадываться, по чьей инициативе это происходило. Не называя имени, М. Вильмот характеризует доносчика как человека, которого она «считала до сих пор своим другом, известного в России, пользующегося доверием княгини, читавшего ее «Записки» с посвящением и знавшего, что они у меня». Послав из Кронштадта тайно полный отчет о происшествии к Дашковой, Вильмот не назвала ей доносчика; Екатерина Романовна так и не узнала имя человека, «который долго был в немилости при дворе и старался подняться на ее счет»[125].

Критика «Комментария Ростопчина»

Настало время подробно рассмотреть ОР3 и КР. Начнем с последнего.

«После смерти императрицы Екатерины кабинет ее был запечатан г. прокурором графом Самойловым и г-м адъютантом Ростопчиным».

Изложение событий в КР совпадает с их описанием в записке Ростопчина «Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I», кроме времени совершения этой акции (судя по дате, поставленной под списками этой записки, она была написана 15 ноября 1796 года). Федор Васильевич следующим образом излагает там ход событий: «Наследник, отдав мне свою печать, которую навешивал на часах, приказал запечатать вместе с графом Александром Николаевичем Самойловым кабинет государыни». В то время Екатерина II была еще жива. Самойлов якобы предложил составить опись вещей и бумаг в кабинете, но Ростопчин отверг это предложение, заявив, что «на сие потребно несколько недель и писцов». «Мы, – продолжает Федор Васильевич, – завязали в салфетки все, что было на столах, положили в большой сундук, а к дверям приложили вверенную мне печать»[126].

Так излагает ход событий Ростопчин. Однако существует более достоверное описание их. Одно из них представляет собой официальный отчет в камер-фурьерском журнале: Екатерина II еще дышала, но не было уже никаких надежд, «почему Его императорское высочество государь наследник великий князь Павел Петрович соизволил приказать обер-гофмейстеру графу Безбородке и генерал-прокурору графу Самойлову, при обозрении и свидетельстве Государей великих князей Александра Павловича и Константина Павловича, взяв императорскую печать, и все находящиеся в кабинете ее величества разные бумаги государских дел собрать в одно место и оные запечатать, к чему приступил и сам, начав собирать оные прежде всех, что все и исполнено при обозрении высоких лиц; бумаги собраны, запечатаны и положены в кабинет ее величества, у которого двери заперли и ключи вручили его высочеству государю наследнику Павлу Петровичу»[127].

Что касается другого описания, то оно содержится в «Записке о кончине высочайшей, могущественной и славнейшей государыни Екатерины II, императрицы российской в 1796 году» из архива Канцелярии церемониальных дел, которую опубликовал в 1869 году в первой книге сборника «Семнадцатый век» (изданной «вторым тиснением») П.И. Бартенев. В камер-фурьерском журнале был, по-видимому, представлен сокращенный вариант этой записки. В ней говорилось следующее: «…На другое утро, 6-го ноября, основываясь на донесении докторов, что уже не было надежды, государь великий князь наследник отдал приказание обер-гофмейстеру гр. Безбородко и государственному генерал-прокурору гр. Самойлову взять императорскую печать, разобрать в присутствии их высочеств великих князей Александра и Константина все бумаги, которые находились в кабинете императрицы, и потом, запечатавши, сложить их в особое место. К этому приступил его высочество сам, взяв тетрадь, на которой находилось последнее писание ее величества, и, положив ее, не складывая, на скатерть, уже на этот случай приготовленную, куда потом положили выбранные из шкафов, ящиков и т. и., тщательно опорожненных, собственноручные бумаги, которые после перевязаны лентами, завязаны в скатерть и запечатаны камер-фурьером Ив. Тюльпиным в присутствии вышеупомянутых высоких свидетелей. Та же мера была принята в присутствии его высочества великого князя Александра у его светлости князя Платона Зубова, генерал-фельцехмейстера, относительно служебных бумаг, которые у него находились; они также были положены в кабинет ее величества, двери которого были заперты, запечатаны, а ключ отдан его высочеству государю великому князю наследнику. Это распоряжение окончено в полдень»[128]. Заметим тут же, что вся эта процедура была продумана заранее. Готовясь отправиться на Турецкую кампанию, Павел Петрович 4 января 1788 года пишет жене, Марии Федоровне: «Тебе, любезная жена, препоручаю в самый момент несчастья (смерти Екатерины II. – О. И.), от которого удали нас Боже, весь собственный кабинет и бумаги государыни, собрав при себе в одно место, запечатать государственной печатью, приставив к ним надежную стражу, и сказать волю мою, чтоб печати оставались в целости до моего возвращения»[129].

Ф.В. Ростопчин, конечно, мог забыть некоторые детали того страшного дня. Но как же это могло случиться с упоминавшейся выше его запиской «Последний день…», написанной якобы по горячим следам событий – 15 ноября 1796 года? Вывод из сказанного следующий: или эта записка писалась значительно позднее, или, по каким-то не совсем понятным обстоятельствам, Ростопчин решил не говорить правды[26]. Вместе с тем несомненно, что он пытается преувеличить свою роль. Скорее всего, Федор Васильевич действительно присутствовал при описанной процедуре запечатывания кабинета Екатерины II, но выполнял чисто технические функции; генерал-адъютантом же Ростопчин был официально назван 7 ноября (возможно, поэтому он и не был упомянут в камер-фурьерском журнале от 6 ноября)[130]. Полагаем, что П.И. Бартенев, публикуя ОР3 и КР, скорректировал начало последнего в соответствии с камер-фурьерским журналом, а не воспроизвел его так, как он выглядел в воронцовском списке.

«Через три [дня] препоручено было великому князю Александру Павловичу и графу Безбородке рассмотреть все бумаги».

Эта фраза в известном смысле противоречит предыдущей, поскольку в той не упоминались Александр Павлович и Безбородко, а в этой не упоминаются сам Ростопчин и Самойлов. В «Записке о мартинистах» же, посланной Екатерине Павловне, Федор Васильевич говорит о том, что видел в архиве Екатерины II весьма секретные документы. Публикуя эту записку, П.И. Бартенев сделал к этому месту следующее примечание: «…Прибавим, что граф Ростопчин прибирал бумаги в рабочем кабинете Екатерины немедленно после ее кончины и некоторые из них, как нам положительно известно, успел списать»[131]. Узнал ли это обстоятельство Бартенев из КР, или кто-то, кто готовил русское предисловие для герценовского издания «Записок» Екатерины II[27], сообщил ему об этом, или что-то, пользуясь какими-то семейными преданиями, рассказал А.Ф. Ростопчин, мы не знаем.

В 1899 году П.И. Бартенев напечатал в своем журнале «Воспоминания и дневники А.М. Грибовского, статс-секретаря императрицы Екатерины Великой» (изданные перед этим дважды: в 1847 и 1864 годах, но не полно). Согласно этим запискам, запечатанные бумаги были взяты «из кабинета императрицы самим императором Павлом; из комнаты князя Зубова – наследником, а из канцелярии его – генерал-прокурором Самойловым и вице-канцлером графом Безбородко». Произошло это после коронования останков Петра III. Следовательно, после 25 ноября (в дневнике Грибовского ошибочно указан декабрь). Конечно, это не исключает точечных изъятий отдельных документов, но Ростопчин этого не оговаривает[132].

Тут следует обратить внимание на одну примечательную деталь. Перечисляя примеры глупости и подлости генерал-прокурора графа А.Н. Самойлова, Ростопчин пишет: «Но ничто меня так не удивило, как предложение его, чтобы, для лучшего и точного повеления наследника касательно запечатания вещей и бумаг в кабинете, сделать прежде им всем опись». Внешне справедливый аргумент Федора Васильевича о долговременности и трудоемкости этого процесса кажется все-таки подозрительным: как понять, что стоит за этим? То ли Ростопчин на самом деле получил приказ никого не допускать к бумагам покойной императрицы, то ли это была его личная инициатива, поскольку при столь ответственном деле он хотел быть главным. Но возможно, все это ложь. Следует заметить, что какие-то описи все-таки были составлены; они хранятся в Рукописном отделе Публичной библиотеки в Петербурге и носят название «Реестры рукописям и книгам российским и иностранным, законам и разным спискам и табелям, также атласам, картам и прочим вещам, находившимся в будуаре, в кабинете и в зеркальной комнате блаженная памяти императрицы Екатерины Алексеевны»[133].

По преданию, идущему от князя С.М. Голицына, Павел I поручил разобрать бумаги Екатерины II великому князю Александру Павловичу, князю Александру Борисовичу Куракину и, в чем рассказчик не был уверен, Ростопчину. Ф.П. Лубяновский приводит в своих воспоминаниях рассказ самого Куракина, сообщившего, что Павел приказал ему разобрать кабинет императрицы. Участие А.Б. Куракина в этом деле не вызывает сомнения, так как Павел считал его «своим верным другом» и первое, что сделал он по вступлении на престол, вызвал к себе князя Александра Борисовича[134].

Если КР действительно был послан Екатерине Павловне, то упоминание в нем имени Александра I – несомненно хорошо продуманный ход. Согласно Комментарию, рассмотрение бумаг в кабинете Екатерины было поручено только двоим. Ростопчин мог и не знать, кто нашел ОР3 и что делал в кабинете Александр Павлович, а детали мог и запамятовать. Упоминание же имени императора в КР придавало всему тексту достоверность.

«В первый самый день найдено письмо графа Алексея Орлова и принесено к императору Павлу; по прочтении им, возвращено графу Безбородке, и я имел его с четверть часа в руках».

Ростопчин почему-то прямо не говорит о том, кто нашел ОР3, кто отнес его Павлу I, кто и когда забирал назад. Из предыдущей фразы следует, что это могли сделать только два человека: Безбородко и Александр Павлович. Федор же Васильевич получил письмо Орлова от Безбородко и только на 15 минут после его прочтения Павлом. Если бы письмо нашел сам Ростопчин, то зачем писать, что оно было у него в руках столь малое время? Кроме того, необходимо сказать, что Федор Васильевич сам написал, что ОР3 было списано через пять дней после смерти Екатерины II. Но не ясно, было ли письмо найдено 6, 9 или 11 ноября? Странно выглядит и то, что найдено было только ОР3. А где же были ОР1 и ОР2? Неужели Екатерина II хранила ОР3 отдельно от других писем из Ропши? Зачем это было делать?

Заметим тут, что Екатерина II с первого же года своего царствования очень внимательно следила за хранением секретных документов. Так, 19 августа 1762 года ею был подписан указ, согласно которому вход в кладовую, где хранились секретные документы, разрешался только «в присутствии генерал и обер-прокурора или одного из сенаторов»[135]. Ряд документов Екатерина снабжала собственноручной надписью: «Отдать в сенатскую архиву на сохранение, запечатавши и никому без нашего именного повеления не распечатывать»[136]. В отношении соблюдения режима секретности весьма примечательно письмо Екатерины к вице-канцлеру князю А.М. Голицыну от 4 мая 1764 года: «…На примечание князя Долгорукова (Владимира Сергеевича, посла в Берлине. – О. И.), что будто у нас секрет в коллегии худо хранится, что я прежде всех сие приметила и неоднократно Никите Ивановичу (Панину. – О. И.) сказывала. Я же ныне так осторожна, что у меня в комнаты никому без изъятий знать не можно, где и когда бумаги читаю, и кой час прочтены, назад их посылаю; и тако редко три часа у меня бумаги бывают. Не знаю, каков секрет у Никиты Ивановича и у вас в коллегии, а у меня, право, крепко хранится, и я ни с кем о делах не говорю»[137].

Скорее можно поверить в то, что Ростопчин или совсем не знал о существовании ОР1 и ОР2 (что наиболее вероятно), или не хотел по каким-то соображениям упоминать о них. Кстати сказать, эти письма не упоминает и Дашкова. Сама процедура нахождения ОР3 излагается в ее «Записках» иначе: письмо хранилось в шкатулке, которую вскрыл сам Павел I, а Безбородко только прочитал бумаги, в ней лежащие. Передавая эту версию Дашковой, Ростопчин слишком распространился в подробностях, чего никак не должен был делать в Комментарии, если собирался посылать его лицам, близко стоящим к упомянутым событиям.

Согласно рассказу князя С.М. Голицына, три лица, посланные Павлом I в кабинет умершей императрицы, нашли «между прочим дело о Петре III, перевязанное черной ленточкой, и завещание Екатерины, в котором она говорила о совершенном отстранении от престола великого князя Павла Петровича, вступлении на престол великого князя Александра Павловича, а до его совершеннолетия назначала регентшей великую княгиню Марию Федоровну» (курсив наш. – О. И.)[138].

По рассказу А.Б. Куракина, записанному Лубяновским, в бюро были «найдены две связки почтовой бумаги, перевязанные накрест голубыми ленточками за собственной маленькой печатью и с собственноручной надписью: А mon fils Paul apres та mort (Моему сыну Павлу после моей смерти). Государь, удивленный, сорвал печати и с нетерпением пересматривал листы один за другим; на одном листе остановился и со слезами сказал: “Боже мой! Как я несчастлив! Узнаю это только теперь”, – оставил у себя эти бумаги» (курсив наш. – О. И.). Эти взаимно противоположные свидетельства – «голубые» и «черные» ленточки – весьма любопытны, но противоречат фактам. Из записок А.В. Храповицкого известно, что большинство документов Екатерины II хранилось в пакетах, которые секретарь императрицы сам и делал[139]. Возможно, ответ на эту загадку дает цитированная выше «Запись о кончине высочайшей, могущественнейшей и славнейшей Государыни Екатерины II-й, императрицы российской в 1796 году», в которой говорится о том, что, после того как собственноручные бумаги Екатерины II были извлечены из всех ящиков и шкафов, они были «перевязаны лентами»[140].

Что было в упомянутых двух связках, точно не известно; Лубяновский предположил, что это были «Записки» Екатерины, и это, возможно, имеет основание. Однако несомненно, что князь Куракин рассказал далеко не все. Очень вероятно, что среди секретнейших бумаг Екатерины было найдено и «дело Петра III», или то, что мы называем ропшинскими документами[141].

Косвенное подтверждение этого рассказа находится в предисловии к герценовскому изданию «Записок Екатерины II». Правда, там не говорится о А.Б. Куракине. Мемуары императрицы будто бы находит Ростопчин: «Они запечатаны были в пакете с надписью: “Его императорскому высочеству, великому князю Павлу Петровичу, моему любезнейшему сыну” – и состояли из самого текста и коротеньких отметок на клочках бумаги, на которых Екатерина означала отдельные случаи своего прошедшего, и, вероятно, потом составляла по ним рассказ свой: в таком виде подлинная рукопись хранится в Государственном архиве, в Петербурге».

Действительно, мемуары Екатерины II (так называемая IV редакция, которая легла в основу лондонского издания) хранились в указанном автором предисловия месте (теперь в РГАДА. Ф. 1. № 20). Однако, когда по высочайшему повелению 8 марта 1900 года рукопись «Записок» была предоставлена А.Н. Пыпину для подготовки к публикации, никакого конверта с упомянутой надписью Екатерины II найдено не было; в указанном деле нет и следов его. Подобный текст присутствовал, по словам Я. Барскова, «на обертке»[28] списка мемуаров, принадлежавшего А.Б. Куракину и попавшего в Рукописный отдел библиотеки в Зимнем дворце (в 1824 году его после смерти брата подарил императрице Марии Федоровне Алексей Борисович Куракин): «Memoires secretes de la vie de feuê l’Imperatrice Caterine II-de, ecrits par elle-même, et trouvés en manuscript de sa propre main, dans son bureau d’usage apres sa mart, cachetes dans un Pacquet avec cette adresse de sa part» («Его императорскому высочеству, цесаревичу и великому князю Павлу Петровичу, любезному сыну моему»). Сам список был переплетен в сафьян с надписью: «Аи prince Alexandre de Kourakin». На корешке же имелась надпись: «Memoires Secrets de la vie ed feuê l’Imperatrice Caterine Il-de depois 1729 anne de la naissance jusquen 1751».

Я.Л. Барсков, принявший на себя после смерти Пыпина издание «Записок» Екатерины, не обратил особого внимания на отсутствие в IV редакции рукописи весьма странного адреса. Он только поставил под сомнение утверждение автора предисловия герценовского издания «Записок», что их цель – «оправдаться в глазах сына и потомства». Барсков, на наш взгляд, справедливо отвергает это мнение, указывая, во-первых, на то, что две редакции «Записок» были посвящены графине Брюс и барону Черкасову, а во-вторых, что «этому предположению противоречит и общий тон «Записок»; императрица писала их с твердой уверенностью в себе, с гордым сознанием своего величия и своих заслуг перед Россией»[142]. Однако очевидного противоречия Я.Л. Барсков не стал разрешать, как не стал он вообще сверять текст куракинского списка с автографом IV редакции (им выявлены только разночтения с лондонским изданием «Записок»).

Ко всему сказанному добавим, что где-то в начале 90-х годов XVIII века Екатериной было написано завещание, названное Д.Н. Блудовым «странным». В одном из его абзацев сказано: «Вивлиофику мою со всеми манускриптами и что в моих бумагах найдется моей рукою писано, отдаю внуку моему, любезному Александру Павловичу, также резные мои камение, и благословляю его моим умом и сердцем»[143]. Очень трудно представить, что Екатерина поменяла свое решение относительно важнейшей своей рукописи и не уничтожила при этом цитированное завещание. Остается только предположить, что автором упомянутого адреса является сам Александр Борисович Куракин. Причина, которая подвигла его к такому «подвигу», – желание примирить для потомства тех, кто в жизни так и не примирился.

ОР3 и КР запутали многих. Например, редактор сборника «Переворот 1762 года» Г. Балицкий предположил, что Павел I не видел других писем Орлова из Ропши, ибо «из них он вынес бы совершенно другое впечатление: в них ярко сказывается попустительство, с каким Екатерина относилась к поступкам Орлова»[144]. Мы же, напротив, полагаем, что Павел Петрович так относился к памяти матери, потому что он знал ОР1 и ОР2 и не знал ОР3.

Сообщая, что ОР3 было у него в руках всего с четверть часа, Ростопчин совершенно определенно указывает на то, что не мог распоряжаться этим документом. Следовательно, копию ОР3 он делал на свой страх и риск. Однако сам Федор Васильевич в записке «Последний день…» приводит слова, произнесенные о нем Павлом А.А. Безбородке: «Вот человек, от которого у меня нет ничего скрытного!» Несмотря на это, Ростопчин в спешном порядке изготовляет копию ОР3. Зачем? Неужели Ростопчин подозревал, что этот документ будет уничтожен? И почему он выбрал именно это письмо, а не другие документы?

Наконец, почему Федор Васильевич, зная подозрительный и вспыльчивый характер Павла, подвергал себя с первых же шагов нового царствования, сулившего ему очень много всякого добра, большой опасности, копируя тут же во дворце (а куда можно было уйти за 15 минут, да еще переписать письмо?) секретнейший документ, ему особо не порученный? А что, если бы Павел Петрович потребовал в это время его к себе? В одном из писем к С.Р. Воронцову (в 1793 году) Ростопчин рассказывал, как Павел, будучи еще великим князем, сделал выговор графине Шуваловой, «немного опоздавшей приходом». «Малейшее опоздание, малейшее противоречие выводит его из себя…» – пишет Ростопчин. В.Н. Головина в своих мемуарах подтверждает сказанное. «Опоздание на одну минуту, – пишет она, – часто наказывалось арестом». Да и сам Ростопчин в 1798 году прогневал Павла I, задержавшись на несколько минут[145].

Трудно поверить, чтобы ему было так дорого имя Екатерины II, чтобы ради него подвергаться такой опасности. Будучи весьма злопамятным, он, конечно, не забыл, что попал ко двору в качестве, как он сам признавался, «комедианта». Не забыл он и временной опалы (о ней ниже) – удаления от двора на год и, конечно, прозвища, данного ему Екатериной, – «сумасшедший Федька»[146].

Вместе с тем сомнительно, чтобы такой опытный царедворец, как А.А. Безбородко, дал ему секретнейший документ без разрешения императора, зная словоохотливость новоиспеченного генерал-адъютанта.

«Почерк известный мне гр. Орлова; бумаги лист серый и нечистый, а слог означает положение души сего злодея…»

Очень вероятно, что Ростопчин знал почерк А.Г. Орлова, но он, по-видимому, не знал, что свои донесения из Ропши Алексей Григорьевич писал, как говорилось выше, на качественной иностранной бумаге. Слова «серой и нечистой», несомненно, применены для усиления картины злодейства. О слоге пойдет речь ниже.

Необходимо сказать несколько слов о выражении «положение души сего злодея». Любопытно, что через четыре дня после знакомства с ОР3 Федор Васильевич пишет упоминавшуюся уже записку «Последний день…» (повторяем, если верить дате), в которой нет и намека на «злодейство Орлова». Напротив, описывая сцену ночной присяги Алексея Григорьевича Павлу I, Ростопчин отмечает, что, «несмотря на трудное положение графа Орлова, я не приметил в нем ни малейшего движения трусости и подлости». Более того, когда сопровождавший Ростопчина Н.П. Архаров «не переставал говорить мерзости насчет графа Орлова», он якобы сказал: «Наше дело привести графа Орлова к присяге, а прочее предоставить Богу и государю». А когда перед этой поездкой Павел I сказал Ростопчину относительно А.Г. Орлова: «…Я не хочу, чтобы он забыл 28 июня», Ростопчин никак не прокомментировал эти слова, хотя якобы уже знал ОР3[147].

«…император Павел потребовал от пего (А.А. Безбородко. – О. И.) вторично письмо графа Орлова, прочитав в присутствии его, бросил в камин…»

Для чего это было написано Ростопчиным, нам представляется ясным: нет документа и проверять нечего. Вместе с тем эта фраза может быть скрытым намеком на действительное уничтожение Павлом I каких-то важных документов. А.М. Тургенев в своих «Записках» писал: «Рассказывали, что лукавый малоросс Безбородко, немедленно по прибытии великого князя из Гатчины, поднес его высочеству вверенное хранению его духовное завещание (Екатерины II. – О. И.); великий князь, приняв от Безбородко духовную, изорвал и бросил в камин». Н.А. Саблуков, находившийся в те дни в карауле у дворца, замечает: «Император, как говорят, еще был занят разбором и уничтожением бумаг с графом Безбородкой»[148].

Несомненно, Павел Петрович боялся каких-то документов Екатерины II, которые могли помешать ему занять императорский престол. Поэтому он не только планировал опечатать кабинет матери в случае ее смерти, но и разумно предположил застраховаться от документов, которые могли быть переданы Екатериной для хранения в надежные руки. В цитированном выше его письме к Марии Федоровне от 4 января 1788 года Павел указывает: «Будь бы в каком-нибудь правительстве, или в руках частного какого человека остались мне неизвестные какие бы то ни было повеления, указы или распоряжения, в свет не изданные, оным до моего возвращения остаться не только без всякого и малейшего действия, но и в той же непроницаемой тайне, в какой по тот час сохранялись. Со всем же тем, кто отважится нарушить или подаст на себя справедливое подозрение в готовности преступить сию волю мою, имеешь поступить по обстоятельствам, как с сущим или как с подозреваемым государственным злодеем, предоставляя конечное судьбы его решение самому мне по моем возвращении…»[149]

В тайное уничтожение каких-то важных династических документов Павлом можно поверить тем более, что мы знаем, что он повелел во всей России уничтожить манифест от 6 июля 1762 года, который собирался в течение трех лет по всей стране, как в государственных учреждениях, так и у частных лиц.

Примечательно то, как Ф.В. Ростопчин описывает действия Павла: он сначала прочитал ОР3, потом, подумав, уничтожил, а затем об этом «чрезмерно соболезновал». Не случайно Федор Васильевич в одном из писем говорил о «умоповреждении и сумасшествии» Павла. Если Павел I «чрезвычайно соболезновал» об ОР3, то почему Ростопчин не повинился перед ним и не отдал хотя бы свою копию? А если не ему, то почему не вручил в дни коронования Александру Павловичу, провозгласившему возвращение к духу правления Екатерины?

Критика третьего письма Орлова

Даже взгляду непрофессионала видны существенные различия в синтаксисе первых двух писем и ОР3. Для подлинных двух писем характерны союзы «и», «а», «что», «чтобы», которые в меньшей мере или совершенно отсутствуют в третьем письме. В последнем же, напротив, пять раз применяется противительный союз «но», ни разу не употребляемый в первых двух; то же относится и к союзу «как». Доктор филологических наук, профессор Л.И. Скворцов, к которому мы обратились за консультацией, подтвердил нашу догадку относительно стилистического различия упомянутых документов[29]. Вместе с тем он указал нам на важнейшее отличие ОР1 и ОР2 от ОР3: в подлинных письмах А.Г. Орлов обращался к Екатерине II на вы, а в ОР3 – обращение на ты. Просмотрев все известные нам письма А.Г. Орлова к императрице, ни в одном из них мы не обнаружили обращения к ней на ты. Статс-секретарь Екатерины II – А.М. Грибовский особо отмечал, что только князь Г.А. Потемкин в письмах обращался к императрице на ты[150]. Правда, сторонники подлинности ОР3 могут сказать, что оно является не точной копией, а пересказом по памяти. Эту точку зрения в «Лекциях по русской истории» высказал С.Ф. Платонов[151]. Однако под ОР3 в воронцовском списке совершенно ясно сказано: «Списано…»

Теперь рассмотрим подробно содержание ОР3.

«Как мне изъяснить, описать, что случилось…»

Читаешь эту фразу, и сразу возникает очень важный вопрос: почему А.Г. Орлов, человек, как уже говорилось, умный, расчетливый[30], доверил бумаге историю совершенного под его присмотром преступления, создав таким образом против себя, князя Ф. Барятинского и других офицеров обвинительный документ?[31] Если это событие планировалось, то почему не был использован какой-либо условный знак или шифр? Несмотря на все предосторожности, письмо, столь важное, могло, пусть с малой степенью вероятности, попасть в чужие руки[32].

Одно дело в очень нелестных выражениях писать о болезни бывшего императора и даже желать ему смерти, а другое – с драматическими подробностями, передавая свои переживания и детали преступления, писать об убийстве. Почему, если не предусмотрели шифра, не написать просто, что Петр Федорович умер от болезни? Первое и второе письма как бы подготавливали основания для подобного исхода: нарастающая тяжелая болезнь. При личной же встрече объяснить императрице, как все было. ОР3 ставило Екатерину II в очень неудобное положение: преступники сами называли себя, значит, требовалось принять меры против них. Екатерина II не пошла на это, и появился манифест от 7 июля, извещавший о естественной смерти Петра Федоровича. Если Екатерину II обвиняют в вырванной из второго письма подписи, то ОР3 она должна была бы сразу уничтожить, и не столько для покрытия Орлова и Барятинского, сколько для сохранения своего доброго имени.

К сожалению, точно не известно, как Екатерина II получила известие о смерти Петра Федоровича. В упоминавшемся манифесте от 7 июля об этом говорится неопределенно: «Вчерашнего вечера получили Мы другое (известие. – О. И.), что он волею Всевышнего Бога скончался». Рюльер и Кастера утверждали, что сообщение о смерти Екатерине привез сам А.Г. Орлов. О том же писал и Гельбиг. Согласно А. Шумахеру, первым узнавшим о смерти Петра Федоровича был Панин, которому об этом утром 4 июля сообщил приехавший из Ропши Ф. Барятинский. В «Записках» В.Н. Головиной со слов самого Н.И. Панина рассказывается, что о смерти бывшего императора сообщил Екатерине II Г.Г. Орлов и что Панин присутствовал при этом[152].

Любопытно, что никто из перечисленных лиц не говорит о письме. Логично предположить, что с известием о смерти должен был бы приехать сам Орлов[33]. Но то, что логично, не обязательно происходит в действительности. А вдруг в это время Орлов отлучился? Или, быть может, он действительно послал какую-то записку, сочтя, что его приезд может вызвать преждевременные разговоры и толки и не позволит Екатерине сориентироваться в сложившейся ситуации. Перебираешь все эти возможные версии и вспоминаешь слова императрицы о не читанной ею книге Рюльера: «Трудно Рюльеру знать, каковы вещи на самом деле»[153].

«Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя!»

Подобный текст А.Г. Орлов написать просто не мог. Во-первых, он, вероятно, знал, что 29 июня Петр Федорович отрекся от престола. Во-вторых, и в ОР1, и в ОР2 он давал бывшему императору очень нелестные определения (урод, злодей). В-третьих, эта фраза совершенно недвусмысленно направлена против Екатерины, отнявшей престол, свободу, а косвенно и жизнь у своего мужа. Надо было быть очень сильно пьяным, чтобы написать такое, да еще надеяться на помилование.

«Мы были пьяны, и он тоже. Он заспорил за столом с князем Федором: не успели мы разнять, а его уже и не стало».

Повторяем, очень сомнительно, чтобы А.Г. Орлов в такое ответственное время пил сам и позволял пить другим. Хотя нельзя совершенно исключить, что для усыпления бдительности Петра Федоровича, естественно догадывавшегося, что ему грозит, была устроена пирушка. Но чтобы все были пьяны, в это поверить нельзя. Не менее сомнительно, чтобы Петр Федорович, умиравший, согласно ОР2, вдруг не только ожил, но за обедом или за картами – «за столом» – «схватился» с Барятинским. Зачем А.Г. Орлову было нужно так изменять вполне оправдывающую всех концепцию? Не совпадал текст ОР3 и с версией болезни и смерти Петра Федоровича, изложенной Екатериной II в письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года.

В ОР3 утверждается, что Петра Федоровича убил Ф. Барятинский. Если убийство планировалось Орловым и на кого-то пал жребий (или даже князь Федор вызвался добровольно его совершить), то, несомненно, подобное действие могло произойти при условии сохранения имени его исполнителя в глубокой тайне. Да и в случае непреднамеренного убийства Орлов вряд ли доверил бы бумаге имя убийцы, оставив эту информацию для личного доклада. Правда, если Барятинский действовал от имени противной партии и А. Орлов узнал об этом, то он, возможно, мог назвать имя убийцы Петра Федоровича.

Все сказанное не снимает вины с Ф.С. Барятинского. Екатерина II еще не умерла, а Павел удалил его от двора. Возможно, сказались какие-то старые противоречия, но, скорее всего, Павел и до воцарения считал Барятинского участником убийства Петра Федоровича. Ростопчин в письме к С.Р. Воронцову от 27 июля 1793 года сообщал, что Павел Петрович велел сказать гофмаршалу князю Барятинскому, «чтобы он помнил, чем был…»[154]. Любопытно, что Е.Р. Дашкова ни слова не говорит о нем как участнике убийства Петра III.

Странно, что составитель ОР3 не упомянул имя и другого подвергнутого опале при Павле I участника ропшинского караула – П.Б. Пассека[155]. О нем речь пойдет в части, посвященной судьбам основных участников событий в Ропше.

«Сами не помним, что делали, но все до единого достойны казни».

Как не помнили, что делали? Ведь только что написано: хотели разнять. И почему виноваты все, коль скоро уже назван Барятинский? Действительно, подобный текст мог написать только сильно пьяный, или страшно напуганный человек, или, наконец, тот, кто хотел создать соответствующий деянию образ.

«Помилуй меня хоть для брата».

Очень сомнительно, чтобы А.Г. Орлов упомянул в подобном неприятном документе имя брата. Во-первых, собственные заслуги Алексея Григорьевича в перевороте были очень велики, и он прекрасно понимал это. Одно то, что ему был доверен бывший император, говорит о многом. К чему же тогда припутывать к этому преступному делу имя брата, которого А.Г. Орлов очень любил? Екатерина II нисколько не преувеличивала, когда в письме к Понятовскому говорила об Орловых, что они «друзья, какими никогда еще не бывали никакие братья»[156]. Во-вторых, это маленькое предложение указывало и на грех Екатерины – связь с Григорием Орловым. В-третьих, что вынужден был признать сам Ростопчин, А.Г. Орлов не был ни трусом, ни жалким человеком.

Тем, кто принимает истинность ОР3, необходимо не только опровергнуть наиболее существенные из приводимых тут аргументов, но, более того, найти надежные документальные доказательства существования этого письма.

Автор третьего письма Орлова

Естественно, возникает вопрос: мог Ф.В. Ростопчин изготовить подобный «документ»? Как показывают факты – несомненно, мог. Литературный талант Федора Васильевича общеизвестен[34]. Что касается нравственных преград, то и они не были для Ростопчина непреодолимыми.

Приведем здесь в качестве доказательства последнего рассказ человека, симпатизировавшего Федору Васильевичу, – князя П.А. Вяземского, услышанный им от Н.М. Карамзина. Завязка этой истории состоит в том, что петербургский почт-директор и президент Главного почтового правления И.Б. Пестель стал пользоваться особым благоволением Павла I. Это не понравилось Ростопчину. Он написал подметное письмо от имени неизвестного, который уведомлял приятеля своего за границей о заговоре против императора и рассказывал разные подробности по этому предмету. В заключение он заявляет: «Не удивляйся, что пишу вам по почте, наш почт-директор с нами». Ростопчин приказал отдать письмо на почту, но так, что письмо должно было непременно возбудить внимание почтового начальства и быть передано главноуправляющему для перлюстрации.

Граф Ростопчин построил интригу удивительно тонко: он хорошо знал характер императора Павла, а также знал, что об этом известно и Пестелю, который не решился бы показать письмо императору, поскольку тот по мнительности и вспыльчивости своей не стал бы порядочно исследовать достоверность этого письма, а тут же уволил бы и даже сослал почт-директора. Через несколько дней, видя, что Пестель утаивает письмо, Ростопчин доложил императору о ходе дела, объяснив при этом, что единственным побуждением его было испытать верность Пестеля и что сам он повергает повинную голову пред его величеством. Павел поблагодарил Ростопчина за усердие к нему, и участь Пестеля была решена: он был уволен от занимаемого им места. Но не довольствующийся этим Ростопчин захотел еще подшутить над своей жертвою. До сообщения Пестелю именного повеления он пригласил его на обед. Тот, польщенный вниманием, явился; хозяин встретил его с особенными вежливостью и лаской. Пестель думал, что Ростопчин начинает опасаться его влияния у Павла I и хочет его задобрить. Он намекал на свои виды в будущем, а возвратившись домой, нашел официальную бумагу о своей отставке[157].

Это был не единственный случай применения Ростопчиным сомнительных писем. Так, в конфликте с Н.П. Паниным Федор Васильевич использовал подобное письмо, чтобы добить своего уже удаленного от двора и сосланного в Москву врага. Когда подлог раскрылся, Павел I воскликнул: «Ростопчин – настоящее чудовище! Он хочет сделать меня орудием своей личной мести; так пусть же последствия ее падут на него самого!» Федор Васильевич был уволен ото всех своих должностей и отослан в свое подмосковное имение[158]. А.А. Кизеветтер, характеризуя темную сторону личности Ростопчина, писал: «Мы знаем немало фактов, показывающих, что эти интриги нередко приобретали характер настоящей жестокости по отношению к людям, которые почему-либо становились Ростопчину поперек жизненной дороги, причем эта жестокость выражалась в большинстве случаев не в открытых действиях, а в разного рода ухищренных подкопах из-за прикровенной засады»[159].

Подобное поведение определялось как природными свойствами Ф.В. Ростопчина, так и условиями его службы. Кажется, глубже всех в суть его характера проник П.А. Вяземский. Он писал: «Ростопчин был темперамента нервного, раздражительного, желчного… Уже в молодости пробивалось презрение его к людям. Чем дальше углублялся он в жизнь и в сообщество или, скорее, в столкновение с людьми, тем более росло во всеоружии своем и резче выражалось это прискорбное и, можно сказать, болезненное свойство». При этом Вяземский подчеркивал, что Федор Васильевич не просто не любил людей, а отыскивал в людях пороки, поэтому он не мог жить без общества: «…Ему нужно, необходимо было сообщество людей, может быть, как хирургу-оператору нужна клиника… Уединение, отшельничество не могли ладить с натурою его; он любил быть действующим лицом на живой и светской сцене…»[160]

Все сказанное выше, думаю, позволяет лучше понять причины появления ОР3, хотя они не так просты и очевидны. Как мы пытались показать, основной причиной явилось желание Ростопчина войти в доверие к Александру I. Это Федору Васильевичу отчасти удалось сделать. Появление ОР3 можно было бы объяснить попыткой защитить доброе имя Екатерины II. Но одновременно с внешним, сомнительным оправданием в ОР3 присутствуют несколько неприятных намеков на грехи императрицы.

Трудно сейчас сказать, как возникло это письмо. Нельзя исключить того, что Ростопчин видел ОР2, но, забыв его точный текст (только помня настроение письма), решил воссоздать по памяти, дополнив своими сведениями. Возможно, ОР3 появилось под действием разговоров с Дашковой, так сказать на лету, по ходу очередного устного рассказа. «Он был, – пишет о Федоре Васильевиче П.А. Вяземский, – довольно искренен[35] и распашист в воспоминаниях и рассказах своих. То отчеканивая на лету живые страницы минувшего, то рассыпая легкие, но бойкие заметки на людей и дела текущего дня»[161]. Но на лету можно легко вылететь за границы истины. «Мое перо, – писал Ростопчин в 1797 году С.Р. Воронцову, – похоже на тех лошадей, которые, закусив удила, мчатся вперед, готовые сломать себе шею»[162]. Шею себе в данном случае граф Федор Васильевич не сломал, а, напротив, с большой пользой использовал свою выдумку. Нам так и кажется, что, оформляя устный рассказ о письме А.Г. Орлова, он повторял: «Si cela n’est vrai, il est bien trouvé»[36].

Устный рассказ об ОР3 был более мягким, чем его письменный вариант. В последнем уже нет упоминания о радости Павла I по поводу оправдания матери. Напротив, в нем говорится об уничтожении свидетельства ее невинности – это ли не преступление?! Причем Павел I, как уже говорилось выше, уничтожает письмо Орлова не сразу, как бы после раздумий, а затем жалеет об этом. Это ли не характерный пример неразумности покойного императора, в числе подобных же действий которого Ростопчин видел и свою отставку и высылку.

В тексте ОР3 упомянуто имя Барятинского. Случайно ли это? Полагаем, что и здесь присутствует тайная стрела. Внешне упоминание имени князя Федора ни у кого не могло вызывать никакого сомнения: более того, оно придавало достоверность письму. Было хорошо известно, как Павел относился к Барятинскому и до смерти Екатерины II, и после, выслав его под надзор полиции в деревню (об этом подробно ниже). Иностранные источники называли его одним из главных участников убийства Петра Федоровича. Однако у Ростопчина имелись свои основания не любить эту фамилию.

Будучи камер-юнкером у великого князя Павла Петровича, Ростопчин повздорил с коллегами, которые с неохотой относились к исполнению своих обязанностей при дворе наследника и часто не являлись туда. Ростопчину, который также не любил Павла Петровича, но из-за своих наклонностей к карьере был более пунктуален и, таким образом, принужден исполнять работу других, это очень не нравилось. Он написал жалобу на коллег камер-юнкеров, в которой назвал их негодяями и допустил другие оскорбления. Жалоба стала известна в обществе. Сослуживцы Ростопчина потребовали извинений, а не получив их, вызвали обидчика на дуэль. Федор Васильевич в письме к С.Р. Воронцову утверждал, что явилось всего двое (Шувалов и Голицын), которые не стали с ним драться. Однако в городе поползли слухи, что Ростопчин сам испугался дуэли и даже просил прощения на коленях. Последнее обстоятельство трудно проверить. Известно, что под угрозой поединка Федор Васильевич позднее был вынужден отказаться от авторства письма, в котором он оскорбительно отзывался о Н.П. Панине (кстати сказать, прекрасном стрелке). Так вот, среди бездельников камер-юнкеров был И.И. Барятинский, племянник князя Федора Сергеевича. Любопытно, что Ростопчин не упоминает его имени в письме к Воронцову. К. Массон утверждает, что Екатерина II, узнав о письме Ростопчина и грозящих из-за него дуэлях, отправила И.И. Барятинского в армию, а Ростопчина на год удалила от двора. Федор Васильевич такого, конечно, не забыл[163].

Больше всего в ОР3 и КР достается А.Г. Орлову: он изображен трусливым, жалким, пьяным злодеем (правда, что любопытно, не непосредственным убийцей Петра Федоровича). Почему Ростопчин в данном случае не пожалел черных красок? Что плохого ему сделал Орлов? Непосредственно, насколько нам известно, ничего. Но вот косвенно…

Существует несколько причин, почему Федор Васильевич мог невзлюбить А.Г. Орлова[37]. Возможно, это отношение началось с конфликта Федора Васильевича с Н.П. Паниным, который был женат на дочери В.Г. Орлова – Софье. В 1801 году, после смерти Павла I, благодаря стараниям Панина А.Г. Орлов-Чесменский по приказу императора Александра I был вызван из заграничной ссылки в Петербург[164]. Полагаем, что это стало быстро известно Ростопчину, не такому «злодею», как Орлов, однако, несмотря на все его достоинства и добродетели, правительством не приглашенному.

В 1802 году Федор Васильевич устраивает в своем селе Воронове конный завод и начинает заниматься разведением верховых лошадей. Другой завод он организует в Воронежской губернии на реке Битюг[38]. Получив на первых порах неплохие результаты, Ростопчин возомнил себя знатоком. Так, в письме к П.Д. Цицианову он замечает: «Забыл было сказать, что первый привод моих лошадей с Битюцкого завода чрезвычайный, и я очень рад, что последовал своей мысли, несмотря на доказательства Орлова и проч., и теперь вижу, что верить не всему надобно». Однако селекционная работа, начатая А.Г. Орловым на четверть века раньше, судя по заключениям специалистов, была весьма эффективной и продуманной. Не случайно орловские лошади на скачках в Москве обскакивали многих. Зная характер Ростопчина, можно предположить, что это ему было не особенно приятно[165].

В 1803 году Федора Васильевича постигло новое разочарование. В ноябре этого года он направил в Англию С.Р. Воронцову письмо, в котором просил прислать ему несколько английских овец и баранов. Ростопчин знал о строгом наказании (вплоть до смертной казни), грозящем тому, кто попытался бы вывезти этих животных за пределы страны. Однако он ссылался на то, что незаконные продажи все-таки происходят. «Если вы захотите оказать мне эту услугу, – писал Федор Васильевич, – почту ее за одну из самых значительных и за истинное благодеяние для нашей родины». Эта просьба не была выполнена, и переписка Ростопчина с Воронцовым прервалась на десять лет. В то же время Федор Васильевич хорошо знал, что Воронцов помогал А.Г. Орлову покупать английских скакунов для его заводов[166]. Это было неприятно.

Неприятно Ростопчину, возможно, было и то, что С.Р. Воронцов и Орлов-Чесменский находились в приятельских отношениях, хотя в 1762 году они стояли по разные стороны баррикад. ОР3 служило своеобразным напоминанием Воронцову, кто был его приятель – А.Г. Орлов. Правда, между ними были не только приятельские отношения: родственница Орловых, Екатерина Алексеевна Сенявина, стала женой Семена Романовича, которую он так сильно любил, что после ее смерти больше не женился[167].

Не мог Федор Васильевич спокойно смотреть пусть на внешнее, но примирение двух в прошлом заклятых врагов: княгини Е.Р. Дашковой и графа А.Г. Орлова-Чесменского. Как могла Екатерина Романовна посетить его «Майское» на Большой Калужской? Как могла она, характеризовавшая А.Г. Орлова в разговоре с Дидро как «одного из величайших мерзавцев на земле», пить за его здоровье и даже пройтись с ним в полонезе? Конечно, Дашкова и Орлов не могли стать друзьями, но примирение было возможно. В письме лорду Гленберви Марта Брэдфорд рассказывала: «Когда Орлов приехал, княгиня, встретив его и дав поцеловать руку, сказала: “Так много утекло времени, граф; мир, в котором мы жили, так переменился, что настоящая наша встреча походит скорее на свидание на страшном суде, чем на возобновление знакомства; и этот кроткий ангел (причем она поцеловала молодую Орлову), соединяющий нас в эту минуту, дополняет нашу мечту”. С этого времени Орлов пользовался всяким благоприятным случаем, какой только представлялся его дочери, чтобы находиться в обществе княгини. Услышав, что княгиня рекомендовала мне его балы, по которым можно было составить лучшее понятие о народных увеселениях, он попросил ее назначить время. И он дал великолепный праздник»[168]. Екатерина Романовна не могла, пусть на самое краткое мгновение, не потеплеть, видя на груди у Алексея Григорьевича портрет их общего божества – Екатерины II.

Выдумкой ОР3 Ростопчин, полагаю, стремился вернуть старую вражду двух выдающихся деятелей екатерининского века, разрушая легкие мосты примирения между этими людьми. Ни в дневнике, ни в письмах М. Вильмот не находим мы, как Дашкова прореагировала на смерть А.Г. Орлова-Чесменского, на страдания «кроткого ангела» – Анны Алексеевны. И возможно, за этим молчанием стоит не столько черствость княгини, сколько умело возвращенная ее давняя, но с годами утихшая ненависть к Алексею Орлову.

Ростопчину было, наверно, неприятно узнать, что А.Г. Орлов-Чесменский в 1806 году был назначен командующим милицией области, в значительной степени сформированной на средства его и дочери, за что он был удостоен благосклонного рескрипта Александра I и ордена Святого Владимира I степени[169].

Не думаю, что особенно приятны были Ф.В. Ростопчину известия о том, что брат его лондонского приятеля, А.Р. Воронцов, считал наилучшей партией для сына Семена Романовича, Михаила, А.А. Орлову-Чесменскую[170]. В книге С.Д. Шереметева «Алехан» рассказано, какие сплетни распространял Ростопчин в связи с возможным браком дочери графа Алексея Григорьевича[171].

Наконец, сам граф Орлов – мужественный человек, силач, умница, хлебосол, благотворитель, истинно русский человек, несомненно, затмевал Ростопчина, постоянно говорившего о своей русскости и критиковавшего склонность к иностранному. «Самое худое то, – писал Федор Васильевич в августе 1803 года С.Р. Воронцову, – что мы перестали быть русскими, купив знание иностранных языков ценою дедовских нравов»[172]. Но слишком яркого представителя «дедовских нравов» он также не мог вынести.

Приложения

Приложение I

Письма Петра Федоровича

Письма Петра Федоровича, находящиеся в составе ропшинских документов, содержат не меньше тайн и загадок, чем и письма А.Г. Орлова. Впервые эти документы, как говорилось выше, увидели свет в XII томе академического издания сочинений Екатерины II в 1907 году[173]. Никаким особым комментарием (палеографическим или историческим) письма Петра Федоровича не сопровождались, да и помещены они были (как и письма А.Г. Орлова) в примечаниях. Речь идет о трех письмах Петра III к Екатерине (для удобства обозначим их: ПФ1, ПФ2, ПФЗ) и написанном его же рукой списке вещей: платья, белья и орденов (СВ)[174]. Как уже говорилось в упомянутом очерке, в 1908 году в сборнике «Переворот 1762 года» были приведены почти все ропшинские документы (без СВ), скорее всего перепечатанные из XII тома сочинений Екатерины II. В 1911 году в № 5 «Русского архива» П.И. Бартенев напечатал эти документы (снова без СВ) по копиям историка Н.К. Шильдера. Судя по этой публикации, он сам не видел подлинных документов, так как в его списках содержались искажения. Кроме того, Н.К. Шильдер, как мы полагаем, совершенно произвольно датировал письма Петра Федоровича. Для нас остается загадкой, почему такой знаток, как Бартенев, поместил в своем журнале копии (некоторые из них были с ошибками), когда были уже опубликованы подлинники. Сам Бартенев приветствовал в «Русском архиве» издание «Записок Екатерины II»[39]. Можно только предположить, что Петру Ивановичу очень не понравилось это издание (с купюрами и плохим комментарием Я. Барскова, не сумевшего заменить умершего А.Н. Пыпина, которого Бартенев очень ценил[40]).

До издания писем Петра Федоровича к Екатерине II большинство исследователей считали, что было всего два его письма (точное содержание их не известно), одно из которых привез вице-канцлер князь А.М. Голицын, а другое генерал М.Л. Измайлов (о них мы подробно поговорим ниже)[175]. После публикации подлинников (не имевших дат) в 12-м томе Собрания сочинений Екатерины II перед исследователями встала задача выяснения отношения их к упомянутым двум письмам. Первым эту задачу попытался разрешить Н.К. Шильдер, но, на наш взгляд, не совсем удачно. Не вспомнил он (или не знал) об очень важном документе – СВ. А самое главное – он не видел подлинных документов, не знал об их палеографических и текстологических особенностях.

Нам представляется важным исследовать следующие вопросы:

1. В каком порядке писались подлинные письма Петра Федоровича?

2. Где они писались?

3. Их отношение к СВ.

4. Отношение писем Петра Федоровича к письмам А.Г. Орлова.

5. Их отношение к упомянутым двум письмам, доставленным Голицыным и Измайловым.

Начнем с выяснения вопроса о содержании двух последних писем.

Предание о двух письмах Петра Федоровича

Впервые эти письма упомянуты в так называемом «Обстоятельном манифесте», появившемся 6 июля 1762 года. Там от имени Екатерины II говорилось: «Но не успели только мы выступить из города, как он (Петр Федорович. – О. И.) два письма одно за другим к нам прислал; первое чрез вице-канцлера нашего князя Голицина, в котором просил, чтоб мы его отпустили в отечество его Голстинию, а другое чрез генерала майора Михаила Измайлова, в котором сам добровольно вызвался, что он от короны отрицается и царствовать в России более не желает, где при том упрашивает нас, чтоб мы его отпустили с Лизабетою Воронцовою да с Гудовичем также в Голстинию». По словам Екатерины II, оба письма, «как то, так и другое письмо, наполненные ласкательствами»[176]. Сразу необходимо заметить, что сообщение о двух письмах, а также об их приносителях, по-видимому, следует признать вполне достоверными, обстоятельства были так свежи, а участники находились рядом, что искажение истины в данном случае было невозможно. Правдоподобно, кажется, и то, что письма последовали «одно за другим». Однако этого нельзя сказать о содержании рассматриваемых писем, которое ни Голицын, ни Измайлов, возможно, не знали. Итак, согласно первому письму, Петр Федорович просил, чтобы его отпустили в Голштинию, а согласно второму – он отказывался от российской короны и упрашивал Екатерину, чтобы с ним позволили уехать в Голштинию Елизавете Воронцовой и его адъютанту А.В. Гудовичу. Вот, так сказать, официальная версия.

Весьма примечательные подробности сообщила об этих письмах Екатерина II в справке для Сената от 29 июня 1762 года: «…Уведомление о нашем к нему приближении столь много отвагу его поразило, что убежище он немедленно возымел к раскаянию, почему, и прислал к нам два письма, первое чрез вице-канцлера князя Голицына на французском языке, в коем просил помилования, а другое чрез генерал-майора Михаила Львовича Измайлова своеручное ж, писанные карандашом, что была б только жизнь его спасена, а он ничего столько не желает, как совершенно на век свой отказаться от скипетра Российского и нам оный со всяким усердием и радостью оставить готов торжественным во весь свет признанием…» (курсив наш. – О. И.)[177]. Итак, мы получаем тут не только содержательные, но и палеографические подробности. Оказывается, оба письма были написаны карандашом; правда, остается неопределенным, на каком языке Петр Федорович писал второе письмо. По-другому тут излагается и содержание писем: в первом Петр Федорович будто бы «просит о помиловании», а во втором, прося сохранения ему жизни, предлагает не только отказаться от российского престола, но и подтвердить это «торжественным во весь свет признанием». О просьбе выпустить Воронцову и Гудовича тут нет ни слова (или Екатерина II по каким-то своим соображениям не решила сказать об этом сенаторам).

Наконец, тема упомянутых писем возникает в известном письме Екатерины II к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года. Правда, сказано о них очень кратко: «Я выступила таким образом во главе войск, и мы всю ночь шли в Петергоф. Когда мы подошли к небольшому монастырю на этой дороге, является вице-канцлер Голицын с очень льстивым письмом от Петра III…За первым письмом пришло второе, доставленное генералом Михаилом Измайловым, который бросился к моим ногам и сказал мне: “Считаете ли вы меня за честного человека?” Я ему сказала, что да. “Ну так, – сказал он, – приятно быть заодно с умными людьми. Император предлагает отречься. Я вам доставлю его после его совершенно добровольного отречения..”» (курсив наш. – О. ГГ.)[178]. В этом варианте Измайлов знает об основном содержании письма – предложении Петра Федоровича отречься.

Примечательно, что Екатерина II вернулась к этой теме в отдельной небольшой записке, для которой она, по-видимому, использовала свое письмо Понятовскому, несколько его расширив. Императрица пишет: «Шли всю ночь и под утро прибыли к небольшому монастырю – в двух верстах от Петергофа, куда князь Голицын, вице-канцлер, доставил императрице письмо от бывшего императора, а немного погодя генерал Измайлов – с таким же поручением». Потом она прибавляет, что после неудачной поездки в Кронштадт Петр Федорович вернулся в Ораниенбаум, «где он лег спать и на следующий день написал эти два вышеупомянутые письма: в первом из них он просил, чтобы ему позволили вернуться в Голштинию со своей любовницей и фаворитами, а во втором – он предлагал отказаться от империи, прося лишь о [сохранении ему] жизни»[179]. Тут просьба о разрешении выезда с Петром Федоровичем Воронцовой и Гудовича переносится в первое письмо, а во втором он отказывается от империи, за сохранение ему жизни.

Возникает естественный вопрос: почему Екатерина дает различные варианты упомянутых писем? Неужели она не могла при написании последней записки воспользоваться подлинниками? Или ей было неприятно брать вновь эти документы после всего, что случилось? Остается сделать осторожное предположение, что среди ропшинских документов находится хоть одно из двух упомянутых писем (о чем пойдет разговор ниже).

Следует также предположить, что ряд писем Петра Федоровича был написан уже в Ропше. Так, в цитированном выше письме к Ст.-А. Понятовскому Екатерина II говорит: «Попросил он у меня, впрочем, только свою любовницу, собаку, негра и скрипку, но, боясь [произвести] скандал и усилить брожение среди людей, которые его караулили, я ему послала только три последние вещи»[180]. Иностранцы добавляют в этот список еще «романы и немецкую Библию»[181]. Была ли это записка, или просьба передавалась устно – неизвестно. Но императрица откликнулась на нее цитированным выше письмом В.И. Суворову от 30 июня.

Обратимся теперь к воспоминаниям людей, которые близко стояли в то время к Екатерине II и могли знать кое-что об этих письмах: княгини Е.Р. Дашковой и графа Н.И. Панина. Дашкова сообщает, что Петр Федорович написал «два или три письма своей августейшей супруге. В одном из них в очень ясных и точных выражениях содержался отказ от права на корону. Петр III просил императрицу назначить для пребывания с ним нескольких названных им человек; не забыл он упомянуть перечень нужных ему припасов, и в первую очередь бургундское, трубки и табак» (курсив наш. – О. И.)[182].

Читая этот текст, невольно задумываешься: к чему относится предложение, начинающееся словами «Петр III просил императрицу»? К другому письму или к тому, что содержало отречение? Видела ли сама Дашкова эти письма, читала ли их? Или она пересказывает то, что услышала от самой Екатерины, а может быть, и от других людей? По-видимому, гордость очень честолюбивой княгини, не желавшей точно сказать, что ее «подруга» не дала ей читать письма супруга, к сожалению, не позволила внести в этом деле полную ясность.

Что касается «очень ясных и точных выражений», то подобное заключение можно было сделать, прочитав «Обстоятельный манифест», как и узнать из него о том, что отречение было в форме письма. К чему это привело, можно лучше увидеть из другого перевода этого места в «Записках» Дашковой в издании Н.Д. Чечулина, появившемся в 1907 году (переизданном в 1985 году): «Он написал два или три письма своей августейшей супруге. Я упомяну только то из них, в котором он ясно и определенно формулировал свое отречение от престола. Затем, указав несколько лиц, которых желал бы видеть около себя, он просил императрицу назначить их состоящими при нем и не забыл переименовать, какие припасы хотел бы иметь, между прочим бургундского вина, трубок и табаку»[41] (курсив наш. – О. И.)[183].

Из этого перевода более наглядно следует, что, написав отречение, в том же письме Петр Федорович упомянул о лицах, которых он желал видеть около себя, а также припасы – вплоть до табака и трубок. Выходит как-то мелочно и глупо даже для умственного уровня свергнутого императора. Кажется, этого эффекта и стремилась достигнуть княгиня Дашкова, сообщившая к тому же (правда, оговариваясь в данном случае: «мне рассказывали»), что в Петергофе Петр Федорович пообедал с аппетитом и, как всегда, пил свое любимое бургундское. А вот Шумахер с других слов рассказывает, что свергнутый император попросил себе стакан вина, смешанного с водой, «и больше ничего не ел и не пил»[184]. Если брать в арбитры Н.И. Панина, о воспоминаниях которого пойдет речь ниже, то скорее прав Шумахер.

Тут же возникает и другой вопрос: кого Петр Федорович просил «назначить для пребывания с ним» и где? Комментаторы издания 1987 года считают, что речь идет о докторе Людерсе, камердинере Тюмлере и «арапе» Нарциссе. Но может быть, в столь важном письме (с отречением) речь шла прежде всего о Елизавете Воронцовой и Гудовиче, которых желал видеть рядом с собой Петр Федорович, о чем и говорится в «Обстоятельном манифесте»?

Путая последовательность событий, вероятно, из-за того, что писала свои воспоминания через 40 лет, Дашкова говорит сначала о письме, привезенном Измайловым: «Оттуда (из Ораниенбаума. – О. И.) император послал генерала Измайлова с изъявлением покорности и обещаниями сложить корону». Далее Дашкова рассказывает, что императрица направила к Петру Федоровичу Измайлова, «заклиная убедить его в необходимости сдачи, дабы избежать многочисленных несчастий, предотвратить которые, в случае отказа, будет невозможно»[42]. Княгиня Екатерина Романовна тут же сообщает следующую любопытную подробность: «Императрица уверяла, что считает своим долгом сделать жизнь Петра приятной в любом удаленном от Петербурга им самим выбранном дворце и что, насколько будет в ее власти, она исполнит все его пожелания»[185]. В каком-то смысле это заявление совпадает со сказанным в письме к Ст.-А. Понятовскому и письмом Екатерины II к В.И. Суворову. Однако вернемея к тексту Дашковой. Только после этого она пишет: «Недалеко от Троицкого монастыря императрицу встретил вице-канцлер князь Голицын с письмом от императора». Но о том, что говорилось в этом послании, Дашкова, по-видимому, не знала.

Несколько другую картину событий сохранил для нас барон А.Ф. Ассебург, записавший не позднее 1765 года следующий рассказ Н.И. Панина. «По дороге из Петербурга в Петергоф, – сообщает он, – часто встречались голштинские гусары, которых Петр высылал, чтобы выследить движения государыни, о чем он уже имел сведения; их всех захватывали, равно как и всех лиц, которые находились при Петре и покинули его в ночь его поездки в Кронштадт. В числе этих лиц был вице-канцлер князь Голицын, посланный Петром к Екатерине с письмом, в котором император отдавал себя в ее волю. Голицын в открытом поле принес присягу Екатерине… Между тем Екатерина прибыла в Петергоф, откуда и отправила Петру ответ на его письмо, присланное с вице-канцлером Голицыным. Екатерина потребовала от Петра формального акта отречения от престола, каковое и было им написано собственноручно. Она указала ему самые выражения, которые следовало употребить. Петр написал акт своею рукою и был препровожден из Ораниенбаума в Петергоф в одной карете со своею любимицею Воронцовой и еще с двумя другими лицами»[186]. Примечательно, что через три года после указанных событий Панин совершенно забыл об участии в них М. Измайлова.

Есть еще одно воспоминание о письме Петра Федоровича. Правда, оно выглядит скорее как легенда. Принадлежит воспоминание современнику событий грузинскому архиерею, рассказавшему о вступлении на престол императрицы Екатерины И. Все, конечно, священник выдумать не мог, поэтому интересно узнать о слухах, которые существовали в то время. «Когда императрица прибыла в Петербург, – пишет он, – она получила письмо от мужа, чрез Адама Васильевича. Сам он лично писал так: “Великая государыня! Истинно я много виновен пред Богом, пред вами и Российской Империею. Умоляю, не убивай меня смертью. Ради Бога прости меня. Вспомни наше венчание и помилуй меня. Я сам знал, что с тобой я плохо поступал, я не был способен ни к тому, чтобы быть царем. Я ныне свидетельствую тебе об этом собственноручною подписью, свидетельствую, что даже помыслом ничего против тебя не возымею”»[187].

О «переписке» Петра Федоровича с Екатериной рассказывает и также безымянный человек из окружения гетмана К.Г. Разумовского, что особенно интересно. После неудачи в Кронштадте император будто бы решил припугнуть Екатерину и написал ей письмо, в котором говорилось: «Ежели подержится с своим намерением, то не увидут виселниц, кои-де от Аренбова до Петербурга будут поставлены виселницы…» Сама Екатерина II в «Обстоятельном манифесте» от 6 июля говорит, отмечая изменение позиции Петра Федоровича: «И как то, так и другое письмо (доставленные с Голицыным и Измайловым. – О. И.), наполненные ласкательствами, присланы были несколько часов после того, что он повеление давал действительно нас убить, о чем нам те самые заподлинно донесли с истинным удостоверением, кому сие злодейство противу живота нашего препоручено было делом самим исполнить» (курсив наш. – О. И.). В небольшой записке, посвященной событиям того времени, Екатерина II называет «убийц». Она пишет, что «приехали князь Трубецкой и фельдмаршал Александр Шувалов. Они были посланы удержать два первых гвардейских полка, шефами которых они были, и чтобы убить императрицу», но «они пали к ее ногам и рассказали ей о своей миссии и затем отправились принести присягу». А до них к Екатерине приехал от Петра Федоровича канцлер Воронцов, чтобы «высказать императрице упреки за ее бегство и потребовать от нее объяснений этого»[188].

О том, что Петр Федорович хотел своей жене «свернуть шею», говорит, например, А. Шумахер[189]. Он же сообщает о том, что Петр Федорович приказал кабинет-секретарю Волкову составить письмо Сенату, в котором «строго призывал к его верности, оправдывал свое поведение в отношении собственной супруги и объявлял юного великого князя Павла Петровича внебрачным ребенком». Но письмо это до адресата не дошло, а было передано Екатерине[190]. Она сама рассказывает о подобном случае в письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года: «Когда я выступала из города, ко мне подошли три гвардейских солдата, посланные из Петергофа для того, чтобы распространять манифест среди народа, и сказали мне: “Возьми, вот что поручил нам Петр III, мы даем это тебе и радуемся, что имели этот случай присоединиться к нашим братьям”»[191].

Совершенно очевидно, что Петр Федорович сам или по совету своего окружения сначала пытался запугать супругу и, не исключено, действительно хотел «свернуть ей шею»[43]. Но положение изменялось не в его пользу. На вызов супруга Екатерина II ответила жестко. Упомянутый человек из окружения К.Г. Разумовского пишет: «Напротиву того послано к ему, что ежели добровольно не отдаст себя в арест, то повелено будет поступить полкам и артиллерии действовать по военному и бонбмандировать. Государь, из особливаго уговору Фон Минниха, повторно [послал] к ее величеству с тем, что безспорно отдает себя в арест, и потому от ее величества командирован штаб-офицер в Аренбов с командою, которому государь отдал сам шпагу свою [и] кавалерию…»[192]

Теперь перейдем к сведениям, которые сообщают иностранцы. Начнем с дипломатов. Сразу следует заметить, что у них слухи перепутываются (иногда сознательно) с добытыми из самых близких к главным действующим лицам сведениями. Кое-какой информацией они делились друг с другом.

Первая из известных нам депеш о письмах Петра Федоровича принадлежит саксонскому дипломату Прассе. 30 июня (11 июля) 1762 года он сообщал своему двору о том, что неподалеку от мызы Стрельна императрица получила от «смещенного императора» первое послание, в котором он раскаивался в своем варварском поведении по отношению к супруге, обещал измениться и предлагал полное примирение. На это последовал ответ, что уже слишком поздно говорить об этом и благо империи требует других решений. Движение войск на Петергоф продолжилось. И тогда Петр Федорович прислал жене второе письмо, в котором предавался на милость своей бывшей супруги (gewesenen Gemalin) и лишь просил разрешить быть с ним девице Воронцовой и генерал-адъютанту Гудовичу. К нему был отправлен генерал-майор Измайлов, который должен был сказать ему, что если он имеет истинно серьезные намерения сдаться, то он должен прибыть в Петергоф и там узнать свою дальнейшую судьбу. Петр Федорович согласился на это безо всяких противоречий и при прибытии туда сдал свою шпагу дежурному офицеру, ни в чем не возражая. У него были отобраны ордена, но не выполнена просьба о Воронцовой и Гудовиче[193]. В депеше от 12(1) июля Прассе прибавил, что император смирился с тем, что должен был подписать акт отречения (renunciation) от здешнего трона и империи, который он подписал: «Петр, герцог Голштинский»[44]. Вице-канцлер князь Голицын передал этот акт императрице[194].

Австрийский посланник граф Мерси де Арженто, возможно, воспользовался знакомством с Прассе для получения информации о Петре Федоровиче. В своей депеше от 12 (1) июля 1762 года он также сообщал, что первое письмо Екатерина получила на мызе Стрельна. «Письмо заключалось в том, – пишет граф Мерси, – что он (Петр Федорович. – О. И.) сознает всю несправедливость своего обращения с этою государынею, но искренне желает примириться с нею, разделить с нею престол и самодержавие. Однако императрица ответила ему так: теперь уже не до подобных предложений, дело касается счастья, безопасности и благоденствия Русского Государства, он же, царь, должен безропотно покориться, если не желает довести дело до крайнего предела. После такого ответа императрица продолжала с войсками свой путь к Петергофу, где до нее дошло второе письмо ее слишком поздно раскаявшегося супруга, в котором он сдается безо всяких условий с единственною просьбою: дать ему приличное содержание и оставить при нем девицу Воронцову и генерал-адъютанта Гудовича. На что от новой императрицы последовал короткий последний ответ: он должен немедленно явиться в Петергоф, что и было исполнено им. Во время его приближения к Петергофу императрица отправилась в сад, а между тем царь был арестован (при вступлении во дворец он вынужден был смиренно вручить свою шпагу находящемуся там с отрядом офицеру) и, по снятии орденской ленты был отвезен, как меня уверяют, в Шлиссельбург»[195]. Примечательно, что тут ни словом не упомянут М. Измайлов и акт отречения.

Через некоторое время, по-видимому, граф Мерси получил новые данные по поводу писем Петра Федоровича. 24 (13) июля он сообщал своему министерству: «После прибытия царя в Ораниенбаум, в великом смущении держали совет, и когда царь ясно увидел, что после того, как дело зашло так далеко, не осталось никакого средства снова взойти на русский престол; тогда, по внушению фельдмаршала Миниха, он написал очень смиренное письмо к здешней монархине, в котором сдается ей, между прочим, в весьма трогательных выражениях дает ей заметить, что охотно уступает правление в полной надежде, что она окажет ему, как своему супругу, надлежащее снисхождение. Но так как русская императрица ничего не ответила царю на это, а фельдмаршал Миних, ровно как и генерал Измайлов (который командовал немногими в Ораниенбауме находящимися войсками) продолжали беспрерывно и убедительно свои представления, то царь вторым письмом отдавал себя вполне на волю нынешней государыни, и для большой убедительности в своей искренности вручал ей шпагу и все ордена, и в день своего тезоименитства был переслан в Петергоф, откуда отвезен генералом Измайловым в 40 верстах лежащий отсюда летний дом, называемый Ропшею и принадлежащий старому фельдмаршалу Разумовскому, брату гетмана, а оттуда уже отправлен в Шлиссельбург. Те, кто видел, как царь возвращался по каналу в Ораниенбауме и приставал к берегу, наблюдали, что когда он шел пешком от начала канала до дворца свыше 2-х верст или 3000 шагов, то был так огорчен, поражен и робок, что щеки, даже все тело дрожало от страха…» (курсив наш. – О. И.)[196]. На рассказ графа Мерси, по-видимому, повлиял и опубликованный 6 июля «Обстоятельный манифест». Примечательно, что инициатором сдачи Екатерине выступает у австрийского посланника фельдмаршал Миних, когда все другие иностранцы утверждают, что последний призывал к борьбе.

На следующий день, 13 (2) июля, свою депешу направил на родину француз Л. Беранже. В ней говорилось: «Император, не видя ни малейших средств к спасению, написал письмо императрице, в коем признавал свои вины, предлагал примирение и совместное правление. На сие императрица ничего ему не ответствовала. Через недолгое время послал он ей второе письмо, где умолял о прощении и просил для себя пенсию и дозволение удалиться в Голштинию. Императрица отправила к нему акт об отречении, который повез генерал Измайлов, коему велено было заставить его подписать оный и сказать ему, что ежели вздумает он сопротивляться, то никто не поручится за его жизнь. Генерал приехал в Ораниенбаум в сопровождении одного только слуги и подал императору акт отречения, а когда тот стал уклоняться от подписания, Измайлов сказал: “Моя жизнь в ваших руках, тем не менее, я арестую вас по приказу ее величества”. Он снял с него орденскую ленту и отвез из Ораниенбаума в Петергоф, где его поместили в те же апартаменты, кои занимал он, будучи еще великим князем. У императора были отняты все знаки суверенного его достоинства, его одели в шлафрок, в коем он так и оставался до окончательного своего исчезновения. Трагедия сия завершилась в семь часов вечера 10 июля. Петр III выказал при всех сих событиях наивеличайшую трусость»[197]. Не исключено, что это наиболее вероятное изложение действительного хода событий. Издатель «Дипломатической переписки французских представителей при дворе императрицы Екатерины II» писал, что Л. Беранже был всегда очень хорошо осведомлен, имея большие и прочные связи в петербургском обществе и черпая свои сведения в самых высоких сферах. Поэтому ему редко приходилось исправлять сообщенные им данные о каком-либо заговоре, аресте и пр. «Беранже, несомненно, – пишет издатель, – был дипломат усердный, наблюдательный, настойчивый и осторожный, справедливо заслуживавший одобрение министра и короля»[198]. Но, необходимо заметить, и Беранже, ненавидевший Екатерину II, также часто ошибался, принимая одностороннюю позицию по отношению к великой императрице.

А вот что в тот же день (2 июля) писал английский посланник Р. Кейт: «В субботу утром, узнав о приближении императрицы с большими силами, послал он вице-канцлера князя Голицына и генерал-майора Измайлова к императрице для переговоров. По прошествии недолгого времени Измайлов возвратился с актом отречения, каковой император и подписал, а затем сел в карету вместе с сим генералом и уехал по Петергофской дороге, после чего никто его более не видел; я так и не смог разузнать, куда именно его препроводили. Говорят, будто в акте отречения есть статья, обещающая ему свободное возвращение в Голштинию…Говорят, будто император пожелал для себя всего лишь сохранения жизни и хорошего обращения с фавориткою его и адъютантом Гудовичем»[199].

Многое мог пояснить в этом деле непосредственный свидетель событий – Я.Я. Штелин, но в своей записке о последних днях царствования Петра III он молчит о письмах Петра Федоровича и только замечает, что в Петергофе «он изъявил согласие на все, что от него потребовали». Об этих письмах Штелин должен был знать хотя бы по «Обстоятельному манифесту» от 6 июля. Видимо, он крайне отрицательно относился к упомянутым письмам и отречению Петра Федоровича.

Любопытные детали сообщает по поводу рассматриваемых писем весьма осведомленный датский дипломат А. Шумахер. Он пишет: «Тогда этот несчастный государь отправил с вице-канцлером князем Голицыным письмо к императрице, в котором он просил ее лишь позволить ему уехать в Голштинию. Но вскоре затем он сочинил и второе письмо, еще более унизительное. Он отказывался полностью от своих прав на российский престол и на власть. Он раболепно молил сохранить ему жизнь, и единственное, что выговаривал себе помимо того, – это позволение взять с собой в Голштинию любовницу Елизавету Воронцову и фаворита Гудовича. Это послание он переслал с генерал-майором Михайлой Измайловым. Оба письма были па русском языке. Их вручили императрице в упомянутом монастыре…Когда генерал-майор Измайлов вернулся из Петергофа, император немедленно написал присланную с ним на русском языке формулу отречения от российской короны и тут же подписал ее в надежде, что это позволит ему отправиться в Голштинию» (курсив наш. – О. И.)[200]. Сообщение Шумахера о том, что письма Петра Федоровича были написаны по-русски, противоречит свидетельству самой императрицы, о котором мы говорили выше.

Автор известной книги «История и анекдоты о революции в России в 1762 году», Рюльер, упоминает только об одном письме. Согласно его драматическому, но, скорее всего, во многом выдуманному рассказу, основную роль в написании Петром Федоровичем письма к Екатерине сыграла Елизавета Воронцова: «…Его любезная, обольщенная надеждою найти убежище, а может быть, в то же время для себя и престол, убедила его послать к императрице просить ее, чтобы она позволила им ехать вместе в герцогство Голштинское. По словам ее, это значило исполнить все желания императрицы, которой ничто так не нужно, как примирение, столь благоприятное ее честолюбию». Тут Рюльер вводит фельдмаршала Миниха, который, узнав о решении Петра Федоровича распустить солдат и уничтожить всякие следы возможной обороны, страшно возмутился. «При сем зрелище Миних, объятый негодованием, спросил его, – пишет Рюльер, – ужели он не умеет умереть как император, перед своим войском? “Если вы боитесь, – продолжал он, – сабельного удара, то возьмите в руки распятие – они не осмелятся вам вредить, а я буду командовать в сражении”. Император держался своего решения и написал своей супруге, что он оставляет ей Российское государство и просит только позволения удалиться в свое герцогство Голштинское с фрейлиною Воронцовой и адъютантом Гудовичем». Автор «Истории и анекдотов» не называет ни Голицына, ни Измайлова, а только замечает: «Камергер, которого наименовал он (Петр Федорович. – О. И.) своим генералиссимусом, был послан с сим письмом…»[201]

Г. Гельбиг уделил в «Биографии Петра Третьего» много места рассматриваемым письмам[202]. Но это во многом, скорее всего, догадки бывшего дипломата. Он начинает с того, что Петр Федорович, возвратившись в Ораниенбаум из неудачной поездки в Кронштадт, заснул, но через некоторое время пробудился от кошмара. Он тотчас же потребовал перо и чернил и написал свое первое письмо к императрице, своей супруге. Содержание его, по словам Гельбига, было следующее: император, признавая свою несправедливость, хотел примириться с императрицей и разделить с ней власть. Но надежды на действие этого письма, как утверждает Гельбиг, не было никакой. После его написания Петр III вернулся с плачущей графиней Елизаветой Воронцовой по ее просьбе во дворец. Там он нашел дамское общество в слезах. Женщины набросились на него с причитаниями, сделавшими его состояние еще более безотрадным, что выразилось в его внешности. Все, кто видел Петра Федоровича в это время, утверждали, что он неузнаваемо изменился. Он пошел в глубокой печали в Японский зал, где упал без сил[45]. Когда он вновь пришел в себя, то позвал русского священника.

Прежде чем пойти в Японский зал, как утверждает Гельбиг, Петр Федорович показал некоторым персонам написанное им письмо (от которых узнали о подлинном его содержании). Особенно он хотел знать мнение своего друга Гудовича и графа Миниха. Оба порицали этот шаг Петра Федоровича. Особенно резко отозвался о нем фельдмаршал, заметив, что император ничего благодаря этому не получит. Более того, он советовал ему идти самому к императрице и, как он выражался, положиться на ее решение («auf Discretion zu ergeben»). Однако император, который был доволен тем, что написал письмо, не только в нем ничего не изменил, а, напротив, как можно быстрее отослал его своей супруге. Между тем императрица в своем медленном движении достигла обители Святого Сергия, неподалеку от дворца в Стрельне. В этом монастыре Екатерина получила письмо своего мужа из рук вице-канцлера князя Голицына, но ничего на него не ответила. Она заявила громко и публично: «Она не даст ответа на это послание; уже слишком поздно и благо империи требует иных решений». Императрица со своими войсками двинулась дальше и достигла в 10 часов Петергофа, где она получила второе письмо императора.

Не дождавшись ответа на свое письмо, Петр Федорович понял, как правы были его друзья. Он решился еще раз написать своей супруге. По его просьбе в этой работе ему помогали Елизавета Воронцова и Гудович. Гельбиг так излагает содержание этого письма: «Он еще раз просил прощения у Екатерины; отказывался от права на российскую корону; желал получить пенсию и просил о разрешении уехать с Гудовичем и Елизаветой Воронцовой в Голштинию». После того как он написал это письмо, он казался очень успокоившимся. Это письмо он поручил доставить Михаилу Измайлову, на которого он положился и который его предал. Когда императрица прочла это письмо, она опять заявила, что не намерена на него отвечать[46]. К Петру Федоровичу был послан Измайлов, соблазненный будто бы деньгами, наградами и чинами, с секретной инструкцией привести императора.

Голштинец Д. Сивере подтверждает в своих воспоминаниях последнее сообщение Гельбига. Он пишет: «В десять часов прибыл генерал-майор Измайлов (он прежде казался добрым другом, недавно произведен в старшие поручики и пожалован Анненским орденом) с предъявлением желания императрицы, чтобы император отрекся от престола и приказал своим людям держаться смирно: тогда не будет им никакого худа. Каждый остался этим доволен, так как ничего нельзя было поделать против 12-ти с лишком тысяч человек и 60 или 70 пушек, находившихся у императрицы в Петергофе. В половине 11-го часа император должен был отправиться с этим Измайловым в Петергоф. С собою взял он свою графиню Воронцову и Гудовича (которого по прибытии туда поколотили отлично[47])»[203].

Подлинные письма Петра Федоровича

Палеография

Письмо ПФ1 на французском языке (с PS)[204], написанное чернилами, имеет размеры (слева по часовой стрелке): 330 х 220 х 332 х 225 мм; филигрань: литеры GR с короной над ними, называемой «королевским шифром», который служит показателем высокого качества бумаги[205]. Это письмо складывалось дважды в 1/4. ПФ1, кажется, написано на той же бумаге, что и ОР2 (филигрань GR).

ПФ2 написано на французском языке карандашом[206] на сероватой бумаге размером (слева по часовой стрелке): 137x325x150x325 мм; филигрань Pro Patria. Текст написан вдоль большего размера. Судя же по складкам (основная горизонтальная складка проходит на расстоянии 100 и 97 мм [слева и справа соответственно]), письмо, не исключено, уже после написания было обрезано снизу, что хорошо видно по рисунку нижней грани, свидетельствующей о применении ножниц; возможно, на отрезанной части располагался какой-то текст (как и в случае с ОР2). Правда, этому, кажется, противоречит характер написания – по ширине листа.

ПФЗ написано по-русски чернилами[207] на вырезанном ножницами куске бумаги, имеющем размеры: 215 х 215 х 215 х 215 мм; филигрань по типу Pro Patria с литерами ГУБР, означающими: Города Углича бумажная рольная[208]. Письмо складывалось в 1/6 (пополам горизонтально и два раза вертикально).

СВ написан по-немецки карандашом (с отдельными французскими словами)[209] на бумаге размером: 330 х 210 х 327 х 205 мм; филигрань Pro Patria. «Список» складывался (три линии по горизонтали и одна вертикальная[48]). Заметим, что так же было сложено ОР1.

На всех приведенных документах Петра Федоровича отсутствует адрес, который есть на ОР2.

Тексты

Порядок писем дан так, как он имеет место в архивном деле и публикации их в «Собрании сочинений Екатерины II»[210]:

I

Je prie Vostre Majesté destre assuré sûrement de moy et davoir la bonté dordonner quon ote les postes de la seconde Chambre parce que la chambre ou je suis est si petite qua peine j i peut my remuer et comme elle scait que je me promené toujours dans la chambre ca me fera enfler les jambes encore je Vous prie de nordonner point que les officiers restent dans la même chambre comme jai des besoins c’est impossible pour moy au reste je prie Vostre Majesté de me traiter du moins comme le plus grand malfaiteur ne scachant pas de lavoir offensé jamais en me recommendant a sa pense magnime je la prie de me laisser au plutôt avec les personnes nommé en Alemagne Dieux le lui repayera sûrement et je suis votre très humble

valet

Pierre.

P. S. Vostre Majesté peut estre sure de moy que je ne penserai rien ni ferai rien qui puisse estre contre sa personne ou contre son règne».

Далее даются переводы, сделанные Н.К. Шильдером[211]:

«Государыня.

Я прошу Ваше величество быть во мне вполне уверенною и благоволите приказать, чтобы отменили караулы у второй комнаты, ибо комната, где я нахожусь, до того мала, что я едва могу в ней двигаться. Вы знаете, что я всегда прохаживаюсь по комнате, и у меня вспухнут ноги. Еще я Вас прошу, не приказывайте офицерам оставаться в той же комнате, так как мне невозможно обойтись с моею нуждою. Впрочем, я прошу Ваше величество обходиться со мною по крайней мере не как с величайшим преступником; не знаю, чтобы я когда-либо Вас оскорбил. Поручая себя Вашему великодушному вниманию, я прошу Вас отпустить меня скорее с назначенными лицами в Германию. Бог, конечно, вознаградит Вас за то, а я

Ваш нижайший слуга

Петр.

Р. S. Ваше величество может быть во мне уверенною: я не подумаю и не сделаю ничего против Вашей особы и против Вашего царствования»[49].

II

«Vostre Majesté,

Si Vous ne voulez point absolument faire mourir un homme qui est déjà assez malheureux ayez dont pitié de moy et laissé moy ma seule consolation qu’il est Elisabeth fiomanovna Vous ferez par ca un de plus grand oeuvre de charité de vostre règne au reste si Vostre Majesté voudroit me voir pour un instant je serai au comble de mes voeux.

Votre très humble

valet

Pierre».

«Ваше величество.

Если Вы решительно не хотите уморить человека, который уже довольно несчастлив, то сжальтесь надо мною и оставьте мне мое единственное утешение, которое есть Елизавета Романовна. Этим Вы сделаете одно из величайших милосердных дел Вашего царствования. Впрочем, если бы ваше величество захотели на минуту увидать меня, то это было бы верхом моих желаний.

Ваш нижайший слуга

Петр»[50].

III

«Ваше величество.

Я еще прошу меня, который Ваше воле исполнял во всем, отпустить меня в чужие край с теми, которые я, Ваше величество, прежде просил, и надеюсь на Ваше великодушие, что Вы меня не оставите без пропитания.

Верный слуга

Петр».

IV

Surtout[51]

Paille[52]

mundirungs[53]

Анализ текста писем Петра Федоровича

ПФ1

Вопрос о том, как перевести термин madame, для этого письма весьма важен, поскольку отражает уровень отношения Петра Федоровича к своей супруге в момент его написания (остальные два письма начинаются и по-французски, и по-русски со слов «Ваше величество»). Этому обращению должна соответствовать и подпись: «Ваш покорнейший слуга» (полагаем, что так можно перевести слова «votre très humble valet»[54]); покорность Петра Федоровича была наиболее нужна Екатерине, что он не мог не понимать. Здесь, однако, как нам кажется, нет отношения подданного и властителя. При этом можно с большой степенью вероятности утверждать, что письмо написано уже из Ропши: упоминается комната, в которой поместили Петра Федоровича.

Правда, Петр Федорович не теряет еще бодрости. Он даже пытается вести полемику с Екатериной, считая, что суровое обхождение с ним караула не соответствует его вине: «я не величайший преступник» и «не знаю, чтобы я когда-либо Вас оскорбил» (последнее очевидная ложь: вспомнить его знаменитый окрик: «Дура!»). Поэтому Петр Федорович просит отпустить его «скорее с назначенными лицами в Германию». «Назначенные лица» – это весьма интересно; кем «назначенные»? По-видимому, еще раньше по просьбе Петра Федоровича самой Екатериной; поэтому они не упоминаются персонально (правда, не исключено, что договоренность о них была устной). Напомним, что Дашкова (по переводу под редакцией Чечулина) пишет о том, что Петр Федорович, «указав несколько лиц, которых желал бы видеть около себя, он просил императрицу назначить их состоящими при нем».

Но за что Екатерина должна отпустить супруга в Германию с «назначенными лицами»? Кажется, что Петр Федорович говорит об этом в Р. S:. «Ваше величество может быть во мне уверенною: я не подумаю и не сделаю ничего против Вашей особы и против Вашего царствования» (курсив наш. – О. И.). Тут возникает несколько вопросов. Во-первых, почему Петр Федорович упрятал столь важное признание в постскриптум (куда добавляют, как правило, несущественные и потому забытые детали), а не продолжил сразу после просьбы об отъезде в Германию? Примечательно, что и в самом начале своего письма Петр Федорович прибегает к подобной формуле: «Я прошу ваше величество быть во мне вполне уверенною…» (правда, тут идет речь о снятии караула, мешающего жизнедеятельности арестованного императора). Но это, вероятно, показалось малым Петру Федоровичу, и он решил более подкрепить свою просьбу. Однако в этом, на наш взгляд, лежит самая большая загадка: если Петр Федорович подписал акт отречения от российского престола до отправления в Ропшу (29 июня), то почему он не ссылается на этот документ, а только обещает быть лояльным к императрице? Да и что стоит бумажка с отречением, если Петр Федорович сам лично в Сенате не объявил об этом. В любой момент, оказавшись на свободе, он мог объявить свое отречение ложным, полученным под давлением. Этот Р. S. можно объяснить или тем, что Петр Федорович изменил позицию после 29 июня, или в тот день он ничего не подписывал и вел торговлю с Екатериной, не зная о том, что о его отречении уже объявлено в Сенате. Не к этой ли стороне поведения свергнутого императора относятся следующие слова из письма А.Г. Орлова от 2 июля из Ропши: «…Другая опасность, што он действително для нас всех опасен для тово, што он иногда так отзывается, хотя в прежнем состояли быть» (курсив наш. – О. И.). Но если ты отрекся, и при этом сделал это письменно, то как же можно вернуть все назад? Петр Федорович был, как известно, весьма болтлив, что даже выдавал противникам свои тайные планы, о чем писала не только Екатерина II, но и Я. Штелин, хорошо знавший психологию великого князя, а потом и императора: «Употреблены были все возможные средства научить его скромности, например, доверяли ему какую-нибудь тайну, и потом подсылали людей ее выпытывать»[212]. Более того, бывший наставник великого князя утверждает, что именно болтливость Петра Федоровича привела к тому, что в обществе узнали о его замысле уничтожить гвардейские полки[213]. Екатерина подтверждает это: «Он не скрывал почти ни одного из своих проектов»[214].

Теперь следует особо сказать о карауле. Чему должен был помешать он, не оставлявший Петра Федоровича одного даже при отправлении им естественной нужды? Побегу, агитации среди солдат или самоубийству? Вполне вероятно, что офицеры получили от Н.И. Панина наставления в духе изложенных им в инструкции для караула у Ивана Антоновича. В пункте 3 этой инструкции говорилось: «В покое с ним в ночное время ночевать вам обоим, а днем может быть с ним и один…»[215] А. Шумахер сообщает о заключении свергнутого императора следующее: «Окно его комнаты было закрыто зелеными гардинами, так что снаружи ничего нельзя было разглядеть. Офицеры, сторожившие императора, не разрешали ему и выглядывать наружу, что он, впрочем, несколько раз, тем не менее, украдкой делал. Они вообще обращались с ним недостойно и грубо, за исключением одного лишь Алексея Григорьевича Орлова, который еще оказывал ему притворные любезности…»[216] Шумахер упрекает Орлова, что он не выпустил Петра Федоровича в сад погулять. Но кому нужны были проблемы, если бы он предпринял попытку убежать или прибегнуть к помощи солдат, отдавая им приказы, как император?

В этом письме стоит также обратить внимание на то, что Петр Федорович собирается отбыть в Германию, а не как сообщают другие источники – в Голштинию. Но в Германии главное лицо – Фридрих II, союзник Петра Федоровича, там же русская армия. О чем думал свергнутый император, когда писал это слово; не проговорился ли он по старой своей болезни – болтливости? Но для Екатерины подобное перемещение бывшего императора не могло быть приятным.

И наконец, что касается «хождений по комнате», Петр Федорович говорил истину; и сама Екатерина II в своих «Записках» сообщает: «…Он никогда не садился, и нужно было ходить с ним взад и вперед по комнате[55]; ходил он скоро и очень большими шагами; было тяжелым трудом следовать за ним…»[217]

ПФ2

«Если Вы решительно не хотите уморить человека, который уже довольно несчастлив…» – это написать мог, по нашему мнению, только человек, ограниченный в своих действиях и, скорее всего, арестованный. Как можно на расстоянии уморить свободного? Писавший признает во всем волю Екатерины, ограничен ею: и в возвращении ему Воронцовой, и в предоставлении ему свидания, и, наконец, самое главное – он признает правление Екатерины, говоря об «одном из величайших милосердных дел Вашего царствования»!

В письме нет ни слова об отъезде в Голштинию, ни о Гудовиче, о чем шла будто бы речь до его ареста и что было, возможно, одним из условий его добровольной сдачи (которые упомянуты в ПФ1). Петр Федорович со всем, кажется, смирился. Он просит только об одном, вернуть ему Воронцову – «мое единственное утешение». Следовательно, письмо написано после того, как подругу бывшего императора неожиданно отделили от него в Петергофе. Это был очень тяжелый удар, заставивший Петра Федоровича забыть обо всем. Екатерина подтверждает его просьбу о Воронцовой, но почему-то добавляет в письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа «собаку, негра и скрипку». Исходя из того письма Петра Федоровича, которое мы имеем (ПФ2), можно предположить наличие другого письма, в котором говорилось о последних «трех вещах», да еще о «романах и немецкой Библии»; кроме того, Екатерине как-то был доставлен список вещей, которые считал необходимыми для себя Петр Федорович (СВ).

Современники-иностранцы о событиях, происходивших в Петергофе, когда туда привезли бывшего императора, мало что знали. Они только указывают на то, что Воронцова и Гудович были отделены от Петра Федоровича, несмотря на его просьбу (Прассе). Наиболее интересные сведения сохранил для нас барон Ассебург, записавший их со слов Н.И. Панина. Он рассказывает: «Петр, уже отказавшись от престола, просил как милости, чтоб ему оставили графиню Воронцову. Панин должен был видеться с ним в эти минуты. Он говорил мне об этом в следующих словах: “Я считаю несчастием всей моей жизни, что принужден был видеть его тогда; а нашел его утопающим в слезах ”. И пока Петр старался поймать руку Панина, чтобы поцеловать ее, любимица его бросилась на колени, испрашивая позволения остаться при нем. Петр также только о том и просил и ни о чем более, даже не просил о свидании с императрицею. Панин постарался поскорее уйти от него. Он обещал принести ему ответ Екатерины, но послал ответ через другое лицо. Ответ последовал отрицательный» (курсив наш. – О. И.)[218].

Панин, которому далеко не во всем можно доверять, по-видимому, тут сообщает об обстоятельствах, которые привели к появлению ПФ2; правда, он молчит о том, в какой форме – устной или письменной – была просьба. Кроме того, Панин почему-то оговаривается, что Петр Федорович «не просил о свидании с императрицею». Это замечание странно; если принять его за истинное, то можно предположить, что разговор о такой встрече был ранее или позднее. Нельзя исключить и того, что по каким-то своим соображениям Панин исказил факты: ему (как и всем его единомышленникам), несомненно, было крайне невыгодным примирение Петра Федоровича с супругой. Правда, возможно, что ПФ2 было еще одной попыткой подействовать на Екатерину после отказа, о котором рассказал Панин.

Вполне возможно, что застигнутый врасплох известием об отделении от него Воронцовой или отрицательным ответом Екатерины Петр Федорович не стал искать чернил и пера, а, воспользовавшись имевшимся под руками карандашом и куском бумаги, быстро написал свое письмо в необычном формате – вдоль листа. Не исключено также, что, не имея под рукой чистой бумаги, он воспользовался каким-то документом или черновиком, отрезав от него исписанную часть. Но может быть, что-то важное Петр Федорович сообщил, как в ПФ1, в постскриптуме, который затем был отрезан, как часть во втором письме А.Г. Орлова.

Хотя ПФ2 написано карандашом и по-французски, по нашему мнению, оно не может принадлежать к тем, о которых говорила 29 июня 1762 года Сенату Екатерина II. Для нас остается загадкой, для чего Петр Федорович хотел видеть супругу, приравнивая эту встречу чуть ли не к возвращению ему Воронцовой – «это было бы верхом моих желаний»? Думал ли он убедить каким-то образом Екатерину или хотел предложить взаимовыгодные условия – трудно сказать. Может быть, Петр Федорович хотел сослаться на священные узы брака, о которых он явно забывал, желая уехать в Германию с Воронцовой – «единственным утешением» и оставляя свою законную супругу в странном положении – и не разведенной, и без мужа?

ПФЗ

Многое в понимании времени и места написания этого письма зависит от того, как интерпретировать написанные рукой Петра Федоровича (плохо владевшего русским языком) следующие слова: «который Ваше воле исполнял во всем». Или как: «который Вашу волю исполнял во всем», то есть относя их к прошлому и тем гарантируя какие-то обещания; или как: «который Вашу волю исполнил во всем», то есть выполнил все, что от него требовали сейчас (возможно, включая и подписание отречения). Странно звучит и начало: «Я еще прошу меня…» Что это значит? «Еще раз», то есть была уже подобная просьба (но тождественная ли?). Последнее подтверждается словами: «прежде просил». Входило ли в ее состав упоминание о «пропитании» или добавлена была в этом письме, из этого текста не ясно.

Любопытно, что содержание ПФЗ подобно тому (второму), о котором пишет граф Мерси в приведенной выше депеше[56]; Петр Федорович «сдается безо всяких условий с единственною просьбою: дать ему приличное содержание и оставить при нем девицу Воронцову и генерал-адъютанта Гудовича». Тут важно упоминание о «приличном содержании», которого нет ни в одном из текстов, написанных Екатериной. Л. Беранже также знал об этом (возможно, от графа Мерси). Он пишет о Петре Федоровиче: «Через недолгое время послал он ей второе письмо, где умолял о прощении и просил для себя пенсию и дозволение удалиться в Голштинию».

Акт отречения, согласно Беранже, был привезен Измайловым после получения этого письма. Гельбиг, возможно опиравшийся на приведенные свидетельства, так излагает содержание второго письма: «Он еще раз просил прощения у Екатерины; отказывался от права на российскую корону; желал получить пенсию и просил о разрешении уехать с Гудовичем и Елизаветой Воронцовой в Голштинию». И по Гельбигу, подписание акта отречения произошло после получения Екатериной этого письма.

Из трех рассматриваемых подлинных писем Петра Федоровича это представляется написанным раньше других. Во-первых, в нем больше просьб: и об отпуске его в «чужие края»[57], и о выезде с ним группы лиц, и о пенсии. В других письмах подобного количества просьб уже нет, что совпадает с логикой понимания Петром Федоровичем реальной ситуации. Во-вторых, в ПФЗ упомянуты лица, о которых он еще просит, а в ПФ1 – те, которые уже назначены. В-третьих, подпись Петра Федоровича более соответствует свободному отношению: «верный слуга Петр», когда в двух других – «смиренный» или, как переведено Н.К. Шильдером и в сборнике «Переворот 1762 года», «нижайший слуга». Итак, последовательность реальных писем Петра Федоровича, по-видимому, была такая: ПФЗ, ПФ2, ПФ1. При этом ПФЗ, вероятно, и есть второе письмо, о котором говорят Екатерина II и современники. Правда, это письмо, написанное чернилами по-русски, находится в противоречии с сообщением Екатерины 29 июня Сенату о том, что два письма Петра Федоровича были написаны карандашом и, возможно, оба на французском (одно – точно). Однако нельзя исключить и того, что ПФЗ является переводом на русский язык предшествующего ему французского письма. В этой связи возникает вопрос: почему Петр Федорович, прибегая в своих письмах к французскому, написал записку по-русски, плохо владея этим языком? Хотел ли он сделать приятное русской императрице (сам Петр Федорович, если верить Н.И. Панину, говорил только по-немецки) или надеялся на то, что его согласие станет таким образом известно при дворе и тем, кто не владел французским.

СВ

При изучении «Списка вещей» возникает много вопросов: когда, где и для чего он составлен Петром Федоровичем, почему написан карандашом и по-немецки? Судя по складкам и присутствии его среди писем свергнутого императора, он был послан, а поэтому не представляет черновика, случайно уцелевшего среди его бумаг. Возможно, что «Список вещей» был вместе с другим списком – необходимых Петру Федоровичу припасов, о которых, как мы видели выше, говорит Е.Р. Дашкова. Правда, она включала названный список в письмо, в котором будто бы содержалось отречение Петра Федоровича, что, на наш взгляд, весьма сомнительно. Тем более сомнительно присоединение к «отречению» рассматриваемого ниже списка.

В разделе «Белье» прежде всего обращает на себя внимание наличие спальных принадлежностей: матрасов, подушек, одеяла, простынь, ночных колпаков. Следовательно, Петр Федорович готовился оказаться в месте, где их не было. Но шла ли речь о длительном путешествии или о пребывании в каком-то одном месте, трудно сказать. Уезжая из России навсегда, Петр Федорович мог потребовать весь свой гардероб или то, что находилось в Ораниенбауме, но он берет явно не все. В решении этого вопроса отчасти, как нам кажется, может помочь численность белья. 49 рубашек – вряд ли Петр Федорович так потел (даже не совсем теплым петербургским летом), что очень часто менял рубашки. Это подтверждает число ночных колпаков – 10 и полотенец – 23. Однако кажется маловатым количество простыней – три и всего три наволочки на три подушки. Учитывал ли Петр Федорович, что все это белье будет стираться, нам неизвестно. Поэтому можно предположить, что он думал использовать эти вещи более месяца. Но и не более двух, так как в «Списке» нет теплых вещей. Не вошли эти вещи в число тех, которые подпоручик Измайловского полка Плещеев 2 июля повез «на шлюбках» в Шлиссельбургскую крепость?[219]

Что касается одежды, упомянутой в «Списке вещей», то, прежде чем перейти к ней, следует напомнить о том, что Петр Федорович в Петергофе был подвергнут переодеванию. Беранже в своей депеше от 13 (1) июля сообщает, что Петра Федоровича одели в шлафрок, «в коем он так и оставался до своего окончательного исчезновения (то есть отъезда из Петергофа. – О. И.)»[220]. Шумахер пишет, что бывшего императора одели «в серый сюртук»[221]. При этом он сообщает следующую любопытную подробность: после того как Петр Федорович узнал о бегстве супруги из Петергофа, он понял, чем это ему грозит, и решил переодеться. Шумахер пишет: «Потом император приказал слугам, выехавшим из Ораниенбаума позже, чем он, поспешить к нему, так как он хотел надеть русскую гвардейскую форму вместо прусской с орденом Черного Орла, которую он до тех пор носил постоянно. Это и было осуществлено в комнате исчезнувшей императрицы»[222]. Этот факт подтверждает и Рульер, сообщая, что Петр Федорович «решился оставить свой прусский мундир и ленту и возложил все знаки Российской империи»[223]. Понятно, для чего нужно было переодевание: бывший император не мог уже быть в гвардейской форме (полковника Преображенского полка).

Судя по разделу «Одежда» в «Списке вещей», даже при возможном ограниченном арестом состоянии Петр Федорович явно не хотел выглядеть однообразным; он просит доставить три сюртука, три жилета и две шляпы, одна из которых прусская (что вызывает удивление, учитывая те обвинения, которые выдвигались против бывшего императора в его пруссофилии). Не совсем понятно, почему среди «Одежды» не указаны сапоги или туфли, а только пара «золотых шпор». Не свидетельствует ли это о том, что длительные прогулки для Петра Федоровича не предполагались и он вполне мог довольствоваться тем, что было на нем надето? Но зачем тогда «золотые шпоры»? Вряд ли для конных прогулок… Вероятно, для того, для чего предназначалась пара золотых запонок.

Особенно вызывающе выглядит раздел орденов: на первом месте стоит прусский орден (пусть и без звезды), а за ним идет Андреевский «со звездой». Почти все современники единогласно рассказывают, как Петр Федорович лишился орденов. Так, упомянутый саксонский дипломат Прассе сообщает, что он сам отдал свою шпагу и у него отобрали ордена. Граф Мерси пишет о том, что с Петра Федоровича была снята орденская лента. Беранже рассказывает, что это сделал уже Измайлов, и добавляет: «У императора были отняты все знаки суверенного его достоинства». Не совсем понятно, какими еще (кроме орденов) «знаками суверенного достоинства» обладал Петр Федорович. Возможно, речь идет об упомянутой выше гвардейской форме и шпаге. Граф Мерси в своей депеше от 24 июля 1762 года сообщал с явной язвительностью о том, что Петр Федорович «для большей убедительности в своей искренности вручил ей (Екатерине. – О. И.) шпагу и ордена», и далее добавляет: «Шпага, врученная царем нынешней государыне, отослана в день его тезоименитства, св. Петра и Павла, в город, в так называемую церковь Казанской Божией Матери, как знак его покорности»[224]. У А. Шумахера узнаем о прусском ордене. Он пишет: «В кармане у обер-камердинера Тюмлера лежала лента ордена Черного Орла, который незадолго перед тем прусский король прислал императору, чтобы почтить столь великого государя. Ее тоже отобрали. Вечером столь несчастливого для императора дня 29 июня у него отобрали орден и шпагу…»[225] Отсутствие шпаги, отданной добровольно, в «Списке вещей», кажется, подтверждает рассказ графа Мерси. А присутствие в нем орденов говорит, по-видимому, о том, что они были отняты насильно, с чем Петр Федорович не мог смириться. Следует заметить, что введение в «Список вещей» орденов было известным вызовом Петра Федоровича, особенно это касалось прусской награды, которую пожаловал могущественный друг – Фридрих II, на поддержку которого, вероятно, бывший император рассчитывал. Но все получилось не так…

О судьбе других иностранных орденов, принадлежавших бывшему императору, известно из протокола встречи канцлера с иностранными послами. «Сего июля 8 дня, – сказано в нем, – приехали к канцлеру по приглашению в 7-мь часов по полудни прусской полномоченной министр барон Гольц, да королевской же польской и курсаксонский резидент Прасе. Канцлер объявил особо каждому из них, что ее императорское величество изволила ему повелеть вручить им по установленному везде обыкновению знаки и звезды орденов государей их, брильянтами украшенные, кои присланы были к бывшему императору с тем, чтоб они, по смерти его ныне, отправили оные назад ко дворам своим. Оба министра приняли отдаваемые им знаки и звезды; по только барон Гольц отговорился взять цепь ордена Черного Орла, предъявляя, что оная не была в присылке к бывшему императору[58], а резидент Прасе именно вызвался, что не оставит двору своему о высочайшей Ее императорского величества воле донести, хотя, впрочем, и не ведает, бывало ли прежде в обычае отсылать обратно кавалерские ордена. Цепь Черного Орла оставлена в Коллегии до будущего Ее императорского величества повеления» (курсив наш. – О. И.)[226].

Теперь естественно задать вопрос о том, когда Петр Федорович мог составить этот список. Формально говоря, тогда же, когда было написано его письмо карандашом, которое могло иметь и постскриптум, как-то связанный со «Списком вещей» (последний, полагаем, вряд ли мог быть послан самостоятельно, без письма). Но и по существу это, скорее всего, так. Попав в Ропшу и столкнувшись с жесткими условиями содержания, Петр Федорович вряд ли стал думать о разнообразии в одежде, о золотых запонках, золотых шпорах и тем более орденах. Возможно, после полученного отказа относительно Воронцовой, сохраняя надежду покинуть Россию, Петр Федорович пишет «Список вещей», содержащий, как говорилось выше, известный вызов против тех, кто отнял у него ордена. Такое, кажется, возможно, как непосредственная реакция на происшедшее только что событие. С каждым часом он должен был терять надежду не только вернуть ордена, но и обрести свободу. Петр Федорович пишет «Список вещей» по-немецки, то ли намекая на место – Германию, куда он должен быть выпущен и готов уже говорить на том языке, то ли на общую родину его и императрицы, взывая к родственным чувствам последней. Не исключено, правда, что немецкий «Список» должен был в конечном счете попасть к камердинеру Тимлеру, не знавшему, возможно, французского языка.

Приложение II

Судьба бумаг графа Ф.В. Ростопчина

Ростопчин умер 30 января 1826 года. Император Николай был обеспокоен судьбой его архива, среди бумаг которого могли быть и важные для государства, а также для царствующей фамилии. В связи с этим и возникло цитируемое ниже дело[227].

7 февраля 1827 года граф П.А. Толстой обратился к А.Х. Бенкендорфу со следующим письмом:

«Милостивый государь Александр Христофорович! По высочайшему повелению имею честь препроводить при сем к Вашему Превосходительству нижеозначенные бумаги, найденные после кончины бывшаго главнокомандующим в Москве генерала графа Ростопчина.

1. Письма его к государю императору и к государыне Императрице о безпорядках в Москве по управлению оною графом Гудовичем, о существовании сект мартинистов и по другим предметам.

2. Три письма к покойному графу Вязмитинову о состоянии Москвы по изгнании неприятеля о том, что Наполеон несправедливо к нему относит сожжение Москвы, о лицах, действовавших во время неприятеля, что подозреваемые в неблагонадежности лица суть: торговка Обер Шельма, действительный статский советник Загряжский, сын Ключарева, бургомистр Коробов, члены городового правления и надворные советники (л. 1 об.) Вишневский, Бестужев и Щербачев, и что г. Кутузов узнал о вступлении неприятеля после молебствия в С. Петербурге.

3. Письмо на имя генерал-адъютанта Балашева о состоянии Москвы, в коем изъявляет желание отыскать Лесепа, бывшаго при Наполеоне губернатором в Москве, и профессора Виллерса.

4. Письмо к нему же о обращении внимания на Малороссию и Екатеринославскую губернию, в коих много готовности думать по-польски, и что в тот край много выпущено фальшивых ассигнаций.

5. Письмо к нему же в ответ на вопрос о причине, подавшей повод думать о Малороссии и Екатеринославской губернии, сообщает, что в сих губерниях неудовольствия происходят от худого качества людей и что Одесса и Николаев наполнены иностранцами и наиболее французами.

6. Письмо к нему же, в коем уведомляет, что немец Коль, бывший в муниципалитете, бежав, был гувернером в Рязанской губернии и что у него найден лист с подписью под руку государя императора.

7. Письмо генерала Котлубицкаго о подозрении в шпионстве на профессора Феслера.

8. Письмо некоего Наумова, в коем упрекает, что он не определен в службу и что предположение о спасении Москвы он представит высшему правительству.

9. Две записки о собиравшихся лицах у Поздеева.

О получении сих бумаг покорнейше прошу почтить меня уведомлением…» (л. 1–2).

11 февраля 1827 года граф Бенкендорф ответил: «Милостивый государь граф Петр Александрович. Доставленные ко мне по высочайшему повелению при почтеннейшем отношении вашего сиятельства от 7 сего февраля бумаги, найденные после кончины генерала графа Ростопчина, мною получены…» (л. 3).

После этого документа в деле, по-видимому, были удалены около 35 листов, поскольку сохранилась прежняя пагинация: современный архивный номер листа – 4, а прошлый – 39.

Рассказывают, что граф Ф.В. Ростопчин завещал все бумаги своему младшему сыну Андрею (родившемуся 13 октября 1813 года), а разобрать их после своей кончины поручал душеприказчику А.Ф. Брокеру[228]. Куда делись многие бумаги отца, граф Андрей Федорович не знал. Он считал, что они забраны правительством. Сохранилось письмо А.И. Тургенева князю П.А. Вяземскому от 16 ноября 1836 года, в котором говорится: «Вчера на бале у Пашковых… встретил я графа Ростопчина и сказал ему, что сообщил тебе отрывок. Он не противоречил, а сказывал, что все бумаги отца отобраны были у него правительством». Речь идет о «Последнем дне царствования Екатерины II и первом дне Павла I»[229]. В приведенном выше списке его нет. Однако, как нам удалось установить, рукопись этого произведения Ф.В. Ростопчина, написанная наполовину им самим, находится в настоящее время в РГАДА. М.А. Дмитриев писал по ее поводу: «Граф Ростопчин оставил после себя записки, которые должны быть очень любопытны и из которых я знаю только один отрывок о кончине императрицы Екатерины и о первых днях царствования императора Павла. Эти записки представлены были покойному государю Николаю Павловичу; а копии с них не было. Таким образом, этот драгоценный документ правдивой истории, без сомнения, хранится и поныне; но у наследников Ростопчина его уже нет»[230].

Здесь же возникает вопрос и о знаменитых копиях, которые Ф.В. Ростопчин будто бы сделал при просмотре бумаг Екатерины II; прежде всего ОР3. П.И. Бартенев, возможно основываясь на словах А.Ф. Ростопчина, в 1875 году замечал, «что граф Ростопчин прибирал бумаги в рабочем кабинете Екатерины немедленно после ее кончины и некоторые из них, как нам положительно известно, успел списать»[231]. Куда же делись эти списки? П.И. Бартенев копии ОР3 явно не видел.

Вернемся к рассматриваемому делу. 9 декабря 1856 года с просьбой на высочайшее имя обратился сын Ф.В. Ростопчина – Андрей. Он писал: «Ваше императорское величество. Во время коронования блаженной памяти незабвенного родителя Вашего государя императора Николая Павловича переданы были графу Бенкендорфу бывшим в то время опекуном моим действительным статским советником Брокером некоторые бумаги покойного отца моего и в том числе собственноручные записки его о 1812 годе. Всемилостивейший государь, удостойте повелеть возвратить мне означенные бумаги, столь драгоценные по воспоминанию для меня и семейства моего и которые будут навсегда непрекосновенно хранится в роде моем…» (л. 5–5 об.).

Дело было доложено императору, о чем князь Долгоруков был уведомлен следующим письмом от 24 декабря 1856 года: «Милостивый государь князь Василий Андреевич. Его императорское величество вследствие доклада моего, Высочайше повелеть соизволил препроводить к вашему сиятельству для рассмотрения и доклада Его величеству всеподданнейшее прошение отставного штабс-ротмистра графа Андрея Ростопчина о возвращении ему бумаг умершего отца его, представленных в 1826 году покойному генерал-адъютанту графу Бенкендорфу. Во исполнение таковой Высочайшей воли имел честь препроводить при сем к Вам, милостивый государь, означенную просьбу…» (л. 4). На его полях можно разобрать следующие резолюции: карандашом Александра II с требованием справки, а затем пером – отказ.

4 января 1857 года от имени князя В. Долгорукова был подготовлен ответ: «Господину статс-секретарю у принятия прошений на Высочайшее имя приносимых. Вследствие отношения вашего сиятельства имею честь по высочайшему повелению уведомить Вас, милостивый государь, что так как хранящиеся в 3-м Отделении Собственной его императорского величества Канцелярии бумаги покойного графа Федора Васильевича Ростопчина относятся собственно до служебных предметов, то оне возвращены быть не могут» (л. 6).

Прошло почти четверть века. 19 февраля 1881 года граф А.Ф. Ростопчин вновь решил попытать счастья. В очередной просьбе он писал: «Его сиятельству генерал-адъютанту и кавалеру графу Лорису-Меликову. В 1826 году в Москве во время коронования покойного государя Николая Павловича опекуном моим действительным статским советником Брокером были доставлены генерал-адъютанту графу Бенкендорфу разные рукописи отца моего, главнокомандующего в Москве 1812-м году. В числе этих рукописей находились записки отца моего о 1812 годе, писанные на французском языке, которые, как мне достоверно известно, еще весьма недавно находились в архиве 3-го Отделения. Так как эти записки составляют родовую собственность, то и имею честь покорнейше просить ваше сиятельство о возвращении мне оных. Двора его императорского величества в должности шталмейстера действительный статский советник граф Ростопчин» (л. 7). На прошении сделаны были две пометы: «Г. Нач. ар. Львову» и «Тут ли еще эти бумаги».

26 февраля 1881 года Ростопчин получил следующий ответ: «Его сиятельству графу Андрею Федоровичу. Милостивый государь, Андрей Федорович. Вследствие записки вашего сиятельства о возвращении бумаг покойного родителя Вашего графа Федора Васильевича, имею честь уведомить Вас, милостивый государь, что означенные бумаги назначены по высочайшему повелению к хранению в архиве 3-го Отделения Собственно его императорского величества Канцелярии и относятся собственно до служебных предметов, поэтому не могут подлежать возвращению… граф Лорис-Меликов» (л. 8).

Но граф А.Ф. Ростопчин не желал ждать еще четверть века. После смерти Александра II он подает новую просьбу. Об этом свидетельствует хранящийся в деле другой документ от 16 мая 1881 года: «В должности шталмейстера Двора его императорского величества действительный статский советник граф Ростопчин просит о возвращении ему записки отца его, главнокомандующего в 1812 году в Москве. Рукопись эта, писанная на французском языке, касается только событий 1812 года, с оной существуют списки, она не содержит никаких государственных тайн и из нее были мною напечатаны несколько лет тому несколько глав. Находится с 1826 года в Архиве 3-го Отделения Собственно его императорского величества Канцелярии» (л. 9).

6 июня 1881 года была составлена следующая Справка: «Упоминаемые в представленном при сем прошении графа Ростопчина бумаги покойного отца его, бывшего главнокомандующего в 1812 году в Москве, находится на хранении в Архиве упраздненного 3-го Отделения Собственной его императорского величества Канцелярии. Бумаги эти состоят из восьми писем, писанных на русском языке, и одного всеподданнейшего – на французском и двух записок, которые, так же как и означенные письма, заключают в себе лишь рассуждения о состоянии Москвы после изгнания из нее французов, а также некоторые взгляды на тогдашнее положение Малороссии. Граф Ростопчин с подобным же ходатайством уже обращался в феврале месяце сего года, впоследствии чего он был извещен письмом, что означенные бумаги не могут быть ему выданы на основании последовавшего в декабре 1856 года Высочайшего повеления, по которому бумаги те, как относящиеся собственно до служебных предметов, назначены к хранению в архиве бывшего 3-го Отделения» (л. 11–11 об.).

17 июня был составлен «Всеподданнейший доклад министра внутренних дел», в котором говорилось: «В Архиве бывшего Третьего Отделения Собственно его императорского величества Канцелярии с 1827 года находятся на хранении доставленные по высочайшему повелению графу Бенкендорфу некоторые бумаги, оставшиеся после смерти бывшего главнокомандующего в Москве 1812-м году графа Ростопчина… Означенное ходатайство принимаю смелость повергнуть на всемилостивейшее воззрение Вашего императорского величества вместе с подлинною рукописью графа Ростопчина» (л. 12).

На этот раз дело тронулось; 24 июня 1881 года граф А.Ф. Ростопчин получил из Департамента Государственной полиции письмо такого содержания: «Милостивый государь граф Андрей Федорович! Государь император по всеподданнейшему докладу моему ходатайства вашего сиятельства в 20 день сего июня Всемилостивейше соизволил на выдачу Вам хранящейся в Архиве бывшего 3-го Отделения Собственной его императорского величества Канцелярии с 1827 года рукописи покойного родителя Вашего, бывшего главнокомандующего в Москве 1812 году. Во исполнении таковой монаршей воли препровождая при сем к Вам, милостивый государь, означенную рукопись, имею честь покорнейше просить о получении ее уведомить… Граф Игнатьев» (л. 13–13 об.).

Однако граф Игнатьев, по-видимому, сам не просмотрел возвращаемые документы. 29 июня 1881 года граф Ростопчин направил ему новое письмо: «Ваше сиятельство, милостивый государь, Николай Павлович. Приношу вашему сиятельству изъявление глубочайшей благодарности за доставление мне нескольких бумаг покойного моего отца, но с горестью осмеливаюсь до сведения Вашего, что мне не возвращено то, чем более всего дорожу, а именно: «Записки» о 1812 годе, написанные на французском языке, на что и прошу обратить милостивое Ваше внимание и осчастливить меня присылкою оных» (л. 14). На этом письме имеются две резолюции карандашом: «Прошу справиться есть ли еще какие-либо бумаги» и «Письмо от имени г. Директора, что записок на французском языке по самым тщательным разысканиям не оказалось».

Ответ граф Ростопчин получил от В.К. Плеве: «Милостивый государь граф Андрей Федорович! Вследствие письма вашего сиятельства от 19 прошлого июня по поручению графа Николая Павловича имею честь уведомить Вас, милостивый государь, что по произведенным самым тщательным розыскам в делах бывшего 3-го Отделения Собственной его императорского величества Канцелярии упоминаемых в означенном письме вашего сиятельства записок о 1812 годе, написанных покойным родителем Вашим на французском языке, не оказалось…» (л. 17–17 об.).

Получив из архива отцовские бумаги, Ф. Ростопчин тут же сообщил их в «Русский архив»[59], где появилась публикация: «Новонайденные бумаги графа Ф.В. Ростопчина»[232]. Бартенев снабдил эту публикацию следующим замечанием: «Нижеследующие черновые письма графа Ростопчина принадлежат к числу тех бумаг его, которые по его кончине были доставлены правительству, и ныне из архива бывшего Третьего Отделения возвращены его сыну, шталмейстеру Андрею Федоровичу, сообщившему их нам для обнародования. Историческая важность их не требует пояснений». В 1909 году эти документы с прибавлением других были переизданы в «Русском архиве»[233].

Что же касается разыскиваемой А.Ф. Ростопчиным рукописи «Записки о 1812 годе», то и она была, по-видимому, найдена (возможно, в копии). Судьба у нее, как рассказано в РБС, получилась следующая: «…“Записки” эти, взятые после смерти Ростопчина по распоряжению правительства для помещения вместе с другими бумагами Ростопчина в Государственный Архив, долгое время находились в Архиве III Отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, затем были переданы в Архив Канцелярии Военного Министра, а в 1880-х гг. поступили в Военно-Ученый Архив Главного Штаба. Они составляют рукопись на 42 полулистах, на французском языке; со списка, снятого с рукописи, были изданы в “Materiaux” сыном Ростопчина значительные выдержки; в переводе использованы А.Н. Поповым в его “Очерках об Отечественной войне” – “Русск. архив” 1875 и 1876 гг. и в “Русской старине” 1877 г., а также в сочинении Сегюра: “Vie du Comte Rostopchine”, p. 1871 и в “Девятнадцатом веке”, кн. II, стр. 114–120; полностью же перевод сделан И.И. Ореусом и помещен в “Русск. старине” 1889 г., № 12, стр. 643–725»[234].

Приложение III

Криминалистическая лаборатория. Заключение специалиста (А)

Составлено 18 июня 2001 г., г. Москва

Из редакции журнала «Наука в России» на исследование поступили 2 письма графа А.Г. Орлова из Ропши. Относительно 2-го письма (письмо графа А.Г. Орлова из Ропши от 3 июля 1762 г.) были поставлены следующие вопросы:

1. Установить текст, отпечатавшийся между 2-й и 3-й строками.

2. Установить текст под затертыми местами на 15-й и 17-й строках.

3. Характер отрыва – случайный или преднамеренный.

4. Временная разница между написанием письма и отрывом его нижней части.

5. Что было написано на оторванном клочке.

6. Сколько слов могло поместиться на оторванном клочке.

7. Характерны ли петли букв по линии отрыва для почерка графа Орлова.

8. Написано ли письмо второпях.

9. Написано ли оно на твердой поверхности или же (как утверждают некоторые очевидцы) на барабане.

10. Психологическое состояние автора письма.

Исследование

В результате проведенного криминалистического исследования писем Орлова установлено следующее:

Рукописные тексты обоих писем исполнены одним лицом в среднем темпе в привычных для этого лица условиях письма, о чем свидетельствует отсутствие признаков нарушения координации мелких движений (в частности, устойчивость фоновой компоненты письма) и пространственной ориентации фрагментов текста. В дальнейшем объектом исследования является 2-е письмо.

Исправления в тексте на 15-й и 17-й строках сделаны, по-видимому, по ходу письма с затиранием ранее исполненных письменных знаков. Восстановить затертые письменные знаки не представилось возможным.

Относительно характера отрыва можно высказать следующие соображения. Отрыв производился из средней части нижней стороны листа, при этом линия отрыва несимметрична относительно вертикальной линии сгиба листа, что нехарактерно для бытового случая отрыва от листа небольшого клочка бумаги. Вероятнее всего, отрыв является преднамеренным, так как его форма близка к трапециевидной, и линия отрыва образует с нижним краем листа с левой стороны угол близкий к 90°, а с правой – около 60°. В случае же случайного зажима и отрывания, как показали эксперименты с бумагой, сходной по характеристикам с бумагой исследуемого письма, от листа отделяется сегментовидный фрагмент с острыми углами при основании. Форма линии отрыва соответствует случаю преднамеренного вырывания части листа. Это предположение подтверждается тем, что верхняя линия отрыва точно позиционирована под строкой письма.

Определить временную разницу между написанием письма и отрывом его нижней части не представляется возможным.

Определить, характерны ли петли букв по линии отрыва для почерка графа Орлова, не представляется возможным из-за чрезвычайно малой протяженности сохранившихся фрагментов. В предположении, что эти петли являются элементами букв, исполненных Орловым, наиболее вероятным представляется, что 1-й фрагмент является частью буквы «б» (с меньшей вероятностью, «к», «з», «в», «ф»), 2-й фрагмент может являться частью одной из букв «в», «е», «я», «ю», «з», «р», «л». Атрибутировать остальные фрагменты не представляется возможным.

В отношении содержания текста на оторванном клочке бумаги можно высказать следующие суждения. Дать характеристику содержания по оставшимся вдоль линии отрыва фрагментам письменных знаков (см. выше) не представляется возможным. Не исключено, что часть текста на оторванном листе отобразилась в виде следов отмарывания (образующихся при сгибе листа).

На иллюстрации в таблице № 1 серым красителем показан собственно текст письма, красным обозначена линия сгиба листа, зеленым красителем показан инвертированный относительно линии сгиба текст письма для демонстрации возможного местоположения фрагмента, оставившего след отмарывания, расположенный между 2-й и 3-й строками.

На иллюстрации в таблице № 2 показан увеличенный фрагмент письма в окрестности линии обрыва с наложенным инвертированным текстом с верхней части документа (зеленый краситель).

В прямом изображении отмаранного фрагмента, обведенном в таблице № 2 пунктирной линией черного цвета, обозначаемого в дальнейшем как «неизвестное слово», надежно читается буквосочетание «нд». Заметим, что графика этих письменных знаков соответствует письму А.Г. Орлова. Остальные штрихи в неизвестном слове однозначно не идентифицируются. Можно лишь высказать следующие предположения:

– перед буквосочетанием «нд» написана заглавная буква «У» (отметим, что в лексиконе Орлова имеется слово «Ундер»);

– перед буквосочетанием «нд» написана буква «д» или «у».

В приложении[60] к заключению приведены списки слов русского языка по состоянию на 1969 год, содержащих буквосочетания «нд», «унд», «у_нд» и «д_нд».

Из приведенной в таблице № 2 иллюстрации следует, что неизвестное слово не могло располагаться в месте, симметричном отмаранному фрагменту относительно линии сгиба. Отметками красного цвета показаны участки прямого изображения, которые должны были бы отобразиться на сохранившейся части листа, отметкой синего цвета показан фрагмент по линии отрыва, не соответствующий нижерасположенным нечитаемым штрихам неизвестного слова. Также неизвестное слово не является следом отмарывания какого-либо слова из сохранившейся части письма. Отсюда вытекает, что неизвестное слово было написано либо строкой ниже на оторванном фрагменте, либо на другом листе бумаги.

Таким образом, оторванный фрагмент в принципе мог содержать более одной строки письма, но неполных (см. отсутствие текста справа от оторванного фрагмента). Учитывая соотношение размера оторванного фрагмента и разгона почерка А.Г. Орлова, можно предположить, что в верхней строке данного фрагмента содержится от 14 до 20 письменных знаков с учетом пробельных элементов. Поскольку петли букв по линии отрыва в начальной части оторванной записи не соответствуют технике исполнения Орловым заглавной буквы «А», в оторванном фрагменте находился текст, содержание которого не исчерпывается подписью «Алексей Орлов».

Выводы:

1. Текст, отпечатавшийся между 2-й и 3-й строками, содержит буквосочетание «нд». Предположения касательно других букв текста содержатся в исследовательской части.

2. Установить текст под затертыми местами на 15-й и 17-й строках не представляется возможным.

3. Характер отрыва, по-видимому, преднамеренный.

4. Установить временную разницу между написанием письма и отрывом его нижней части не представляется возможным.

5. Предположения относительно буквенного состава текста на оторванном клочке содержатся в исследовательской части.

6. На оторванном клочке письма могло поместиться не менее 14 письменных знаков с учетом пробельных элементов. Подробнее см. текст заключения.

7. Определить, характерны ли петли букв по линии отрыва для почерка графа Орлова, не представляется возможным.

8—10. Письмо, вероятно, исполнено в обычных условиях, в привычном темпе и в обычном психологическом состоянии.

Приложение IV

Криминалистическая лаборатория. Заключение специалиста (Б)

Составлено 24 октября 2001 г., г. Москва

Из редакции журнала «Наука в России» на почерковедческое и автороведческое исследования поступили исторические материалы, связанные с жизнью и деятельностью графа А.Г. Орлова и великого князя Петра Федоровича.

В рамках настоящего заключения объектами автороведческого исследования являлись тексты трех писем А. Г. Орлова из Ропши (два письма исполнены им собственноручно, третье письмо, список Ростопчина, исполнено другим лицом, но авторство приписывалось Орлову).

В результате проведенных исследований дан ответ на следующий вопрос: является ли А.Г. Орлов автором третьего письма?

Автороведческое исследование

Все три исследуемых письма – два собственноручных письма Алексея Орлова и список Ростопчина – объединены тематически и по содержанию, по-видимому, они адресованы одному и тому же адресату (Екатерина II) и речь в них идет об одном и том же лице, именуемом «он» и «урод» (Петр III). Собственноручные письма Алексея Орлова не вызывают сомнений – помимо того, что они написаны одной рукой, они отличаются близостью стилистики и манеры изложения, в них есть дословные совпадения, особенно в обрамляющей части (способ обращения к адресату, подпись под текстом).

Список Ростопчина, являясь тематически и содержательно близким к письмам Алексея Орлова, не является сколько-нибудь точной копией возможно существовавшего подлинного письма. Это касается графического оформления текста (не воспроизведена склонность Алексея Орлова к употреблению выносных букв), особенностей авторской орфографии (не воспроизведена склонность к слитному с последующим словом написанию предлогов и союзов, неразличение «ъ» и «ь») и пунктуации (Алексей Орлов избегает знаков препинания и заглавных букв). В связи с этим три перечисленных уровня строения текста приходится исключить из сравнительного рассмотрения. Они не свидетельствуют ни за, ни против авторства Алексея Орлова.

Таким образом, если предполагать, что исследуемый текст составлен на основе гипотетического текста Орлова, то он может быть лишь результатом редакторской и корректорской его правки. В связи с этим введем понятие допустимой редактуры. Под допустимой редактурой будем понимать возможность внесения в оригинал следующих исправлений (изменений):

– изменение графического оформления текста;

– корректорские правки орфографии и пунктуации;

– замена отдельных слов на близкие им по смыслу, связанная с возможной плохой разборчивостью почерка в оригинале;

– исключение отдельных фраз и оборотов (неугодных переписчику или совершенно неразборчивых);

– введение отдельных фраз и оборотов речи (или изменение существующих) для дискредитации автора оригинала (преимущественно при обращении к адресату, характеристике конкретных лиц, передаче информационных сообщений).

Соответственно, под недопустимой редактурой будем понимать возможность значительного изменения оригинальной авторской речи, вплоть до изложения сюжетной линии своим языком. В последнем случае установить авторство исходного текста невозможно (может быть установлено авторство лишь отредактированного варианта текста).

Отметим неизбежное в случаях дискретной классификации непрерывных структур наличие некоторой области неопределенности при разделении введенных выше понятий допустимой и недопустимой редактуры.

Для разрешения вопроса об авторстве в случае допустимой редактуры пригодны только лексический и синтаксический уровень текстовой структуры. При сопоставительном анализе текстов писем № 1, 2 и письма № 3 наблюдаются не столько индивидуальные стилистические различия, сколько направленный стилистический сдвиг: текст списка изложен последовательнее, грамотнее, в нем меньше разговорности и диалогичности. Это можно проиллюстрировать количественными расхождениями, например графиком сравнительного распределения частей речи.

На графике показано, что список Ростопчина существенно отличается от писем Алексея Орлова по двум значениям – большим количеством глаголов и меньшим количеством прилагательных. Это соответствует субъективному впечатлению от списка: основное внимание в нем уделено событийному ряду, изложенному подробно, тогда как оговорок и уточнений значительно меньше, чем в письмах Алексея Орлова.

Примерно такая же картина наблюдается в сравнительном распределении союзов. В списке Ростопчина понижена доля разговорных союзов «и» и «а». С другой стороны, достаточно большие веса имеют отсутствующие у Алексея Орлова логические союзы «но» и «или».

Есть существенные отличия в употреблении предлогов: в списке отсутствуют предлоги «в» и «к», но наблюдается сильное превышение в употреблении предлога «на». Это свидетельствует о серьезном различии логических структур изложения.

В списке отсутствуют характерные для писем Алексея Орлова разговорные слова «тот», «так», «теперь», нет поддерживающих диалогичность стиля местоимений «вы», «ваш», «наш», вдвое чаще употребляется отрицательная частица «не», употребляется в экспрессивном значении союз «как». Вместо обращения «вы» используется более фамильярное «ты» (по имеющимся в нашем распоряжении материалам мы не можем оценить допустимость такого обращения; оно может быть как естественным результатом эмоционального состояния писавшего, так и ошибкой фальсификатора, переоценившего степень близости автора и адресата).

Проиллюстрированный стилистический сдвиг между письмами Алексея Орлова и списком Ростопчина, а также существенно различный уровень культуры речи в этих документах позволяют сделать вывод о том, что А.Г. Орлов не является автором «третьего письма» из Ропши, представленного в виде так называемого списка Ростопчина.

Вопрос о том, содержатся ли в списке Ростопчина отдельные элементы авторской речи Орлова, представляется весьма умозрительным. Если список делался специально для отчета о совершенном преступлении, он естественным образом мог быть сделан в жанре протокола, где соединяются элементы собственного стиля допрашиваемого (ответы списываются с подлинника письма частично его словами) с логикой и терминологией дознавателя, ориентированными на правильное понимание в юридических инстанциях (описание преступления: «Мы были пьяны, и онъ тоже, онъ заспориль за столомъ съ Князь Федоромъ: не успели мы разнять»; юридическая квалификация: «Повинную тебе принесъ и разыскивать нечего»).

Дальнейшие исследования списка Ростопчина с целью установления его авторства предполагается провести в дальнейшем. Так следует сравнить авторскую речь самого Ростопчина с письменной речью в третьем письме. В случае выявления существенных различий потребуется исследовать другие списки, сделанные Ростопчиным, в сравнении с сохранившимися оригиналами, если таковые имеются. Если гипотеза о жанре протокола подтвердится, можно будет попытаться вычленить из списка фрагменты, предположительно принадлежащие оригиналу письма Алексея Орлова.

Первое письмо А.Г. Орлова из Ропши (ОР1)

Второе письмо А.Г. Орлова из Ропши (ОР2)

Вырыв в ОР2 (увеличено)

Отмарывание на письме ОР2

Отмарывания на письме ОР2 и слова «команда» в ОР1

Подпись Алексея Орлова; сургучная печать на ОР2

Письмо К.Г. Разумовского к В.И. Суворову от 4 июля 1762 года

Секретное письмо В.И. Суворова от 5 июля 1762 года к А. Пеутлингу (л. 1, 1 об.)

Секретное письмо В.И. Суворова от 5 июля 1762 года к А. Пеутлингу (л. 1 об.)

Сургучная печать на ОР2

Список ОР3 (а)

Список ОР3 (б)

Воронцовский список ОР3 на русском языке

Воронцовский список ОР3 на французском языке

Записка великой княгини Екатерины Павловны

Комментарий Ростопчина к ОР3

Надпись на пакете со списками ОР3

Надпись рукой Александра II на секретном пакете № 3

Очерк второй

Княгиня Е.Р. Дашкова и граф А.Г. Орлов. Причины конфликта

В своих записках я не хочу ничего скрывать…

Е.Р. Дашкова

Надобно знать, кто б как хитер ни был, а время всегда деяния наши обнаружит.

А.Г. Орлов-Чесменский

В этом очерке речь пойдет о конфликте двух выдающихся деятелей Екатерининской эпохи. Точнее, не о конфликте, а о причинах ненависти, которую испытывала княгиня Дашкова к графу Орлову, чувства, пронесенного ею через всю жизнь и даже сохраненному на века в ее «Записках»[61]. Во многом благодаря стараниям Дашковой Орлов изображается в литературе как коварный обманщик и безжалостный убийца.

Будучи в Париже в декабре 1770 года в гостях у Дени Дидро, княгиня сказала об Орлове, что он «один из величайших мерзавцев на земле». Не получив от Дашковой особых доказательств, Дидро все-таки записал: «Если можно вполне положиться на ее беспристрастие»[235]. В чем же состоят истинные причины тех чувств, которые испытывала вплоть до смерти княгиня Дашкова к Орловым, и в частности к графу Алексею Григорьевичу? Разобраться в этом вопросе – цель представленного очерка.

Глава 1

Тайны Княгини Дашковой

Край завесы, или Маскировка

Для выяснения поставленного вопроса обратимся к мемуарам Дашковой. Необходимо заметить, что их изучение и использование связано с рядом трудностей. Е. Шумигорский отмечал, что в «Записках» Е.Р. Дашковой дан «минимум того, что могла бы написать умная, образованная и много видавшая на свое веку княгиня…», что она «лишь мимоходом иногда открывает край завесы, покрывающей исторические события»[236]. Сама Дашкова в письме к Гамильтон писала: «Вы убеждены, что я буду говорить о себе искренно, не скрывая ни добрых, ни дурных сторон; но заметьте, что не одна искренность затрудняет меня на этот раз. Подумайте только о том, что в чертах моего образа есть краски и тени, падающие на сановитых людей и великие события» (ЗД. 1990. С. 353; курсив наш. – О. И.). Нам думается, что Дашкова в ряде важнейших мест завесу опускает слишком сильно, и притом завесу не сплошную, а какую-то маскировочную, искажающую действительные события.

Особые трудности возникают из-за отсутствия окончательной авторской редакции «Записок». Известные их списки – британский и русский, – дающие в некоторых существенных моментах весьма различные и даже противоположные сведения, до сих пор не подвергались ни основательному текстологическому, ни палеографическому исследованию. Поэтому нельзя достоверно сказать, что хотела Дашкова видеть опубликованным за границей, а что оставить в России, что исправила М. Брэдфорд при публикации рукописи в Англии, а что возникло из-за неточностей последующих переводов, начиная с немецкого издания 1857 года[237].

Однако и в имеющихся вариантах «Записок» за умолчаниями и искажениями можно, используя другие материалы, обнаружить некоторые любопытные исторические подробности, которые Дашкова хотела затушевать.

На последних страницах Дашкова, характеризуя свои «Записки», написала: «Кончая свой труд, могу совершенно чистосердечно заверить – я писала одну лишь правду, которой всегда строго придерживалась, часто даже в ущерб себе, и опускала лишь то, что могло кому-нибудь повредить; но читатель от этого ничего не потерял» (210; курсив наш. – О. И.). Орловых последнее замечание княгини явно не касалось, и этим людям, столь не любимым и презираемым Дашковой, в «Записках» уделяется подозрительно много места. К нескольким характерным фрагментам мемуаров мы обратимся ниже.

Незнакомый Орлов

Начнем с рассказа Екатерины Романовны о «первой встрече» с

А. Орловым. 27 июня 1762 года, после того как Г. Орлов, привезший известие об аресте П.Б. Пассека, ушел, Екатерина Романовна отправилась пешком в дом Рославлевых. «Пройдя совсем немного, – пишет Дашкова, – я увидела всадника, скачущего галопом. Почему, по какому наитию я догадалась, что это один из братьев Орловых? Ведь, кроме Григория, я никого из них не знала. У меня не было другого способа остановить стремительную скачку, как окликнуть наездника по фамилии, я рискнула (будучи Бог знает почему уверена, что не ошибусь): “Орлов!” Он остановился и спросил: “Кто меня зовет?” Приблизившись к всаднику, я назвалась и спросила, куда он направляется и нет ли у него какого-либо сообщения для меня» (67–68; курсив наш. – О. И.). При этом Орлов якобы сказал, что уже был у Рославлева.

Странно, что Дашкова до этого ни разу не видела А.Г. Орлова; несколько выше, описывая свой рассказ Н.И. Панину об основных заговорщиках, она называла братьев Орловых, а не одного Г.Г. Орлова. В своих «Записках» Екатерина II рассказывает, что «посоветовала Орловым познакомиться с княгиней», а также что «к князю Дашкову же езжали и в дружбе и в согласии находились все те, кои потом имели участие в моем восшествии, яко то: трое Орловых…» (курсив наш. – О. И.)[238]. Не верится, что Дашкова не обратила внимания на богатырей саженного роста, тем более, как она сама замечает, их дом «к несчастью был по соседству с нашим» (ЗД. 1990. С. 88).

В 1887 году П. Бартенев опубликовал в «Русском архиве» отрывок[62] из письма Е.Р. Дашковой к Г. Кейзерлингу, который он получил от потомка последнего – гофмейстера А. Кейзерлинга. В этом письме, написанном, скорее всего, сразу после переворота (известно, что

Г. Кейзерлинг в июле уже прибыл из Варшавы в Петербург), упомянутый эпизод излагается иначе: «…Я отправилась пешком к Синему Мосту и там оставалась в надежде не повстречается ли мне кто-нибудь из моих. И действительно, я увидела Алексея Орлова, который, по его словам, шел ко мне обсудить со мною, что им делать. Я ему посоветовала идти к майору Рославлеву и сказать ему…» (курсив наш. – О. И.)[239].

Где же Екатерина Романовна говорит правду? Нам кажется, что в последнем случае. Конечно, пока не будет найдено подлинное письмо Дашковой к Г. Кейзерлингу или его надежная копия, можно спорить о достоверности этого текста. Если же написанное тут по горячим следам правда, то проблема взаимоотношения Дашковой и А.Г. Орлова получит новые любопытные черты: Екатерина Романовна хотела скрыть свое знакомство с Алексеем Григорьевичем. Но почему она пыталась это сделать?

Наиболее вероятно, что Дашкова была обманута Орловыми, притворившимися ее сторонниками, и поэтому не хотела о них говорить[63]. Для подобной гипотезы есть основания. Екатерина II в одной из записок о том времени писала: «Екатерина никогда не называла княгине Орловых, чтобы отнюдь не рисковать их именами; большое рвение княгини и ее молодость заставляли опасаться, чтобы в толпе ее знакомых не нашелся кто-нибудь, кто неожиданно не выдал бы дела. В конце концов императрица посоветовала Орловым познакомиться с княгиней, чтобы лучше быть в состоянии сойтись с вышеупомянутыми офицерами и посмотреть, какую пользу они могли извлечь из них…»[240]

Об этой же операции узнал и К. Рюльер (не исключено, что от самой императрицы): «Орлов, наученный ею (Екатериной. – О. И.), обратил на себя внимание княгини, которая, думая, что чувства, ее одушевлявшие, были необходимы в сердце каждого, видела во главе мятежников ревностного патриота. Она никак не подозревала, что он имел свободный доступ к императрице, и с сей минуты Орлов, сделавшись в самом деле единым и настоящим исполнителем предприятия, имел особенную ловкость казаться только сподвижником княгини Дашковой» (курсив наш. – О. И.)[241].

Все было так хорошо сделано, что долгое время никто ничего не мог понять. Прусский посланник граф Сольмс в одной из своих депеш в июле 1763 года писал, что Г. Орлова «как верного человека» представила Екатерине княгиня Дашкова (!) и что он «выказал себя действительно очень усердным во время приготовлений и более старательным, нежели другие, когда удар уже был нанесен»[242]. Надо думать, что сама Дашкова после свершившегося переворота быстро поняла, почему Орловы были столь «старательными». Вероятно, именно из-за этого Екатерина Романовна никак не прокомментировала приведенный рассказ Рюльера и не попыталась опровергнуть его в своих «Записках». К этому следует прибавить, что Дашкова знала письмо Екатерины II от 2 августа 1762 года к Ст.-А. Понятовскому, в котором подчеркивалась главенствующая роль Орловых в организации и проведении переворота. Екатерина писала, что «узел секрета находился в руках троих братьев Орловых».

Нетрудно представить, как реагировала Дашкова, читая следующую характеристику, данную Екатериной братьям в упомянутом письме: «Орловы блистали своим искусством управлять умами, осторожною смелостью в больших и мелких подробностях, присутствием духа и авторитетом, который это поведение им доставило. У них много здравого смысла, благородного мужества. Они патриоты до энтузиазма и очень честные люди, страстно привязанные к моей особе, и друзья, какими никогда еще не были никакие братья…»[243] Наверняка все это было очень неприятно читать Е.Р. Дашковой, называвшей себя и своих сторонников «истинными патриотами».

Но еще обиднее на этом фоне выглядела характеристика самой Дашковой и оценка ее деяний императрицей: «Княгиня Дашкова, младшая сестра Елизаветы Воронцовой, хотя и желает приписать себе всю честь, так как была знакома с некоторыми из главарей, не была в чести по причине своего родства и своего девятнадцатилетнего возраста, и не внушала никому доверия; хотя она уверяет, что все ко мне приходило через ее руки, однако все лица [бывшие в заговоре] имели сношение со мною в течение шести месяцев прежде, чем она узнала только их имена. Правда, она очень умна, но с большим тщеславием она соединяет взбалмошный характер и очень не любима нашими главарями; только ветреные люди сообщали ей о том, что знали сами, но это были лишь мелкие подробности…Приходилось скрывать от княгини пути, которыми другие сносились со мной еще за пять месяцев до того, как она что-либо узнала, а за четыре последние недели ей сообщали так мало, как только могли» (курсив наш. – О. И.)[244].

В своих «Записках» Дашкова не стала открыто возражать против оценки императрицей Орловых и своей персоны. Только в письме к Гамильтон Екатерина Романовна выразила недоумение позицией Екатерины II: «…Она писала польскому королю и, говоря об этом событии, уверяла его, что мое участие в этом деле было ничтожно, что я на самом деле не больше как честолюбивая дура. Я не верю ни одному слову в этом отзыве; за всем тем удивляюсь, каким образом умная Екатерина могла так говорить о бедной ее подданной, и говорить в ту самую минуту, когда я засвидетельствовала ей безграничную преданность и ради ее рисковала головой перед эшафотом» (ГИ. 353–354; курсив наш. – О. И.). Надо заметить, что для себя – на полях книги Ж. Кастера «Жизнь Екатерины II, российской императрицы» – «бедная подданная» писала о перевороте: «Не императрица, но я его создала», «Я была во главе заговора»[245].

Дашкова и Панин

Что же касается «безграничной преданности», то сама Екатерина Романовна дает для ее понимания любопытный материал. За спиной своей подруги она решала вопрос о будущем устройстве государственной власти в России. Весной 1762 года Дашкова часто встречалась с Н.И. Паниным и активно обсуждала этот вопрос. Поэтому Екатерина не так уж была не права, подослав к княгине Орловых.

К сожалению, мы не имеем подробных сведений, о чем совещались Екатерина Романовна и Никита Иванович. «Записки» Дашковой больше запутывают этот вопрос. На рассуждение княгини о возможных исходах переворота, а также о том, кто и как будет управлять страной, Никита Иванович якобы высказывался в том смысле, что «станет править его воспитанник по законам и образцу шведской монархии» (61). Дашковой, по-видимому, были близки эти взгляды. В английской версии «Записок» ее мысли изложены вполне определенно: «…Я всегда считала ограниченную монархию, где государь подчиняется законам и в некотором отношении отвечает перед судом общественного мнения, самым лучшим человеческим правлением» (ГИ. 39). В Воронцовской редакции «Записок» (ВРЗ) позиция Дашковой по этому вопросу сформулирована безлично и туманно: «Все здравомыслящие люди, понимая, сколь велика опасность смуты, когда власть находится у народа, в руках которого она то слишком медлительна, то слишком тороплива, те, кто представляет, до какой степени поверхностно и изменчиво народное мнение, постоянно раздираемое разногласиями, не могут желать иного правления, кроме ограниченной монархии. Возглавлять правительство должен государь, которого все чтут как отца, а злонамеренные люди боятся, государь, который сам подчиняется справедливым законам и уважает и ценит своих подданных» (57–58; курсив наш. – О. И.).

Любопытно было бы узнать, кто из участников переворота 1762 года высказывался за демократию. Но Дашкова оставляет нас и по этому вопросу в неведении. Скорее всего, таких и не было, а Дашкова, не желая спорить с взглядами Екатерины II, показавшими свою жизнеспособность, направила полемический удар по не существовавшей в то время «демократической точке зрения».

После того как Петр III оскорбил Екатерину и дело шло к разводу и заточению ее в монастырь, Дашкова предприняла решительный, по ее словам, разговор с Паниным. Никита Иванович будто бы высказался «за соблюдение законности» и за привлечение к делу Сената. Дашкова, отметив, что подобный исход был бы счастьем, будь у них время, сказала Панину: «Согласна с вами, что Екатерина не имеет права на трон и по требованиям закона императором должен быть провозглашен ее сын, а ей до его совершеннолетия следует быть регентшей. Но вы должны принять во внимание, что девяноста девять человек из ста понимают низложение монарха как полный переворот» (62–63). Последняя фраза, на наш взгляд, представляет хороший образец туманного стиля Екатерины Романовны; что она имела в виду под «полным переворотом», неясно. Можно только догадываться, что речь шла о воцарении Екатерины, а не о регентстве.

Дашкова перечислила Никите Ивановичу участников заговора, назвав и братьев Орловых. «Узнав, как далеко я зашла, не ставя в известность императрицу (из опасения ее скомпрометировать), – продолжает Дашкова в своих «Записках», – Панин был удивлен и встревожен. Я поняла, что ему не хватает не столько смелости, сколько решительности… Я взяла с Панина обещание никому не говорить о плане провозглашения императором великого князя, потому что мысль эта, будучи высказана его наставником, может вызвать недоверие. В свою очередь, я обещала обсудить с заговорщиками этот проект и постараться их убедить, не вызвав излишних подозрений, так как всем известна моя преданность императрице» (63; курсив наш. – О. И.).

Хороший подарок готовила Дашкова своей подруге! Однако Екатерина Романовна во время своих бесед не знала, что Н.И. Панин был уже привлечен к заговору и являлся к ней, по-видимому, не столько из-за особых чувств, которые он, вероятно, к ней, молодой интересной особе, питал, сколько узнать о мнениях гвардейских офицеров, посещавших дом Дашковых, а также о том, что намеревалась делать Екатерина, которая, как догадывался старый царедворец, далеко не все ему говорила.

О переговорах Дашковой и Панина стало известно Рюльеру, вероятно, со слов самой Екатерины Романовны. Дашкова не скрывала, что французский дипломат принадлежал к ее друзьям в 1762 году и «почти каждый день бывал у нее». Княгиня называет Рюльера старинным знакомым, «ум и образованность которого делали его общество столь приятным» (100, 122–123). Ощущение того, что ряд сведений получен Рюльером непосредственно от самой Дашковой, нередко возникает при чтении его «Истории». Так что высказанные в «Записках» Екатерины Романовны сомнения в подлинности этой книги носят, скорее всего, маскировочный характер и касались больше того, что узнал Рюльер по другим каналам.

Согласно Рюльеру, Панин, желавший возложить корону «по праву наследства на законного наследника и предоставить императрице регентство», «долго и упорно сопротивлялся всякому другому предложению». Необходимо заметить, что тут французский дипломат, вероятно, ошибался. Вряд ли Никита Иванович настаивал на регентстве Екатерины (не исключено, что он видел в этой должности себя, на что по своему положению и способностям имел право). В противном случае не совсем понятно, чем взгляды Панина отличались от представлений Екатерины Романовны. Рюльер сам пишет: «Тщетно княгиня Дашкова, в которую он был страстно влюблен[64], расставляла ему свои сети…»

Если верить французскому дипломату, Екатерине Романовне и Никите Ивановичу якобы удалось найти «консенсус»: «Панин и княгиня одинаково мыслили насчет своего правления (?!), и если последняя по врожденному чувству ненавидела рабство, то первый, быв 14 лет министром своего двора в Швеции, почерпнул там некоторые республиканские понятия, оба соединились они в намерении исторгнуть свое отечество из рук деспотизма и императрица, казалось, их ободряла; они сочинили условия, на которых знатнейшие чиновники, отрешив Петра III, при единственном избрании долженствовали возложить корону на его супругу с ограниченною властью. Таковое предположение завлекло в заговор знатную часть дворянства…» (курсив наш. – О. И.)[246].

Итак, очевидны две идеи, над которыми втайне от Екатерины работали «ее друзья»: регентство (кто и как его будет осуществлять) и ограниченная монархия, идеи, которые, вероятно, решили объединить. В примечаниях на книгу Рюльера Екатерина Романовна была более откровенна; она поставила в вину последнему, что он не рассказал о ее заявлении: «Императрица должна быть лишь регентшей до совершеннолетия своего сына»[247].

Из «Записок» следует, что Дашкова не ограничилась только выяснением теоретических вопросов, а попыталась навязать свои мысли о регентстве другим заговорщикам: «Разговор такой действительно произошел, но успеха он не принес – видимо, провидению не было угодно, чтобы осуществился наиболее разумный из наших планов» (63). Роль «провидения» хорошо сыграли братья Орловы[248].

Екатерина знала о том, что Панин хотел в результате переворота возвести на престол ее сына (об этом она писала к Ст.-А. Понятовскому 2 августа 1762 года). В одной из записок императрица вспоминает: «Не все были одинакового мнения: одни хотели, чтобы это совершилось в пользу его (Петра III. – О. И.) сына, другие – в пользу его жены»[249]. Идеи регентства для Екатерины бродили в головах сановников еще при жизни Елизаветы Петровны. Если верить Рюльеру, великая княгиня из тактических соображений поддерживала эти взгляды: «Исполнение сего проекта приобретало ежедневно более вероятности, и Екатерина, употреблявшая его средством обольщения, чувствовала, что от нее требуют более, нежели она хочет»[250].

Переворот и после него

Однако планам Панина и Дашковой не суждено было сбыться. Рюльер сообщает, как это произошло: «Но как скоро открылось перед ним (Г. Орловым. – О. И.) намерение вельмож, он опрокинул все их предположения и клялся не допустить, чтобы они предлагали условия своей монархине. Он сказал:…“Поелику императрица дала слово установить права их вольности, они должны ей верить, впрочем как им угодно, но он предводитель солдат; он и гвардия будут действовать одни, если это нужно, и имеют довольно силы, чтобы сделать ее монархинею”»[251].

Если верить Рюльеру, в самом начале переворота все же была предпринята попытка реализовать названный план. После того как в Измайловский полк прибыли Разумовский, Волконский, Шувалов, Брюс, Строганов, «некоторые провозгласили императрицу правительницей». Но Г. Орлов, прибежавший к ним, якобы воскликнул: «Не должно оставлять дело вполовину[65] и подвергаться казни, откладывая его до другого времени, и первого, кто осмелится упомянуть о регентстве, он заколет из собственных рук».

По рассказу академика Тьебо, во время приведения гвардейских солдат к присяге один офицер, «человек видный и крепкий», отказался, мотивируя свое поведение тем, что уже присягал Петру III. Тогда Григорий Орлов схватил за его грудь и вышвырнул его из строя с такой силой, что офицер отлетел на значительное расстояние. Орлов, повернувшись к фронту, скомандовал: «Марш!» – и все под впечатлением случившегося беспрекословно повиновались команде[252]. Согласно же Дашковой, никаких проблем в Измайловском полку не было; Екатерину «единодушно провозгласили государыней» (69). Императрица также не хотела вспоминать о подобных шероховатостях. В письме к Понятовскому от 2 июля она замечала: «Просто невероятно то единодушие, с которым это произошло»[253].

Однако единства среди лиц, совершивших переворот, не было. Граф Сольмс писал Фридриху II, что многие заговорщики хотели видеть Екатерину регентшей, а верховную власть предоставить великому князю Павлу Петровичу. Прусский посланник не преминул подчеркнуть в своей депеше, что Екатерина «искусно сумела воспользоваться первым порывом энтузиазма и завладела первым местом, тогда как ей предназначалось только второе»[254].

С провозглашением Екатерины самодержицей разногласия среди участников переворота не исчезли. Рюльер писал, что двор Екатерины разделился на две партии – «остатки двух заговоров». Это признала и сама императрица в секретном наставлении, данном в 1764 году генерал-прокурору князю А.А. Вяземскому: «В Сенате найдете вы две партии… Вы в одной найдете людей честных нравов, хотя и недальновидных разумом; в другой, думаю, что виды далее простираются, но не ясно, всегда ли оные полезны. Иной (то есть Н.И. Панин. – О. И.) думает, для того что он долго был в той или другой земле, то везде по политике той его любимой земли все учреждать должно, а все другое без изъятия заслуживает его критики, несмотря на то что везде внутренние распоряжения на нравах нации основываются»[255].

О том, что Н.И. Панин не расстался с любимой мыслью об ограничении самодержавия, свидетельствует его проект об основании Императорского совета, появившийся через месяц после возведения на престол Екатерины II. Панинский проект был внешне направлен против произвола сильных лиц – «случайных и припадочных людей» – фаворитов и временщиков. Говоря о прошедших царствованиях, Панин имел в виду настоящее и будущее: «Между тем большие и случайные господа пределов не имели своим стремлениям и дальним видам, государственные оставались без призрения; все было смешано; все наиважнейшие должности и службы претворены были в ранги и награждения любимцев и угодников; везде фавер и старшинство людей определяло; не по выбору способности и достоинству. Каждый по произволу и по кредиту дворских интриг хватал и присваивал себе государственные дела, как кто которыми думал удобнее своего завистника истребить или с другим против третьего соединиться».

Не вызывает сомнения, на кого намекал следующей уничтожающей фразой Никита Иванович: «Фаворит остался душою, животворящею или умерщвляющею государство; он, ветром и непостоянством погружен, не трудясь тут, производил одни свои прихоти…» Именно против Григория Орлова во многом было направлено учреждаемое по проекту Панина «верховное место лежисляции или законодания». Никита Иванович полагал, что оно «оградит самодержавную власть от скрытых иногда похитителей оныя». При этом Панин намекал, что знает «такие особы, которым для известных и им особливых видов и резонов противно такое распоряжение в правительстве»[256]. На самом деле больше других проект Панина был противен мыслям самой Екатерины II. Она прекрасно понимала, куда клонит Никита Иванович и что значат в его устах слова о защите самодержавия. Поиграв с Паниным в поддавки, императрица так и не подписала его проект.

Итак, «наиболее разумный план» Панина и Дашковой, который мог привести к новым переворотам и раздорам, благодаря мудрости Екатерины и решительности Орловых не осуществился. Это был сильный удар по прожектам самолюбивой княгини. О роли Орловых в этой операции она не могла не узнать. Ее же соратники оказались явно не на высоте. Если верить Екатерине II, то сама Дашкова говорила ей, что ее сторонники «были менее решившимися, чем Орловы»[257]. Примечательно, что в день перед переворотом к Дашковой никто из ее приверженцев не приходил и она ничего не узнала бы об аресте Пассека, а возможно, и о начале переворота, если бы не визит Григория Орлова, пришедшего не к Екатерине Романовне, а искавшего Н.И. Панина. Согласно ее «Запискам», Дашкова отдавала приказы непосредственно только Орловым, а не сторонникам, совершенно забывшим в день переворота о своем «руководителе». Верно, по нашему мнению, писал С.М. Соловьев: «Дашкова постоянно употребляет слово заговор, но из ее рассказа прямо выходит, что заговора не было, а был один разговор» (Соловьев. XIII. С. 84).

Из сказанного становится понятным, почему в разговорах с Дидро Дашкова дважды и весьма резко отзывалась о своих сподвижниках. Первый раз Екатерина Романовна сказала, что они «даже не стоили названия заговорщиков», а второй раз Дашкова разразилась целой гневной речью. «Дурно расположенные люди, – было последним ее замечанием (говорит Дидро. – О. И.), – если б и одобряли ваши планы, постараются уронить их, единственно потому, чтоб не дать вам случая воспользоваться честью их начинания. Я часто оскорбляла своих друзей ревностью, с которой старалась помочь им, и некоторые предприятия не удались потому, что я слишком горячо принималась за них. Холодные и мелкие душонки обижались моим энтузиазмом, которого они не понимали. Одни отступят от вас из трусости, другие по лености и нерасположению и дело проиграно» (ГИ. 376–377, 380).

Знала бы Е.Р. Дашкова, что поведал Н.И. Панин своему приятелю барону Ассебургу о перевороте, Панин, которого она называла «холодным и ленивым». Согласно этому рассказу, именно Никита Иванович завербовал Разумовского и Волконского, отправил в Петергоф к Екатерине наемную карету в шесть лошадей (чем особенно гордилась Екатерина Романовна и что, по ее словам, Панин назвал напрасной предусмотрительностью [67]), что он ускорил дело переворота (Дашкова с гордостью пишет: «Мне пришлось ускорить развязку и вызвать императрицу в Петербург» [63]), что он – Панин отдавал команды Алексею Орлову, что Екатерина, прибыв в столицу, проследовала по пути, «начертанному для нее Паниным» (Дашкова же утверждает, что она в разговоре с А.Г. Орловым наметила путь следования императрице: сначала в Измайловский полк [68]). Панин только косвенно подтверждает, что Дашкова знала о готовящемся перевороте: когда «павший духом» А. Орлов прибыл к Екатерине Романовне, то та приказала ему немедленно ехать к Екатерине[258].

Екатерина II и Орловы победили. Н.И. Панин до самой смерти не мог простить того, что его провели в ходе переворота: он отдавал приказы Орловым, которые дурачили умнейшего Никиту Ивановича, а вместе с ним и Екатерину Романовну, двигаясь к своей цели.

Что же осталось делать Дашковой, не только оттесненной от Екатерины Орловыми, но и лишенной славы организатора революции? Екатерина Романовна попыталась сделать некоторые шаги для возвращения близости к императрице. Быстро поняв, что это невозможно, Дашкова решила сосредоточиться на сохранении славы главного организатора переворота. Вполне вероятно, что письмо к Г. Кейзерлингу было первым таким шагом, а попытка, столь возмутившая Екатерину II, через И.И. Шувалова рассказать свою версию событий Вольтеру, то есть всей Европе – другим. Вероятно, с той же целью она снабжала информацией Рюльера, а потом вела разговоры о революции 1762 года с Дидро. Последним шагом в этой пропагандистской кампании стали ее «Записки»[66].

Мужество или трусость

Однако, не довольствуясь своим возвеличиванием или почувствовав, что оно не приносит должного результата, Екатерина Романовна решила поставить под сомнение роль в перевороте основных его организаторов и исполнителей: Екатерины и Орловых. Унижать публично Екатерину II было делом опасным и нелогичным (ради кого тогда Дашкова «совершала переворот» и кому «дала власть»?). Поэтому она постоянно говорит о любви к Екатерине. Всю же свою ненависть Дашкова изливает на братьев Орловых, верных союзников императрицы.

В перевороте княгиня отводит Орловым только исполнительскую роль (вспомните ее приказы братьям Орловым после ареста Пассека). Неизвестно, насколько соответствовала истине находящаяся в «Записках» сцена представления Дашковой только что возвращенному из ссылки графу Бестужеву. Екатерина якобы сказала: «Это княгиня Дашкова! Можно ли было представить, что короной я буду обязана юной дочери Романа Воронцова?» Дашкова замечает, что эти слова «Орловы, если бы это было возможно, охотно бы заглушили» (77–78). Однако очень вероятно, что в своем самолюбовании Екатерина Романовна пропустила насмешливый характер сказанного императрицей, поскольку Екатерина II на самом деле так не думала.

Однако вернемся к «первой встрече» А.Г. Орлова и Е.Р. Дашковой. Отдав распоряжения Алексею Григорьевичу о мобилизации основных заговорщиков, княгиня послала его к Екатерине и просила передать ей, что «нужно спешить, опасно потерять каждую минуту». Орлову же Дашкова сказала, что не пишет к Екатерине, дабы его не задерживать. По-видимому, для того, чтобы Екатерина поверила, княгиня просила Алексея Григорьевича сообщить ей, что их беседа происходила на улице (68). Но скорее всего, Дашкова не написала записки потому, что боялась неудачи заговора. Тогда бы этот документ стал ей смертельным приговором.

Рюльеру стала известна совершенно другая версия описываемых событий. Он утверждает, что Дашкова все-таки написала записку к Екатерине – «Приезжайте, государыня, время дорого», – и отдала ее А.Г. Орлову, которую тот якобы утаил, «думая присвоить в пользу своей фамилии честь революции». Сказав это, Орлов, якобы «не дождавшись ответа, оставил ее, вышел и исчез»[259]. Не вызывает сомнения, кому выгодна была эта басня и из каких кругов она исходила; ясны и причины, по которым она появилась.

Последние слова, обращенные Дашковой к А.Г. Орлову, якобы были: «Возможно, этой ночью я выеду ей навстречу» (68). Это возможно порождает массу вопросов. Встреча и провозглашение Екатерины императрицей должно было стать вершиной всего дела, к которому так много труда, согласно «Запискам», будто бы приложила Дашкова. Она и сама, рассказывая о приезде Г. Орлова с известием об аресте Пассека, пишет: «Отчетливо осознав, что настал решительный миг, что надо действовать и нельзя терять времени на уговоры Панина…» (67). Но она говорит Алексею Орлову: возможно.

Может быть, у нее уже был какой-то дополнительный план действий, причем не менее важных: посещение гвардейских полков с целью подготовки их к провозглашению подруги императрицей, визиты к «завербованным» вельможам (например, К.Г. Разумовскому, М.Н. Волконскому и др.). Но об этом, мотивируя свое «возможно», Дашкова должна была сказать Орлову, который передал бы эту важную информацию Екатерине. Однако неопределенное «возможно» повисало в воздухе с очень неприятным для Екатерины Романовны подозрением в трусости.

Нет ничего удивительного, что молодая 18-летняя женщина, несомненно смелая (об этом писали многие современники), в решительный момент испугалась возможных пыток и смерти. Эти же чувства наверняка испытывали и многие заговорщики-мужчины. С.Р. Воронцов рассказывает, что, когда он прибыл в свой Преображенский полк с тем, чтобы убедить его оставаться верным Петру III, он увидел Бредихина, Баскакова и Ф. Барятинского, которые были «бледны и расстроены» и которых он принял «только за трусов». Если верить Рюльеру, к смерти готовились и Орловы: «Орлов (вероятно, Григорий. – О. И.) с своим другом зарядили по пистолету и поменялись ими с клятвою не употреблять их ни в какой опасности, но сохранить на случай неудачи, чтобы взаимно поразить друг друга»[260].

Но бесстрашный организатор и вдохновитель переворота, образ которого примеряла к себе Екатерина Романовна, не мог струсить! В этом отношении примечательны слова Рюльера о Дашковой, помещенные сразу же после истории с пистолетами: «Княгиня не приготовила себе ничего и думала о казни равнодушно». Нетрудно догадаться, кто мог сообщить подобное французскому дипломату. Сведения эти были ложными, как и то, что Екатерина Романовна впоследствии сообщила в цитированном выше письме к Гамильтон. Укоряя Екатерину в несправедливости, Дашкова писала, что «ради ее рисковала головой перед эшафотом». На самом деле в ту ночь, вплоть до известия о провозглашении Екатерины императрицей, Екатерина Романовна не выходила из своего дома и очень боялась последствий, грозящих ей в случае неудачи переворота (об этом ниже).

Возникает вопрос: говорила ли Дашкова вообще приведенную фразу о возможной встрече Екатерины? Не возникла ли она лишь в ходе написания мемуаров, как попытка объяснить свое отсутствие в самый важный момент переворота рядом с Екатериной: она не обещала обязательно быть, а только говорит: «возможно». Но что-то Екатерина Романовна все-таки должна была сказать А.Г. Орлову о том, что собиралась делать? Это, по-видимому, навсегда останется тайной. Вместо этого мы узнаем о ее приказах «бестолковым Орловым» в выражениях «слишком оскорбительных для высокомерных братьев», а также рассуждения о том, что если императрица сейчас не приедет, то «всю жизнь будет несчастной или вместе с нами взойдет на эшафот» (68). Тут в «Записках» возникает косвенное (не ясно только: сознательное или бессознательное?) оправдание поведения Дашковой: надо сидеть дома, чтобы координировать деятельность заговорщиков, и прежде всего «бестолковых братьев Орловых»[67].

В таком положении естественнее было с горячностью молодости, о которой неоднократно говорит Дашкова, самой броситься к Екатерине, а не давать поручений в оскорбительном тоне «высокомерным Орловым». Но княгиня осталась дома, свидетелями чего явились все те же Орловы, которые, конечно, все поняли и стали тем особенно ненавистны.

История с платьем

Не чувствуя убедительности в объяснении своего отсутствия в момент въезда Екатерины в Петербург, Дашкова выдвинула еще одно, правда весьма шаткое, основание: историю с мужским платьем (излагаемую по-разному в английском и французском списках ее «Записок»). В ВРЗ рассказывается, что, когда Дашкова вернулась домой, горничная доложила ей, что портной еще не принес мужское платье. «Это обстоятельство совершенно расстроило мои планы, – пишет Екатерина Романовна, – но, чтобы успокоить слуг, я легла и отправила их отдыхать» (68). О мужском платье в ВРЗ больше не упоминается. В ГИ сказано, что Дашкова приказала приготовить к вечеру мужское платье, но портной опоздал. Когда же она оделась, то платье жало и стесняло ее движения (ГИ. 55). В немецком переводе есть небольшое отличие[68]; там рассказывается следующее: «Я заказала полный мужской костюм, который должен был быть готов к этому вечеру, но портной его не прислал. Это было большим разочарованием, так как обычный костюм стеснял и сдерживал меня»[261]. Следовательно, стеснял Дашкову не мужской костюм, а обычное ее платье.

Дашкова ни слова не говорит о том, когда и зачем был заказан портному мужской костюм. Можно подумать, что она готовилась участвовать в перевороте с самого его начала, а не так, как произошло в действительности. Оправдание, прямо сказать, не очень убедительное. Напомним, что перед встречей с А.Г. Орловым Дашкова накинула на себя «мужской суконный плащ», а потом нашла возможным надеть на себя мундир поручика Пушкина (67, 69). Любопытно, что о переодевании Екатерины Романовны в мужской костюм перед походом к Синему Мосту знал и Рюльер[262].

Дальнейший ход событий в ВРЗ описывается весьма сдержанно. После визита Ф.Г. Орлова Дашкова погрузилась в довольно грустные размышления, «и воображение рисовало мне самые зловещие картины» (68). В ГИ все выглядит живописнее (что следует отнести, возможно, к редакторской правке М. Брэдфорд): «Мысль боролась с отчаянием и ужасными представлениями, я горела желанием ехать навстречу императрице, но стеснение, которое я чувствовала от моего мужского наряда, приковывало меня, среди бездействия и уединения, к постели. Воображение без устали работало, рисуя по временам торжество императрицы и счастье России, но эти сладкие видения быстро сменялись другими страшными мечтами. Малейший звук будил меня, и Екатерина, идеал моей фантазии, представлялась бледной, обезображенной. Эта потрясающая ночь, в которую я выстрадала за целую жизнь, наконец прошла…» (курсив наш. – О. И.)[263]. Несомненно, что в случае провала переворота Дашкову ожидали весьма неприятные вещи: палач, дыба, кнут, а может быть, и смертная казнь.

В ВРЗ сказано, что княгиня встала в 6 часов утра и приказала горничной приготовить парадное платье. Зачем она это сделала, не совсем понятно, ибо только после этого идет строка о том, что, узнав о провозглашении Екатерины императрицей и присяге в Казанском соборе, она поспешила в Зимний дворец, куда должна была прибыть императрица. В ГИ это место изложено логичнее: узнав в 6 часов утра о провозглашении Екатерины императрицей, Дашкова приказала подать парадное платье и поспешно отправилась к ней в Зимний дворец. «С каким невыразимым восторгом, – пишет княгиня, – я встретила счастливое утро, когда узнала, что государыня вошла в столицу и провозглашена главой империи Измайловским полком…» Трудно поверить, что человек, который считал ограниченную монархию лучшим государственным устройством для России, особенно радовался провозглашению Екатерины самодержавной императрицей, если, конечно, последняя не обещала чего-то сторонникам панинской партии. С другой стороны, Дашкова действительно первое время могла радоваться, так как в случае неудачи ей грозили большие неприятности.

Любопытно, что в английском варианте «Записок» Дашкова обращается к Екатерине II со словами: «Будьте матерью отечества и позвольте мне остаться вашим другом»[264]. Однако в ВРЗ это обращение выглядит иначе, что свидетельствует об известных колебаниях княгини даже через 40 лет после переворота: «Сделайте мою родину счастливой и сохраните ваши чувства ко мне…» (76).

Свидание с Екатериной описано в ВРЗ достаточно сухо: они встретились, обнялись; Екатерина рассказала, как бежала из Петергофа, а Дашкова «обо всем, что знала, и объяснила, что, несмотря на горячее желание выехать ей навстречу, не смогла этого сделать, поскольку портной задержал мой мужской костюм» (69; курсив наш. – О. И.). Интересно, что бы сказал читатель, затеявший смертельное мероприятие, если бы его товарищ изложил подобное объяснение своего отсутствия в самый важный момент? Нет сомнения, что Екатерина не могла этого не учесть; подлинные друзья – Орловы – были в тот момент рядом с ней[69]. Дашкова это поняла и сделала все, чтобы принизить роль Орловых.

Будучи в 1770 году в Париже в гостях у Дидро, Екатерина Романовна рассказала ему, что Екатерину «возвел на престол крик четырех гвардейских офицеров, которые впоследствии были заточены и доселе остаются в ссылке» (ГИ. 373, 375). Дашкова сообщила, что местом их ссылки была Сибирь. Это была двойная неправда. Во-первых, даже в своих «Записках» Екатерина Романовна писала о «единодушном провозглашении» Екатерины. Во-вторых, что касается судьбы «четырех офицеров», то и это была ложь (об этом ниже в главе «Дело Хитрово»). Вместе с тем обращает внимание упрек Екатерине II в неблагодарности, о чем Дашкова не решилась говорить в своих мемуарах.

Переворот – случайность

Однако в текст «Записок» вошла другая мысль: переворот 1762 года – случайность. Дидро рассказывает о разговоре с Дашковой следующее (примечательно, что он специально подчеркнул в тексте: «Я передаю слово в слово то, что слышал от Дашковой»): «Между прочим, мы однажды коснулись революции 1762 года… она отвергала всякое притязание на него, как за себя, так и за других. Это было делом, сказала она, непонятного порыва, которым все мы бессознательно были увлечены; и если кто особенно содействовал нашему успеху, – это сам Петр III, своими глупостями, пороками, неспособностью, ропотом и неудовольствием, возбужденным в народе его грязным и развратным образом жизни. Все единодушно шли к одной цели; в заговоре было так мало единства, что накануне самой развязки ни я, ни императрица, ни кто другой и не подозревал ее близкого результата. За три часа до переворота можно было подумать, что он отстоит от нас несколькими годами впереди. Казалось, не было и вопроса о том, чтоб провозгласить Екатерину императрицей» (ГИ. 373; курсив наш. – О. И.). Отмеченное курсивом противоречит рассказу Дашковой о том, что начало переворота связывалось с отъездом Петра III на войну с Данией (см. ниже).

В ВРЗ по этому поводу сказано так: «За несколько часов до события никто из нас не знал, когда и чем оно закончится; в этот день был разрублен гордиев узел, завязанный невежеством, различием мнений, разнообразием взглядов на основные условия готовящегося великого свершения. Все произошло по мановению руки Провидения, исполнившего расплывчатый план людей, мало связанных между собой, не понимающих друг друга, объединенных одним желанием, выражавшим желание всего общества. Вернее сказать, они только мечтали, боясь углубиться в собственные мысли и тщательно все обдумать, потому и не выработали определенного плана переворота. Если бы все главные участники событий захотели сознаться в том, какую роль в успехе заговора сыграла случайность, им бы пришлось спуститься с высоких подмостков[70]. Что до меня (признаюсь совершенно искренне), то, догадавшись, может быть, первой о возможности свергнуть монарха, не способного править, я стала много размышлять об этом (насколько способна к размышлению восемнадцатилетняя голова), но, говорю откровенно, ни чтение книг о переворотах, ни мое воображение, ни все мои догадки никогда бы не дали такого результата, к какому привел арест Пассека» (66; курсив наш. – О. И.).

Княгиня Дашкова в своей пропаганде идеи случайности доходит до того, что вкладывает приведенные нами выше слова слова о ней даже в свой диалог с Федором Орловым перед началом переворота: «Скажите вашему брату, чтобы он немедленно скакал в Петергоф и привез императрицу прежде, чем Петр III последует чьему-нибудь разумному совету и пришлет ее сюда либо приедет в Петербург сам и разрушит то, что было угодно свершить Провидению (а вовсе не нам) для спасения России и императрицы» (68; курсив наш. – О. И.). В этом тексте, который, несомненно, особенно в последней части, выдуман, обращает на себя внимание вопиющее противоречие: Петр III воспользуется разумным советом и сможет разрушить то, что «угодно совершить Провидению (а вовсе не нам)». На стороне императора может оказаться разум, который будет сильнее Провидения, ведущего неразумных заговорщиков!

Уже в «Обстоятельном манифесте» (6 июля 1762 года), написанном, несомненно, под диктовку самой императрицы, говорилось: «Вступление наше на Всероссийский императорский престол явным есть доказательством истинны сей, что где сердца нелицемерныя действуют во благое, тут рука Божия предводительствует. Не имели мы никогда ни намерения, ни желания таким образом воцариться, каковым Бог по неведомым Его судьбам промыслом своим нам определил престол отечества Российскаго восприять»[265]. Надо сказать, что сама Екатерина иной раз говорила о своем восшествии на престол как о чуде. Так она и пишет Понятовскому 2 июля 1762 года: «Переворот, который только что совершился в мою пользу, похож на чудо» (курсив наш. – О. И.)[266]. Именно – только похож\ Через месяц в письме тому же адресату она уже говорит вполне определенно: «Наконец, Господь Бог привел все к концу, предопределенному им, и все это представляется скорее чудом, чем делом, предусмотренным и заранее подготовленным, ибо совпадение стольких счастливых случайностей не может произойти без воли Божьей» (курсив наш. – О. И.)[267]. Через многие годы во введении к наиболее полной так называемой четвертой редакции записок Екатерина II писала о перевороте 1762 года: «Счастье не так слепо, как себе его представляют. Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию(курсив наш. – О. И.)[268].

Обращает на себя внимание фраза Дашковой: «догадавшись, может быть, первой о возможности свергнуть монарха…», которой она пытается разрешить противоречие между случайностью переворота и собственной руководящей ролью в этом деле. Неужели Панин не рассказывал ей о разных идеях по поводу престолонаследия, высказывавшихся высшими сановниками еще до смерти Елизаветы Петровны, или об обращении ее мужа, князя М. Дашкова, к Екатерине с предложением «возведения на престол»?

Рассмотрев скрытые причины ненависти Дашковой, перейдем к эпизодам ее открытых столкновений с Орловыми.

Глава 2

Начало столкновений

Неожиданное открытие

Согласно «Запискам», об отношениях Екатерины и Г. Орлова Дашкова узнала только после переворота. В одной из комнат императрицы она случайно повстречалась с Григорием Григорьевичем, лежащим на диване (он ушиб ногу) и распечатывавшим большие пакеты, присланные из Совета. Дашкова пишет, что узнала их, потому что часто видела у дяди-канцлера. Она спросила Орлова, что он делает. Григорий якобы отвечал, что императрица приказала ему их вскрыть. «Не думаю, – будто бы сказала Дашкова, – потому что они еще несколько дней должны храниться нераспечатанными, покуда императрица не назначит людей на эту должность, но ни вы, ни я для нее не подходим» (72).

Обращает на себя внимание очень резкий тон[71] замечания Дашковой, тон, память о котором она сохранила и через 40 лет решила донести до читателей. Тогда, то есть перед переворотом, она еще не знала, что Григорий Григорьевич любовник ее подруги и разведчик, направленный к ней будущей императрицей. Дашкова могла представлять его как исполнительного, верного своего сторонника (вспомним слова из депеши Гольца). Неужели нахождение в императорских покоях одного из «главных заговорщиков» (слова самой Дашковой) и его занятия с письмами вызвали у Екатерины Романовны подобную резкость?

Если все было так, как описано в «Записках», то Дашкова не подумала, что своим замечанием она поучала не столько Григория Орлова, сколько императрицу, которая, согласно ее логике, не имела права давать читать важные документы без принятия официального решения о назначении к этому особого чиновника! Кто же это решение должен был принимать: Сенат, Императорский совет, проект которого вынашивал Н.И. Панин?

Вместе с тем княгиня, несомненно, лукавила; она считала себя способной не только на любую государственную должность, но и на назначение на таковую других. Г.Р. Державин писал: «Княгиня Дашкова была честолюбивая женщина, добивалась первого места при государыне, даже желала заседать в Совете»[269]. Возможно, что именно тогда княгиня впервые ясно осознала, что желанная власть уходит от нее.

Вернувшись в тот же день во дворец, Екатерина Романовна увидела, что у дивана, на котором располагался Г. Орлов, накрыт стол на три прибора. Екатерина пригласила Дашкову к обеду. «Мой грустный вид или неудовольствие (а скорее всего и то и другое, ведь я искренне любила императрицу), вероятно, ясно отразились на моем лице, и она меня спросила, что со мной. – Ничего. Просто я не спала две недели и очень устала. Затем императрица попросила меня поддержать ее против Орлова, который настаивает на увольнении от службы» (72–73).

Об этом событии рассказала и Екатерина II. Когда она с триумфом вернулась в город и направилась в свою комнату, капитан Орлов будто бы пал к ее ногам и сказал: «Я вас вижу самодержавной императрицей, а мое отечество – освобожденным от оков; оно будет счастливо под вашим правлением. Я исполнил свой долг, я послужил вам, отечеству и самому себе; прошу вас об одной только милости: позвольте мне удалиться в свои имения; я родился честным человеком, двор мог бы меня испортить, я молод, – милость могла бы вызвать ненависть ко мне; у меня есть состояние, я буду счастлив на покое, покрытый славой, так как я дал вас моему отечеству» (курсив наш. – О. И.).

Императрица ему отвечала, что он заставляет ее прослыть неблагодарной по отношению к человеку, которому она считала себя наиболее обязанной, что простой народ не поверит такому большому великодушию. Екатерина высказала предположение, что она его недостаточно вознаградила. «Пришлось как бы прибегнуть к власти, – пишет Екатерина II, – чтобы заставить его остаться, и он был огорчен до слез красной Александровской лентой и камергерским ключом, которыми она его пожаловала, что дает чин генерал-майора»[270]. Не беремся обсуждать степени истинности того, что записала императрица среди анекдотов о своем воцарении. Замечу только, что слова Г. Орлова – «милость могла бы вызвать ненависть ко мне» – быстро оправдались.

Вернемся к Дашковой. «Мой ответ, – якобы сказала Екатерина Романовна, – был совершенно не в том смысле, какого она ожидала. Я заметила, что с той поры, как она стала государыней, у нее имеется множество способов вознаградить его таким образом, что имя его может далеко прогреметь. Было очевидно, что Орлов – ее любовник, и я пришла в отчаяние, предвидя, что скрыть этого она не сумеет» (73). Можно утверждать, что Дашкова пришла в еще большее отчаяние, поняв, что Г. Орлов распечатывал государственные пакеты не случайно.

Екатерина Романовна, по-видимому, вела себя нескромно и об истории с подбитым Г. Орловым стало известно публике. О ней узнал Рюльер, не исключено, что со слов самой княгини (правда, в его версии при входе Дашковой Екатерина перевязывала контуженую ногу Григория). Рюльер пишет: «Княгиня сделала замечание на столь излишнюю милость, и скоро, узнав все подробнее, она приняла тон строгого наблюдения. Ее планы вольности, ее усердие участвовать в делах (что известно стало в чужих краях, где повсюду ей приписывали честь заговора, между тем как Екатерина хотела казаться избранною и может быть успела в том уверить); наконец, все не нравилось и немилость к ней обнаружилась во дни блистательной славы, которую воздали ей из приличия»[271].

История с караулом

К описанной сцене с Г. Орловым добавился эпизод со снятием караула от дома отца Дашковой. Войдя в комнаты и увидев у каждой двери по часовому, княгиня заметила офицеру Какавинскому, что он плохо понял желание императрицы, приказавшей поставить солдат для охраны дома, а не для того, чтобы ее отца содержали как мятежника. Солдатам же Екатерина Романовна сказала, что их потревожили напрасно и до нового приказа здесь должны оставаться всего десять или двенадцать человек (74). Вскрывать конверты по поручению императрицы Г. Орлову было нельзя, а вот отдавать команды солдатам (пусть самые разумные) через голову их командиров Дашкова, не уполномоченная на это императрицей, считала возможным. Пример, весьма хорошо описывающий претензии княгини.

Войдя в комнату смежную с покоями императрицы, Дашкова увидела Григория Орлова с Какавинским и приближающуюся к ней императрицу. «Теперь сомнений не было: Орлов мой враг, – пишет Дашкова, – ведь никто, кроме него, не мог привести к Екатерине Какавинского. Ее величество упрекнула меня в том, что в присутствии солдат я говорила по-французски и у них могло родиться подозрение, будто я хотела, чтобы он их отослал».

Почему же обязательно враг? Ведь вчера Григорий был одним из главных заговорщиков, входивших в ее партию; можно было попробовать по-товарищески объясниться и устранить этот эпизод, как простое недоразумение. Но не таков был характер княгини Дашковой. Видя, что ближайшее к императрице место уже занято, причем с согласия самой Екатерины, понимая, что ее, такую умную и самоотверженную, так просто обошли, она кинулась в отчаянное наступление: «Я отвечала сухо, и, как потом говорили[72], на моем лице выразилось явное презрение: “Ваше величество, еще слишком мало времени прошло с тех пор, как вы вступили на трон, чтобы ваши солдаты, которые только что выказывали мне знаки слепого повиновения, стали бы тревожиться о том, на каком языке я говорю”. И дабы прекратить этот разговор, я протянула ей орден ев. Екатерины» (курсив наш. – О. И.). Крайне вызывающе звучат слова о «ваших солдатах», показавших «слепое повиновение» (Дашковой). Их смысл понять просто: вы ими владеете и командуете, а мне они служат!

«Успокойтесь, – якобы сказала Дашковой Екатерина. – Признайтесь, однако, вы были не правы, отослав солдат». Чувствуя, что в гневе перебрала через край, Дашкова начала говорить, что солдаты были необходимы для охраны дворца императрицы. «Полноте! Полноте! – сказала Екатерина. – Оставим этот разговор, он был вызван вашей горячностью. А это – за ваши заслуги». Екатерина хотела возложить Дашковой только что возвращенный ею орден.

Тут Дашкова опять решила показать себя. Вместо того чтобы преклонить, как полагалось, колени и если не с благодарностью, то спокойно принять награду, она заявила: «Извините меня, ваше величество, за то, что я вам сейчас скажу. Вы вступаете в пору жизни, когда правда, вопреки вашему желанию, не будет достигать ваших ушей. Умоляю, не жалуйте мне этот орден, ведь как украшением я им не дорожу, и вы это знаете; а что до моих заслуг, то, как ни малы кажутся они некоторым людям, по моему мнению, их нечем вознаградить, ибо меня никогда нельзя было и впредь нельзя будет купить никакой ценой» (75–76; курсив наш. – О. И.). Итак, без Дашковой в Российском государстве не будет правды, ордена – украшения, княгиня не продается, даже если того желает императрица! В форме грубой и вызывающей (если все было так, как описывается в «Записках») Дашкова своим утверждением о непродажности поставила под сомнение награды другим участникам переворота, а также нравственность императрицы, якобы пытавшейся ее подкупить. Еще раз остановим внимание читателя на том, что это писалось через 40 лет после упомянутых событий; Дашкова, считая себя абсолютно правой, ни в чем не хотела разобраться и ничего не простила своим противникам.

Следовательно, при этой некрасивой сцене присутствовали и другие лица.

Награды и награжденные

Конфронтация с Орловыми обозначилась публично. Что могла сделать в этих условиях Екатерина II? Нам кажется, что императрица уже пыталась вразумить Дашкову в самом начале царствования, подстроив известную сценку с И.И. Бецким, не только включенную Екатериной Романовной в «Записки», но и рассказанную ею Дидро. Княгиня считала ее хорошей иллюстрацией того, как случайные люди (несомненно, имелись в виду и Орловы) примазываются к чести организации переворота. На четвертый день после воцарения в комнату, где находились Екатерина и Дашкова, испросив аудиенцию, явился Бецкий, который начал говорить, что это именно он, благодаря раздаче денег, подготовил гвардейцев к перевороту. «Мы решили, не без основания, – пишет Дашкова, – что он сошел с ума. Ее величество от него удачно отделалась, поручив надзор за ювелирами, которые ко дню коронации делали большую бриллиантовую корону[73], и заверив, что ей известны все его заслуги. Бецкий в восторге поднялся и, совершенно удовлетворенный, тотчас ушел, очевидно, спеша сообщить о великой радости своим друзьям» (77).

Действительно, поведение И.И. Бецкого, человека умного, если принять его так, как описывает Дашкова, представляется, мягко сказать, странным. Но если попробовать понять эту сценку как легкую попытку Екатерины II остановить безудержную саморекламу Дашковой, все встает на свои места. Нравоучительного смысла этой слишком хорошо разыгранной сценки Екатерина Романовна не поняла и продолжала себя считать главным организатором переворота.

Вернемся к инциденту с караулом. Дашкова пишет, что императрица обняла ее и сказала: «Доставьте мне, по крайней мере, удовольствие и позвольте выразить свою дружбу». Вероятно, что это было последнее проявление разрушающейся дружбы, но не исключено, что и просто прикрытие неприятного чувства, растущего у императрицы по отношению к Дашковой. Дядя княгини, канцлер М.И. Воронцов, в письме к А.Р. Воронцову вполне точно предсказал результаты выходок Екатерины Романовны: «Я опасаюсь, чтоб она капризами своими и неумеренным поведением и отзывами столь не прогневала государыню императрицу, чтоб от двора отделена не была, а через то наша фамилия в ее падении напрасного порока от публики не имела»[272].

Последствия не заставили себя ждать. В черновике наград для участников переворота, написанном рукой самой Екатерины II в конце июля или начале августа 1762 года, Дашкова замыкала список награжденных с суммой 12 тысяч рублей, что было в 2,5 раза меньше награды, назначенной лицам, которых она называла в числе «своих». Сообщение о наградах участникам переворота было опубликовано 9 августа 1762 года в «Санкт-петербургских ведомостях» (№ 64). Видимо не желая обострять отношения, Екатерина II довела награду княгине до 24 тысяч рублей, которую получили и остальные участники переворота[273].

Но и эта награда была встречена Дашковой как оскорбление, поскольку она попала в число «остальных заговорщиков». «К моему удивлению, – пишет княгиня, – я была причислена к этой группе. Я не воспользовалась правом взять землю и не хотела брать эти 24 тысячи. Однако некоторые из участников переворота порицали мое бескорыстие; для прекращения молвы и дабы не настраивать против себя императрицу, я затребовала списки долгов мужа и назначила причитающуюся мне сумму на выкуп его долговых обязательств, что и было исполнено Кабинетом ее величества» (76).

Дашковой наверняка не совсем приятно было видеть, что первыми в опубликованном списке награжденных шли люди, которых будто бы именно она привела в заговор: К.Г. Разумовский, М.Н. Волконский, Н.И. Панин – и которые сразу заняли высокие места при Екатерине II. Полагаем, что особенно раздражали ее награды (включавшие графское достоинство) «холодному и ленивому» Панину, который перед самым переворотом говорил Екатерине Романовне, что он «произойдет лишь в отдаленном будущем», и который, как теперь выяснялось, знал значительно больше, чем ей сообщал.

Но больше всего княгиню должно было возмутить, что среди главных заговорщиков были имена братьев Орловых. Однако делать было нечего: указ о наградах опубликован и им все расставлены на свои места. Через восемь лет Дидро после разговоров с Дашковой так описывал ее состояние: «Почему она не любит Петербург, спросите вы? Не знаю. Может быть, она недовольна тем, что заслуги ее мало вознаграждены; или, возведя Екатерину на престол, она надеялась управлять ею… или она добивалась места министра и даже первого министра, по крайней мере чести Государственного совета; или княгиня обиделась, что друг ее, которому она надеялась вручить регентство, захватил без ведома и наперекор ее планам царскую власть…» (ГИ. 379). Что ж, Д. Дидро, «превосходный философ, могучий оратор, глубокий наблюдатель», как его потом назовет Ф.В. Ростопчин, в одной из записок к Дашковой, скорее всего, был близок к истине.

Неизвестно когда, Екатерина Романовна догадалась или была извещена, что одним из главных организаторов революции (и, по-видимому, обмана Дашковой) являлся Алексей Орлов. Потом, в деле

Хитрово, появится подтверждение, восходящее, вероятно, к самой Дашковой: «Григорий глуп, а больше все делает Алексей, он великий плут». Именно на нем сосредоточилась ненависть Дашковой, ненависть столь сильная, что ее обоснованность поставил под сомнение уважавший княгиню Дидро. По-видимому, под воздействием резких высказываний Екатерины Романовны философ написал: «Дашкова тверда и решительна как в ненависти, так и в дружбе». Она ненавидела А.Г. Орлова настолько, что никакие его заслуги перед Россией княгиня не хотела принимать; Дидро записал: «Она жалеет, что успех настоящей войны (имелась в виду выдающаяся победа русского флота над турецким при Чесме. – О. И.) дал известность его имени, которой он вовсе не достоин» (ГИ. 377, 378).

Орловы, если верить письму Екатерины II к Понятовскому, не любили Дашкову[274]. Но в их отношении, скорее всего, не было ненависти. Об этом удивительном отношении к противникам рассказывают как русские, так и иностранцы. Суровый критик отечественных нравов, князь М.М. Щербатов, писал об Г.Г. Орлове: «Хотя его явные были неприятели графы Никита и Петр Ивановичи Панины, никогда не малейшего им зла не сделал, а противу того, во многих случаях им делал благодеяния, и защищал их от гневу государыни».

Можно подумать, что тут есть какое-то пристрастие (даже после всей той критики, которую обрушил на голову фаворита историк). Но вот свидетельство человека пропанинской стороны – прусского посла Сольмса. В письме к Фридриху II (июнь 1773 года) он сообщал: «Граф Орлов (Алексей Григорьевич. – О. И.), признавая высокие качества Панина, не хочет мстить ему за нанесенную личную обиду, ибо это было бы в ущерб отечеству, для которого потеря этого министра была бы вредна». Вероятно испытывая глубокое уважение к знаниям Никиты Ивановича, граф А.Г. Орлов во время своего пребывания в Средиземноморье послал ему свой небольшой очерк (на 15 страницах) «Рассуждение о народном праве касательно неутральной торговли и мореплавания»[275]. Это же чуткое отношение подтверждает и такой случайный факт, почерпнутый из переписки Орловых: граф Алексей Григорьевич в 1773 году подарил Н.И. Панину коня, зная о его увлечении манежной выездкой[276].

А вот характеристика Орловых английского посла Бекингемшира, данная в не предназначенных к публикации его записках: «Они ничуть не мстительны и не стремятся вредить даже тем, кого не без причины считают своими врагами. В продолжение опалы генерала Чернышева они были самыми горячими ходатаями за него, хотя не могли сомневаться в его враждебности к ним». Кстати сказать, о Дашковой тот же посланник заметил: «При ее черствости и превосходящей всякое описание смелости, первою ее мыслью было бы освободить при помощи самых отчаянных средств человечество, а второю обратить его в рабов»[277].

Хорошо известно, что после Чесменской баталии граф А.Г. Орлов приказал спасать раненых турецких моряков, что удивило и восхитило самих турок[278]. «Лежачего не бьют» – старинное русское правило, которому строго следовали братья Орловы. Только учитывая все сказанное сейчас, можно понять, почему А.Г. Орлов-Чесменский стремился к примирению с Е.Р. Дашковой.

Глава 3

Месть

Все произошло совсем не так, как хотела Дашкова, оказавшаяся отодвинутой от власти другими людьми, и теперь она решила мстить своим врагам (прежде всего Орловым), а заодно и Екатерине, поскольку императрица на них опиралась. Да, как верно заметил Дидро, княгиня была тверда и решительна в ненависти; да к тому же, прибавим, ужасно злопамятна. Мы полагаем, что принимала в большей или меньшей степени участие в нескольких политических выступлениях 60-х годов XVIII века. Мы будем говорить прежде всего о двух событиях, которые потрясли с самого начала царствование Екатерины и стоили ей немало крови. Речь пойдет о смерти Петра Федоровича и так называемом «Заговоре Хитрово».

Смерть Петра Федоровича

Завершив свои мемуары, княгиня Дашкова вставила в их текст примечание, в котором писала: «Когда пришло известие о смерти Петра III, меня оно чрезвычайно поразило, сердце отказывалось верить, что императрица – соучастница преступления Алексея Орлова. Только через день я смогла себя пересилить и поехать к ней. Она выглядела печальной и расстроенной и сказала (это ее собственные слова): “Как меня взволновала, даже поразила эта смерть”[74]. “Она случилась слишком рано и для вашей, и для моей славы”, – ответила я. Вечером в апартаментах императрицы я высказалась весьма неосторожно, выразив надежду, что Алексей Орлов теперь, наконец, поймет: отныне мы не можем иметь ничего общего и он никогда не посмеет со мной заговорить. Все братья Орловы стали моими непримиримыми врагами, и Алексей после возвращения из Ропши, несмотря на всю свою наглость, ни разу в течение двадцати лет не дерзнул обратиться ко мне хотя бы с одним словом» (78–79; курсив наш. – О. И.).

Мы уже писали, что все это примечание возникло после того, как Ф.В. Ростопчин рассказал Дашковой о «письме А. Орлова из Ропши» (ОР3), что этого письма она не видела и о существовании его раньше не знала, почему и не упомянула в основном тексте «Записок»[279]. Княгиня, по-видимому, старалась вообще избегать этого печального события. «Но довольно об этом несчастном императоре, который вознесся на пьедестал не по своим возможностям», – писала Дашкова в соответствующем месте «Записок», закрывая эту тему (72).

Что заставило Дашкову сделать упомянутое примечание с резким выпадом против А.Г. Орлова? Берем на себя смелость утверждать, что этим мотивом была лютая ненависть к старому врагу, основательные доказательства виновности которого до знакомства с «письмом» отсутствовали.

Удивляет резкость, с которой Дашкова якобы говорила в покоях императрицы (повторяем, что обо всем этом она пишет через 40 лет!). Нельзя совершенно исключить, что после эпизода с Какавинским, почувствовав сильное охлаждение императрицы и понимая, что ей уже не на что надеяться, княгиня, не сдерживая свои эмоции, обрушилась на главного виновника краха своих планов и надежд. Но чему нельзя поверить, будто бы все обвинения в адрес вернейшего сподвижника и фактически в свой адрес Екатерина сносила молча, сказав только: «Как меня взволновала, даже поразила эта смерть». Екатерина Романовна бросает императрице почти неприкрытый упрек: вот какие у вас друзья, которых вы еще и наградили! А Екатерина, пристыженная, будто бы молчит, признавая правоту Дашковой и тем самым свою страшную ошибку и вину.

В других примечаниях – на книгу Рюльера, – не предназначенных к публикации, княгиня была более откровенна. Там она писала: «Так как он (Рюльер. – О. И.) слишком часто останавливается на моей особе, то должен был сказать, что отказ признать Орлова (Григория. – О. И.) явным любимцем, ужас, заявленный мной по поводу смерти императора, и отвращение к Орлову со шрамом на лице, – вот три мои поступка, которые заставили дурно со мною обращаться в продолжение нескольких лет»[280]. Это ближе к истине, хотя и не ясно, что сказала непосредственно Екатерина на приведенные слова Дашковой.

Екатерина Романовна пишет, что известие о смерти Петра III ее «чрезвычайно поразило». Однако тут возникает естественный вопрос: как она представляла будущее свергнутого императора? Из текста ее «Записок» следует, что она много планировала, продумывала варианты переворота и даже кое-что записывала. Она, например, рассказывает: «Остальное время, кроме нескольких часов, отдаваемых сну, поглощали размышления над нашими планами и чтение сочинений, в которых говорилось о революциях, происшедших в различных частях земного шара» (60).

Неужели вопрос о будущем свергнутого императора не стоял перед ней, как, кстати сказать, и перед ее подругой? Известно, что Екатерина имела на этот случай особый план, с которым, весьма вероятно, познакомила Дашкову. Он заключался в том, чтобы отвезти Петра III в Шлиссельбург, а затем, смотря по обстоятельствам, отправить его с фаворитами и Елизаветой Воронцовой в Голштинию[281]. Но Екатерина Романовна почему-то ни слова не говорит в оправдание императрицы об этом плане. Дашкова ссылается на письмо А.Г. Орлова из Ропши, которого не видела, а об известном ей письме Екатерины II от 2 августа 1762 года Ст.-А. Понятовскому, в котором говорится об отправке Петра Федоровича в Шлиссельбург, она будто бы забыла совершенно[282].

Вместе с тем Екатерина Романовна ни слова не говорит о носившихся среди ее ближайшего окружения предложениях убить Петра III, о чем рассказывал Рюльер, человек, по словам самой Дашковой, «имевший под рукой самые достоверные источники»[283]. «…Гвардии капитан Пассек, – писал француз, – лежал у ног императрицы, прося только ее согласия, чтобы среди белого дня в виду целой гвардии поразить императора. Сей человек и некто Баскаков, его единомышленник, стерегли его дважды подле пустого и того самого домика, который прежде всего Петр Великий приказал построить на островах, где основал Петербург и который посему русские с почтением сохраняют; это была уединенная прогулка, куда Петр III хаживал иногда по вечерам со своею любезною и где сии безумцы стерегли его из собственного подвига. Отборная шайка заговорщиков под руководством графа Панина осмотрела его комнаты, спальню, постель и все ведущие к нему двери. Положено было в одну из следующих ночей ворваться туда силою, если можно, увезти; будет сопротивляться, заколоть и созвать государственные чины, чтобы отречению его дать законный вид…» (курсив наш. – О. И.)[284].

А. Шумахер рассказывает о другом плане: «Замысел состоял в том, чтобы 2 июля старого стиля, когда император должен был прибыть в Петербург, поджечь крыло нового дворца. В подобных случаях император развивал чрезвычайную деятельность, и пожар должен был заманить его туда. В поднявшейся суматохе главные заговорщики под предлогом спасения императора поспешили бы на место пожара, окружили [Петра III], пронзили его ударом в спину[75] и бросили тело в одну из объятых пламенем комнат. После этого следовало объявить тотчас о гибели императора при несчастном случае и провозгласить открыто императрицу правительницей»[285].

Возможно, идея «несчастного случая»[76] начала претворяться в жизнь. Рюльер рассказывает об любопытном эпизоде, произошедшем сразу после переворота: «Вдруг раздался слух, что привезли императора. Понуждаемая без шума толпа раздвигалась, теснилась и в глубоком молчании давала место процессии, которая медленно посреди ее пробиралась. Это были великолепные похороны, пронесенные по главным улицам, и никто не знал, чье погребение. Солдаты, одетые по-казацки, в трауре несли факелы; а между тем, как внимание народа было все на сем месте, сия церемония скрылась из вида. Часто после спрашивали об этом княгиню Дашкову, и она всегда отвечала так: “Мы хорошо приняли свои меры”»[77]. Дашкова впоследствии отрицала участие в этом эпизоде, повторенном и у Ж. Кастера[286]. Но есть все основания полагать, что нечто подобное имело место; о слухах, распущенных по поводу смерти императора, упоминают современники. Шумахер писал: «…Повсюду распускали слух, будто император накануне вечером упал с лошади и ударился грудью об острый камень, после чего в ту же секунду скончался. Этот-то слух главным образом, наряду с прочими обстоятельствами, и побудил лейб-кирасирский полк принять участие в перевороте». Это же подтверждает и Ж. Позье[287]. А. Бюшинг, бывший очевидцем многих событий того времени, рассказывал, что чернь кричала со смехом в окна, в которых стояли он, его родственники и знакомые: «Ваш Бог (то есть Петр III. – О. И.) умер!» Другие кричали: «Его нет более; мы не хотим его более». Бюшинг тотчас же после того, как на улице вновь водворилась тишина, поспешил к жившему вблизи датскому резиденту, графу Гакстгаузену, намереваясь сообщить ему известие о кончине императора. Бюшинг застал графа в ту минуту, когда он только что хотел сжечь многие бумаги, потому что опасался разграбления дома, в котором жил. Теперь же, узнав о кончине Петра, он не думал более о сожжении бумаг и, как пишет Бюшинг, благодарил Бога за спасение отечества. Радость в доме датского резидента доходила до того, что секретарь посольства Шумахер, близко знакомый с Бюшингом, вручил последнему некоторую сумму денег для раздачи бедным[288]. Штелин вкладывает в уста гусарских офицеров, прибывших арестовать голштинцев в Ораниенбауме, такие слова: «Не бойтесь, мы вам ничего худого не сделаем; нас обманули и сказали, что император умер»[289]. Для одних фальшивые похороны были тактическим ходом, другие же могли пойти дальше и превратить их в действительные.

Екатерина о подобных планах не упоминает. Она сообщает только следующее в одной из своих записок: «…Условились, что, как только он вернется с дачи, его арестуют в его комнате и объявят его неспособным царствовать»[290]. А в письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года Екатерина сообщала: «План состоял в том, чтобы схватить его в его комнате и заключить, как принцессу Анну и ее детей»[291]. Имеются сведения, что были предприняты две подобные попытки, но они закончились неудачей[292]. Кто тогда разрабатывал и осуществлял упомянутые выше хитроумные планы с мнимой смертью императора? Имя Дашковой всплывает тут само собой.

Марта Вильмот, еще не задаренная Екатериной Романовной, в сентябре 1803 года записала: «Вечером княгиня рассказывала об удивительных эпизодах революции, в которой она, восемнадцатилетняя, сыграла столь заметную роль…Любопытное обстоятельство: Петр III, которого княгиня Дашкова, по ее собственным словам, “свергла с трона”, приходился ей крестным отцом» (229). Дашкова то ли не понимала, то ли не хотела подумать, что, постоянно подчеркивая свою главенствующую роль в перевороте, она тем самым брала ответственность и за смерть Петра III. По-видимому, такие рассуждения были княгине чужды: она, по своему убеждению, не изменившемуся до самой смерти, всегда была права и нравственна. Но ее туманная фраза, сказанная Екатерине II о смерти Петра III, – «Она случилась слишком рано и для вашей, и для моей славы» – свидетельствует об обратном. Смерть должна была наступить позднее, но Дашкова не говорит – когда. А может быть, как планировала Екатерина и ее сторонники, она не должна была вообще случиться, а Петр Федорович спокойно уехал бы в Голштинию? Английский посланник граф Бекингемшир заметил о Дашковой в своих записках: «Если бы когда-либо обсуждалась участь покойного императора, ее голос неоспоримо осудил бы его; если бы не нашлось руки для выполнения приговора, она взялась бы за это»[293]. Полагаем, что дипломат был прав.

Кстати сказать, не исключено, что в упомянутых вариантах «Записок» Дашковой присутствуют варианты разных планов в отношении Петра III. В ВРЗ написано: «…Все сошлись на том, что удар следует нанести, когда его величество и армия будут готовы к отправке в Данию» (62; курсив наш. – О. И.)[294]. В ГИ говорится: «В одном пункте все (заговорщики. – О. И.) единодушно сходились, в том, что отплытие императора в Данию будет сигналом поразительного удара» (курсив наш. – О. И.)[295]. Не следует ли это понимать так, что во втором варианте император во время переворота должен был бы находиться вне досягаемости заговорщиков и речь шла о революции, а в первом – еще быть в России; и тогда судьба Петра III решалась в России? О том, что начало переворота связывалось Екатериной и ее сторонниками с отъездом императора на войну, знал Рюльер[296].

Вполне возможно, что Дашкова по этому вопросу разделяла взгляды Н.И. Панина. Последний считал, что переворот должен начаться в тот день, когда Петр III прибудет в столицу, чтобы присутствовать при выступлении гвардии в поход. Боясь, как бы Петр Федорович не раздумал прибыть на упомянутое мероприятие, Панин просил К.Г. Разумовского убедить императора не отказываться от своего намерения. После того как этот план реализовать не удалось, а переворот пошел по другому сценарию, Панин, по его словам, считал, что нужно было арестовать императора. «Казалось слишком опасным предоставлять ему свободу», – рассказывал Никита Иванович барону Ассебургу[297].

Н.И. Панин прекрасно понимал, что и в заключении Петр III, лично ему грозивший смертью, будет опасен. В этой связи можно поверить внешне не совсем правдоподобному рассказу Рюльера о том, что «отборная шайка заговорщиков» под руководством Панина изучала жилище императора, чтобы схватить его, а при сопротивлении и заколоть[298]. Не стоит обсуждать, что критерии «сопротивления» могли быть весьма расплывчатыми. Кстати сказать, план захвата Петра Федоровича «в его комнате» подтверждает Екатерина II как в письме к Понятовскому от 2 августа 1762 года, так и в наброске воспоминаний[299].

Екатерина Романовна не называет источник своих сведений о убийстве Петра Федоровича. Возможно, это не случайно, так как в Ропшу отправились лица, которых она называет в числе своих сторонников: П.Б. Пассек, Ф.С. Барятинский, М.Е. Баскаков (71). Источником сведений княгини могли быть и рассказы Н.И. Панина. Никита Иванович впоследствии распространял в обществе следующую версию: «Фавор заглушил в Орловых всякое другое чувство, кроме чрезмерного честолюбия. Они думали, что если уничтожат императора, то князь Орлов займет его место и заставит императрицу короновать его»[300].

Не исключено, что Дашкова точно знала, что произошло в Ропше и кто основной организатор убийства Петра III, но приняла версию Ростопчина о письме Орлова. Правда, в нем (если Федор Васильевич не изменил его содержания впоследствии, как изменил комментарий) непосредственным убийцей называется князь Федор Барятинский (о чем, кстати сказать, в 1806 году неожиданно узнала М. Вильмот). Однако такие нюансы не могли заставить задуматься княгиню, тем более если речь шла о столь не любимых ею Орловых. О князе Ф. Барятинском Дашкова не говорит ни слова, и, по-видимому, это не случайно.

Разбор неясностей и загадок, связанных со смертью Петра Федоровича, можно продолжать еще долго (и мы еще вернемся к этой теме ниже). Завершая эту тему, обратим внимание на следующее важное обстоятельство: время получения Дашковой известия о смерти бывшего императора. Если она узнала официально – из манифеста от 7 июля, тогда все замечания об А.Г. Орлове падали на саму императрицу, подписавшую упомянутый манифест, в котором ни слова не говорилось об убийстве. Если же княгиня была осведомлена о смерти Петра Федоровича в день его действительной смерти, последовавшей не позднее 5 июля (а скорее всего – 3-го числа), то есть до появления официального манифеста, то возникал закономерный вопрос об истинности источников ее информации, а также о возможности выдать их своим визитом к императрице.

Любопытно, что Екатерина II нигде и никого не обвиняет в смерти Петра Федоровича. Она, кажется, только намекает на искажение ее планов. Так, в письме к Е.Р. Дашковой от 28 апреля 1774 года императрица замечает: «…Сколько ни святы намерения наши в своем начале, но, проходя для исполнения через руки многих, заимствуют от несовершенства, роду человеческому свойственного»[301]. А в записке под заголовком «Анекдоты» Екатерина II с печалью вынуждена была констатировать: «Так-то нередко не достаточно быть просвещенным, иметь наилучшие намерения и власть для исполнения их; тем не менее, часто разумное поведение подвергается безрассудным толкам»[302].

Возможно, Екатерина II и тогда и после руководствовалась максимой, высказанной ею по поводу смерти первой жены Павла Петровича: «Мертвых не воскресишь, надо думать о живых»[303]. Вместе с тем она с первых же шагов в качестве самодержавной императрицы подчеркивает роль тайны – личной и государственной. Так, в письме к Ст.-А. Понятовскому от 9 августа 1762 года Екатерина II пишет: «Рассказывать все внутренние тайны[78] – было бы нескромностью; наконец я не могу». И далее в другом письме: «Я не могу и не хочу объясняться по поводу многих вещей»[304]. В связи с этим возникает вопрос о том, знала ли она, что произошло в Ропше? Нужно было ей это? Коль скоро смерть Петра Федоровича не входила в ее планы, то – обязательно! Тем более что, как мы полагаем, это убийство было направлено против нее и ее ближайших сподвижников. Поэтому можно почти наверняка утверждать, что Екатерина II знала обо всем случившемся в Ропше в деталях. Прусский посланник Гольц, сообщая Фридриху II о необыкновенной работоспособности русской императрицы, замечал: «Нет ни одного распоряжения, которое не сделалось бы ей известно…»[305] С другой стороны, Екатерина II, по ее собственным словам, очень не любила, чтобы ее обманывали: «Самым унизительным положением мне всегда казалось – быть обманутым; будучи еще ребенком, я горько плакала, когда меня обманывали, но зато я делала все то, что от меня хотели, и даже неприятные мне вещи с усердием, когда мне представляли действительные доводы»[306]. Вряд ли у убийц Петра Федоровича могли быть разумные аргументы.

Сохранились высказывания Екатерины II, в которых она винит во всем – перевороте и смерти – самого бывшего государя. Так, в письме к Гримму она замечает: «Все дело заключалось в том, чтобы или погибнуть вместе с сумасшедшим, или спастись вместе с народом, который хотел избавиться от него[79]. Если бы он вел себя благоразумнее, с ним бы ничего не случилось(курсив наш. – О. И.)[307]. Не совсем ясно, на что намекает императрица: на благоразумное поведение во все время супружества или после ареста? В своих кратких заметках Екатерина II вновь возвращается к этой теме и пишет: «Камергер Пассек часто говорил о Петре III, что у этого государя нет более жестокого врага, чем он сам, потому что он не пренебрегает ничем из всего, что могло ему повредить»[308].

Желала ли Екатерина II Петру Федоровичу смерти (по словам императрицы, он молил ее о сохранении жизни)[309]? Если верить ее утверждениям и некоторым документам, то нет. Так, в одном из исторических фрагментов Екатерина II писала: «Были намерения отослать его из этого места (Ропши. – О. И.) в Шлиссельбург и, смотря по обстоятельствам, приказать через некоторое время отправить его в Голштинию с его фаворитами, настолько его личность была мало опасной»[310]. В письме к Ст.-А. Понятовскому Екатерина упоминает первую часть проекта – отправку в Шлиссельбург, не говоря ни слова о Голштинии[311]. В.Н. Головина подтверждает слух о подобном намерении. Передавая рассказы современников, она пишет: «…Было решено, что Петра III отошлют в Голштинию. Князь Орлов и его брат, граф Алексей, пользовавшиеся тогда расположением императрицы, должны были отправить его. Приготовили корабли в Кронштадте и на них хотели отправить Петра с его батальонами в Голштинию. Он должен был переночевать накануне отъезда в России, близ Ораниенбаума…»[312] В этом сообщении примечательно то, что современник пытается возложить ответственность за срыв отправки Петра Федоровича на Орловых. Однако уже то, что на них была возложена подобная задача, говорит, что они были сторонниками подобной идеи. Внезапная смерть Петра Федоровича не позволила ее реализовать. Правда, если вспомнить судьбу Ивана Антоновича, его братьев и сестер, подготовка к отправке бывшего императора в Голштинию затянулась, а скорее всего, не имела бы места. Те, кто его предал, ни за что на свете не согласились бы выпустить его на свободу. К. Сальдерн пишет, что Екатерина могла позволить Петру Федоровичу ехать на родину, поскольку его отречение было признано австрийским и французским дворами[313]. Известно также, что и Фридрих II признал отречение бывшего императора, заявив нашему послу в Берлине, что «против такого обнародованного доказательства никому идти нельзя»[314]. После публикации отречения Петра Федоровича было уже довольно трудно держать под арестом голштинского герцога; его необходимо было выслать.

П.И. Бартенев в свое время сетовал на то, что ему не удалось найти документов об отправке кораблем Петра Федоровича с его свитой в Голштинию ни в Берлинском архиве, ни в архиве Ольденбургском; он надеялся обнаружить подобные документы в Киле или в архиве Морского ведомства[315]. До сих пор, насколько нам известно, ничего не обнаружено. Но нужны ли были подобные распоряжения по Морскому ведомству, например о подготовке корабля, если и так перед походом в Данию готовился флот? Кроме того, мы обнаружили в «Реестре журналам и протоколам Правительствующего сената по секретной экспедиции» следующую запись: «1762 июля 30 дня при дворе ее императорского величества Правительствующий сенат по докладу контр-адмирала Милославского приказали: наряженные от города Архангельского два корабля, фрегат и два пинка, когда они уже действительно вышли, отправить прямо к Кронштадтскому порту по притчине, что ныне еще никакой ко отправлению их опасности не состоит, а в Коле для них магазейнов не заводить и о том в Адмиралтейскую коллегию послать указ»[316]. К чему готовились эти корабли, посланные в Кронштадт, так и осталось загадкой. Правда, Петр Федорович мог быть, как писала об этом В.Н. Головина, отправлен и на кораблях, предназначенных для голштинских войск.

Что касается отправки Петра Федоровича в Шлиссельбург, то это была вполне разумная мера, поскольку вскоре многие могли бы узнать о месте нахождения бывшего императора, что грозило неприятностями, да и непрофессиональный караул вряд ли долго мог выполнять свою функцию. Но содержать двух свергнутых императоров в одной крепости представлялось не совсем удобным. Поэтому было принято решение Ивана Антоновича из Шлиссельбурга перевезти в другое место. Заметим также, что вполне возможно предположить, что на Петра Федоровича автоматически распространялась бы инструкция относительно Ивана Антоновича (одобренная Петром III), основным разделом которой был пункт: «Арестанта живым в чужие руки не отдавать».

На другой день после переворота 29 июня последовал именной указ Екатерины, в котором говорилось: «Указ нашему генералу майору Савину. Вскоре по получении сего имеете ежели можно того же дни, а по крайней мере на другой день безымянного колодника содержащегося в Шлюссельбургской крепости под вашим смотрением вывезти сами из оной в Кексгольм, с таким при том распорядком, чтоб оный в силе той же инструкции которая у вас есть не отменно содержал был со всякою строгостию и все то предохранено было, что к предосторожности и крепкому содержанию оного принадлежит, прибавив, буде потребно, к прежней команде из тамошнего гарнизона. А в Шлиссельбурге в самой оного крепости очистить внутри (оные крепости Шлюссельбургской) самые лучшие покои и прибрать по крайней мере по лутчей опрятности оные[80], которые изготовив содержать до указу. И сие все учинить не пропуская ни малого времени. Июня 29 дня 1762 года. Петергоф. Екатерина»[317].

Никита Савин в 1756 году, будучи сержантом Лейб-кампании, привез из Холмогор в Шлиссельбург Ивана Антоновича[318]. После упразднения Тайной канцелярии при Петре III секретный арестант перешел в ведение Сената. 14 апреля 1762 года Савин, числившийся уже генерал-майором, был прислан с новым караулом из трех офицеров в Шлиссельбург, которым он дал инструкцию по содержанию секретного арестанта[319]. В первый же день переворота Н. Савин вновь был задействован. Об этом свидетельствует следующий документ: «1762 году июня 28 числа по указу ее императорского величества Правительствующей Сенат приказали: отправляющемуся для известного в Шлюсенбурге дела генерал маэору Савину выдать от расходу пятьсот рублев…»[320] Сенатский указ подписан: И. Неплюевым, князем А. Голицыным, князем И. Одоевским, Н. Корфом, И. Костюриным и И. Брылкиным[321]. В упомянутом приговоре не говорится, о каком «деле» шла речь. Деньги – 500 рублей предназначались для караула, охранявшего Ивана Антоновича. Это следует из найденного нами в «Реестре журналам и протоколам Правительствующего сената по секретной экспедиции» особого указа (попавшего туда случайно и даже не учтенного в описи протоколов). В нем говорилось: «1762 году июня 28 дня. Слушана в собрании Правительствующего сената [инструкция][81] данная от генерала маэора Савина находящимся обер афицерам на короуле при некотором известном секретном арестанте в Шлюсенбургской крепости и разсуждено впреть до указу по оной поступать, а для роздали караульным жалования при вышеупомянутом арестанте выдать от сенатского расходу упомянутому Савину пятьсот рублев». Этот указ подписали: князь Н. Трубецкой, граф А. Шувалов, И. Неплюев, князь А. Голицын, князь И. Одоевский, Н. Корф, А. Жеребцов, И. Брылкин[322].

Далее в цитируемом деле идет примечательный протокол, свидетельствующий о том, что Сенат заседал в первые дни круглосуточно. «1762 года июня 29 дня по полуночи в три часа при дворе ее императорского величества в собрании Правительствующего Сената сенатор генерал порутчик и лейб-гвардии Преображенского полку подполковник Федор Иванович Ушаков предложил полученной им от ее императорского величества указ в коверте на имя генерала маеора Савина. Но как оной Савин еще до получения сего, отправлен от Сената для некоторой комиссии в Шлюсенбург, того ради приказали: сей коверт отправить к нему, Савину, тотчас на почтовых подводах сенатской роты с капитаном Пестриковым, дав ему на две почтовые подводы подорожную и прогонные денги из имеющейся в Сенате суммы»[323]. В тот день среди упоминавшихся сенаторов не было князя Н. Трубецкого, но появился граф П. Шереметев[324].

Следующий лист цитируемого дела озаглавлен: «Правительствующего Сената из секретной экспедиции[82] к расходу. Известие». Речь тут шла об отпуске указанного в приведенном выше приговоре Пестрикову «для некоторой посылки в Шлюсенбург». Подписан он был «господином секретарем Шешковским»[325]. Нам представляется, что «указ в коверте» и есть приведенный указ Никите Савину о подготовке места в Шлиссельбургской крепости. Тут естественно возникает вопрос о том, знали ли сенаторы его содержание или поверили на слово Ф. Ушакову? Кажется, что упоминание «коверта» говорит о том, что его не вскрывали (или он не был запечатан?). Но тогда зачем было отдавать его в Сенат?

Далее в «Реестре журналам и протоколам Правительствующего сената по секретной экспедиции» мы не находим никаких указаний на то, что происходило в Шлиссельбурге. Об этом мы узнаем из сохранившегося рапорта от 4 июля Савина Н.И. Панину, которому тем временем было поручено заниматься секретнейшими делами[83]. В нем говорилось: «Минувшего июня 30-го получил я всевысочайший ее и[мператор]скаго в[еличест]ва за подписанием собственный руки указ об отвезении безыменного колодника в Кексгольм, с которым я и с командою отправился того ж числа пополудни в 12-м часу на одном ребике с покрышкою и на двух щерботах; токмо тоя ж ночи, отъехав не более семи верст, в озере сделалась великая погода, отчего, опасаясь, требовал от коменданта шлюссельбургскаго для провожания судов трех человек, который и прислал капрала и двух человек солдат. А 1-го числа сего месяца пополудни часу в 5-м учинился превеликий штурм с дождем пуще перваго, от чего ребик на каменья разбило, так что пополудни в 10-м часу, чрез великую силу приплыв к берегу сажень за 6, принуждены мы выходить в воду и арестанта, завязав голову, на руках на берег вынести, и шед пешком до деревни Морья версты с 4, так что никто его кроме нас видеть не мог, где и ныне находимся, отъехав от Шлюссельбурга только 30 верст; да и под командою два щербота также разбило, которые старались до нынешнего дня исправлять, токмо нет доброй надежды вдаль отправиться, а ребик совсем негоден, чего ради я сего числа к шлюссельбургскому коменданту предложил ордер, чтоб он немедленно прислал данкшоут или галиот или другие такие безопасные суда, а как присланы будут, то немедленно отправимся в Кексгольм, где, учредя пост и побыв сутки двои или трои, намерен, в С[анкт]-Петербург приехав, всеподданнейше обо всем донесть Ее императорскому величеству»[326]. Команда, сопровождавшая Ивана Антоновича в Кексгольм, состояла из 25 человек[327].

Исходя из сказанного, нам кажется, что столь трудное перемещение Ивана Антоновича[84] не было фиктивным, а на самом деле имело цель освободить место для Петра Федоровича в Шлиссельбурге. Об этом свидетельствует и указ коменданту этой крепости И. Бередникову, в котором говорилось: «Указ нашему обер-каменданту Шлюссельбургскому. При сем посылается в крепость Шлюссельбургскую гвардии нашей Измайловского полку подпорутчик Плещеев с некоторыми вещами на шлюпках отправленными, которому наше высочайшее повеление дано остаться там до будущего к нему указу. А вам чрез сие повелеваем по всем ево, Плещеева, требованиям скорое и безостановочное исполнение делать. Июля 2 дня 1762 г. Екатерина»[328]. С 30 июня по 2 июля, по-видимому, приготовлялись покои для Петра Федоровича, а после этого стали завозить его вещи. Однако, по-видимому, 3 июля он был убит.

В день похорон Петра Федоровича – 10 июля Екатерина II подписала «указ нашему генералу-майору Савину», в котором говорилось: «Вывезенного Вами безымянного арестанта из Шлюссельбурга паки имеете отвезти на старое место в Шлюссельбург и содержать его по прежней инструкции, по которой он там был содержан, и, сами, учинивши сие, приехать к нашему двору»[329]. Несмотря на это, Иван Антонович еще месяц находился в Кексгольме[330]. Самоотверженность Н. Савина была оценена императрицей. 12 октября 1762 года ею был подписан следующий указ Сенату: «Всемилостивейшее жалуем мы за особливую службу и верность к нам нашему генерал-майору Никите Савину триста душ крестьян в вечное и потомственное владение»[331].

Что касается воспоминаний современников о реакции Екатерины II на смерть мужа и обвинения его предполагаемых убийц, то мы имеем известные «Записки» Дашковой и рассказы Н.И. Панина, записанные В.Н. Головиной. Будучи представителями одной партии, они, вполне понятно, пристрастны к другой – Орловым. Мы знаем из сказанного выше, что «вспоминала» Е.Р. Дашкова и причины этого. Тут можно привести не менее придуманный рассказ Н.И. Панина. В присутствии В.Н. Головиной он рассказывал об убийстве Петра III следующее: «Я был в кабинете императрицы, когда князь Орлов пришел известить ее, что все кончено. Она стояла посреди комнаты; слово кончено поразило ее. “Он уехал!” – возразила она сначала[85]. Но, узнав печальную истину, она упала без чувств. С ней сделались ужасные судороги, и одну минуту боялись за ее жизнь. Когда она очнулась от этого тяжелого состояния, она залилась горькими слезами, повторяя: “Моя слава погибла, никогда потомство не простит мне этого невольного преступления”»[332]. Всему тут рассказанному трудно поверить. Прежде всего вызывают удивление слова Екатерины II: «Он уехал!» Не совсем ясно, зачем это выдумал Панин.

Обвинения же в сторону Орловых полностью соответствуют той борьбе, которую вели с ними панинцы. Екатерина II решительно встала на их защиту. Так, в письмах к Ст.-А. Понятовскому, не называя Орловых, она замечает: «Забыла вам сказать, что Бестужев очень любит и ласкает тех, которые послужили мне с таким усердием, какого можно было ожидать от благородства их характера. Поистине, это герои, готовые положить свою жизнь за отечество, и столь же уважаемые, сколь достойные уважения», а в другом (от 11 ноября 1762 года), явно отвечая на распространяемые панинской группой обвинения, Екатерина пишет: «Не знаю, что говорят о людях, окружающих меня; но знаю, что они не подлые льстецы и не презренные и низкие души. Я знаю за ними лишь патриотические чувства, знаю, что они любят и творят добро, никого не обманывают и не берут денег за то, что по своему кредиту они в праве совершить. Если с этими качествами они не имеют счастия нравиться тем, кто желал бы видеть их порочными, то, по совести, они и я, мы обойдемся без их одобрений» (курсив наш. – О. И.)[333]. Очевидно, что выделенные нами слова Екатерины адресованы панинской партии, и прежде всего Е.Р. Дашковой. Орловы не могли убить Петра Федоровича потому, что они «не презренные и низкие души», что «они любят и творят добро», что они «никого не обманывают».

Потом, в мае 1788 года, Екатерина II заметит: «К[нязь] Орлов был genie[86], силен, храбр, решим maix doux comme un mouton, il avoit le coeur d’une poule[87]\ два дела его славные: восшествие и прекращение чумы… Alexis Orloff n’a pas même le courage[88], и во всех случаях останавливается препятствием»[334]. Сейчас можно достаточно точно сказать, под действием каких неудовольствий вырвались эти парадоксальные замечания у императрицы[89]: из-за отказа графа Алексея Григорьевича возглавить флот, о чем Екатерина II писала в январе 1788 года князю Г.А. Потемкину, а также в связи с критикой действий последнего[335]. Однако обращает на себя внимание то, что А.Г. Орлов «останавливается препятствием» «во всех случаях». Вряд ли кто-либо подумает, что речь идет о трусости графа Алексея Григорьевича. О чем же тогда? Екатерина II, характеризуя ум своих сподвижников, говорила А.В. Храповицкому в мае 1786 года: «Ум к[нязя] Щотемкина] превосходный, да еще был очень умен к[нязь] Орлов… Федор Орлов не так умен, а А. Орлов совсем другого сорта»[336]. К сожалению, трудно сказать, что тут имела в виду императрица. Вероятно, граф Алексей Григорьевич любил обдумать ситуацию и не хотел бросаться сломя голову. «Нет ничево лутче, как на власть Создателеву полагаться, но и самому не должно быть оплошну. Бережонова коня и сам Бог бережот», – говаривал он. Однако граф понимал ограниченность человеческих возможностей: «Собою же ничево уставить нельзя, кроме собственного поведения, и то не всегда: время, случай и обстоятельства часто принуждают совсем против предпринятых правил и желания»[337].

Нигде, несмотря на многочисленные обвинения в убийстве Петра Федоровича, Орлов-Чесменский не признается в этом и не пытается переложить это деяние на другого. «Я ж здесь (в Германии. – О. И.), – писал граф Алексей Григорьевич к своему управляющему Д.А. Огаркову, – и в книгах печатных видел худо и добро о себе напечатанное и по примеру больных стараюсь сам себя себя ощупывать; буде меня хвалят, да не есть истинна, тогда почитаю их за льстецов, [которые] либо обманули или приготовляются меня обмануть; буде же хулят, тогда стараюсь разсматривать за какое дело, буде оное мною худо зделано, тогда стараюсь оной недостаток мой поправить, а в противном случае остаюсь неисправленным…» (курсив наш. – О. И.). «Печатные книги» – это наверняка вышедшие в 1797 году сочинения Ж. Кастера «Жизнь Екатерины II» (в Париже на немецком языке оно появилось уже в 1798 году) и К. Рюльера «История и анекдоты о революции в России в 1762 году» (в 1797 году вышли два издания на немецком языке). Нет сомнения, что об этих сочинениях было известно Орлову-Чесменскому, как и о других подобных изданиях. Граф Алексей Григорьевич, находясь в изгнании, внимательно просматривал немецкие газеты, в которых мог найти статьи о выходе упомянутых книг.

Граф Алексей Григорьевич, судя по его письмам, не чувствовал себя виновным в том, в чем его обвиняла молва, и смело ждал встречи со Всевышним. Вот характерные его слова: «Подай, Господи, каждому по делам его», «Господь же сердцевидец он нас накажет, он же и помилует», «Да будет воля Всевышнего над нами: Он нас милует и по грехам нашим наказует, а мы с терпением сносить должны и уразумевать наши прегрешения».

Лучшим судьей граф Алексей Григорьевич считал время. Так, в январе 1799 года он заметил в письме к своему управляющему Д.А. Огаркову: «Надобно знать, кто б как хитер не был, а время всегда деянии наши обнаружит». Эта же мысль высказывается Орловым-Чесменским в письме к В.В. Шереметеву от 8 апреля 1802 года: «Ничто так истины не открывает, как время»[338]. Полагаем, что эти высказывания (особенно первое) были направлены против слухов, распространяемых вокруг имени графа Орлова-Чесменского, слухов, которые он не мог опровергать, свято храня тайны Русского императорского дома. Он, конечно, понимал, что был виновен в смерти Петра Федоровича, не сумев ее предотвратить.

В этом смысле весьма примечательна депеша французского посланника в Вене Дюрана (Durand de Distrof) от 4 мая 1771 года к герцогу де Лаврильеру (Louis Phelypeaux, comte de Saint-Florentin, due de la Vrilliere[90]). Отрывок из нее стал широко известен благодаря книге «La Cour do Russie il у a cent ans. 1725–1783» («Русский двор сто лет назад. 1725–1783»), появившейся в 1858 году в Берлине в издательстве Ф. Шнейдера (и в 1906 году переведенной в России)[91]. Полностью упомянутая депеша приводится у В.А. Бильбасова, который ее, как это ни странно, не использовал[339].

Дюран, родившийся в 1714 году в Эльзасе, побывал на дипломатической службе во многих городах: в Ахене, Лондоне, Гааге, Варшаве. В 1772 году после пребывания в Вене он получил назначение в Петербург, где оставался до 1775 года. Как указывают публикаторы французской дипломатической переписки того времени, сколько-нибудь заметной роли ни при русском дворе, ни в обществе он не играл. Однако французское правительство было будто бы довольно его деятельностью и ставило ему в заслугу, что ему удалось убедить большую часть русской нации в том, что русское правительство ведет ложную политику (курсив наш. – О. И.)[440]. Мы привели этот бред, чтобы дать понять, каков был источник информации об А.Г. Орлове.

Кстати сказать, Дюран сменил французского поверенного в делах Сабатье де Кабра (Sabatier de Cabr), о котором Н.И. Панин писал: «Аккредитованный при министерстве здешнем поверенный в делах Сабатье де Кабр едва ли не превосходит меры во всем том своих предшественников, а потому мы бы весьма желали освободиться от сего столь чернодушного и подло облекшегося страстями своего протектора дюка Шуазеля человека…»[341] Последнего, как врага России,

Екатерина II весьма не любила. Французы отвечали ей тем же. Упомянутый Сабатье де Кабр в записке, составленной в июле 1772 года, писал: «У нее (Екатерины) нет и не будет другого конька, кроме желания, с ненавистью и, не разбирая дела, поступать всегда наперекор тому, чего хочет Франция… Она нас ненавидит, как только можно ненавидеть: и как оскорбленная русская, и как немка, и как государыня, и как соперница, но, главное, как женщина»[342]. Все это надо иметь в виду, знакомясь с депешей Дюрана.

Прежде всего он сообщал в свое министерство, что императрица Мария-Терезия имела встречу с графом Феррари (Ferrari) перед отъездом того в Женеву и поручила ему способствовать провалу переговоров, которые вел Павел Маруцци (Maruzzi), состоявший с 1769 года русским поверенным в делах в Венеции[92]. Вероятно, речь шла о займах. Австрийская императрица сама хотела получить в Швейцарии как можно большую сумму денег (переговоры вел некто Буайе – Boyer). О причинах этого Дюран писал, воспроизводя слова самой Марии-Терезии, сказавшей будто бы, что она ясно видит вероятность серьезной войны. Кроме того, императрица сообщила графу Феррари, что, согласно сведениям, полученным из Петербурга, граф А.Г. Орлов выехал оттуда с неограниченными полномочиями добыть займы любой ценой. «Скорость перемещения этого генерала и обилие предоставленных ему средств, – подчеркивала Мария-Терезия, – достаточно ясно показывают намерения Екатерины II».

Далее Дюран сообщал, что граф Орлов появился в Вене на следующий день после аудиенции графа Феррари у императрицы и пробыл тут три дня[93]. За это время он встретился с сыном Марии-Терезии, ее соправителем Иосифом II, а также с руководителем австрийской дипломатии князем Кауницем (prince de Kaunitz). Дюран обещал Лаврильеру выяснить, что происходило на этих переговорах. Тут же француз заметил, что Орлов «оказался обычным человеком, не очень способным вести переговоры». И видимо, развивая очернительную линию относительно русского графа, Дюран неожиданно перешел к истории убийства Петра Федоровича. «Без какого-либо побуждения с чьей-либо стороны, – писал он, – граф Алексей Орлов по собственному желанию не раз вспоминал об ужасной кончине Петра III». Он говорил, сколь жаль ему такого доброго человека, которого он должен был убить. «Сему генералу, обладающему чрезвычайной телесной силой, – пояснял Дюран, – поручили удавить государя, и теперь, судя по всему, его преследуют угрызения совести» (курсив наш. – О. И.)[343].

Для того чтобы оценить этот текст, следует учесть, что в то время шла война России с Турцией, которую инспирировала и поддерживала Франция, а также Австрия. Победы, одержанные под руководством графа Алексея Григорьевича над турецким флотом в июне 1770 года, не давали покою врагам России[94]. Не имея возможности победить в честном бою, французы предприняли несколько попыток вбить клин между Орловым и Екатериной II.

Напомним, что после грандиозных успехов его флота в Средиземноморье, стоивших и так уже нездоровому человеку немало сил, он почувствовал очередное ухудшение. 12 ноября 1770 года, сдав начальство над флотом адмиралу Спиридову, граф А.Г. Орлов, однако, направился в Ливорно, где он занимался подготовкой запасов для русского флота в ожидании новой кампании. После этого Алексей Григорьевич поехал в Петербург, куда прибыл 4 марта 1771 года. Состоялся торжественный прием. Екатерина II осыпала его милостями: так, она велела в его честь выбить медаль, на которой под портретом графа была сделана надпись: «Гр. А.Г. Орлов – победитель и истребитель турецкого флота». Граф Алексей Григорьевич привез в Петербург идею блокады Дарданелл, которую Екатерина II поддержала. Зная отношения между братьями Орловыми, можно только удивляться наивности (скорее подлости) Дюрана, сообщившего в свое министерство о ревности Григория Григорьевича к брату.

Граф А.Г. Орлов выехал к флоту 24 марта. Он действительно получил широкие финансовые полномочия. В собственноручном письме ему Екатерина II писала: «Граф Алексей Григорьевич. Сие письмо имеет вам служить вместо квитанции на все вами издержанные деньги во время экспедиции вашей в Средиземное море как морем, так и сухим путем в каких бы то суммах ни было»[344]. В другом письме, в котором речь шла о покупке военного корабля, Екатерина II замечала: «Если же и сия сумма не достаточна была, то дозволяем графу Орлову прибавить по его усмотрению, зная совершенно его к нашему интересу усердие»[345].

Перед отъездом А.Г. Орлов посетил австрийского посланника в Петербурге Седделера (Seddeler), который в шифрованной части своей депеши Кауницу (от 12 апреля и. ст.) сообщал о состоявшейся беседе. Речь шла о возможном посредничестве Австрии в переговорах между Россией и Турцией, на что, заметим, ориентировала Алексея Григорьевича сама Екатерина II[346]. Граф Алексей Григорьевич пытался апеллировать к миролюбию своей императрицы, к отсутствию у нее корыстных побуждений и т. д. Но все это австрийский посланник оставил без ответа, указав лишь на то, что его двор будет способствовать справедливому миру. Известно, что австрийцы очень опасались завоевания Россией Молдавии и Валахии (принадлежащих Турции) и даже готовились к войне в этом случае[347].

Известно, что во время аудиенции у императора Иосифа II тот пожаловал графу Алексею Григорьевичу свой осыпанный бриллиантами портрет, а жители Вены старались увидеть победителя турецкого флота – «везде на его пути взгляды всех были к нему прикованы»[348]. Но для Дюрана граф А.Г. Орлов – «обыкновенный человек», не умеющий вести переговоры (скорее всего, соглашаться с австрийскими условиями). Совсем другое представление вынес из знакомства с графом Алексеем Григорьевичем прусский король Фридрих II. В 1772 году, увидев А.Г. Орлова, он писал в секретной инструкции своему послу в Петербурге графу Сольмсу о братьях Орловых: «Если все они похожи на командующего флотом, с которым я познакомился, это семейство весьма предприимчивое и способное на самые решительные поступки»[349]. Нет сомнения, что Дюран пытался приуменьшить авторитет А.Г. Орлова и даже пошел на то, чтобы выдумать и сообщить в свое министерство сплетню о его участии в убийстве Петра Федоровича.

Однако этот текст, с первого взгляда такой понятный, содержит труднообъяснимые и противоречащие фактам утверждения. Начнем с того, что никто, кроме Дюрана, не пишет о подобных многократных («не раз») «откровениях» А.Г. Орлова, даже французские дипломаты об этом молчат. Сам ли слышал подобное Дюран или узнал из другого источника (скорее всего, не одного и того же), он не сообщает. В России, насколько нам известно, ничего подобного граф Алексей Григорьевич не говорил, а за границей часто не бывал, кроме короткого лечения в 1767 году и участия в Средиземноморской экспедиции. В последней перед графом Алексеем Григорьевичем и его братом – графом Федором стояла задача огромной трудности – сломить сопротивление Турции с помощью подвластных ей православных народов. Это была задача выхода России в Средиземное море, над которой думал еще Петр Великий и которую унаследовали Орловы от своих предков. Трудно предположить, что в это ответственное время граф А.Г. Орлов, облеченный полным доверием Екатерины II, мог сказать что-то, подобное рассказанному в депеше Дюрана. А в пустой болтовне его никто и никогда не упрекал. Граф Алексей Григорьевич был человек, умевший скрывать свои мысли и государственную тайну.

Дюран не обсуждает надежность источников, сообщивших ему («не раз») слова Орлова; это тем более странно, что в той же депеше он счел возможным назвать своего высокопоставленного информатора – обер-шталмейстера графа Дитрихштайна, имя которого лучше было не разглашать. Странна подобная неопределенность и потому, что в «словах Орлова» о принуждении его к убийству Петра Федоровича, о «поручении удавить государя» присутствует явный намек на Екатерину II или на брата – Григория Григорьевича. А кто еще мог Орлову поручить такое? Подобное слабо завуалированное обвинение для дипломатической депеши должно было быть основательно подтверждено; в противном случае оно могло быть предметом частной переписки или характеризоваться как слух. Отсюда возникает закономерный вопрос: зачем все это сообщал Дюран своему министерству?

Читателю, знакомому с содержанием писем А.Г. Орлова из Ропши, может броситься в глаза удивительное противоречие в депеше французского дипломата: как он, называвший Петра Федоровича «уродом» и «злодеем» Екатерины и «всей России и закона нашего», стал говорить о покойном государе как о «добром человеке»? Что же «доброго» обнаружил в фанатичном поклоннике Фридриха II граф Алексей Григорьевич? На этот вопрос трудно ответить.

Возможно, что упомянутая депеша относится к серии провокаций, которые пыталась делать Франция против России. Суть ее могла состоять в том, чтобы содержание этого документа стало известно агентам русского двора и передано императрице. Этот способ использовался нередко дипломатами. Применяла его и Екатерина II. Например, Храповицкому было сказано один раз так: «Собственноручное письмо к Нессельроду для того без цифр по почте послано, чтоб везде прочитали»[350]. Другой раз Храповицкий рассказывает о следующей преднамеренной операции, санкционированной Екатериной II: «Хотят, чтоб сие письмо видел император, а потому, по совету Зубова, пустить через Берлин, дабы там могли его перлюстрировать»[351].

А.Г. Орлов не любил французов; это чувство усилилось, когда он изведал на себе их происки во время войны с турками. Алексей Орлов даже нашел нужным написать в Париж, откуда шла клеветническая кампания против русского флота, поощряемая версальским двором, особое письмо на имя советника нашего посольства Хотинского. В нем говорилось: «Недоброхоты наши, будучи чувствительно тронуты благополучными российского оружия как на сухом пути, так и на море успехами, единственно по зависти только стараются злостные в народах рассеивать вести и вносить оные в публичные газеты…»[352] Или, например, в письме к Г.А. Потемкину от 26 сентября 1774 года, предполагая, что за Пугачевым стоят французы, граф Алексей Григорьевич пишет: «Я только то знаю, что для нашего Отечества великие недоброхоты французы»[353]. И в этом же письме, между прочим, Орлов сообщает: «А вот теперь еще стали и нас пробовать о верности, о чем я и в теперешнем случае ее величеству доносил». Существовали и более ранние его донесения Екатерине II по этому поводу.

Давно уже зная об отрицательном отношении Франции к России, Екатерина II находила новые тому подтверждения в перлюстрированных депешах французских дипломатов. Так, Храповицкий занес в свой дневник под 14 января 1789 года: «При отдаче перлюстрации надписали собственноручно: “Никогда еще не попадались депеши, кои более доказывают злостное расположение Франции противу России, как сии; тут явно и ясно оказывается, колико стараются умалить ее величие, ослабить все ее подвиги и успехи даже до малейшего. Непримиримый враг России!”»[354]

«Дело Хитрово»

На основании тех данных, которые есть у нас (отчасти опубликованных), можно предположить, что убийство бывшего императора было не единственным актом мести панинской партии Екатерине и Орловым. Другим серьезным шагом в этом направлении стало «дело Хитрово». В этом деле в наибольшей степени проявилась ненависть к Орловым, приняв форму заговора против них. «Дело Хитрово» было рассмотрено в свое время В.А. Бильбасовым, который в приложении ко второму тому «Истории Екатерины Второй» поместил его «Экстракт». Однако историк не изучил внимательно само дело, а также ряд уже опубликованных к этому времени материалов (например, переписку австрийского посланника Мерси де Аржанто).

Рассказать подробно о «деле Хитрово» во всем его объеме (включая палеографическое описание) – предмет особой работы. Здесь мы попытаемся сравнить, как представляла ход событий в своих «Записках» Дашкова и что по этому поводу сказано в упомянутом деле.

Начало делу, согласно Дашковой, было положено прошением, которое написали А.П. Бестужев и «еще несколько человек», о повторном браке Екатерины II в связи с болезненным состоянием здоровья великого князя Павла Петровича (83). После того как прошение подписали несколько сенаторов, оно, согласно Дашковой, было привезено ее дяде, канцлеру М.И. Воронцову. Канцлер будто бы не стал до конца слушать этого акта и просил «не волновать его такими немыслимыми и бессвязными проектами, грозящими спокойствию страны». Дашкова пишет: «Бестужев решил, что твердость поведения дяди вызвана поддержкой могущественной партии» (84). Не совсем ясно, какую еще, кроме панинской, партию могла иметь в виду Дашкова? В ГИ дано совершенно иное объяснение: «…Бестужев приписал ее (твердость. – О. И.) предварительному согласию с императрицей, которая будто бы хотела с помощью этого протеста отделаться от настойчивости Орлова» (85). Трудно поверить, что Дашкова не знала причин и истинного инициатора прошения, а если действительно не знала, то Панин ей, конечно, подсказал.

Несмотря на болезнь, Воронцов якобы поехал к императрице. Он просил срочно предоставить ему аудиенцию, получил ее и, изложив «странное предложение графа Бестужева», высказал свои опасения Екатерине II по поводу того, какие возникли бы трудности, если бы у нее появился муж-властелин. Воронцов заявил, что народ вряд ли захотел видеть Г. Орлова ее супругом.

Екатерина будто бы уверила канцлера, что «никогда не возлагала на старого интригана подобного поручения», добавила, что тронута чистосердечием и преданностью Воронцова, рассматривая его приход как выражение дружеских чувств, и обещала на всю жизнь сохранить к нему благодарность.

Воронцов отвечал, что выполнял свой долг, а императрица сама рассудит, какое нежелательное впечатление могут произвести разговоры по этому поводу. После этих слов канцлер удалился. Его поведение, согласно Дашковой, «завоевало ему всеобщее уважение». По поводу последнего замечания Екатерины Романовны естественно возникает следующий вопрос: каким образом секретнейший разговор императрицы с канцлером сделался предметом общественного мнения? В «Записках» Дашковой найти ответ на этот вопрос нельзя. Но тут нам на помощь приходят воспоминания Дидро. Ему Дашкова рассказала, что канцлер, посоветовав императрице, если ей угодно, «удержать Орлова, как любовника, осыпать его богатствами и почестями, но отнюдь не думать о бракосочетании с ним, столь вредном для нее самой и для народа», поспешил к графу Панину, «рассказал ему дело и умолял его помочь своим влиянием» (ГИ. 374–375).

Очень вероятно, что слух о проекте Бестужева начала распространять со слов Н.И. Панина Дашкова. М.И. Воронцов ни за что на свете не мог поведать Екатерине Романовне подобную тайну. Между прочим, в уже цитированном письме к А.Р. Воронцову он предупреждает последнего, имея в виду крайнюю разговорчивость сестры: «Вы, сие знав, должны иметь в переписке с нею всякую осторожность»[355]. Дашкова, зная о таком отношении к себе дяди, решила, назвав только его имя, прикрыть истинный источник своей осведомленности – Н.И. Панина. При этом она, вероятно по незнанию обстоятельств разговора канцлера с императрицей, не сообщила, что Екатерина II рассердилась на дядю. Иностранные же дипломаты подтверждают то, что императрица прогневалась на М.И. Воронцова за его резкое выступление против проекта Бестужева[356].

Примечательно, что в самом «деле Хитрово» нет ни слова о Воронцове, но неоднократно упоминается имя Никиты Ивановича, что ясно говорит о том, с какой стороны приходила к участникам заговора Хитрово секретная информация. В этом деле, между прочим, говорилось: «Государыня де изволила поехать в Воскресенский монастырь (в Ростове. – О. И.) для того, чтобы старый черт Бестужев способнее в ее отсутствие мог производить дело начатое, написав прошение о замужестве и точно на имя Григория Орлова, к которому духовенство и несколько сенаторов подписались, а как дошло до Панина и Разумовского, то Панин, видя в оном неполезность, и хотел разведать и изъяснить неудобность. Саму государыню просил, чтоб ему дозволено было с нею переговорить, что и получил; начав представлять, что с позволения ль ее оное делается, и в ответ получил, что нет; однако он мог приметить из лица и поступок, что это все происходило по повелению ее(курсив наш. – О. И.)[357]. Последнее наблюдение (выделенное нами курсивом), несомненно, могло быть сообщено человеком, присутствовавшим при этой сцене.

Касаясь, скорее всего, этих событий, английский посол граф Бекингемшир писал: «Задушевною его (Н.И. Панина. – О. И.) любимицей является княгиня Дашкова. Он говорит о ней с нежностью, видится с нею почти каждую свободную минуту и передает ей важнейшие тайны с таким беспредельным доверием, какое едва ли следовало бы министру оказывать кому-либо. Императрица, узнав об этом и справедливо встревожившись тем, что подобные сведения сообщаются особе, которая, вследствие своего беспокойного, пронырливого характера и ненасытного честолюбия, обратилась из ее закадычного друга в самого закоренелого врага, заставила Панина дать обещание, что он никогда не будет говорить с княгиней Дашковой о государственных делах. Он дал слово, но в этом случае нарушил его» (курсив наш. – О. И.)[358].

Свой рассказ о «деле Хитрово» Дашкова предваряет особыми подробностями о постигшем семью ее мужа горе – болезни и смерти сестры ее мужа. Она сообщает, что не отходила от нее ни днем ни ночью. Дашкова в это время была беременна и сама болела. Поэтому она якобы просила мужа никого не принимать.

Княгиня сообщает далее, что сестра ее мужа умерла в апреле, не называя точной даты, что ставит дополнительные трудности для понимания рассматриваемого дела[95]. Екатерина Романовна рассказывает, что, опечаленная смертью золовки, изнуренная беременностью, бессонными ночами, проведенными подле нее, и скорбными хлопотами с похоронами, вскоре слегла в постель (84). Смысл этого трогательного рассказа становится понятным из последующего. Оказывается, приняв отшельнический образ жизни, супруги Дашковы не знали, что в Москве носятся слухи о проекте Бестужева. Следовательно, они появились без участия Дашковой.

«Болезнь и смерть золовки, – пишет Дашкова, – избавили меня от визитов Хитрово, который приходил несколько раз, желая посоветоваться, что следует предпринять, дабы помешать браку императрицы с Григорием Орловым, считавшемуся делом решенным» (курсив наш. – О. И.). Прежде всего, напомним, что речь идет о Федоре Хитрово, офицере Конной гвардии, о «сметливости, мужестве и расторопности» которого (и Г. Потемкина) высоко отозвалась Екатерина в своем письме к Понятовскому от 2 августа 1762 года[359].

Дашкова также высоко оценивала упомянутого офицера. Однако это делалось совсем с другой целью, для того чтобы еще раз показать ничтожество своих противников: «Хитрово был одним из самых бескорыстных заговорщиков; его честность, красивая внешность, учтивые и благородные манеры, видимо, и вызвали ревность Орловых» (84). Ослепленная своей ненавистью к Орловым, Дашкова иногда впадала в очевидные нелепости. Вообще говоря, ревность к честности и хорошим манерам дело не такое уж плохое; вот если бы к власти или деньгам… Не совсем понятно, как можно было ревновать Г. Орлову к красивой внешности Хитрово. Хорошо известно, что он был одним из красивейших мужчин при дворе Екатерины; да и сама Дашкова в разговоре с Дидро характеризовала его как «статного, веселого и развязного малого…» (ГИ. 374), а Федора Орлова она даже назвала «приятным молодым человеком» (68). По словам современников, красив был и Алексей, которого только обезобразил шрам с левой стороны лица. Но Дашкова ненавидела их так, что любой человек, выступавший против Орловых, был для нее красавцем.

Дашкова, отрицая контакты с Хитрово, не скрывает, что тот обращался по адресу. Однако в доносе князя Несвицкого на Ф. Хитрово утверждалось, что в заговор последнего привела именно княгиня Дашкова. В первом допросе Хитрово отрицал всякую связь с княгиней: «…И что меня, Хитрова, в данной заговор привела княгиня Дашкова, не упоминал и ни о каком заговоре не знаю, и с княгинею Дашковою о той материи никогда не говорил…» Источником своей информации арестованный назвал поначалу слухи: «…А о вышеписанной подписке и о прочем ета я, Хитров, объявлял кн. Несвицкому слышел гороцкой слух, а именно от кого слышел, то я, Хитров, сказать не могу…»[360] Однако на следующий день он сообщил: «Упомнить время не могу, а вскоре после того, как я услышал об оной подписке (проекта Бестужева. – О. И.), приехав к княгине Дашковой, спрашивал у нее: правда ль, что я слышал о подписке, сделанной Бестужевым, на что она мне сказала, что слышала вправду и удивляется немало такому дурному предприятию, и хотела, разведав, далее мне о том сказать, а больше того ничего она со мной не говорила, и я, Хитров, после того у нее не бывал и она ко мне не присылала»[361]. Молчание об этом эпизоде в первый день допросов Хитров объяснил забвением, на которое ссылался и в дальнейшем. Было очень подозрительно, что молодой человек забыл единственный визит к княгине Дашковой. Однако следствие в такие детали не погружалось.

31 мая, отвечая на поставленные В.И. Суворовым вопросы, Хитрово сознался, что о посещении Паниным императрицы слышал не только от Н. Рославлева, но и от Дашковой; не рассказал же об этом в предшествующем допросе опять-таки «за забвением»[362]. Наконец, 8 июня на очной ставке Ф. Хитрово с Н. Рославлевым произошла любопытная сцена. Рославлев все отрицал; Хитрово, пытавшийся всех выгораживать, начал колебаться в своих предшествующих показаниях и, в частности, в том, что о визите Панина ему сказал Рославлев. В протоколе очной ставки сохранилась следующая любопытная запись: «И когда Рославлев из той комнаты, где очная ставка дана была, вышел, тогда помянутой Хитров говорил о вышеписанном де Панина государыне представлении, как ныне он вспомнил, точно такими речами, как он показал, сказывала ему княгиня Дашкова в то время, когда он у нее был, а сперва о том не сказывал он за забвением»[363].

В этом отношении становится очень интересным то, что сообщает о допросах Ф. Хитрово Дашкова: «При формальном допросе, которому его подверг Суворов (отец знаменитого фельдмаршала), ему был задан вопрос, не сообщал ли он мне о своих замыслах и не знает ли, что я думаю об этом деле. Хитров ответил: “Трижды я заходил к княгине, чтобы просить совета и даже приказаний, но меня не приняли. Потом стало известно, что она никого не принимала; но если бы мне выпала честь с ней увидеться и осведомить о своих мыслях на этот счет, уверен, я услыхал бы от нее ответ, продиктованный патриотизмом и благородством”» (85; курсив наш. – О. И.).

Слова Хитрово были якобы переданы М. Дашкову «под секретом»

В.И. Суворовым, который это сделал в благодарность за услуги, оказанные ему покойным отцом князя. Дашкова, упоенная «ответом Хитрово», не задумывалась, что содержащаяся в нем лесть имела чрезвычайно коварное свойство, и особенно слова о «советах и даже приказаниях». Почему В.И. Суворов сказал Дашкову неправду о допросе Хитрово? Почему он вообще начал говорить о «секретнейшем деле» (согласно определению самой императрицы) с заинтересованными лицами? Когда Екатерина предлагала Суворову подключить к «делу Хитрово» князя Волконского и князя Черкасского, она приказала взять с них «словесные наикрепчайшие обязательства о ненарушении секрета в сем, им поверенном деле»[364]. Наиболее вероятный ответ состоит в том, что это была преднамеренная дезинформация, предпринятая по поручению самой Екатерины II с целью оградить от возможных преследований Ф. Хитрово его товарищами. Известно, что императрица лично с ним разговаривала. Екатерина писала Суворову: Хитрово «по многим запирательствам, наконец, сам мне признался и просил о том прощенье, признавая себя и сообщников в том виновными…»[365].

Вполне вероятно, что даже своему верному сподвижнику Суворову Екатерина не сказала всего, что поведал ей раскаявшийся Хитрово (поэтому она не решилась доверить его показаний бумаге). Однако основная причина этому очевидна – Екатерина II не хотела раздувать дела, когда поняла, что в нем участвуют больше половины лиц, возведших ее на императорский престол[96]. Поэтому «дело Хитрово», в сущности, не дело; многие вопросы остались нераскрытыми, а явные участники – недопрошенными.

Не хотела много распространяться о нем и Дашкова, которая называет главным организатором и, в сущности, единственным действующим лицом Ф. Хитрово (кроме предавшего его Ржевского). Правда, в ГИ туманно говорится еще о «других», «негодующих на надменные желания Г. Орлова», но имена их и через 40 лет не называются (ГИ. 86). В разговоре с Дидро Дашкова была более откровенна, чем в своих «Записках», и сообщила о четырех офицерах (опять-таки не назвав их имен), которых сослали в Сибирь за участие в этом заговоре (они же якобы были главными участниками возведения на престол Екатерины). Почему Дашкова не называет этих людей в «Записках»?

С нашей точки зрения, дело состоит в том, что именно их Дашкова использовала для вербовки К.Г. Разумовского, о чем она рассказывает с явным удовольствием: «Два брата Рославлевых, один – майор, другой капитан Измайловского полка, и Ласунский, капитан того же полка, имели большое влияние на графа; они каждый день бывали у него на самой дружественной ноге, но не надеялись заставить его действовать в нашем смысле. Я посоветовала им каждый день, сперва неопределенно, затем все более подробно, говорить ему о слухах, носившихся по Петербургу насчет готовящегося большого заговора и переворота; я рассчитывала, что он, конечно, не станет доносить об таких разговорах; когда же наш план созреет окончательно, они откроются ему и дадут ему почувствовать, что и он завлечен в заговор и не может отступить, так как они сообщили остальным его участникам о разговорах с ним, не вызывавших в нем протеста или неодобрения; они объяснят ему, что он находится в такой же опасности, как и они, и рискует менее, если станет во главе своего полка и будет действовать заодно с ними. Они сделали, как я их научила, и наш план удался на славу» (курсив наш. – О. И.)[366]. Несомненно, такие же методы Дашкова рекомендовала применять и Ф. Хитрово. Поэтому она не хотела назвать своих верных сподвижников, ибо тогда стало бы ясно, кто ими командовал.

В упомянутом рассказе Дидро Дашкова обвиняла Екатерину в явной несправедливости; чтобы усилить эффект, она солгала философу о ссылке четырех офицеров в Сибирь, «где они и до сих пор находятся». В то время (в 1770 году) в ссылке – в своей деревне в Орловской губернии – находился Ф. Хитрово, и только А. Ржевский – в Тобольской губернии в Долматовом монастыре (см. ниже). Весьма характерно, что в «Записках» Дашкова ни слова не сказала о судьбе последнего, в сущности взвалив на него всю ответственность за заговор.

О сути заговора Дашкова рассказывает следующее: «Все, кто подготавливал возведение на престол Екатерины, должны объединиться и просить ее не принимать проекта Бестужева; если же императрица признает за благо выйти замуж, то их долг пожертвовать собой и покончить с Григорием Орловым». Дашкова не могла остановиться и добавила следующую подробность: «Хитрово был арестован и допрошен Алексеем Орловым, который, как говорили, грубо с ним обошелся. Хитрово ничего не отрицал и даже с гордостью заявил, что первый бы вонзил шпагу в грудь Григория и готов скорее сам пойти на смерть, чем жить с унизительной мыслью, что революция послужила лишь опасному для родины возвышению Григория Орлова»[367]. Во всей этой риторике почти нет правды, но чувствуется рука «бой-бабы», как однажды императрица назвала Дашкову. Суть же заговора состояла в следующем.

В доносе Несвицкого, который был якобы построен на рассказе Ф. Хитрово, говорилось, что, возвратившись домой от императрицы, Н.И. Панин тотчас позвал к себе К.Г. Разумовского, З.Г. Чернышева и обсудил с ними создавшееся положение. Участники совещания якобы резко выступили против проекта Бестужева и «согласились меж собою оное уничтожить». Затем они пригласили к себе Репнина, братьев Рославлевых, Ласунского, Пассека, Теплова, братьев Барятинских, Каревых, Хованских, Апраксина, Ржевского, с которыми решили, что «это дело нехорошее и что отечеству вредно, и всякой патриот должен вступиться, искоренить и опровергнуть».

На собрании якобы говорилось, что «Орловы стараются похитить». В деле не сказано точно, что они старались похитить, но, скорее всего, власть; в панинском проекте Императорского совета есть слова о скрытых похитителях самодержавной власти. «Патриоты» утверждали: «Этого ничего не было б для того, что Григорий глуп, а больше все делает Алексей, и что он великий плут и всему оному делу причиною» (курсив наш. – О. И.). Собравшиеся, как якобы говорил Ф. Хитрово, решили по прибытии Екатерины II просить императрицу, если она хочет идти замуж, выбрать из двоих братьев Ивана Антоновича. Если же она не согласится, то «схватя Орловых, всех отлучить», а если удастся, то «не дожидаясь прибытия, как скорее, при удобном случае, погубить» и этим «отвлечь» Екатерину II от ее намерения[368].

В своем доносе А. Ржевский также сообщил, что заговорщики хотели убить Орловых, если Екатерина не согласится на их предложения, причем даже независимо от воли императрицы и даже до разговора с ней: «Лишь бы это было сделано, а то она будет после сама нам благодарна, что мы нарушителей покоя от нее оторвем». На слова Ржевского, что после такого поступка по отношению к императрице она потеряет к ним доверие, Хитрово якобы заявил: «Ей етова иметь не можно, довольно, что мы их искореним и тем покой восстановим, вить дескать с каким обещанием она и престол [занимала], что быть правительницей»[369].

В чем же обвиняли Орловых их бывшие соратники? С. Хитрово говорил, что «Орловы всем государством правят». Ф. Хитрово прибавлял, что на место гофмейстера у великого князя назначат А.Г. Орлова, а Н.И. Панина уволят; кроме того, он сознался, что говорил Несвицкому, что Орловы могут поднять «подлый народ».

Часто в исторических исследованиях цитируются слова, якобы сказанные М. Ласунским: «Орловы раздразнили нас своею гордостью и своим поступком; мы было де чаяли, что наша общая служба к государыне утвердит нашу дружбу, а ныне видим, что оной разврат». Но их сообщил В.И. Суворову Ф. Хитрово. В протоколе они не только приписаны им к основному тексту, но и составлены: слова «своею гордостью» написаны сбоку. Сам же М. Ласунский в собственноручных показаниях ни о чем подобном не обмолвился[370].

Любопытно, что ни один противник Орловых не поставил им в вину убийство Петра Федоровича. А ведь было бы логично вспомнить о нем как первом шаге к браку Григория Орлова с Екатериной II, о чем через много лет говорил Н.И. Панин и многие другие противники Екатерины. Более того, один из главных участников дела Н. Рославлев якобы оказался замешенным в том, что, будучи в сентябре 1763 года в крепости Святой Елизаветы в гостях у генерал-поручика Мельгунова (об этом ниже), говорил, что бывший император жив (вместо него в гроб был положен другой) и послан в Шлюшин (Шлиссельбург) из-за того, что Г. Орлов хочет «с государынею венчатца»[371]. По этому поводу в Тайной экспедиции было заведено дело, но там ограничились лишь показаниями доносчиков, которые могли многое напутать.

27 мая Ф. Хитрово подтвердил, что считал все происходящим от А. Орлова, а не от Григория, правда не назвав того глупым. Он сказал, что предлагал схватить одного Алексея Григорьевича, а «не всех

Орловых отлучить», то есть убить. Это явно противоречит рассказу Дашковой об основном желании Ф. Хитрово убить Г. Орлова. 28 мая он признался, что говорил Несвицкому о желании убить всех Орловых, не дожидаясь возвращения императрицы, «как скорее при удобном случае». Принимая всю вину на себя, Хитрово отрицал как существование других участников подобной акции, так и приготовления к ней. Эти же показания он подтвердил и в допросе по пунктам 31 мая.

На очной ставке с Ржевским Ф. Хитрово рассказал о том, откуда он узнал об обещании Екатерины Панину быть правительницей. В деле записано: «Когда он был на карауле при покойном бывшем государе, тогда случилось ему говорить о порядке восшествия государыни на престол с А.Г. Орловым, то он (Орлов. – О. И.) сказал, что Панин сделал было подписку с тем, чтоб быть государыне правительницей и государыня на то согласиться изволила, и когда изволила придти в день восшествия на престол в Измайловский полк, тогда, объявя про ту подписку, бывшим при этом капитанам Рославлеву и Ласунскому, то они доложили государыне, что они на сие не согласны, а поздравляют государыней самодержавной императрицей, после чего велели солдатам кричать ура!»[372]

Это чрезвычайно важное показание. Оно, скорее всего, преднамеренно ложно. Алексей Орлов, ревностный противник (вместе с братьями) идеи регентства, вдруг открывает Хитрово, человеку близко стоявшему к Дашковой и, следовательно, знавшему «самые разумные» ее проекты (вспомним, что Дашкова говорила с основными заговорщиками об этой идее), такую подробность воцарения Екатерины. К чему бы это рассказал хитрец Алексей Орлов? Если это было известно Хитрово (что более вероятно), то сам рассказ терял смысл, если же Хитрово этого не знал, то Алексей Григорьевич совершил предательство, так как обстановка в первые дни переворота была взрывоопасной. Но все происходило, скорее всего, не так. Поэтому А.Г. Орлова и хотели убить. Екатерина в феврале 1763 года говорила об Орловых: «Люди, окружающие меня, малообразованы, но я им обязана тем, что есть, и я уверена, что они меня не продадут»[373].

Упомянутого эпизода со словами Екатерины Панину о регентстве, а потом истории в Измайловском полку совершенно отрицать нельзя. Возможно, что принятие предложения Панина было тактическим ходом Екатерины перед переворотом. Не исключено, что особую роль тут сыграли Н. Рославлев и М. Ласунский. В конце февраля 1763 года они вдвоем обратились к императрице с просьбой денег. Екатерина тогда писала своему секретарю И.П. Елагину: «Иван Перфильевич, ты имеешь сказать камергерам Ласунскому и Рославлеву, что понеже они мне помогли взойти на престол для поправления непорядков в отечестве своем, [то] я надеюсь, что они без прискорбия примут мой ответ, а что действительно невозможность ныне раздавать деньги, тому ты сам свидетель очевидный»[374].

Но кто же мог еще рассказать о случившемся в Измайловском полку Ф. Хитрово? Прежде всего Н. Рославлев и М. Ласунский, а вероятно, и сама Дашкова. После отказа в выдаче денег такое было вполне возможно. Тогда возникает вопрос: почему Хитрово приписал этот рассказ А. Орлову и не изменил этих показаний в последующих допросах? Ответ тут, вероятнее всего, такой: Хитрово (и лицам, с которыми он был связан) очень хотелось столкнуть Екатерину и ее основных помощников.

И действительно, Екатерина II, ознакомившись с показаниями Ф. Хитрово, в какой-то момент заколебалась. Об этом можно судить по небольшой недописанной и зачеркнутой приписке к письму В.И. Суворову от 31 мая: «А гр. Ал. Гр. спросить можно сверх того, каким образом оный…» Однако затем, вероятно почувствовав смущение от подобного вопроса, Екатерина, не докончив фразы, ее тонко зачеркнула (так, что было видно написанное) и вручила это письмо, не переписывая и не исправляя, самому А.Г. Орлову для передачи В.И. Суворову[375]. Факт примечательный! Необходимо отметить, что в показаниях С. Хитрово, также говорившего об обещании Екатерины Панину стать правительницей, нет ссылок на А. Орлова[376].

31 мая на прямой вопрос Суворова (в письменной форме) о том, на самом ли деле он имел умысел на жизнь графа А.Г. Орлова и его братьев, о чем сказал во время допроса, когда в комнату вошел сам Алексей Григорьевич, Хитрово ответил утвердительно, прибавив, «токмо к тому никакова умыслу, ни намерения не имел, а говорил безо всякого умыслу просто от себя; ни с кем в том согласия не имел»[377]. Это признание Хитрово выглядит странно; на душевнобольного он не походил. Есть только одно объяснение подобной «откровенности»: он хотел прекратить это дело, приняв всю вину на себя, и тем вывести из-под удара своих вдохновителей и сообщников.

Примечательно, что вынесение вопроса об убийстве А.Г. Орлова в пункты допроса было инициативой императрицы. 29 мая она писала Суворову: «Понеже Всеволодской мне сказывал, что Хитров винился при вас графу А.Г. Орлову, когда сей последний нечаянно вошел к вам, признаваясь, что он умысел имел его убить, надлежит вам в той повинной взять подписку…» Сформулировав далее пять вопросов к обвиняемому, Екатерина указала Суворову: «…И точно выведите то их предприятие в убийстве гр. А.Г. Орлова»[378].

31 мая, получив дополнительные допросы Хитрово, императрица писала своему верному сподвижнику: «Главный ваш предмет должен быть: 1. Вывести, кто сообщники были проекта скаредного убить графа А.Г. Орлова. 2. Кто начальник и в чьей голове [этот план] родился?» Любопытно, что только третьим пунктом Екатерина II поставила вопрос: «Чего они намерены были сделать против меня, если б я не принимала их представлений?»[379] В личной беседе с императрицей Ф. Хитрово, как говорилось выше, сознался в том, что хотел убить четверых братьев Орловых, и признал своих сообщников в том виновными.

Что заговор был шире, чем первоначально казалось, Екатерина поняла из эпизода, о котором поведала в письме к В.И. Суворову: «Когда же Хитрово арестовали, тогда Пассек и Барятинский приехали к Орловым и сказали, что будто говорят по городу, что Орловых убить хотят, а меня свергнуты, а когда я об этом их спрашивала (это в дело не вошло – О. И.), от кого они такие речи слышали, тогда сказали от сержанта, а тот от гренадера, а сей от незнакомого дворника, и из сего видно, что они дело супцонировали (организовали. – О. И.) или, лучше сказать, знали» (курсив наш. – О. И.)[380]. Обращает на себя внимание: убить Орловых, чтобы свергнуть императрицу. Екатерина II хорошо поняла программу-максимум «дела Хитрово».

После 4 июня императрица, по-видимому, перестала внимательно читать протоколы, а в помощь к Суворову поступили князь М. Волконский и князь П. Черкасский. Протоколы начал писать писарь. 14 июня состоялся приговор Ф. Хитрово, а 17 июня – братьям Рославлевым и Ласунскому. С заговорщиками Екатерина II поступила относительно милостиво. Федор Хитрово по именному указу «за известное ея императорскому величеству преступление» был сослан в свое село Троицкое Орловского уезда, чтобы «там жить ему за присмотром безвыездно», где и скончался в июне 1774 года.

Н. Рославлев был направлен на Украину к генерал-поручику Мельгунову для какой-то «порученной от ея императорскаго величества комиссии». А. Рославлев также «для секретной и весьма нужной комиссии» был послан в крепость Святого Дмитрия, а М. Ласунский – в город Ливны расследовать притеснения, чинимые тамошним воеводой. Известно также, что 26 июля 1764 года М. Ласунский именным указом был по его прошению уволен «от военной и статской службы с чином генерал-поручика», а А. Рославлев с тем же чином ушел в отставку в начале февраля 1765 года. О том, что произошло с братом последнего, Николаем, мы узнаем прежде всего из письма последнего от 12 августа 1763 года к И.П. Елагину, начало которого опубликовал С.М. Соловьев. Н. Рославлев писал: «Государь мой, братец, Иван Перфильевич! Если, братец, хочешь помочь беднейшему и несчастливейшему человеку, так единого ради человеколюбия прошу, чтоб меня отсюда вывесть, хотя умереть поближе к Москве, а я очень болен, кровь из горла идет, и с постели не встаю, лечить же некому, худой самый лекарь, жена, бедная, также больна да притом брюхата…» По-видимому, Рославлев послал еще и прошение императрице, по которому 11 октября 1763 года «состоялась высочайшая резолюция» Сенату, согласно которой Николай Рославлев из-за болезни увольнялся от военной и государственной службы с получением чина генерал-поручика. По-видимому, на его судьбе не сказалось дело по поводу якобы бывших у него разговоров с Мельгуновым[381]. А. Ржевского «не в полном уме» сослали 15 февраля 1763 года «под надежным караулом Тобольской епархии в Долматов монастырь»[382].

Ну а что же Е.Р. Дашкова? Екатерина Романовна рассказывает, что 12 мая у нее родился сын, а через три дня ее муж получил через секретаря императрицы Теплова записку следующего содержания: «Я от всей души желала бы не забыть заслуги княгини Дашковой вследствие ее собственной забывчивости; напомните ей об этом, князь, так как она позволяет себе угрожать мне в своих разговорах» (ГИ. 87).

Заметим еще одну явную несообразность в рассказе Дашковой (возможно, преднамеренную): записку императрицы она якобы получила 15 или 16 мая, но тогда еще не было «дела Хитрово», так как письмо Г.Г. Орлова о заговоре было передано Екатерине II 24 мая (а отослано, скорее всего, 22 мая). Согласно камер-фурьерскому журналу, Екатерина II выехала из Москвы 12 мая, 13 она заезжала в Тайнинское, 18 мая в Троицкую лавру, а 23 мая прибыла в Ростов[383].

Записка императрицы предназначалась мужу Дашковой, имя которого также упоминалось в «деле Хитрово». По рассказу княгини, она вызвала сильное раздражение князя Дашкова. Екатерина Романовна рассказывает, что Панины пришли к ней и рассказали о записке, принесенной Тепловым. Дашкову якобы больше, чем несправедливость императрицы, рассердило то, что Теплов заставил встать с кровати и выйти на улицу ее больного мужа. «Самому же письму я не удивилась, – писала княгиня, – имея врагами Орловых, можно было ожидать что-нибудь в этом роде. Мне хотелось прочесть послание, но генерал Панин[97] сказал: “Князь сделал, что, по-моему, следовало: отвечал достойно и твердо, а письмо разорвал”» (86).

Трудно поверить, чтобы князь Дашков разорвал записку императрицы, да еще, вероятно, в присутствии ее секретаря. По-видимому, Панины таким образом старались успокоить разгневанную Дашкову. Согласно показаниям иностранных дипломатов, князь Дашков, как участник заговора, был послан в Ригу. Это соответствовало наказанию других участников: удалению из столицы под видом важного поручения. Самой Дашковой было запрещено появляться при дворе[384]. Дидро она призналась, что ее «спасли от ареста только болезни родов» (ГИ. 375)[98]. Однако Екатерина Романовна превратила ссылку мужа в особую императорскую милость. «Екатерина II решила, – пишет она, – послать части под командованием человека, который с усердием к службе соединяет независимость от авторитета Орлова» (87). Дашкова, несомненно, говорила неправду, ибо хорошо знала, что в это время императрица действительно собиралась выйти замуж за Григория Орлова.

Княгиня не успокоилась и в дальнейшем. Граф Бекингемшир, сообщая о своем разговоре с Екатериной II, писал: «Исходя из этого, а также имея точную информацию, что княгиня[99] использует все свое искусство, чтобы отвращать сердца не только м-ра Панина, но и многих других, от ее персоны и правительства, она (императрица. – О. И.) имеет намерение выслать ее из Петербурга[100], возможно, это решение к нынешнему времени приведено в исполнение».

Клятвенное обещание

Указ Павла I Архарову о выселении Дашковой из Москвы

Указ Павла I М.М. Измайлову о немедленном выселении Дашковой из Москвы

Указ Савину (1)

Очерк третий

Смерть Екатерины II и судьба А.Г. Орлова-Чесменского

Я не хочу, чтобы он забывал 28 июня.

Павел I о А.Г. Орлове-Чесменском

Кто старое помянет, тому глаз вон.

Павел I к П.А. Зубову

Разность велику нахожу – разбирать дело по одним разговорам или по доказательствам.

А.Г. Орлов-Чесменский

Трудно узнать, что в действительности произошло в начале июля 1762 года в Ропше. Прямых свидетельств крайне мало, а слухов и легенд слишком много. Размышляя над загадкой смерти Петра III, мы подумали о том, что какие-то сведения можно получить, изучив судьбы участников ропшинской драмы: что произошло с ними после этих событий, как сложилась их судьба при Екатерине II и особенно при Павле I, называвшем себя сыном Петра III? Не все они дожили до 1796 года: в 1779 году умер Г.Н. Теплов, в 1783 – Н.И. Панин, в 1791 – Г.А. Потемкин. Но еще живы были А.Г. Орлов, Ф.С. Барятинский, П.Б. Пассек, М.Е. Чертков, К.Г. Разумовский, врачи И. Людерс, К. Крузе и др. Как отнесся к ним Павел I? Чем «наградил» он людей, которых молва обвиняла в смерти Петра Федоровича? В этом отношении наибольший интерес представляет судьба графа А.Г. Орлова-Чесменского.

Глава 1

Смерть императрицы

Слухи и легенды

Ф.Г. Головкин, камер-юнкер при дворе Екатерины II, а затем церемониймейстер при дворе Павла I, считал, что на лице Орлова «запечатлелись знаки отчаяния от предсмертного сопротивления Петра III»[385]. По-видимому, он имел в виду шрам на щеке графа Алексея Григорьевича, полученный значительно раньше, в 50-х годах. Аналогичное мнение высказывали и другие современники – наши и иностранцы. Ничего достоверного о событиях в Ропше, судя по всему, они не знали, хотя жили и встречались с основными участниками развернувшейся там драмы. Не имея возможности проникнуть в тайну смерти Петра Федоровича, некоторые представители высшего общества занимались сочинением легенд, иногда правдоподобных, иногда фантастических. Многие из них дошли до наших дней. О «творчестве» Ф.В. Ростопчина уже говорилось. К подобному сорту людей относилась знаменитая «рассказчица» – Н.К. Загряжская.

Но не только современники стихийно или сознательно создавали различные легенды. Возникали они и на страницах трудов, авторы которых не стремились к дешевой сенсационности. Вот, например, фундаментальное, не потерявшее своего значения и теперь исследование Н.К. Шильдера «Император Павел I» (1901). В нем автор описывает две гравюры, выполненные художником Н. Анселином по поводу воцарения Павла I и ему посвященные. Эти любопытнейшие свидетельства эпохи не могли пройти мимо внимания такого историка, как Н.К. Шильдер. Но легенды прошлого оказали влияние на интерпретацию ученым упомянутых гравюр. Относительно первой, называющейся «Эксгумация Петра III 8 декабря 1796 года», историк пишет: на ней «представлена внутренность храма; на возвышении стоит гроб; поднятую гробовую крышку поддерживает с одной стороны монах, с другой – женщина в царском венце (Россия или богиня, олицетворяющая правду); в правой руке у нее скипетр, а в левой светильник, освещающий дивное зрелище: из гроба поднимается до половины Петр III, протягивающий руку императору Павлу. Подле монаха стоит женщина, изображающая правосудие, и держит в одной руке весы, склоняющиеся к Петру III, а в другой – корону над его головой. Павел Петрович, имея в правой руке своей руку отца, оборотился и другою рукою указывает на Петра вельможам, которые выражают радость и одобрение; позади этой группы царедворцев граф А.Г. Орлов-Чесменский в ужасе как бы отстраняется от видения. От гроба сползают змеи. Перед гробом два крестьянина, из коих один на коленях, а другой, распростертый, лежит на полу; эта группа должна, вероятно, изображать признательный и обрадованный зрелищем русский народ…».

Вылезающий из гроба Петр Федорович – это явление потрясающее, если учесть, что от него ничего не осталось; все это больше похоже на издевательство, чем на прославление Павла Петровича. Не все ясно с фигурой Орлова: она совсем не впечатляет своими размерами; по описанию же современников, он имел «высокий рост и нарочитое в плечах дородство», которые всем бросались в глаза. Художник не изобразил и орденских лент, хотя известно, что с лентой ордена Святого Георгия I степени Алексей Григорьевич не расставался даже дома; носил он и Андреевскую ленту. Не видно и характерного шрама на левой щеке. Возникает естественный вопрос: может быть, это и не А.Г. Орлов, а, к примеру, Ф.С. Барятинский?

О гравюре «Встреча Петра III в Елисейских полях с Петром I» Н.К. Шильдер пишет: «Здесь изображены на левой стороне ад: в пещере, за которой клубится пламя, сидят обнявшись Плутон и Прозерпина; внизу парки, Цербер на цепи и три гиены. Харон отчаливает, чтобы ехать назад через Стикс; он привез в ад трех лиц, из которых один лежит распростертым, другой пал на колени, как бы умоляя о продлении жизни, а третий сел и ломает себе руки. Это должны быть граф А. Орлов, князь Барятинский и Пассек; фурии секут их пуками змей…»[386]

Доверяя Шильдеру, мы предположили, что подобное тиражированное изображение, да еще посвященное Павлу I, не могло появиться без разрешения последнего и, возможно, изображение наказания убийц Петра III в аду внесено по высочайшей воле. Однако все оказалось не так. Безуспешно разыскивая портреты Ф.С. Барятинского и П.Б. Пассека, мы решили просмотреть и упомянутую гравюру в надежде на некоторое портретное сходство ее персонажей. Каково же было наше удивление, когда мы обнаружили на ней людей в античных одеждах. Кроме того, в РГАДА удалось найти письмо Н. Анселина к Павлу I с описанием и толкованием гравюры[387]. Оказалось, что три фигуры – это Минос, Эак и Радаманф, три судьи в подземном царстве[101]. Вот прекрасный пример, как предвзятая установка может повлиять на интерпретацию фактов.

В свете сказанного интересно проанализировать рассказы об участии А.Г. Орлова-Чесменского в церемонии перезахоронения останков Петра III. Описания этих событий настолько различны и даже противоположны, что, кажется, происходившее невозможно восстановить (об этом пойдет речь в разделе «Похороны»).

Удар

Сам факт кончины Екатерины II и причины ее смерти не содержат больших тайн, которые весьма часто окружают смерть венценосцев. Правда, официальных опубликованных документов в этом случае мы не имеем. В камер-фурьерском журнале за 1796 год, опубликованном через 100 лет, с 1 ноября 1796 года помещены записи лишь о событиях, происходивших при дворе Павла Петровича, что представляется загадочным. Не только павловские камер-фурьеры, но и официальные издатели[102] не сочли возможным (а быть может, и не могли из-за отсутствия документов) дать описание того, что происходило при Большом дворе накануне удара, постигшего императрицу[388]. Объяснение данного обстоятельства может быть чрезвычайно простым: камер-фурьер почему-то не выполнил свою работу – не подготовил из своих черновиков соответствующую записку – и слова, сказанные в приписке официального издания, – «октябрем месяцем кончается камер-фурьерский журнал большого двора…» – следует понимать буквально. Но нельзя исключить и того, что в камер-фурьерских записях о последних днях (особенно 5 и 6 ноября) Екатерины II присутствовали такие подробности, которые Павел Петрович не желал видеть увековеченными. При этом следует учитывать крайнюю скудость подобных записей в КФЖ, возникающую, по-видимому, из-за цензуры. Есть основания считать, что не все записки камер-фурьера были уничтожены. В 1869 году в сборнике «Семнадцатый век», появившемся «вторым тиснением», П.И. Бартенев опубликовал «Запись о кончине высочайшей, могущественнейшей и славнейшей государыни Екатерины II-й, императрицы российской в 1796 году», хранившейся в архиве Канцелярии церемониальных дел. Вот текст официальной версии: «1796 года в среду, 5-го ноября, ее величество императрица Екатерина II, самодержица всероссийская, проснувшись по обыкновению в 6 часов утра, пила в совершенном здоровьи кофе и, как всегда, села писать, чем и занималась до 9-ти часов. Полчаса спустя камердинер Захар Зотов нашел ее величество на полу в гардеробе, лежащую на спине, вследствие чего позвал своих сослуживцев, Ивана Тюльпина и Ивана Чернова, чтобы помочь ему перенести государыню в ее спальню. Они сочли своею обязанностию приподнять ее; но, лишенная чувств, она полуоткрывала только глаза, слабо дыша, и когда должно было нести ее, то в теле ее оказалась такая тяжесть, что шести человек едва достаточно было, только чтоб положить ее на пол в названной комнате. Глаза ее были закрыты, она сильно хрипела, а грудь и живот беспрестанно поднимались и опускались. По прибытии докторов, ей отворили кровь из руки; оттуда медленно потекла кровь, черная и густая. Всыпали ей в рот рвотных порошков, поставили мушку и несколько промывательных, но без всякого облегчения. Тогда послали за отцом Саввою, духовником ее величества, чтобы он исполнил над ней обязанности своего служения; но так как не было никакой возможности приобщить ее Святых Таин по причине пены, которая выходила изо рта, то упомянутой отец Савва ограничился чтением отходных молитв. Однако его высокопреосвященство Гавриил, митрополит Новгородский и С. Петербургский, бывши приглашен, посоветовал совершить святое причащение, потому что истечение прекратилось, а потом приступить к соборованию, которое он и совершил в сослужении отца Сергия, придворного протоиерея, в 4 часа по полудни…»[389]

Эту записку дополняют свидетельства современников, а также людей, которые были знакомы с основными участниками этих трагических событий. Что-то они скрывали, а что-то особо подчеркивали. Британский посол Уитворт в своей депеше на родину к лорду Гренвилю от 18 ноября (по и. ст.) писал[103]: «Все те, кто имел случай видеть ее императорское величество во вторник, заметили, что она никогда не выглядела более довольной и веселой, чем утром и вечером того дня. Ночь она спала хорошо и поднялась в среду рано в обычные свои часы между шестью и семью, пила кофе и после этого занималась тем видом литературной композиции (jener lichteren Art literarischer Composition), которым она занималась обыкновенно в те часы, которые были слишком ранними для ее министров. За день до этого у нее была легкая диарея, которую она на протяжении всей жизни считала полезной для своего здоровья. В среду состояние ее здоровья оставалось тем же, без признаков болезни или жалоб (Complaint[104]). Когда она ушла в свой особый кабинет (Privatcabinet) и дольше обычного не возвращалась оттуда, слуги забеспокоились и через полчаса, открыв дверь, нашли ее лежащей на полу без движения со всеми симптомами страшного апоплексического удара. Позвали помощь, попробовали все в подобных случаях применяющиеся средства, но безуспешно. От удара вплоть до конца ее глаза оставались закрытыми и она оставалась без изменения в состоянии летаргической бесчувственности. На следующий день вечером в девять часов 45 минут эта несравненная государыня завершила свой блестящий жизненный путь…» (курсив наш. – О. И.)[390]. Мы особо подчеркнули то предложение депеши, в котором говорится о последних трудах Екатерины II. Из современников – русских и иностранцев – об этом мало кто говорит. Г.Р. Державин в своих «Записках» сообщает, что императрица «занималась писанием продолжения записок касательно российской истории»[391]. Это сообщение почти дословно повторяет в своих мемуарах А.Т. Болотов. Он пишет, что императрица «встала, по обыкновению своему, рано и, напившись горячего (в издании, по-видимому, пропуск слова – кофе), села за свой стол и несколько времени упражнялась в писании и сочинении давно начатой ею российской истории»[392]. А.М. Грибовский, бывший с августа 1795 года статс-секретарем «у принятия прошений», пишет, что Екатерина II «в последнее время» с 7 до 9 часов утра занималась «по большей части сочинением устава для Сената»[393].

Самого большого внимания достоин, на наш взгляд, посланный 9 ноября 1796 года в Москву князю И.М. Долгорукову своеобразный отчет о печальном событии инспектора Смольного монастыря Т.П. Кирьяка[394]. Автор, по горячим следам, попытался собрать сведения об обстоятельствах болезни и смерти Екатерины II и получал их, по-видимому, из самых первых рук (вероятно, от З.К. Зотова). При этом Кирьяк (в отличие от других современников) сразу замечает: «Не могу впрочем утверждать всего, как непреложную истину, ибо пишу то, что слышал. Нельзя, чтоб не было тут противоречий с другими известиями». О том, что произошло утром 5 ноября, он сообщает следующее: «В сей день, восстав от сна, [Екатерина] чувствовала в себе какое-то особливое облегчение, и тем хвалилась. В 9 часов потребовала кофею, который ей также особливо хорош показался, почему изволила выпить две чашки сверх обыкновенной меры, ибо в последнее время она от кофею воздерживалась. Между тем подписывала уже дела. Самому Трощинскому подписала чин статского действительного советника; поднесено было подписать Грибовскому чин второй степени Владимира и дом; Ермолову (Петру Алексеевичу, правителю канцелярии генерал-прокурора А.Н. Самойлова. – О. И.) чин и крест; здешнему вице-губернатору Алексееву 600 душ. Сию последнюю бумагу велела переписать, потому что души не в той губернии написаны. По сей причине и прочие поднесенные милости остались не подписаны. Говорят, что все они готовились к Екатеринину дню (24 ноября. – О. И.). После завтрака Захар Константинович (Зотов. – О. И.) докладывал, что пришел генерал-рекетмейстер Терский (принимавший и докладывавший прошения и жалобы) с делами. Она изволила сказать, чтоб маленько подождал, что она пойдет про себя, и тогда пошла в свой собственный кабинетец. Захар несколько раз входил и выходил из покоя и, не видя долго императрицы, начал приходить в сомнение, говорил о том Марии Савишне (Перекусихиной. – О. И.), которая беспокойство его пустым называла; но когда слишком долго она не выходила, то Захар вновь говорил о сем Марии Савишне, побуждал ее пойти посмотреть, и напоследок по долгом прении пошли оба. Подошедши к дверям кабинета, сперва шаркали ногами, харкали, потом стучали в двери, но, не слыша никакого голоса, решились отворить дверь. Дверь отворялась внутрь; отворяя ее, чувствовали они сопротивление. Употребив насилие, маленько отворили, и, увидя тело, на дверь со стула упавшее, объяты были смертельным ужасом. Другие утверждают, что она лежала на стуле навзничь с отверстым ртом и глазами, но не совсем умершая. В одну минуту трепет и смятение в покоях ее распространились. Тот час положили ее на вольтеровские кресла, возвестили князю (П.А. Зубову. – О. И.), сыскали врачей, употребили всевозможные средства к приведению в чувства, а именно: пустили кровь, которая сперва не пошла, но потом, быв несколько приведена в движение, пошла самая густая, а после – лучшая; выпущено было две чашки; прикладывали шпанские мухи[105], припускали пиявиц. Сим и другими способами умножили было признаки жизни. Умирающая императрица в страшных и сильных движениях терзала на себе платье, производила стон; но сии были последние силы ее напряжения…» (курсив наш. – О. И.). Выделенные нами слова о кофе весьма важны для установления одной из причин инсульта у Екатерины II; к этому обстоятельству мы еще вернемся немного ниже – в рассказе Я.И. де Санглена.

Шарль Массон, бывший короткое время (с 1795 по 1796 год) секретарем великого князя Александра Павловича, дополняет сказанное следующей информацией: «…4 ноября (по старому стилю) 1796 года Екатерина у себя в небольшом обществе, которое называли тогда маленьким эрмитажем, была чрезвычайно весела. Она получила с пароходом, пришедшим из Любека, новости о том, что генерала Моро заставили отступить за Рейн, и написала по этому случаю австрийскому министру Кобенцлю очень шутливое письмо. Она много смеялась над Львом Нарышкиным, ее обер-шталмейстером и первым шутом, торгуясь с ним и покупая у него разного рода безделушки, которые он обыкновенно носил в кармане и предлагал ей, как это сделал бы коробейник, чью роль он играл. Она милостиво пожурила его за страх, который он испытывал перед известиями о смерти, сообщив ему о кончине короля сардинского, о чем она тоже только что узнала, и много говорила об этом событии в тоне непринужденном и шутливом. Между тем она удалилась несколько ранее обыкновенного, почувствовав, как она сказала, легкие колики оттого, что слишком много веселилась. На следующий день она встала в свой обычный час и велела войти фавориту, который оставался у нее с минуту. Потом закончила несколько дел со своими секретарями и отослала последнего из представившихся ей, попросив его побыть в передней, пока она не призовет его для завершения работы. Он дожидался некоторое время. Но камердинер Захар Константинович, обеспокоившись, что его не зовут и что из комнаты не доносится ни звука, открыл наконец дверь. Он с ужасом увидел, что императрица распростерта на полу в дверях, которые вели из спальни в гардеробную. Она была уже без сознания и без движения…»[395]

Яков Иванович де Санглен, получивший сведения о кончине Екатерины II, по-видимому, из первых рук, сообщает следующие примечательные подробности: «Смерть ее рассказывается различно. Вот что я слышал позднее от г-жи Перекусихиной[106] и камердинера покойной императрицы Захара Зотова. Поутру 7 ноября 1796 года[107], проснувшись, позвонила она по обыкновению в 7 часов; вошла Марья Савишна Перекусихина. Императрица утверждала, что давно не проводила так покойно ночь, встала совершенно здоровою и в веселом расположении духа. “Ныне я умру”, – сказала императрица. Перекусихина старалась мысль эту изгнать; но Екатерина, указав на часы, прибавила: “Смотри! В первый раз они остановились”. – “И, матушка, пошли за часовщиков и часы опять пойдут”. – “Ты увидишь”, – сказала государыня, и, вручив ей 20 тысяч рублей ассигнациями, прибавила: “Это тебе”[108]. …Екатерина выкушала две большие чашки крепкого кофе, шутила беспрестанно с Перекусихиной, выдавала ее замуж, и потом пошла в кабинет, где приступила к обыкновенным своим занятиям. Это было около 8 часов утра. В секретарской начали собираться докладчики в ожидании здесь ее повелений. Проходит час, и никого не призывали. Это было необыкновенно. Спрашивают “Захарушку”. Он полагает, что императрица пошла прогуляться в зимний сад. Императрицы нет. Идет в кабинете, в спальню, нет нигде, наконец отворяет дверцы в секретный кабинетик – и владычица полвселенной лежит распростертою на полу и смертною бледностью покрыто лицо ее. Он вскрикивает от ужаса; подбегают Перекусихина, камердинер, поднимают, выносят и кладут на пол на сафьянном матраце. Роджерсон тотчас приехал, пустил кровь, которая потекла натурально, а к ногам приложил шпанские мухи. Хотя доктора уверены были, что удар был в голову, и смертельный, но все средства употреблены были для призвания ее к жизни. Двумя ударами раскаленного железа по обеим плечам пытались привести ее в чувство. Она еще раз, на минуту, открыла глаза и потом закрыла их навсегда[109]. Долго боролась еще материя со смертию и уже никакого морального признака жизни не было. Г-жа Перекусихина и доктора ежеминутно переменяли платки, которыми обтирали текущую из уст ее сперва желтую, а потом черную материю. Беспрерывное движение живота, который судорожно то поднимался, то опускался, возвещало только о жизни…» (курсив наш. – О. И.)[396].

Возвращаясь к истории с кофе, приведем запись П.Ф. Карабанова, который сохранил следующий примечательный рассказ И.И. Козлова: «Екатерина чай употребляла только в болезненном состоянии, а кофий ей подавали самый крепкий, называемый мокка; его ровно фунт варили в вызолоченном кофейнике, из которого выливалось только две чашки, чрезмерная крепость умерялась большим количеством сливок». Когда секретари императрицы Г.Н. Теплов и С.М. Кузьмин, прозябнув, решили попробовать этого напитка, выпив по чашке, то «от непривычки почувствовали сильный жар, биение сердца и дрожание в руках и плечах, отчего приведены были в робость…»[397]. Не этот ли кофе спровоцировал подъем давления и, как следствие, инсульт у императрицы?! По-видимому, по этой причине она и не пила его некоторое время до этого, как рассказывал Т.П. Кирьяк.

О предчувствиях смерти у Екатерины II известно немало, но вряд ли все это в большей части соответствует действительности. Так, Н.П. Архаров рассказывал П.Ф. Карабанову, что Екатерина 23 августа 1796 года, быв у Нарышкиной и возвращаясь домой, заметила звезду, ей сопутствующую, в виду скатившуюся. По приезде во дворец она будто бы сказала рассказчику: «Вот вестница скорой смерти моей», на что Архаров ей отвечал: «Ваше величество всегда чужды были примет и предрассудков». – «Чувствую слабость сил и приметно опускаюсь», – возразила будто бы Екатерина[398].

С.Н. Глинка приводит другое предание: за несколько дней до своей кончины, выйдя на крыльцо, увидела, как «сверкнула молния змееобразно и рассеялась перед нею». «Это знак близкой моей смерти», – якобы промолвила императрица[399]. Масон замечал по поводу различных мистических предзнаменований кончины Екатерины II: «Мне бы не стоило упоминать здесь о предвестиях и приметах ее смерти, но поскольку чудеса все еще в моде в России, как станет понятно из дальнейшего, то справедливо будет заметить, что вечером того дня, когда императрица выехала с королем[110] к Самойлову, сверкающая звезда отделилась над ее головой от небесного свода и упала в Неву. Я могу даже (в подтверждение истинности мрачных предзнаменований) удостоверить, что об этом говорил весь город. Одни утверждали, что эта прекрасная звезда означает отъезд юной королевы[111] в Швецию; другие, указывая на то, что крепость и гробницы государей находятся неподалеку от места, где, казалось, упала звезда, говорили (по секрету и с трепетом), что это возвещает близкую смерть императрицы»[112][400]. Следует заметить, что Екатерина II, насколько нам известно, нигде не писала о предполагаемой скорой смерти и не готовилась к ней (кроме «странного завещания», о котором шла речь в первом очерке). Напротив, она была уверена, что «умрет в глубокой старости, слишком 80 лет от роду», а И.И. Шувалову в январе 1789 года заметила: «Я уверена, что, имея 60 лет, проживу еще 20-ть с несколькими годами»[401].

Наибольшую роль в приближении Екатерины II к смерти (и, вероятно, в субъективном понимании, скорой ее возможности), по воспоминаниям современников, сыграл отказ шведского короля Густава от брака с дочерью Павла Петровича, Александрой[113]. Ф.В. Ростопчин писал: «Все, окружавшие императрицу Екатерину, уверены до сих пор, что происшествия во время пребывания шведского короля в С.-Петербурге суть главною причиною удара, постигшего ее в пятый день ноября 1796 года. В тот самый день, в который следовало быть сговору великой княжны Александры Павловны, по возвращении графа Моркова от шведского короля с решительным его ответом, что он на сделанные ему предложения не согласится, известие сие столь сильно поразило императрицу, что она не могла выговорить ни одного слова и оставалась несколько минут с отверстым ртом, доколе камердинер ее, Зотов (известный под именем Захара), принес и подал ей выпить стакан воды. Но после сего случая, в течение шести недель, не было приметно ни малейшей перемены в ее здоровья. За три дня до кончины сделалась колика, но чрез сутки прошла: сию болезнь императрица совсем не признавала важною…»[402]

Сообщение Ростопчина о серьезном приступе – «отверстом рте» – подтверждается и другими свидетельствами. В.Н. Головина пишет со слов одного из главных участников переговоров – А.И. Моркова, что Екатерина II была в такой степени огорчена поведением короля, что у нее «появились все признаки апоплексического удара»[114]. Вероятно, речь идет о нарушении мозгового кровообращения, вызванном серьезным стрессом. Примечательно, что, по словам той же Головиной, нечто подобное – «нечто вроде апоплексического удара» – императрица испытала летом 1796 года, когда узнала о жестоком поступке великого князя Константина Павловича, что ее необыкновенно взволновало. Масон прибавляет немаловажную подробность в этой истории (после паралича): «В последующие дни ей приходилось делать над собой усилия, чтобы появляться на людях с обыкновенным выражением лица и не давать другим заметить, что она изнемогает от досады, причиненной ей строптивостью “маленького короля”. В силу этого кровь все сильнее приливала ей к голове, и тогда ее лицо, и без того излишне румяное, становилось то багровым, то синеватым, а ее недомогания участились»[403].

Все это происходило на фоне ухудшавшегося здоровья императрицы, которое становилось видимо простыми глазами. А. Чарторижский писал по этому поводу: «У нее давно уже сильно опухали ноги, но она не исполняла ни одного из предписаний врачей, которым она не верила[115]. Она употребляла народные средства, которые ей хвалили ее служанки. Перенесенное ею унижение перед шведским королем было слишком чувствительным ударом для такой гордой женщины, как она. Можно сказать, что Густав IV сократил ее жизнь на несколько лет»[404].

Любопытные воспоминания оставил нам С.А. Тучков. Он писал:

«За несколько дней до кончины императрицы был я представлен ее величеству и благодарил за чин артиллерии майора. Величественный, вместе милостивый ее прием произвел немалое на меня впечатление. Возвратясь от двора к отцу моему, между прочими разговорами сказал я: “О, как, думаю я, была прекрасна императрица в молодых летах, когда и теперь приметил я, что немногие из молодых имеют такой быстрый взгляд и такой прекрасный цвет лица”. Отец мой, слыша сии слова, тяжело вздохнул и, по некотором молчании, сказал: “Этот прекрасный цвет лица всех нас заставляет страшиться”.

Екатерина пускала иногда кровь из руки или ноги. Это исполнял всегда сам лейб-медик ее доктор Роджерсон, и получал у нее за труд каждый раз по 2 т[ысячи] рублей, не взирая на то, что он был весьма богат и что таковая плата вовсе была для него излишня. За несколько времени до ее кончины этот доктор не раз советовал ей отворить кровь; императрица на то не согласилась. В один день, когда он убедительно ее о том просил, она, обратясь к своему камердинеру, сказала: “Дайте ему 2 т[ысячи] рублей”… Огорченный сим, медик вышел с неудовольствием, и вскоре последовало то, что он предвидел»[405]. В подтверждение приведенного тут сообщения можно привести слова самой Екатерины II, сказанные в марте 1790 года А.В. Храповицкому: «Под старость надобно перестать пускать кровь»[406].

Не все было так спокойно и в дальнейшем, как пытается изобразить Ростопчин. Кстати сказать, в письме к С.Р. Воронцову от 5 ноября 1796 года он сам замечал: «Здоровье [императрицы] плохо; не ходит более; буря, похожая на случившуюся в последнее время жизни императрицы Елизаветы, произвела тяжелое впечатление; не выходят более»[407]. В.Н. Головина рассказывает со слов жены Александра Павловича: «Горе, причиненное государыне неудачей ее проекта брака со шведским королем, подействовало на нее очень заметно для всех окружавших ее. Она переменила свой образ жизни, появлялась только в воскресенье за церковной службой и обедом и очень редко приглашала лиц из своего общества в бриллиантовую комнату или в Эрмитаж. Почти все вечера проводила она в спальне, куда допускались лица, только пользовавшиеся ее особенной дружбой. Великий князь Александр и его супруга, обыкновенно каждый вечер бывавшие у императрицы, теперь видели ее только раз или два в неделю, кроме воскресений. Они часто получали распоряжение остаться у себя дома, или же она предлагала им поехать в городской театр послушать новую итальянскую оперу. В воскресенье, 2 ноября, государыня в последний раз появилась на публике. Говорили, что она простилась со своими подданными. После того как печальное событие совершилось, все были поражены тем впечатлением, какое она произвела в тот день. Хотя обыкновенно по воскресеньям публика собиралась в зале кавалергардов, а двор – в дежурной комнате, государыня редко проходила через ту залу. Чаще всего она направлялась из дежурной комнаты через столовую прямо в церковь, а туда посылала великого князя Павла или, когда последнего не было, великого князя Александра, обедню же стояла на антресолях во внутреннем помещении, откуда выходило окно в алтарь. Второго ноября государыня отправилась к обедне через зал кавалергардов. Она была в трауре по португальской королеве и выглядела так хорошо, как ее уже давно не видали. После обедни она долго оставалась в кругу приглашенных лиц; мадам Лебрен только что окончила портрет во весь рост великой княгини Елизаветы и представила его государыне. Ее величество приказала повесить его в тронном зале, часто останавливалась перед ним, осматривала и разбирала его с лицами, приглашенными к обеду, которых, как всегда по воскресеньям, было много. Великие князья Александр и Константин обедали у нее в этот день со своими супругами. Это был не только последний обед, но и последний раз, когда она их видела. Они получили приказание не приезжать к ней вечером…»

Смерть Екатерины II ярко описана Массоном: «Вообще считали, что Екатерина скончалась уже накануне, но политические соображения заставляли скрывать ее смерть. Верно, однако, что она все это время находилась как бы в состоянии летаргии. Лекарства, которые ей прописали, произвели свое действие, она еще двигала ногой и сжимала руку горничной. Но, к счастью для Павла, она навсегда потеряла дар речи. К десяти часам вечера она, по-видимому, вдруг собралась с силами и начала ужасно хрипеть. Императорская фамилия сбежалась к ней, но великих княгинь и княжон необходимо было избавить от этого страшного зрелища. Наконец, Екатерина издала жалобный крик, который был слышен в соседних комнатах, и испустила последний вздох после тридцатисемичасовой агонии. В течение этого времени она, по-видимому, не страдала, кроме одного мгновения перед самой кончиной, и ее смерть оказалась такой же счастливой, как и ее царствование»[408].

Ф.В. Ростопчин, бывший свидетелем последних часов жизни Екатерины Великой писал: «В 9 часов по полудни Рожерсон, войдя в кабинет, в коем сидели наследник и супруга его, объявил, что императрица кончается. Тотчас приказано было войти в спальную комнату великим князьям, княгиням и княжнам, Александре и Елене, с коими вошла и статс-дама Ливен, а за нею князь Зубов, граф Остерман, Безбородко и Самойлов. Сия минута до сих пор и до конца жизни моей пребудет в моей памяти незабвенною. По правую сторону тела императрицы стояли наследник, супруга его и их дети; у головы призванные в комнату Плещеев и я; по левую сторону доктора, лекаря и вся услуга Екатерины. Дыхание ее сделалось трудно и редко; кровь то бросалась в голову и переменяла совсем черты лица, то, опускаясь вниз, возвращала ему естественный вид. Молчание всех присутствующих, взгляды всех, устремленные на единый важный предмет, отдаление на сию минуту от всего земного, слабый свет в комнате – все сие обнимало ужасом, возвещало скорое пришествие смерти. Ударила первая четверть одиннадцатого часа. Великая Екатерина вздохнула в последний раз и, наряду с прочими, предстала пред суд Всевышнего. Казалось, что смерть, пресекши жизнь сей великой государыни и нанеся своим ударом конец и великим делам ее, оставила тело в объятиях сладкого сна. Приятность и величество возвратились опять в черты лица ее и представили еще царицу, которая славою своего царствования наполнила всю вселенную. Сын ее и наследник, наклонив голову пред телом, вышел, заливаясь слезами, в другую комнату; спальная комната в мгновение ока наполнилась воплем женщин, служивших Екатерине»[409].

В камер-фурьерском журнале о смерти Екатерины II сказано так: «Болезнь ее величества не оставляла нисколько, страдание продолжалось беспрерывно: воздыхание утробы, хрипение, по временам извержение из гортани темной мокроты, не открывая очей печали, почти вне чувств, что рождало во всех уныние, и от господ медиков надежды к возвращению здоровья было не видно; все оное, очевидно, представляло невозвратимую потерю… По прошествии времени полудня до пяти часов, болезнь ее величества не уменьшалась нимало, сие предвещало близкую кончину, почему преосвященным Гавриилом митрополитом отправлено Всевышнему богомолие и канон при исходе души. Но кто минует неизбежность смерти по сей невременности? И наша благочестивейшая великая государыня императрица Екатерина Алексеевна, самодержица всероссийская, быв объята страданием вышеописанной болезни, через продолжение 36-ти часов, без всякой перемены, имея от рождения 67 лет 6 месяцев и 15 дней, наконец, 6-го (17-го) ноября в четверток, по полудни, в три четверти десятого часа, к сетованию всея России, в сей временной жизни скончалась»[410].

После смерти было произведено вскрытие тела императрицы, о котором стало известно в обществе. А.Т. Болотов писал: «…По вскрытии тела и по исследовании внутренностей, оказалось, что паралич и произошел от прервавшейся в мозгу жилки, произведшей ту кровь, которая в устах ее оказалась. Далее писано было, что в желчном пузыре найдено было у ней 2 камня, от которых, заключали, делалась ей колика»[411]. Р.С. Трофимович сообщает, что эти камни были «чрезвычайной величины»[412].

Таинственное совещание

«В начале приключения и пока оставалась некоторая надежда к жизни, – пишет Кирьяк, – всеми мерами старались скрыть смятение при дворе…» Что же происходило в этот период, вероятно ограниченный авторитетным заключением доктора Роджерсона? Описывая события, происходившие сразу за тем, как узнали об ударе у императрицы, Ш. Массон рассказывает: «Побежали к фавориту (П.А. Зубову. – О. И.), который помещался в нижних покоях, позвали докторов; суматоха и уныние распространились вокруг нее. Возле окна разостлали матрас, положили ее на него и сделали ей кровопускание, промывание и оказали все возможные виды помощи, употребляемые в подобных случаях. Они произвели свое обычное действие. Императрица была еще жива, сердце ее билось, но она не подавала никаких иных признаков жизни. Фаворит, видя это безнадежное состояние, велел уведомить графов Салтыкова и Безбородко и некоторых других. Всякий торопился отправить своего курьера в Гатчину[116], где находился великий князь Павел…» (курсив наш. – О. ГГ.)[413].

То, что были приглашены видные деятели екатерининского царствования – «некоторые другие», – следует из воспоминаний современников. Так, В.Н. Головина рассказывает, как в 10 часов утра в дом ее матери явился придворный лакей, служивший у ее дяди, И.И. Шувалова, и попросил позволения разбудить его. «Около часа тому назад с государыней сделался удар», – сказал лакей. Н.А. Саблуков сообщает в своих «Записках» о том, что «за графом Алексеем Орловым был послан нарочный»[414]. Последнее подтверждает и Ф.В. Ростопчин. Он дает свою картину хода событий: «Князь Зубов, был извещен первый, первый потерял и рассудок[117]: он не дозволил дежурному лекарю пустить императрице кровь, хотя о сем убедительно просили его и Марья Саввишна Перекусихина, и камердинер Зотов. Между тем прошло с час времени. Первым из докторов приехал Роджерсон. Он пустил в ту же минуту кровь, которая пошла хорошо; приложил к ногам шпанские мухи, но был, однако же, с прочими докторами одного мнения, что удар последовал в голову и был смертельный. Несмотря на сие, прилагаемы были до последней минуты ее жизни все старания; искусство и усердие не переставали действовать. Великий князь Александр Павлович вышел около того времени гулять пешком. К великому князю-наследнику от князя Зубова и от прочих знаменитых особ послан был с известием граф Николай Александрович Зубов, а первый, который предложил и нашел сие нужным, был граф Алексей Григорьевич Орлов – Чесменский[415].

Первым, кто поведал о проведении особого совещания вельмож, кажется, был Я.И. де Санглен (читавший записку Ростопчина «Последний день…» и, возможно, мемуары Масона). Он, беседовавший о том времени с самим П.А. Зубовым, по этому поводу написал: «…Из сего заключить должно, что они (упомянутые выше сановники. – О. И.) в эту критическую минуту собрали род совета»[416]. Сообщение об особом совещании вельмож поддержал Н.К. Шильдер. Он так реконструирует ход событий: «Велико было смятение между царедворцами; в виду известной им воли императрицы им предстояло решить вопрос, какой принять образ действия в случае наступления непредвидимой случайности. Произошла минута колебания. По словам Ростопчина, первый, кто предложил и нашел нужным уведомить цесаревича о случившемся, был граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский»[417]. Историк считает, что в этом «частном совещании» участвовали: князь Зубов, граф Зубов, граф Безбородко, граф Н.И. Салтыков, генерал-прокурор граф А.Н. Самойлов, граф А.Г. Орлов-Чесменский и митрополит Гавриил.

Нет ничего невероятного в том, что ближайшие сотрудники после известия об инсульте у Екатерины собрались вместе в смятении чувств, сострадая императрице и предвидя грядущие изменения в судьбе своей и России. Но совещание, да еще с приглашением других лиц (Н.И. Шувалова, А.Г. Орлова-Чесменского и, возможно, еще кого-то), – это уже «иная статья». Оно могло быть созвано только в том случае, если должно было принять важные решения, на которые не могли отважиться поодиночке или не имели на это права; например, «Прогноз болезни Екатерины II» и «Проблема престолонаследия». Проведение любого совещания было крайне опасным делом. Павел Петрович, несмотря на все разговоры, являлся законным наследником, а поэтому необходимо было незамедлительно вызвать его в Петербург, не обсуждая без него никаких вопросов, учитывая к тому же характер Павла Петровича и его отношение к окружению Екатерины. При большом дворе могли быть и шпионы Павла Петровича или просто «доброжелатели», которые попытаются на срочном известии наследнику сделать себе карьеру.

По первому из вероятных пунктов совещания ответ дал Роджерсон, поэтому собравшиеся должны были приступить ко второму. Весьма вероятно, что с конца 80-х годов Екатерина утвердилась в мысли устранить Павла Петровича от престола. Императором должен был стать любимый внук – Александр Павлович. Ш. Массон, хорошо знавший придворные обстоятельства, в своих записках особо подчеркнул следующие слова: «…К счастью для Павла, она навсегда потеряла дар речи». В другом месте своих мемуаров тот же автор писал: «Смерть застигла Екатерину врасплох. Для тех, кто знал ее двор и ненависть, к несчастью, столь прочно установившуюся между матерью и сыном, было очевидно, что она жаждала назначить себе другого преемника. Ужас, охватывавший ее при мысли о собственной кончине и закате ее царствования (этого она страшилась более всего), и смерть Потемкина помешали ей осуществить этот проект, пока для этого еще оставалось время, или же утвердить его посредством завещания. Молодость великого князя Александра и еще более доброта его ума и сердца были другим препятствием на пути воплощения ее замысла…Если бы он пожелал, если бы Екатерина могла вымолвить перед смертью одно только слово, то Павел, по всей видимости, не царствовал бы. Он был ненавистен и страшен для всех его знавших, и кто бы поддержал его? На какие права он сослался бы? Если русские не имеют никакого прочного права, то их самодержцы обладают им еще в меньшей степени…» (курсив наш. – О. И.). Что касается роли в этом деле князя Г.А. Потемкина, то Масон прибавлял: «Многие были убеждены, что она намеревалась опереться на Потемкина, чтобы лишить наследства Павла. Александр был бы провозглашен царевичем в то самое время, что Потемкин – властелином Тавриды»[418]. А вот что сообщал по этому поводу П.В. Долгоруков: «Граф Петр Александрович Толстой, бывший генерал-адъютант Павла, рассказывал мне слышанное им уже в царствование Александра I от двух лиц весьма друг другу враждебных, но одинаково хорошо имевших средство знать придворные секреты, а именно от Вас. Степ. Попова, правителя канцелярии Потемкина, и от графа Кутайсова, что если бы не умер Потемкин, то Александр Павлович по достижении 16-ти летнего возраста был бы объявлен наследником, а Павла бы Екатерина и Потемкин принудили к отречению от престола в таком случае, что при его трусости, было весьма возможным. Он же рассказывал мне, что в Сенате и в Синоде лежали какие-то запечатанные пакеты, коих содержание ему, графу Толстому, было и осталось неизвестным, и что было приказание вскрыть эти пакеты в день смерти Екатерины. Об этом Безбородко уведомил Павла, пока еще Екатерина лежала в своем продолжительном предсмертном хрипении; пакеты были тотчас вытребованы Павлом; генерал-прокурор граф Самойлов отставлен и заменен братом Павлова друга кн. Алексеем Куракиным, а Безбородко осыпан наградами. Вспомните место из записок Ростопчина, где он описывает, с каким трепетом Безбородко вошел к докладу у Павла и с каким торжеством вышел…»[419] Павел Петрович, несомненно, знал обо всем этом. Л.-Ф. Сегюр рассказывал следующее об одном из разговоров с великим князем: «В течение нескольких часов он говорил со мной почти исключительно о мнимых обидах со стороны императрицы и князя Потемкина, о неприятных сторонах его положения, о страхе, с которым относились к нему, и о печальной участи, которую готовил ему двор, привыкший желать и переносить лишь владычество женщин: печальная судьба его отца пугала его; он постоянно думал о ней; это была его господствующая мысль». Граф Р. Дама также указывает, что Павел Петрович ненавидел князя Потемкина[420]. Это чувство не проходило с годами. Е.Ф. Комаровский передает слова Павла I, обращенные к сыну, предложившему образец военной формы, напоминавшей екатерининскую: «Я вижу, ты хочешь ввести потемкинскую одежду в мою армию, чтобы они (солдаты. – О. И.) шли с глаз моих долой, – и сам вышел из комнаты, где находились образцовые»[421]. А вот слова, якобы сказанные Павлом Петровичем Л.Н. Энгельгардту, сообщившему, что он был адъютантом Г.А. Потемкина. «Тьфу, в какие ты попал знатные люди; да как ты не сделался негодяем, как все при нем бывшие? Видно, много в тебе доброго, что уцелел и сделался мне хорошим слугою»[422].

Масону вторит А.Т. Болотов (возможно, читавший его воспоминания): «Впрочем неизвестно, – пишет он, – может быть, все сие случилось еще к лучшему, и что провидение и промысел Божеский восхотел оказать тем особливую ко всем россиянам милость, что устроил и расположил конец сей великой монархини точно сим, а не иным образом. Ежели б имела она обыкновенное жизни своей окончание и не столь скоропостижное, а с предшествующей наперед и несколько недель, или хотя дней, продолжающейся болезнею, если бы пресечение жизни не было столь дружное, а медлительное, с употреблением до самого конца жизни всех чувств, всего разума, памяти и языка, – то почему знать? – может быть, произошло бы что-нибудь при сем конце жизни такое, что произвело бы в государстве печальные и бедственные какие-нибудь последствия или бы какие несогласия и беспокойства, неприятные всем россиянам. Носившаяся до того молва, якобы не намерена она была оставить престол свой своему сыну, а в наследники по себе назначала своего внука, – подавала повод многим опасаться, чтоб что-нибудь подобного при кончине государыни ни воспоследовало. И все содрогались от одного помышления о том»[423].

Если это было действительно так, то можно утверждать, что свою волю Екатерина оформила документально, то есть в форме манифестов или завещания. Как человек предусмотрительный, она, вероятно, не исключала и своей неожиданной смерти. Документы должны были находиться в надежных руках, и, скорее всего, не в одних. В этом отношении важно воспоминание Г.Р. Державина: «Граф Безбородко, выпросись в отпуск в Москву и откланявшись с императрицею, вышед из кабинета ее, зазвал Державина в темную перегородку, бывшую в секретарской комнате, и на ухо сказал ему, что императрица приказала ему отдать некоторые секретные бумаги, касательно до великого князя: то как пришлет он к нему после обеда, чтобы пожаловал и принял у него; но неизвестно для чего, никого не прислав, уехал в Москву, и с тех пор Державин ни от кого ничего не слыхал о секретных бумагах. Догадываются некоторые тонкие царедворцы, что оне те самые были, за открытие которых, по вступлении на престол императора Павла, осыпан он (Безбородко. – О. И.) от него благодеяниями и пожалован князем. Впрочем, с достоверностию о сем здесь говорить не можно; а иногда другие, имеющие лучшие основания, о том всю правду откроют свету» (курсив наш. – О. И.)[424]. Тут Державин последовал своему же афоризму: «Отдаленные времена покрыты тьмою, а описывать дела веку своему – подвергаться опасности»[425]. Правда, в объяснениях к своим сочинениям Державин записал: «Сколько известно, было завещание, сделанное императрицей Екатериной, чтобы после нее царствовать внуку ее, Александру Павловичу». Сам Державин в «Записках» говорит о том, что Павел Петрович «воцарился по наследству законно»[426]. Но когда время Павла I прошло и на престол вступил Александр Павлович, Г.Р. Державин высказался по этому поводу в стихотворении «На восшествие на престол императора Александра I» несколько иначе. Екатерина II на небе обращается к русским со следующими словами:

Се небо ныне посылает

Вам внука моего в царя.

Внимать вы прежде не хотели

И презрели мою любовь,

Вы сами от себя терпели:

Я ныне вас спасаю вновь.

Комментируя другие строки упомянутого стихотворения, Державин в «Объяснениях» на свои сочинения писал: «“Мои предвестья велегласны / Уже сбылись… / Умолк рев Норда сиповатый, / Закрылся грозный, страшный взгляд”. – Сии 4 стиха относятся к оде “На рождение в севере порфирородного отрока”, в 3-й части напечатанной, где изображается Борей с седыми волосами, который прогоняется взглядом новорожденного. Неприятели автора растолковывали, что последними двумя стихами описывается портрет императора Павла, который имел и страшный взгляд и сиповатый голос, и сие довели до императрицы Марии Федоровны[118]; автор ответствовал, что могут думать как хотят; но стихи сии относятся до вышесказанной оды. По сей однако причине бывший тогда генерал-прокурор Беклешов запретил цензуре пропускать сию оду, и потому она тогда напечатана не была; однако ж император автору за нее прислал в подарок перстень брильянтовый, стоящий 5 тысяч рублей, и после, когда императрица Елизавета Алексеевна, любопытствуя прочесть письменные авторовы сочинения, в числе которых и сия ода была, никакого на ней примечания не сделала, а притом переведена она тогда же князем Белосельским на французский язык и немецкий и на прочие; то автор уже и не мог ее не поместить в издании 1808»[427]. Правда, рассказывали, что Трощинский, занявший важный пост при Александре, во время присутствия в Сенате отозвал поэта в сторону и передал ему волю императора, чтобы он не только не печатал оды, но и не давал с нее списков. Державин с огорчением возразил, что едва ли государь приказал сообщить ему это повеление в Сенате. «Да, – отвечал будто бы Трощинский, – ежели бы существовала тайная, то вы там услышали бы это; но мне не было назначено ни время, ни место». По другому преданию, Александр, получив оду Державина, сказал: «Пусть он вспомнит, что писал при восшествии на престол моего отца»[428].

Если Безбородко не отдал на самом деле важнейшие династические бумаги Державину, то, следовательно, оставил бы их у себя или нашел лучшую кандидатуру. «Другие», да и родственники самого Безбородко по этому поводу не молчали. Так, П.И. Бартенев об упомянутых документах сообщал: «Есть предание, идущее от князя Безбородки, что бумаги по этому предмету были подписаны важнейшими государственными лицами, в том числе Суворовым и Румянцевым-Задунайским…»[429] Немилость Павла к первому и внезапная кончина второго тотчас, как он узнал о восшествии на престол Павла, произошли будто бы вследствие этого[119]. По другому преданию, соответствующие бумаги хранились и у обер-прокурора Святейшего синода графа А.И. Пушкина, который их, как и Безбородко, уничтожил (об этом рассказывали его дочери – княгиня Е.А. Оболенская и С.А. Шаховская)[430].

В конце XVIII столетия по рукам ходила рукопись под заглавием «Екатерина в полях Елисейских», в которой особо рассматривался поступок Безбородко. Е.П. Карнович рассказывает: «Неизвестный автор изображает царство мертвых, куда прилетают души умерших русских людей, чтобы здесь по воле Зевеса поступить под начальство Екатерины, сопричисленной богами к их сонму. Екатерина требует к себе Безбородко и напоминает этому “недостойному рабу” своему, что ему была поручена тайна кабинета, что чрез него должно было осуществиться важное намерение государыни – восшествие на престол внука ее императора Александра Павловича и что относящийся к тому акт был подписан ею и соучастниками упомянутой тайны. “Ты изменил моей доверенности, – упрекает Екатерина Безбородко, – не обнародовал его после моей смерти”. В свою очередь Безбородко в таких словах оправдывается перед Екатериною: “Еще до приезда в Петербург из Гатчины наследника я собрал Совет, прочел акт о возведении внука твоего. Те, которые о сем знали, стояли в молчании; а кто в первый раз о сем услышал, отозвались невозможностью исполнения. Первый, подписавшийся за тобою к оному, митрополит Платон подал голос в пользу Павла, и прочие ему последовали”. “Правда, – объясняется далее Безбородко, – ежели судить строго, я, конечно, должен бы был умереть, исполняя твою волю. Знаю и то, что дела мои и совесть мою судить будет Великая Екатерина, которой человеколюбивое сердце умеет отличать невольное преступление от умышленного”. Несмотря на такое льстивое оправдание, Екатерина отослала, однако, от себя Безбородко, приказав призвать к себе митрополита Платона. Выслушав от него указания “на время, обстоятельства и Павла”, она удалила и его, приказав, чтобы он ей никогда на глаза не показывался» (курсив наш. – О. И.)[431]. Примечательно, что, согласно этой версии, Совет собирает не П.А. Зубов или Н.И. Салтыков, а Безбородко и что первым, кто решил вызвать Павла Петровича, был митрополит Платон, что противоречит версии Ростопчина.

Доказательством упомянутой версии являются немыслимые награды, которые получил А.А. Безбородко со дня воцарения сына Екатерины II: княжеский титул, 16 тысяч душ крестьян, 80 тысяч десятин земли, пожалование портрета Павла, никому в течение первых трех лет не данного, возведение матери его в статс-дамы и т. д. и т. д. Все это, конечно, не может быть объяснено выдающимися деловыми качествами Александра Андреевича или резкими сменами настроения Павла, который, как утверждает Ростопчин, даже ненавидел одно время Безбородко[432]. Примечательно, что когда император узнал о смерти последнего, то он будто бы произнес: «У меня все Безбородки». Предателей, как правило, не особенно уважают даже те, кто пользуются их услугами.

Н.И. Григорович писал во 2-м томе своего фундаментального исследования о А.А. Безбородко: «…В настоящее время, пока не откроется каких-нибудь новых документов, которые снимут с Безбородки обвинение в нарушении воли покойной императрицы, приходится допустить, что он, уступая силе обстоятельств, доставил Павлу получить приготовленный Екатериною акт устранения его от престола и вступить на престол вслед за не желавшей этого покойною его родительницею»[433].

Однако всему сказанному тут противоречит изменение отношения императрицы к Безбородко в последние годы ее жизни. Известно, что он после смерти князя Потемкина занялся мирными переговорами с турками. Мир был заключен, и он возвратился в Петербург 10 марта 1792 года. Однако там за его отсутствием происходили важные события. Многие дела, которыми занимался Безбородко, перешли к П.А. Зубову. Еще 16 октября 1792 года А.В. Храповицкий записал в своем дневнике: «Граф. Ал. Андреевич Безбородко поехал пред полуднем, и, со мною прощаясь, дружески просил о корреспонденции, и в то же время, обманывая меня относительно производства всех дел, обманул и себя, не предузнав Зубова влияние, а я скоро увидел собственноручную ее величества записку, по коей заключил, что во всем опрутся на Зубова и что самое последствие времени доказало»[434]. А «дуралеюшка» Зубов взял все под свои руки. 12 марта он был пожалован в генерал-поручики и генерал-адъютанты. А.В. Храповицкий, записывая это в своем дневнике, начал словами: «Действие графского приезда…»[435]

По словам А.Р. Воронцова, писавшего 14 мая 1792 года к брату в Лондон, «Безбородко отсутствием своим приобрел славу имени, но сей случай лишил его прежней мочи в делах, ибо господин Зубов, в его отлучку, вступя во все экспедиции, удерживает их в своих руках, а на удел Александру Андреевичу мало что остается, и то почти для одной формы». Сам Безбородко так объяснял свое положение С.Р. Воронцову: «Когда я, из единого, конечно, усердия к отечеству, напросился на поездку в армию, и я тогда думал, что моя отлучка даст повод к разделению дел многочисленных и силы человеческие, паче же в моих летах и здоровье, превышающих, то был спокоен, полагая, что успех моей комиссии даст мне повод поставить себя так, что ежели угодно, я буду отправлять только самые важнейшие дела и найду для себя превеликое облегчение, сходное с чином, с состоянием и службою моими». Далее Безбородко, упомянув о том, что он, исполняя волю государыни, поспешил приехать в Петербург, продолжает: «Но что нашел я? Нашел я идею сделать из Зубова в глазах публики делового человека. Хотели, чтоб я по делам с ним сносился; намекали, чтоб я с ним о том, о другом поговорил, т. е., чтоб я пошел к нему. Но вы знаете, что я и к покойному (князю Г.А. Потемкину. – О. И.) не учащал, даже и тогда, когда обстоятельства нас в самое тесное согласие привели. Вышло после на поверку, что вся дрянь, как-то: сенатские доклады, частные дела, словом сказать все неприятное, заботы требующее и ни чести, ни славы за собою не влекущее, на меня взвалены, а, например, дела нынешние польские, которые имеют связанные с собою распоряжения по армиям, достались г. Зубову».

В письме своем к С.Р. Воронцову Безбородко жалуется на то, что заслуги его по заключении Ясского мира малоприметны при дворе и что его хотят поставить на один уровень с Турчаниновым, Державиным и Храповицким[436]. В откровенном разговоре с последним Безбородко, говоря о решениях Екатерины II, заметил, что «приметно во всем недоверие, стараются всех ссорить; его бумаги отдают Попову, а по которым докладывал Попов, отданы графу (то есть Безбородко. – О. И.)…»[437]. Попытки Безбородко восстановить свое прежнее значение не удавались. Более того, это породило неудовольствие у самой императрицы.

После поездки в Москву Безбородко ясно увидел, что он находится, по его выражению, «в весьма непристойной роли, которую он представляет публике». Неудовольствие свое на такую роль Безбородко выразил в письме своем к С.Р. Воронцову: «Хотят, чтобы мы работали, но чтоб в публике считали, что один юный человек все сам делает; и я могу вам признаться, что в пущее время силы князя Потемкина, – он меньше нынешнего, а я уже несравненно боле нынешнего значил». Позднее Безбородко писал в Лондон: «Положение мое точно таково, как я описывал. Я весьма желал бы, чтоб меня в покое оставили при моих департаментах и не обременяли бы меня безделицами, которые ни с чином, ни со службою моею не согласуются и которые мне только неприятности наносят. Все, что значит дело внутреннее, идет чрез нововыдавшего себя человека. Но как идет? Недвижимо, или же буде выходит, то, поистине, мне иногда жаль из самой благодарности к государыне и привязанности к отечеству». Безбородко сетует на плохой выбор людей и на то, что государыня никогда таких плохих указов не издавала, как теперь.

Между тем значение Безбородко умалялось еще больше; в письме к графу А.Р. Воронцову от 27 июня 1793 года он сообщал, что ему «нельзя похвалиться своим пребыванием. Все, что есть прямое дело, легко и с удовольствием делается, отдается в руки другим; всякая дрянь и все, что влечет за собою неприятности, на него взваливается». «Ища дела, – продолжает Безбородко, – часто я не нахожу с чем идти, да когда и вхожу, то нередко примечаю, что одно, некоторое, быть может, к степени моей уважение, удерживает, что меня так, как Храповицкого, не высылают, хотя скука ясно видна».

Терпеть подобного положения было больше нельзя, и Безбородко решился письменно изложить свои мысли императрице. С этой целью он представил 30 июня 1793 года Екатерине II записку под названием «К собственному Вашего императорского величества прочтению», в которой попытался показать свои заслуги за 18 лет службы и обратить внимание императрицы на происки его врагов. Безбородко писал: «Если мне казалось, что мои представления не в том уже виде и цене принимались как прежде я был осчастливлен, то, по крайней мере, служило мне утешением, что я исполнял мою пред вами обязанность, и что дела, о коих я писал, или говорил, производимые в исполнение, приносили свою пользу. Не могу, однако, скрыть перед Вашим величеством, что вдруг нашелся я в сфере дел, так тесно ограниченной, что я предаюсь на собственное Ваше правосудие: сходствует ли оно и с степенью мне от Вас пожалованною и с доверенностию, каковою я прежде удостоен был? А сие и заставило меня от всяких дел уклоняться». Записка Безбородко заканчивалась следующими словами: «Всемилостивейшая государыня! Если служба моя вам уже не угодна, и ежели, по несчастью, лишился я доверенности Вашей, которую вяще последним моим подвигом заслужить уповал, то, повинуясь достодолжной воле Вашей, готов от всего удалиться, но если я не навлек на себя такого неблаговоления, то льщу себя, что сильным Вашим заступлением охранен буду от всякого унижения и что будучи членом Совета вашего и вторым в иностранном департаменте, имея под моим начальством департамент почт и нося при том на себе один из знатных чинов двора вашего, не буду я обязан принятием прошений и тому подобными делами, которыми я ни службе Вашей пользы, ни Вам угодности сделать не в состоянии. Готов я, впрочем, всякое трудное и важное препоручение Ваше исправлять, не щадя ни трудов моих, ниже самого себя»[438].

На другой день А.В. Храповицкий записал: «Поутру записка читана со вниманием, никому не показывана и с отзывом на трех страницах запечатана и к графу Безбородко возвращена. Зотов сказывал, что ни при чтении, ни при писании ответа не сердились, но задумчивость была приметна. Граф, получа записку, уехал в город». Текст ответа Екатерины II Безбородко не найден, но о содержании ее есть упоминание у Храповицкого под 5 июля 1793 года: «Нездоровы. Граф Безбородко дал мне прочитать упомянутый на записку его собственноручный ее величества ответ. В нем изображены: ласка, похвала службы и усердие. Писано в оправдание против графской записки со включением следующего: “Все дела вам открыты; польский сейм отправляется публично и ответы Сиверсу или у вас заготовляются или вам и вице-канцлеру показываются и я, при подписании, всегда спрашиваю; но что я сама пишу, в том отчетом не обязана. Вы сами говорили о слабости здоровья своего и от некоторых дел отклонялись, челобитчиковыми же, думаю, делами никто не занимается; ибо все просьбы присылаются ко мне через почтамт, как и всем известно”.

Кончено тем: “Когда вы не столь много обременены делами, то можете иметь время смотреть, чтоб исполнялись мои повеления”. Граф мне сказал, что после того, никакого разговора с ним не было…» (курсив наш. – О. И.)[439].

Тут стоит обратить внимание и на то обстоятельство, что Екатерина II как раз в это время думала о престолонаследии. Тот же Храповицкий буквально через две недели (20 июля) записал: «В продолжение разговора вышла похвала физическому и моральному воспитанию великого князя Александра Павловича. “Ежели у него родится сын, и тою же англичанкою также семь лет воспитан будет, то наследствие престола Российского утверждено на 100 лет”. “Какая разница между воспитателем его и отца! Там не было мне воли сначала, а после по политическим причинам не брали от Панина. Все думали, что если не у Панина, так он пропал. Примет, что пядень его руки и след ноги доказывают, каков должен быть его рост”»[440].

Написав «100 лет», Екатерина II не включала в них правление Павла Петровича. На самом деле она ошиблась на 20 лет – династия Романовых просуществовала до 1917 года. Весьма интересно, что следующая запись А.В. Храповицкого, относящаяся к 23 июля, звучит так: «Перед обеденным столом пожалован граф П. Зубову портрет ее величества и орден Св. Андрея, а на Аркадия Моркова возложен орден Св. Александра»[441]. Эта запись, на наш взгляд, является органическим дополнением предыдущей, показывая (и это наверняка хорошо понимал сам автор «Памятных записок»), на кого решила опираться Екатерина II в реализации своего плана изменения престолонаследия.

Безбородко получил большие награды за заключение Ясского мира. «Мой удел довольно огромен, – писал он графу А.Р. Воронцову. – Кроме того, число душ по делающейся ныне ревизии гораздо превосходит в росписи назначенное, ибо с чиншевою шляхтою и жидами почти семь тысяч составляют, доход показан хороший, около сорока тысяч рублей, да в 205 верстах от Киева». Однако он не был доволен и откровенно говорил об этом Храповицкому, который под 5 августа записал: «По истине, он лично обижен, не доволен Морковым и общею его администрациею с Зубовым, ибо и князь Потемкин в дела политические не мешался». И тут же Храповицкий прибавляет, то ли от себя, то ли повторяя то, что говорил Безбородко: «Мир турецкий и план занятия Польши непосредственно принадлежат графу Безбородке. Но по первому надет орден св. Андрея прежде на Самойлова, а по второму все отнесено к Зубову и Моркову»[442].

Вероятно, императрица проведала про эти высказывания Безбородко. Поэтому милости Екатерины не ограничились только «огромным уделом». 2 сентября 1793 года в день празднования мира объявлено было, что «действительному тайному советнику графу Безбородке, за службу его к заключению мира, всемилостивейше жалуется: похвальная грамота и масленичная ветвь, да при том деревня». Ветвь эта ценилась в 25 тысяч рублей и была предназначена для ношения на шляпе. Участие Безбородко в польских делах также не обошлось без наград. Несмотря на то, что он имел уже около 200 тысяч рублей годового дохода, и на финансовое расстройство, какое испытывало государство, Екатерина пожаловала Безбородко 50 тысяч рублей единовременно и 10 тысяч рублей в год ежегодно пожизненной пенсии «в изъявлении отличного ее благоволения к усердной его службе и ревностным трудам в исправлении разных дел и должностей, по особой доверенности на него возлагаемых, способствующих пользе государственной и приращенью доходов»[443].

Кроме того, Екатерина II при бракосочетании великого князя Александра Павловича назначила Безбородко шафером к жениху (у невесты шафером был великий князь Константин Павлович). Он сумел воспользоваться своим шаферством и сошелся, как сам выражался, «с новобрачным двором»[444]. Факт примечательный.

Подобное внимание императрицы к Безбородко не уняло, однако, его врагов, которые очень хорошо понимали, что, несмотря на награды, он не имел уже прежней силы. Среди недругов графа особенно выделялся Морков, который, увидев Безбородко, не только не поклонился ему, но и вздумал еще «самым подлым образом во дворец с криком о нем ругательно отзываться и твердить, что он Безбородко теперь явный неприятель и что он себя ему покажет». Не удавалось Безбородко получить графское достоинство Российской империи, и он оставался (до восшествия на престол Павла I) только иностранным (с 1784 года), а не русским графом. «Собственно обращением со мною государыни, – писал Безбородко, – и ее доверенностию я весьма должен быть доволен, но вообще сколько она привыкла менажировать близких своих, как ко мне, конечно, не лучше расположена. Из сего выходит, что я, видя, как наш универсальный министр (П.А. Зубов. – О. И.) многое на себя исключительно захватывает, когда уклоняюся от дела, то она жалуется, что от нее устраняются, что не хотят ей пособить и проч. Я все способы употреблял, чтобы для самой службы быть сколько возможно в тесном согласии, но по скрытности сего юнаго человека, при внушениях многих его близких, кроме самой наружности не мог этого достигнуть. Теперь, когда дело доходить до развязки, готовят предуверить публику и внушениями и награждениями, что он все то сделал, что в другой раз дела поворотил в пользу и славу государства. Бог с ним. Я не завидую и уверен, что в публике точнее знают»[445].

В начале 1795 года Безбородко писал А.Р. Воронцову: «Час от часу труднее становится делать дела, и мое положение весьма было бы неприятно, ежели бы я не принял систему удаляться от всего, кроме того, чем уже насильно меня обременить хотят». О роли П.А. Зубова Безбородко писал: «Все дела, наипаче внутренние, захвачены сим новым и всемочным господином. Кроме иностранных дел, я не видал уже с полгода ни одной реляции ни графа Румянцева, ни Суворова, ни Репнина, хотя воля государыни и теперь есть, чтобы я был в связи дел, и хотя она, меня трактуя изрядно, часто оказывает желание, чтобы я и по другим делам трудился: как-то при распоряжениях губернии Минской, она мне точно поручила виды их начертить по разности того края и по сравнению с малороссийскими губерниями».

Безбородко хотя и видел свое приниженное положение, но не удалялся от двора. В письме к А.Р. Воронцову он так объяснял свое долготерпение: «Моя теперь вся забота, чтоб получить пожалованные мне за мир деревни, хотя сама государыня провокирует к объяснению с нею, вызывайся, что она не знает, для чего я приметным образом уклонился от дел, не смотря, что она меня всякий день свободно и охотно допускает. Получа деревни, спустя несколько времени объяснюсь с нею о прямых причинах, и ежели не противится ничто, то и остальных дел избавлюся, огранича себя на некоторое время в дворском и министерском моем качестве». Пожалование деревень, которым был так озабочен Безбородко, состоялось 19 августа 1795 года. Он получил в Брацлавской губернии 4981 душу[446]. Но дворцовое положение Безбородко не улучшалось; ему по-прежнему поручались мелкие дела. «Вы не можете себе представить, – писал он С.Р. Воронцову, – как все люди, кои прежде что-нибудь значили, авилированы, или паче сказать, сами себя унижают»[447].

Могла ли в этих условиях Екатерина II возложить на Безбородко столь важное дело, как отстранение от престола Павла Петровича? Не исключено, императрица заводила разговоры об этой деликатной проблеме с ним, но получила отказ. Как говорилось выше, она писала Безбородко, возможно намекая на его позицию в этом деле: «Вы сами говорили о слабости здоровья своего и от некоторых дел отклонялись». Мог ли Безбородко согласиться на подобную ответственнейшую акцию, требовавшую сил и решительности? Поддержали бы его действия недруги – Морков и П. Зубов? Или он – их? Все это, в свете сказанного, маловероятно. Напротив, недолюбливая Зубова и его приближенных, помня об отношении к себе императрицы, Безбородко мог тем легче пойти на союз с Павлом Петровичем и рассказать ему подробно о замыслах Екатерины II и о документах, в которых эти замыслы были оформлены. Подобному развитию событий могла способствовать его близость с Александром Павловичем и его женой.

Заметим, что с того времени был найден только черновик манифеста Екатерины II о престолонаследии, относящийся к 1785 году[448]. Отсутствие более поздних документов аналогичного содержания (за исключением «странного завещания») свидетельствует, что Екатерина II к этой идее не возвращалась, а иные документы, вполне вероятно, были предусмотрительно уничтожены. По нашему мнению, документ, обнаруженный В. Григорьевым, фиксирует некую границу, за пределами которой Екатерина уже не видела в Павле Петровиче наследника.

Не случайно, что в 1788 году великий князь подготавливает свой закон о престолонаследии – это был его своеобразный ответ матери (о нем ниже). Павел Петрович, по-видимому, быстро узнал о некоторых занятиях Екатерины, о которых А.В. Храповицкий 20 августа 1787 года записал: «Читали мне известный пассаж из “Правды воли монаршей”. Тут или в манифесте Екатерины I сказано, что причиною несчастия царевича Алексея Петровича было ложное мнение, будто старшему сыну принадлежит престол»[449]. А через пять дней секретарь Екатерины записал: «Спрошены указы о наследниках, к престолу назначенных со времен Екатерины I, и в изъяснении оказан род неудовольствия; подозревать можно, что сим вопросом покрывается театральная работа»[450]. Можно с большой вероятностью утверждать: умный Храповицкий догадывался, что речь идет не о «театральной работе», упоминанием которой он маскировал главный смысл этой важной записи. Думается, он прекрасно понимал кому были адресованы слова, мельком сказанные Екатериной: «Не все головы способны быть на моем месте»[451].

Павел знал или догадывался о своей участи и принимал на всякий случай соответствующие меры. В его письме к жене от 4 января 1788 года сказано: «Тебе, любезная жена, препоручаю особенно в самый момент предполагаемого нещастия (смерти Екатерины II. – О. И.), от которого удали нас Боже, весь собственный кабинет и бумаги государынины, собрав при себе в одно место, запечатать государственною печатью, приставить к ним надлежащую стражу и сказать волю мою, чтоб наложенные печати оставались в целости до моего возвращения (Павел собирался на Турецкую кампанию. – О. И.). Будь бы в каком-нибудь правительстве, или в руках частного какого человека, остались мне неизвестные какие бы то ни было повеления, указы или распоряжения, в свет не изданные, оным, до моего возвращения, остаться не только без всякого и малейшего действия, но и в той же непроницаемой тайне, в какой по тот час сохранялись. Со всяким же тем, кто отважится нарушить или подаст на себя справедливое подозрение в готовности преступить сию волю мою, иметь поступить по обстоятельствам, как с сущим или как с подозреваемым государственным злодеем, предоставляя конечное судьбы его решение самому мне по моем возвращении…»[452]

Документы об устранении Павла Петровича от престола, вероятно, хранились у нескольких человек и в разных учреждениях. В «странном завещании» императрица писала: «Копию с сего для лучшего исполнения положется и положено в таком верном месте, что чрез долго или коротко нанесет стыд и посрамление неисполнителям сей моей воли»[453]. Факт опечатывания бумаг Екатерины, П.А. Зубова и А.И. Моркова совершенно ясно показывает, где Павел предполагал хранение опасных для него документов и от кого он хотел себя обезопасить. Но уполномоченные Екатериной лица, по-видимому, поспешили сами сдать наследнику имевшиеся у них «вредные бумаги». Поведение Зубовых в 1801 году, кажется, подтверждает наличие поручений, данных им Екатериной II относительно великого князя Александра Павловича. На ужине вечером 11 марта, устроенном Платоном Зубовым, последний произнес речь, в которой сказал, что Екатерина II смотрела на старшего внука «как на истинного своего преемника, которому она, несомненно, передала бы империю, если бы не внезапная ее кончина». Уже после переворота Валериан Зубов в беседе с А. Чарторижским говорил: «Императрица Екатерина категорически заявила ему и его брату, князю Платону, что на Александра им следует смотреть как на единственного законного их государя и служить ему, и никому другому, верой и правдой. Они это исполнили свято, а между тем какая им за то награда?» Что касается «святого исполнения», то Валериан Зубов погрешил против истины, поскольку, располагая документами или устными поручениями Екатерины, Зубовы после ее смерти ничего не сделали, чтобы возвести Александра Павловича на престол. Чарторижский так прокомментировал заявление Зубова: «Слова эти, несомненно, были сказаны с целью оправдаться в глазах молодого императора за участие в заговоре на жизнь его отца и чтобы доказать ему, что этот образ действий был естественным последствием тех обязательств, которые императрица на них возложила по отношению к своему внуку. Но они, очевидно, не знали, что Александр и даже великий князь Константин вовсе не были проникнуты по отношению к своей бабке тем чувством, которое они в них предполагали».

Заметим, что именно в бумагах Платона Зубова было найдено письмо Александра Павловича к Екатерине II от 24 сентября 1796 года, в котором он, как полагают, дает согласие на ее план, после их разговора, произошедшего 16 сентября того же года: «Ваше императорское величество! Я никогда не буду в состоянии достаточно выразить свою благодарность за то доверие, которым ваше величество соблаговолили почтить меня, и за ту доброту, с которой изволили дать собственноручное пояснение к остальным бумагам. Я надеюсь, что ваше величество убедитесь по усердию моему заслужить неоцененное благоволение ваше, что я чувствую все значение оказанной милости. Действительно, даже своею кровью я не в состоянии отплатить за все то, что вы соблаговолили уже и еще желаете сделать для меня. Эти бумаги с полной очевидностью подтверждают все соображения, которые вашему величеству благоугодно было недавно сообщить мне и которые, если мне позволено будет высказать это, как нельзя справедливы. Еще раз повергая к стопам вашего императорского величества чувства моей живейшей благодарности, осмеливаюсь быть с глубочайшим благоговением и самой неизменною преданностию, вашего императорского величества, всенижайший, всепокорнейший подданный и внук Александр». Но его преданность не оказалась неизменной. Как пишет Н.К. Шильдер, «одно не подлежит, кажется, сомнению, что Александр твердо решил поступить наперекор выраженной ему воле императрицы и сохранить за отцом право наследства». По-видимому, он информировал Павла о планах Екатерины. Николай Зубов ударом табакеркой завершил эту печальную историю[454].

Примечательно, что В.Н. Головина отрицала наличие подобных намерений у Екатерины II. Она замечает: «Еще при жизни императрицы распространился слух, что она лишит своего сына престолонаследия и назначит наследником великого князя Александра. Я уверена в том, что никогда у государыни не было этой мысли…» Но ее позиция понятна; она сама и императрица Елизавета[120], которую автор ознакомила с текстом записок, не хотели упоминать о предательстве Александра Павловича – обмане бабки, желавшей видеть его на престоле[455]. Головина проговаривается сама, когда в другом месте своих воспоминаний пишет о Павле: «Надо ему отдать справедливость, что он был единственным государем, который искренно пожелал установить законность в наследовании трона, и он также был единственным, полагавшим, что без законности не может быть установлен порядок»[456]. А что же было при Екатерине? Примечательно и то, что, рассказывая об оглашении Акта о престолонаследии, Головина не уточняет, когда и кем он был составлен, замечая только: «Составлен по его приказанию»[457].

Вернемся к графу А.Г. Орлову-Чесменскому. Опять, как и в 1762 году, он оказался одним из главных лиц поворотного момента русской истории. Если верить Ростопчину, граф Алексей Григорьевич перед трагическим событием был «с неделю как болен». Следовательно, он не мог случайно оказаться во дворце[121]. Почему, кто и зачем вызвал Орлова-Чесменского во дворец 5 ноября? Вряд ли это был П.А. Зубов, которого граф Алексей Григорьевич не жаловал; как заметил секретарь Екатерины II – А. Грибовский, «у кн. П.А. Зубова никогда он не бывал»[458]. Сделали ли это Безбородко или Самойлов? Нет никаких оснований считать этих людей единомышленниками; и зачем им нужен был граф Орлов-Чесменский, давно не служивший? Но может быть, именно это и оказалось решающим аргументом – ему при всех раскладах нечего было терять. Кроме того, вельможи не могли не знать, что граф Алексей Григорьевич уже давно почитал великого князя как наследника престола. С. Порошин, воспитатель Павла, сохранил для нас несколько характерных эпизодов. Так, в 1764 году А.Г. Орлов подарил Павлу Петровичу выложенный хрусталем и топазами конский убор стоимостью в тысячу рублей, а затем штуцер (короткоствольное нарезное ружье). Австрийский посланник Седделер (Seddeler) в депеше от 5 апреля 1771 года сообщал, что граф А.Г. Орлов, прибывший на короткое время из Средиземноморья в Петербург, выказывает почтительность перед великим князем, чем старается приобрести его расположение[459]. Известно, что позднее, в 1773–1775 годах, Алексей Григорьевич дарил наследнику книги и лошадей[460]. Он принимал участие в свадьбе Павла Петровича с Натальей Алексеевной. Не будем перебирать всех знаков внимания к великокняжеской фамилии, которые демонстрировал граф Алексей Григорьевич, а заметим только, что в год смерти Екатерины II летом он дважды устраивал роскошные праздники в Москве в честь памятных событий в семье наследника престола: бракосочетания великого князя Константина Павловича и рождения великого князя Николая Павловича[461]. Об этом Павел Петрович не мог не знать.

Но под воздействием Н.И. Панина великий князь возненавидел семью Орловых. Необходимо заметить, что отношение графа Алексея Григорьевича к графу Панину было иным. Напомним, что прусский посол граф Сольмс писал в июне 1773 года Фридриху II о том, что граф А.Г. Орлов, «признавая высокие качества Панина, не хочет мстить ему за нанесенную личную обиду, ибо это было бы в ущерб отечеству, для которого потеря этого министра была бы вредна»[462]. Это, по-видимому, не осталось скрытым и от самого графа Никиты Ивановича, и он иногда изменял свою позицию; в этом отношении любопытно следующее сообщение из депеши на родину английского посланника Гарриса от 29 мая 1778 года: «Граф Панин и князь Орлов, бывшие до сих пор врагами непримиримыми, теперь сделались величайшими друзьями. Вследствие стараний первого последний в милости у великого князя, несмотря на то что его императорское высочество смотрел до сих пор на Орлова как на величайшего и опаснейшего врага, единственно по проискам того же Панина»[463].

Появление Г.А. Потемкина изменило дворцовые отношения: ненависть великого князя Павла Петровича переходит на него. Весьма интересна депеша английского посла Гарриса своему министерству от 29 января 1779 года, в которой сказано: «С великим князем и великой княгиней Потемкин и его партия обращаются как с лицами, не имеющими никакого значения. Великий князь чувствует это пренебрежение и имеет слабость высказывать это в разговоре, хотя не властен сделать ничего более. Великая княгиня поступает в этом случае с гораздо большей осторожностью и осмотрительностью, и я думаю, что ее поведение вполне согласуется с письмами, получаемыми ею от его Прусского величества. В весьма серьезном разговоре, который я имел с Орловыми насчет этих предметов, они оба соглашались, что для них было бы далеко не невозможно возвратить себе милость императрицы; но в то же время они говорили, что характер их настолько переменился против того, чем был прежде, что они никак не могли бы быть уверенными удержаться и что поступок такого рода необходимо навлек бы на них вражду великого князя, между тем как для них было в высшей степени важно сохранить за собой его расположение, имея в виду то обстоятельство, что беспокойное настроение императрицы и ее неправильный образ жизни должны неминуемо сократить ее жизнь и причинить преждевременную смерть. Вследствие этих причин они уезжают в Москву, намереваясь жить там в полном уединении, но в то же время всегда готовые явиться на первый зов, так как, несмотря на перемену обращения с ними императрицы, они никогда не будут в состоянии забыть всего, чем были ей обязаны»[464]. Как известно, Орловы постоянно занимали проанглийскую линию, поэтому если они и не были полностью откровенны в приведенной беседе, то все-таки изложенное весьма близко к их позиции того времени.

В дополнение к сказанному приведем сообщение секретаря саксонского посольства при дворе Екатерины II – Г. Гельбига, собирателя различных историй и слухов, зачастую весьма неправдоподобных. Он рассказывает, что летом 1791 года А.Г. Орлов приехал в Петербург и имел беседу с Екатериной, в которой напомнил якобы ей обещание принять в соправители великого князя по достижении им совершеннолетия. Что отвечала Екатерина – Гельбиг не знал[465]. Возможно, это только легенда.

Вернемся к ноябрю 1796 года. Скорее всего, графа Алексея Григорьевича подняла с постели камер-фрейлина А.С. Протасова, родня и приятельница братьев Орловых. Оказавшись во дворце, Орлов стал невольным участником совещания, если оно было, или просто высказал веско свое мнение. Для Алексея Григорьевича это был, наверно, непростой шаг; он, скорее всего, знал о намерениях Екатерины II в отношении ее наследника, а быть может, и о соответствующих документах. Величие императрицы и ее роль для России он прекрасно понимал. Что стоят его слова к Екатерине II в письме от 12 июля 1795 года: «А Вы – наше и всей России счастие, и тако да молю Всевышнего, да защитит Тебя могущею своею десницею от всех видимых и невидимых зол навеки нерушимо и да продлит дни живота Вашего для всеобщего благополучия всех верноподданных Ваших»[466]. Только любовью к Отечеству и стремлением к сохранению стабильности государства можно объяснить этот шаг Орлова-Чесменского, прекрасно знавшего характер и способности Павла Петровича и видевшего ясно те напасти, которые должны обрушиться на Россию и на его голову.

В сентябре 1796 года Г.Р. Державин написал стихотворение «Афинейскому витязю», в котором говорилось о графе А.Г. Орлове-Чесменском:

Я славить мужа днесь избрал,

Который сшел с театра славы,

Который удержал те нравы,

Какими древний век блистал;

Не город – и жизнь ведет простую,

Не лжив – и истину святую,

Внимая, исполняет сам;

Почтен от всех не по чинам.

Честь, в службе снисканну, свободой

Не расточил, а приобрел;

Он взглядом, мужеством, породой,

Заслугой, силою – орел.

Поэтому тяжесть принять решение о вызове Павла Петровича в Петербург взял на себя именно такой выдающийся человек.

Петербург – Гатчина

До решения доктора Роджерсона и собрания вельмож об ударе у Екатерины II пытались не говорить. «Между тем, – пишет Массон, – императорская фамилия и остальные придворные не знали о состоянии императрицы, которое держали в тайне. Только в одиннадцать часов – в это время она обыкновенно призывала великих князей, – стало известно, что она нездорова, а слух, что императрица больна, просочился лишь в час пополудни. Но об этой новости говорили с большой таинственностью и робкими предостороженостями – из-за боязни себя скомпрометировать»[467].

О болезни Екатерины должны были почти немедленно узнать все ожидавшие в ее приемной (статс-секретари, обер-полицмейстер и др.). А.М. Грибовский в своем дневнике под 6 ноября записал: «Кончина императрицы и сетование о ней разных лиц. Я не решился первый дать знать о том. Награда тем, кои его об этом уведомили». И несколько ниже Грибовский замечал: «Производство и награды Павла I гатчинским и бывшим в опале у Екатерины. Гнев его противу бывших при ней»[468].

Грибовский не сообщил Павлу Петровичу о болезни Екатерины II. Но действительно ли он не решился на это или ему запретили – выяснить сейчас трудно. Т.П. Кирьяк пишет о том, что «в начале приключения и пока оставалась надежда к жизни всеми мерами старались скрыть смятение при дворе…»[469]. Точно не известно, как повел себя обер-полицмейстер – бригадир Глазов (его имя упоминает Грибовский), который должен был немедленно обо всем доложить Н.П. Архарову. По-видимому, он этого не сделал. В списке наград, которые были пожалованы в день коронования Павла I, его имя отсутствует, а упоминается петербургский обер-полицмейстер статский советник Е.М. Чулков. Последнему было пожаловано 300 душ и орден Анны II степени[470]. Известно, что Чулков в конце октября 1793 года был назначен петербургским полицмейстером и помощником Н.П. Архарова. 18 ноября 1796 года он был пожалован в статские советники, all декабря назначен петербургским обер-полицмейстером[471].

«К великому князю-наследнику от князя Зубова и от прочих знаменитых особ послан был с известием граф Николай Александрович Зубов…» – пишет Ф.В. Ростопчин. Итак, решение о срочном вызове Павла Петровича было принято. Далось оно нелегко. Что, если к приезду великого князя его мать придет в себя и увидит, что ее предали? Заключение доктора Роджерсона и мнение А.Г. Орлова-Чесменского сыграли тут решающую роль. Многие поняли, что теперь нельзя терять времени; скорее, скорее показать свою лояльность к будущему императору, зная его характер, и быстрее всех – даже быстрее официально посланного Н. Зубова – известить Павла Петровича о случившемся.

Массон называет шесть посланников, прибывших одновременно в Гатчину к Павлу[472]. Ростопчин насчитал их около двадцати! «Не было ни одной души, – пишет он, – из тех, кои действительно или мнительно, имея какие-либо сношения с окружавшими наследника, не отправили нарочного в Гатчино с известием; между прочим, один из придворных поваров и рыбный подрядчик наняли курьера и послали»[473]. Если верить павловскому камер-фурьерскому журналу, в Гатчину до приезда Н.А. Зубова прибыл с известием о болезни Екатерины какой-то офицер. Один из современников событий, Р.С. Трофимович, пишет, что это был капитан Бурцев, пожалованный за свою расторопность Павлом в подполковники и получивший кроме того в награду тысячу рублей. Де Санглен в числе первых прибывших в Гатчину называет Ильинского; это имя упоминается в КФЖ – «граф Август Ильинский»[122]. Правда, он постоянно был вместе с Павлом Петровичем и поэтому не мог приехать в Гатчину с известием.

До нашего времени сохранилось несколько интереснейших записок, посланных Павлу Петровичу в Гатчину 5 ноября 1796 года. Три из них принадлежат перу Н.П. Архарова, две – Н.И. Салтыкова, одна – А.А. Безбородко и еще одна – великому князю Александру Павловичу.

Начнем с Н.П. Архарова. Во времена Екатерины II он сделал довольно внушительную карьеру и к году ее смерти «правил должность новгородского и тверского генерал-губернатора», на которую был определен в 1784 году[474]. Отношение императрицы к Архарову было двояким. В 1788 году А.В. Храповицкий записал: «Похвалена расторопность Архарова, и что он хорош в губернии (Тверской), но не годен при дворе…»[475] 7 сентября 1790 года секретарь Екатерины II отметил более резкий отзыв императрицы, увидевшей Архарова: «“C’est un intriguant de plus”»[123][476], – сказано мне. Он год и восемь месяцев здесь не был. “II est mieux la qu’ici”»[124]. Согласно «Запискам» А.М. Грибовского, ставшего в августе 1795 года статс-секретарем, накануне смерти императрицы генерал-поручик Архаров был «управляющим в С. Петербурге должностью генерал-губернатора»[477]. Не исключено, что, зная отрицательное отношение к себе императрицы, еще до смерти Екатерины он был в тайном сговоре с наследником.

В первой записке, посланной в 11 часов утра 5 ноября, Архаров писал Павлу Петровичу: «Ваше императорское высочество, милостивейший государь. Сего числа в девять часов поутру ея императорскому величеству сделался припадок паралича, от которого при всех подаваемых от медиков средств к облегчению следов не видно. Сие важное происшествие должностию поставил донести вашему императорскому высочеству, прибавя при том, что для сохранения в городе тишины и спокойствия приняты мною надлежащие меры. Если же что еще случится, то не оставлю тотчас донести. Есмь с глубочайшим благоговением вашего императорского высочества верный подданный Николай Архаров. Ч[исла]. 5 ноября 1796 года».

В следующей записке на то же имя сказано: «…По отправлении три часа назад моего донесения ея императорское величество приходит отчасу в слабость, так что господин Роженсон ожидает скоро еще чего-либо хуже, и для того должностию моею почитаю еще отправить нарочного, не благоугодно ли будет вашему высочеству поспешить своим сюда приездом. Есмь… Ч[исла]. 5 ноября в два часа пополудни».

В третьей записке Архарова говорилось: «…После отправления от меня к вашему высочеству донесения ея императорскому величеству ни малого облегчения нет, и медики никакие надежды не полагают в предстоящем сем случае. Ея величество по чиноположению церкви исповедована, приобщена и маслом особорована… Ч[исла]. 5 ноября в три часа пополудни»[478].

Из приведенных документов становится ясно, почему Н.П. Архаров играл такую важную роль при воцарении Павла I, почему уже 9 ноября он был произведен в генералы от инфантерии, пожалован Андреевской лентой, которую Павел снял с себя, и сделан вторым военным губернатором Петербурга (первым был великий князь Александр Павлович); кроме того, указом императора от 1 декабря 1796 года ему был пожалован каменный дом, купленный у В.С. Попова (стоит заметить, что Ф.В. Ростопчин получил аналогичный дом лишь 18 декабря)[479].

А.А. Безбородко и Н.И. Салтыков до 11 часов дня (вспомним первую записку Архарова) не знали, как будет развиваться болезнь императрицы. Они, скорее всего, боялись, что Екатерина придет в себя и тогда преждевременный вызов Павла Петровича может ей не понравиться. Такая осторожность становится понятной, если императрица действительно не хотела видеть своего сына. В противном случае неясно, почему они немедленно не вызвали к серьезно заболевшей Екатерине II наследника престола. Ближайшие сановники императрицы боялись, что пришедшая в себя императрица, увидев Павла Петровича, подумает, что они ее предали.

Для колебаний у них некоторое время были основания. Массон сообщает, что Екатерина, находящаяся в бессознательном состоянии, благодаря лекарствам «двигала ногой и сжимала руку горничной».

В.Н. Головина, получавшая от мужа из дворца небольшие записочки через каждые два часа (до 3 часов утра), пишет, что «одну минуту надежда оживила сердца, блеснув среди мрака». Об этом же моменте, по-видимому, упоминает Ростопчин, сообщая, что в какой-то момент пронесся слух, что «будто государыня, при отнятии шпанских мух, открыла глаза и просила пить…»[480].

Полагаем, что именно поэтому Н.И. Салтыков только в 11 часов начал разыскивать Александра Павловича, но запретил до приезда Павла Петровича входить ему с женой в комнаты бабушки. В.Н. Головина писала по этому поводу: «В пять часов вечера великий князь Александр, до того времени с трудом сдерживавшийся, чтобы не последовать первому движению души, получил разрешение от графа Салтыкова отправиться в апартаменты государыни. Это ему не разрешили – сначала без всякого достаточного основания, но по мотивам, легко понятным для того, кто знал характер графа Салтыкова. Еще при жизни императрицы распространился слух, что она лишит своего сына престолонаследия и назначит наследником великого князя Александра. Я уверена в том, что никогда у государыни не было этой мысли, но для графа Салтыкова было достаточно одних толков, чтобы запретить великому князю Александру отправиться в комнаты бабушки раньше приезда его отца. Так как великий князь-отец не мог замедлить, то великий князь Александр и великая княгиня Елизавета отправились к государыне между пятью и шестью часами вечера. Во внешних апартаментах не было никого, кроме дежурных с мрачными лицами»[481]. Мы, напротив, полагаем, что это не были слухи, и собравшиеся утром 5 ноября вельможи думали иначе. Поэтому сын Павла Петровича был допущен к Екатерине II Салтыковым только в 5 часов, когда уже не было никакой надежды и когда стало совершенно ясно, что она не произнесет больше ни одного слова.

Александр Павлович решил послать от себя в Гатчину Ф.В. Ростопчина. Последний рассказывает об обстоятельствах своей поездки следующее: «Быв в английском магазине, я возвращался пешком домой и уже прошел было Эрмитаж, но, вспомня, что в следующий день я должен был ехать в Гатчину, вздумал зайти проститься с Анною Степановною Протасовою. Вошед в ее комнату, я увидел девицу Полетику и одну из моих своячениц в слезах: они сказали мне о болезни императрицы и были встревожены первым известием об опасности. Анна Степановна давно уже пошла в комнаты, и я послал к ней одного из лакеев, чтобы узнать обстоятельнее о происшедшем. Ожидая возвращения посланного, я увидел вошедшего в комнату скорохода великого князя Александра Павловича, который сказал мне, что он был у меня с тем, что Александр Павлович просит меня приехать к нему поскорее. Исполняя волю его, я пошел к нему тотчас и встречен был в комнатах камердинером Парлантом, который просил меня обождать скорого возвращения его императорского высочества, к чему прибавил, что императрице сделался сильный параличный удар в голову, что она без всякой надежды и, может быть, уже не в живых. Спустя минут пять пришел и великий князь Александр Павлович. Он был в слезах, и черты лица его представляли великое душевное волнение. Обняв меня несколько раз, он спросил, знаю ли я о происшедшем с императрицею? На ответ мой, что я слышал об этом от Парланта, он подтвердил мне, что надежды ко спасению не было никакой, и убедительно просил ехать к наследнику для скорейшего извещения, прибавив, что хотя граф Николай Зубов и поехал в Гатчину, но я лучше от его имени могу рассказать о сем несчастном происшествии»[482]. Не рассчитывая только на Ростопчина, Александр Павлович послал в Гатчину еще и курьера, который, по-видимому, вез Павлу Петровичу короткую записку: «Плохо дело. Если будет хуже, я Вас уведомлю. Александр»[483].

Это же сделал Н.И. Салтыков, вероятно уже по собственной инициативе. Первая его записка звучит так: «Писать некогда, а спешу вам сказать, что государыня отчаянно больна; зделался сей час ей припадок. В 12 часов подписал Н.И. Салтыков». Если верно время, указанное в записке, то писавший, очевидно, колебался больше трех часов. Во второй его записке сказано: «Хотя я уже вам и доносил чрез Яковлева, но и сим повторить долгом щитаю, что государыня без всякой надежды и так щитаю нужно, чтоб вы здесь были; и поспешили вашим сюда приездом. Н.И. Салтыков. В два часа пополудни»[484]. Здесь стоит заметить, что в цитированном выше письме Т.П. Кирьяка также говорится о посланном из канцелярии Салтыкова в 11 часов курьере подполковнике Яковлеве[485]. Весьма примечательно, что Николай Зубов, по сведениям того же автора, поехал в Гатчину только в 2 часа!

Теперь стоит сказать о записке к Павлу Петровичу от А.А. Безбородко. В ней говорилось: «Милостивейший государь. Сегодня в 8 часов поутру ея императорское величество к крайнему прискорбию нас, и по долгу подданства, и по личной благодарности к особе ее приверженных, имела сильный удар, против которого хотя все возможные пособия употребляются, но действия еще не производят; я за долг почел о сем ваше императорское высочество предуведомить. Со стороны главного в городе начальника приняты меры к соблюдению тишины и устройства, и он не упустит о дальнейшем учинить свое донесение. Есмь с глубочайшим благоговением ваше императорского высочества верноподданный граф А. Безбородко. Среда 5 октября»[486].

Прежде всего бросается в глаза ошибка с месяцем. Это кажется весьма странным. Но с другой стороны, подобная оплошность в сложившейся ситуации понятна и отражает смятение чувств писавшего. Ф.В. Ростопчин в «Последнем дне…» так характеризовал состояние этого государственного деятеля: «Граф Безбородко более[125] 30-ти часов не выезжал из дворца; он был в отчаянии: неизвестность судьбы, страх, что он под гневом нового государя, и живое воспоминание благотворений умирающей императрицы наполняли глаза его слезами, а сердце горестью и ужасом»[487]. Вероятно, Ростопчин прав, но само по себе (по содержанию) упомянутое письмо Безбородко ни страхом, ни ужасом не дышит. Скорее всего, это столь характерное для Федора Васильевича стремление принижать других, чтобы возвысить себя. На это обстоятельство обратил внимание А.Н. Корсаков, указав на следующее место в «Последнем дне…»: «Часов в пять по полудни наследник велел мне спросить у графа Безбородко нет ли каких-нибудь дел, времени не терпящих, и хотя обыкновенные донесения, по почте приходящие, и не требовали поспешного доклада, но граф Безбородко рассудил войти с ними в кабинет, где и мне приказал наследник остаться». По поводу этого места Корсаков справедливо заметил: «Еще толко занималась заря нового царствования, а чувство честолюбивой ревности уже начало пробиваться наружу…»[488]

Примечательно, что сохранилась всего одна записка Безбородко, и в ней он не только не приглашает Павла Петровича немедленно приехать в Петербург, а напротив, успокаивает его сообщением о принятии в столице мер «к соблюдению тишины и устройства» и обещает, что будет своевременно информирован «о дальнейшем». По-видимому, Безбородко в первые часы сомневался в исходе болезни Екатерины II, поскольку еще не было сделано окончательного заключения придворного врача Роджерсона. Скорее всего, он послал свою записку около 11–12 часов, когда к Павлу Петровичу ушел первый рапорт Н.П. Архарова и когда стало ясно, что Екатерина II больше не встанет, а поэтому с сообщением нельзя было тянуть. Любопытно, что именно Безбородко (а не Н.И. Салтыков) сообщает наследнику о деятельности Архарова. Из чего, как мы полагаем, следует, что последнего о болезни императрицы поставил в известность именно он. Правда, не очень понятно, когда это произошло. Согласно первой записке Архарова, к 11 часам он уже успел принять «надлежащие меры» для сохранения в городе тишины и спокойствия. Известно, что выезд из города был закрыт – не выпускали даже курьеров, была приостановлена деятельность почты, никому не давали лошадей и т. д.

Особое внимание в записке А.А. Безбородко обращает на себя указание времени инсульта у Екатерины II – 8 часов утра. Если это не ошибка того же рода, что и неточность в указании месяца, то возникает проблема из-за сравнения ее с первой запиской Н.П. Архарова, в которой время удара у императрицы – 9 часов, и версией, изложенной в «Записи о кончине высочайшей, могущественнейшей и славнейшей государыни Екатерины II, императрицы российской в 1796 году» – инсульт после 9 часов. Если истина заключается в письме Безбородко, то что хотел скрыть автор или редактор «Записи» и почему Архарову не было сообщено точное время инсульта?

Проблема эта еще более запутывается, когда мы вспоминаем, что в «Последнем дне…» сказано, что удар постиг императрицу после 7 утра, что более подходит ко времени инсульта, указанном А.А. Безбородко в его записке к Павлу Петровичу. Возможно, эти сведения Ростопчин заимствовал от автора записки. Правда, утверждение о том, что Екатерина II «по обыкновению» вставала в 7 часов, является не совсем точным, ибо известно, что рабочий день императрицы, как правило, начинался в 6 часов, а иногда и ранее[489]. Правда, в последние годы и особенно месяцы жизни императрицы в связи с плохим состоянием здоровья этот график мог измениться.

А.М. Грибовский, правитель канцелярии П.А. Зубова, ас 1795 года статс-секретарь императрицы, сообщает о распорядке Екатерины в то время. Она «вставала в 8 часов[126] и до 9 занималась в кабинете письмом…В это же время пила одну чашку кофе без сливок. В 9 часов переходила в спальню, где у самого почти входа из уборной подле стены садилась на стуле, имея перед собою два выгибные столика, которые впадинами стояли один к ней, а другой в противоположную сторону, и перед сим последним поставлен был стул… государыня, заняв вышеописанное свое место, звонила в колокольчик, и стоявший безотходно у дверей спальни дежурный камердинер (в тот несчастный день им был И. Тюльпин. – О. И.) входил и, вышед, звал, кого приказано было. В сие время собирались в уборную ежедневно обер-полицмейстер и статс-секретари; в одиннадцатом же часу приезжал граф Безбородко; для других чинов назначены были в неделе особые дни…»[490]. Не исключено, что 5 ноября Екатерина II встала раньше, ибо накануне раньше легла спать[491].

Но почему все-таки упомянутая выше «Запись» утверждает, что Екатерина два часа писала в кабинете (причем в упоминаемом описании смерти Екатерины II ниже сказано, что, войдя в кабинет матери, Павел Петрович взял в руки тетрадь, «на которой находилось последнее писание ее величества»), а в записке Ростопчина рассказывается, что она находилась там всего несколько минут? При этом другие подробности совпадают: и хорошее состояние императрицы после сна, и традиционный кофе, и посещение кабинетца. Молчит о собственных занятиях Екатерины до приема чиновников и Массон, утверждавший, что она занималась сразу со своими секретарями. Неужели упоминание о литературной или исторической работе (о которой писали посол Уитворт и А.Т. Болотов) представляло криминал для Ростопчина и его друзей? И зачем было таким образом увеличивать время колебания чиновников? Мы, скорее всего, никогда не узнаем, что представляли собой «последние писания» Екатерины II.

Т.П. Кирьяк сообщает следующую любопытную подробность, которую, насколько нам известно, не сохранил никто из современников; он пишет, что «с 3-го или 4-го часу было повещено министрам и сенаторам собираться во дворец, но вероятно, что позже, потому что граф Морков, наперсник графа Зубова, не знал еще в пятом часу». Факт любопытный, если все было так на самом деле. «Во время стола его (Моркова. – О. И.) мадам Гюс получила записку, коею просили ее уведомить, справедливо ли при дворе несчастное приключение? Прочетши, подала она графу Моркову, который в ту же минуту поскакал во дворец и там уже остался». А если бы мадам Гюс не показала записку, то Морков, вероятно, так и оставался в неведении. «Все сенаторы и министры, – продолжает Кирьяк, – пробыли там всю ночь. В вечеру пред дворцом собралось такое множество карет, что проезду не было. В Сенате были собраны все секретари и нижние служители, и во всю ночь занимались списыванием реестров нерешенных дел и вообще сочинением рапортов о состоянии дел в Сенате. Я слышал, что найдено было нерешенных около 30 тысяч, но сему не верю…»[492] Н.А. Саблуков подтверждает сказанное: «Сенат и синод были в сборе, и все войска столицы под ружьем, в ожидании манифеста. Граф Безбородко, в качестве старшего из статс-секретарей, находился в кабинете покойной императрицы, прочие же статс-секретари и высшее чины двора собрались во дворце в ожидании прибытия великого князя»[493].

Гатчина – Петербург

В Петербурге боялись находящихся в Гатчине, а там страшились происходящего в столице. Правда, в официальных документах – камер-фурьерском журнале и упоминавшейся «Записи о кончине…» – отсутствуют многие любопытные детали происходивших в ту пору событий. В первом документе говорится следующее: «В среду, поутру в 8 часов, его императорское высочество со свитою кавалеров в санях изволил иметь выезд; обратно возвратился в половине 10-го часа, в половине же 11-го часа соизволил выдти на плац, что перед дворцом, куда пришел батальон. Его высочество с оным прошел в манеж; там было ученье, после развод, а по окончании того прибыл в покои. О полуднях в 1-м часу собрались в кавалерскую фрейлины и кавалеры. В половине того часа их высочества соизволили выдти в собрание и со всею свитою благоволили в санях отъехать в гатчинскую мельницу[127] к обеденному столу, где и соизволили иметь обеденное кушанье у мельника на 20-ти кувертах… После стола отсутствовали и прибыли во дворец в три четверти 4-го часа по полудни. Между тем приехал в Гатчино из Санкт-Петербурга нарочито присланные сперва офицер, а потом шталмейстер граф Зубов с донесением его императорскому высочеству о случившейся внезапно ее императорскому величеству сильной болезни. Почему без малейшего опущения времени их императорские высочества соизволили из Гатчины отсутствовать в карете в город Санкт-Петербург ровно в 4 часа пополудни»[494].

Камер-фурьер, естественно, не занес в официальный протокол событий дня его высочества, что Павел Петрович написал, скорее всего до поездки на мельницу, письмо матери, столь же формальное, как и ее записки в Гатчину к сыну. «Моя дражайшая мать, – писал великий князь. – Осмелюсь засвидетельствовать вашему императорскому величеству мое и моей жены почтение и назвать себя вашего императорского величества послушным и покорным сыном и слугою. Павел»[495]. «Покорный сын и слуга» – это звучит весьма многозначительно, если учесть те события (касавшиеся отлучения Павла Петровича от престола), которые развернулись во второй половине октября и о которых не мог не знать великий князь.

Ф.В. Ростопчин в «Последнем дне…» снимает остроту упомянутой проблемы, сообщая при этом интересные и вряд ли выдуманные им подробности. Он рассказывает следующее: «В тот самый день наследник кушал на Гатчинской мельнице, в пяти верстах от дворца его. Перед обедом, когда собрались дежурные и прочие особы, общество Гатчинское составлявшие, великий князь и великая княгиня рассказывали Плещееву, Кушелеву, графу Виельгорскому и камергеру Бибикову случившееся с ними тою ночью. Наследник чувствовал во сне, что некая невидимая и сверхъестественная сила возносила его к небу[128]. Он часто от этого просыпался, потом засыпал и опять был разбужаем повторением того же самого сновидения; наконец, приметив, что великая княгиня не почивала, сообщил ей о своем сновидении и узнал, к взаимному их удивлению, что и она то же самое видела во сне и тем же самым несколько раз была разбужена.

По окончании обеденного стола, когда наследник со свитою возвращался в Гатчину, а именно в начале третьего часа, прискакал к нему навстречу один из его гусаров, с донесением, что приехал в Гатчину шталмейстер граф Зубов с каким-то весьма важным известием. Наследник приказал скорее ехать и не мог никак вообразить себе истинной причины появления графа Зубова в Гатчине. Останавливался более он на той мысли, что, может быть, король шведский решился требовать в замужество великую княжну Александру Павловну и что государыня о сем его извещает. По приезде наследника в гатчинский дворец граф Зубов был позван к нему в кабинет и объявил о случившемся с императрицею, рассказав все подробности. После сего наследник приказал наискорее запрячь лошадей в карету и, сев в оную с супругою, отправился в Петербург, а граф Зубов поскакал наперед в Софию для заготовления лошадей» (курсив наш. – О. И.)[496].

Говоря, что Павел Петрович «не мог никак вообразить себе истинной причины появления графа Зубова в Гатчине», Ростопчин преднамеренно искажает ситуацию. Великий князь подумал прежде всего только об одном – аресте! По воспоминанию генерала Н.О. Кутлубицкого, Павел Петрович, получив известие о приезде в Гатчину Н.А. Зубова, сразу осведомился о числе прибывших[129]. Узнав, что посланный один, сказал: «Ну с одним можно справиться», потом снял шапку и перекрестился[497]. По этим же воспоминаниям, Павел до тех пор не поехал с Зубовым в Петербург, пока не дождался нарочного «от находившегося при великих князьях» князя Оболенского[130].

О страхе Павла перед Зубовым сообщает и Я.И. де Санглен со слов И.П. Кутайсова: «По окончании стола подал Кутайсов кофе в так называемой розовой беседке. В эту минуту великий князь увидал графа Н.А. Зубова, привязывавшего лошадь к забору, и почитая всех Зубовых смертельными своими врагами, он побледнел, уронил чашку и, обратясь к великой княгине, прибавил трепещущим голосом: “Ма chere, nous sommes perdus!”[131] – Он думал, что граф приехал его арестовать и отвезть в замок Лоде, о чем давно говорили. Зубов не шел, а бежал с открытою головою к беседке, и, вошедши в нее, пал на колена пред Павлом, и донес о безнадежном состоянии императрицы. Великий князь переменяет цвет лица и делается багровым, одной рукой поднимает Зубова, а другой, ударяя себя в лоб, восклицает: “Какое несчастье!” и проливает слезы, требует карету, сердится, что не скоро подают, ходит быстрыми шагами вдоль и попереть беседки, трет судорожно руки свои, обнимает великую княгиню, Зубова, Кутайсова и спрашивает самого себя: “Застану ли ее в живых?” Словом, был вне себя, от печали или от радости – Бог весть. Думают, что быстрый этот переход от страха к неожиданности подействовал сильно на его нервы и самый мозг. Кутайсов, который мне это рассказывал, жалел, что не пустил великому князю немедленно кровь»[498]. Эта сцена, по-видимому, описана правдоподобно; и та гамма чувств, которая владела Павлом. Он давно ждал этого момента. Ростопчин писал в Лондон к С. Воронцову о том, что «наследник изнемогает от досады и ждет не дождется, когда ему вступить на престол»[499]. Н.А. Саблуков подтверждает это сообщение Ростопчина. Он пишет: «Вспыльчивый по природе и горячий Павел был крайне раздражен отстранением от престола, который, согласно обычаю посещенных им иностранных дворов, он считал принадлежащим ему по праву. Вскоре сделалось общеизвестным, что великий князь с каждым днем все нетерпеливее и резче порицает правительственную систему своей матери»[500].

О дальнейших событиях того ноябрьского дня в камер-фурьер-ском журнале сказано: «По полудни в 25 минут 9-го часа их императорские высочества изволили из Гатчины прибыть в Зимний дворец; приезд был под ворота, и по малой лестнице пройдя, изволили идти прямо во внутренние покои, откуда в скорейшем времени чрез угольный кабинет изволили их императорские высочества пройти во внутренние апартаменты к ее императорскому величеству…»[501] Но Т.П. Кирьяк сообщает, что сначала в Зимний прибыл Павел Петрович (в 7 часов), а только через час его супруга[502]. Такая предосторожность понятна в свете описываемых событий и слухов.

О некоторых любопытных деталях поездки в Гатчину рассказал в своей записке Ростопчин. «Доехав домой на извозчике, – пишет он, – я велел запрячь маленькие сани в три лошади и через час прискакал в Софию. Тогда уже было 6 часов пополудни. Тут первого увидел я графа Николая Зубова, который, возвращаясь из Гатчины, шумел с каким-то человеком, приказывая ему скоро выводить лошадей из конюшни. Хотя и вовсе не было до смеха, однако же тут я услышал нечто странное. Человек, который шумел с графом Зубовым, был пьяный заседатель. Когда граф Зубов, по старой привычке обходиться с гражданскими властями как со свиньями, кричал ему: “Лошадей, лошадей! Я тебя запрягу под императора”, – тогда заседатель весьма манерно, пополам учтиво и грубо, отвечал: “Ваше сиятельство, запрячь меня не диковина, но какая польза? Ведь я не повезу, хоть до смерти изволите убить. Да что такое император? Если есть император в России, то дай Бог ему здравствовать; буде матери нашей не стало, то ему виват!” Пока граф Зубов шумел с заседателем, прискакал верхом конюшенный офицер, майор Бычков, и едва он остановил свою лошадь, показались фонари экипажа в восемь лошадей, в котором ехал наследник. Когда карета остановилась и я, подошед к ней, стал говорить, то наследник, услышав мой голос, закричал: “Ah, c’est vous, шоп cher Rostopschin!”[132] За сим словом он вышел из кареты и стал разговаривать со мною, расспрашивая подробно о происшедшем. Разговор продолжался до того времени, как сказано, что все готово; садясь в карету, он сказал мне: “Faites moi le plaisir de me suivre; nous arriverons ensemble. J’aime a vous voir avec moi”[133]. Сев в сани с Быковым, я поскакал за каретою. От Гатчины до Софии встретили наследника 5 или 6 курьеров, все с одним известием от великих князей, от графа Салтыкова и прочих. Они все были с записками, и я, предвидев это, велел из Софии взять фонарь со свечою, на случай, что если будут письма из Петербурга, то можно бы было читать их в карете. Попадались еще в встречу около двадцати человек разных посланных, но их мы ворочали назад, и таким образом составили предлинную свиту саней. Не было ни одной души из тех, кои, действительно или мнительно имея какие-либо сношения с окружающими наследника, не отправили бы нарочного в Гатчину с известием: между прочим, один из придворных поваров и рыбный подрядчик наняли курьера и послали».

«Проехав Чесменский дворец, – продолжает свой рассказ Ростопчин, – наследник вышел из кареты. Я привлек его внимание на красоту ночи. Она была самая тихая и светлая; холода было не более 3°, луна то показывалась из-за облаков, то опять за оные скрывалась. Стихии, как бы в ожидании важной перемены в свете, пребывали в молчании, и царствовала глубокая тишина. Говоря о погоде, я увидел, что наследник устремил взгляд свой на луну и при полном ее сиянии мог я заметить, что глаза его наполнялись слезами и даже текли слезы по лицу. С моей стороны преисполнен быв важности сего дня, предан будучи сердцем и душою тому, кто восходил на трон российский, любя отечество и представляя себе сильно все последствия, всю важность первого шага, всякое оного влияние на чувства преисполненного здоровьем, пылкостью и необычайным воображением самовластного монарха, отвыкшего владеть собою, я не мог воздержаться от повелительного движения, и, забыв расстояние между ним и мною, схватя его за руку, сказал: “Ah, monseigneur, quel moment pour Vous!”[134] На это он отвечал, пожав крепко мою руку: “Attendez, mon cher, attendez: J’ai vecu quarante deux ans. Dieu m’a soutenu; peut-être, donnerat-il la force et la raison pour supporter l’état, auquel il me destine. Espérons tout de Sa bonté”[135]. Вслед за сим он тотчас сел в карету и в 8^1/2 часов вечера въехал в С.-Петербург, в котором еще весьма мало людей знали о происшедшем»

Читая этот текст, прежде всего обращаешь внимание на любопытный график движения Ростопчина: проехав час, он в 18 часов был в Софии, следовательно, выехал из Петербурга в 17 часов. Что же он делал до этого времени с 12 или 13 часов? Неужели так медленно возвращался домой или так долго запрягали его сани «в три лошади»? Похоже, что Ростопчин не выполнял просьбу Александра Павловича и чего-то еще ждал. Чего? Вестей из дворца?

Не совсем ясно остается и время движения Павла Петровича. Он прибыл в Зимний в 20 часов 25 минут (по КФЖ). Если дорога Ростопчина из Петербурга до Софии потребовала всего час, то, двигаясь с такой же скоростью, великий князь должен был прибыть в Петербург в 19 часов, ведь он очень спешил туда. Массон пишет, что великий князь «распорядился относительно своего путешествия и совершил его с такой быстротой, что менее чем в три часа проехал расстояние в двенадцать лье[136], отделяющее Гатчину от Петербурга»[503]. Ростопчин же описывает незапланированную остановку у Чесменского дворца и свой трогательный диалог с будущим императором. Мог ли он на самом деле состояться, или Ростопчин – «предан будучи сердцем и душою тому, кто восходил на трон российский, любя отечество…» – выдумал его для придания себе особой роли в происходящих событиях? Или эта остановка (если она действительно произошла) была необходима Павлу для получения информации из Петербурга и для возможного разделения с женой, о которой, кстати сказать, Ростопчин, описывая эту поездку, ни словом не упоминает (хотя выше и пишет, что «наследник приказал наискорее запрячь лошадей в карету и, сев в оную с супругою, отправился в Петербург»).

Павел Петрович, несомненно, боялся ловушки. Об этом свидетельствует и цитированный камер-фурьерский журнал, в котором записано, что «приезд был под ворота, и по малой лестнице пройдя, изволили идти прямо во внутренние покои». Несмотря на множество гонцов, заговора Павел боялся, и эта боязнь преследовала его до самой смерти[504]. Наследник относительно успокоился лишь тогда, когда пришла его гатчинская «гвардия». Массон пишет: «Павел ожидал прихода этих батальонов с заметным нетерпением и беспокойством. Они шли походным порядком целую ночь и прибыли в столицу к утру[137]. Ничтожный офицер Ратиков, который вместо какой-либо заслуги имел счастье возвестить ему об этом вожделенном прибытии, был в то же мгновение пожалован кавалером ордена св. Анны и флигель-адъютантом великого князя. Только тогда, когда Павел увидал себя окруженным своей маленькой армией, он начал действовать так же, как в Гатчине»[505].

Неотложные дела наследника

Итак, согласно камер-фурьерскому журналу, приезд Павла Петровича был далеко не парадный: «Под ворота и, по малой лестнице пройдя, изволили идти прямо во внутренние покои…» Камер-фурьер, говоря словами Н.К. Шильдера, «впадая в несвойственный ему лиризм», писал, по-видимому, желая сохранить именно такое изложение хода событий в истории: «…Его императорское высочество милостивейшею свою мать нашел в страдании болезни, лишенную всех чувств. Кого сие не тронет? Сыновняя горячность и чувствительность невзмогла вынести сей болезненной скорби, возродила чувства, темные сетования; их высочества пали пред лицем ее, лобызали руки. Трогательно сие поражало чувства у всех окружающих. Кто возможет объяснить горестное соболезнование его императорского высочества и ее императорского высочества грозящей потери столь драгоценной для их особы. Сие изъявлялось ознаменованием, что их императорские высочества соизволили оставаться безвыходно в оных комнатах, препровождая время, куда потом, в 11-м часу, собственно для их высочеств подано вечернее кушанье и продолжали во всю ночь их высочества пребывать безотлучно при ее величествен (курсив наш. – О. И.)[506].

Случайны ли выделенные нами реплики камер-фурьера? По-видимому, они отражают реальную боязнь их высочеств, состоящую в том, что императрица может еще прийти в сознание и отдать нежелательные для них распоряжения. Это было тем более опасно, что дворец был наполнен сановниками и военными, многие из которых с рвением выполнили бы волю пришедшей в сознание императрицы. Ситуация была еще крайне неустойчивой. В этом отношении интересен следующий фрагмент воспоминаний Ростопчина: «Дворец был наполнен людьми всякого звания, кои, собраны будучи вместе столько же по званиям их, сколько из любопытства или страха, все с трепетом ожидали окончания одного долговременного царствования для вступления в другое, совсем новое. По приезде наследника всякой, кто хотел, подвинутый жалостию или любопытством, входил в ту комнату, где лежало едва дышащее тело императрицы. Повторялись вопросы то о часе кончины, то о действии лекарств, то о мнении докторов. Всякой рассказывал разное, однако же, общее было желание иметь хоть слабую надежду к ее выздоровлению. Вдруг пронесся слух (и все обрадовались), будто государыня, при отнятии шпанских мух, открыла глаза и спросила питы, но потом, чрез минуту, возвратились все к прежнему мнению, что не осталось ожидать ничего, кроме часа ее смерти. Наследник, зашед на минуту в свою комнату в Зимнем дворце, пошел на половину императрицы. Проходя сквозь комнаты, наполненные людьми, ожидающими восшествия его на престол, он оказывал всем вид ласковый и учтивый. Прием, ему сделанный, был уже в лице государя, а не наследника. Поговорив несколько с медиками и расспроси о всех подробностях происшедшего, он пошел с супругою в угольный кабинет и туда призывал тех, с коими хотел разговаривать или коим что-либо приказывал» (курсив наш. – О. И.)[507].

Чтобы опередить возможные всплески противоречий, Павлу Петровичу необходимо было нанести эмоциональный удар по публике, которая сразу должна была понять без лишних слов, кто теперь хозяин в Зимнем. Писательница А.П. Глинка сохранила для нас любопытный рассказ фрейлины Екатерины II – Е.В. Новосильцевой (урожденной графини Орловой), весьма красноречиво характеризующий обстановку во дворце 5 ноября: «Мы сидели за обедом с батюшкою (В.Г. Орловым. – О. И.) и матушкою, в тот самый день, когда уже известно было в городе, что императрица занемогла опасно. Во время самого обеда приезжает из дворца камер-лакей звать батюшку сейчас же во дворец. Он тотчас встал, оделся, поехал и нам с матушкою велел одеваться и туда же ехать. Государыни уже не было на свете[138]. Нельзя вообразить и описать смятение, которое мы нашли во дворце; все шли сами не зная куда, безотчетно, бессознательно, совались то в одну дверь, то в другую. Лакеи завешивали зеркала, надевали чехлы на мебели, гасили свечки… Таким образом, в этой движущейся толпе, вместе с другими, дошли мы до бриллиантовой комнаты, в которую двери были заперты и перед ней собралось множество людей… Вдруг что-то громко закричали, и люди опять бросились снимать чехлы, зажигать свечки, и началась страшная суматоха, а после опять все притихли. Тут какой-то голос начал раздавать разные приказания, что тотчас же исполнялось, и многие особы после того выходили из дворца. За этим следовали и другие приказания. Их исполняли в безмолвии. Наконец-то двери отворились в “бриллиантовую комнату” и оттуда вышел император Павел I, а все бывшие тут пошли кто куда знал без всякого назначения…»[508]

Чтобы стабилизировать положение, великий князь решил ввести в покои Зимнего дворца своих людей. В.Н. Головина пишет: «Апартаменты государыни тотчас наполнились преданными слугами великого князя-отца, большею частью извлеченными из неизвестности, которым ни их происхождение, ни способности не давали права надеяться на должности и милости, готовые свалиться на них. В передней толпа увеличивалась с минуты на минуту. Гатчинцы (так называли этих людей) суетились, толкали придворных, с удивлением спрашивавших себя, откуда взялись эти остготы, по-видимому, одни пользовавшиеся правом входить во внутренние апартаменты, тогда как раньше их не видали и в передних. Великий князь Павел расположился в кабинете за спальней своей матери, так что все, кому он давал распоряжения, проходили мимо государыни, еще не умершей, как будто ее уже не существовало. Эта профанация величества, это кощунство, недопустимое по отношению и к последнему из людей, шокировало всех и представляло в неблагоприятном свете разрешавшего это великого князя Павла. Так прошла ночь. Был момент, когда блеснула надежда; казалось, что подействовали лекарства, но эта надежда скоро была разрушена» (курсив наш. – О. И.)[509].

О подобном же отношении к Екатерине II пишет и Ф. Головкин: «Эта великая государыня еще не перестала дышать, [а] Ростопчин и граф Шувалов без уважения к почившей уже заняли ее опочивальню и впустили туда своих друзей и любимцев. Я никогда не мог понять, каким образом граф Зубов и остальные могли до такой степени потерять голову, чтобы допустить подобную профанацию»[510].

Особенно остро на все действия Павла Петровича реагировала великая княгиня Елизавета Алексеевна. В письме к матери жена Александра Павловича выразила свои чувства следующим образом: «О! Я была оскорблена недостатком скорби, выказанной императором… В 6 часов вечера (в день смерти Екатерины) мой муж, которого я не видала целый день, пришел в своем новом мундире, император более всего торопился переодеть своих сыновей в эту форму!.. Мой муж повел меня в спальню (где только что скончалась императрица), велел мне опуститься на одно колено и поцеловать руку императора… Оттуда прямо в церковь для принесения присяги… Вот еще отвратительное впечатление, которое мне пришлось испытать… видеть его таким самодовольным, таким счастливым!.. О! это было ужасно»[511]. «Профанация величества», как нам представляется, органически входила в сценарий «воцарения» Павла Петровича. И великий князь в этом отношении достиг своего. Как замечает Массон, «сильная печаль и уныние изображались на лицах старых вельмож; бледные, с поникшими головами, они бродили по залам дворца и тихо разъезжались по домам, уступая место новым людям».

Возможно, до приезда Павла Петровича, а не исключено, что и им самим было отдано распоряжение остановить почту и не давать никому лошадей, пока не будут разосланы манифесты по поводу случившегося[512]. Что еще могло помешать Павлу Петровичу взойти на желанный и столь долго недостижимый российский престол? Вероятно, бумаги Екатерины II о престолонаследии и его сыновья, которым великий князь-отец до конца не доверял. Последняя проблема, в принципе уже решенная ранее, в ночь со среды на четверг получила свое окончательное оформление. Головина пишет: «Великий князь Александр с того момента, как приехал его отец, больше не возвращался к своей супруге. Он вошел к ней вместе со своим отцом около трех часов утра. Они были в форме батальонов великого князя-отца, которые во время царствования Павла послужили моделью дела переорганизации всей армии. Иногда обстоятельства, незначительные сами по себе, производят большее впечатление, чем другие, более важные. Вид этого мундира вне Павловска и Гатчины, тогда как раньше великий князь Александр надевал его только потихоньку от государыни, не любившей, чтобы ее внуки брали уроки прусской солдатчины, итак, вид этих мундиров, над которыми великая княгиня часто смеялась, в тот момент разрушил всякую иллюзию…»[513] «Иллюзии», конечно, никакой у жены Александра Павловича не было; она, скорее всего, знала о решении мужа не выполнять проекта Екатерины II о престолонаследии. Гатчинская форма на сыновьях была для всех знаком их безусловного подчинения Павлу Петровичу.

Из всего этого сложилась легенда (а может быть, и правда), сохраненная для нас А.Т. Болотовым. «Еще задолго до кончины покойной императрицы носилась по всей России повсеместная, хотя и тайная, молва, что государыня для каких-то неизвестных причин неохотно хотела оставить свой престол своему сыну, а назначала его охотнее внуку своему, великому князю Александру Павловичу, которого отменно за доброту и кротость его нрава любила. Говорили даже, что якобы написана была уже и решительная на сей важный случай духовная, и что якобы она уже некогда вручала и повеление свое о том генерал-прокурору (графу А.Н. Самойлову. – О. И.) для предложения сенату, и что сей, якобы упав перед ней на колени, никак не отважился сего сделать и повеление сие принять отрекся. Справедлива ли сия молва была или нет, того уже подлинно не известно[139]; но то только было достоверно, что все трепетали и от помышления о том… Но как бы то ни было, но прибавляли, что завещание сие и вручено было действительно великому князю Александру Павловичу, как скоро государыня скончалась. Но сей достойный внук Екатерины Великой поступил при сем случае так, как только великим душам свойственно. Он предпочел долг сыновний собственной своей выгоде и завещанию своей августейшей бабки и, не хотя мыслить об оскорблении родителя своего, пошел прямо к нему, держа пакет сей запечатанный еще в руках, и, поднося ему оный на коленях, – пишет Болотов, – сказал достопамятные сии слова: “Се жертва сына и долг к отцу! Делайте с сим и со мною, что вам угодно”. Говорили, что благородный поступок сей толико тронул государя, что он обнял его с изъявлением наинежнейшей любви и, расцеловав с пролитием слез радости и удовольствия, спрашивал его, что б хотел он, чтоб он для него сделал. И сей пожелал только быть начальником над одним из гвардейских полков и пользоваться его отеческою любовью. Прибавляли, что самое сие и побудило государя в тот же час пожаловать его в Семеновский полк полковником и, объявив торжественно его своим наследником, одному ему придать титул цесаревича; а сей, получив сие достоинство, спешил выдти пред собранною уже пред дворец для присяги, гвардиею; и вышед к ней сам, оной объявил как о кончине государыни, так и о том, что вступил на престол его родитель, что пожаловал его в гвардию полковником, и что ей следует теперь присягать ему и последовать в том его собственному примеру, ибо он первый идет к сей присяге. Вот что говорили в народе; но справедливо ли все сие и не выдумано ли кем, с достоверностью неизвестно. Но как бы то ни было, но то было всем известно, что государь, по вступлении своем на престол, отменно стал жаловать цесаревича и препоручил ему наиважнейшие должности, чего многие никак не ожидали, но чего сей младой и великими качествами одаренный князь, по справедливости, был и достоин, а особливо если все вышеупомянутое было в самом деле»[514]. Приведенную Болотовым версию об отдаче духовного завещания Александром Павловичем отцу подтверждает и Л.Н. Энгельгардт, который при этом замечает: «…Правда ли то, неизвестно, но многие, бывшие тогда при дворе, меня в том уверяли»[515].

Есть и другая версия этого дела. Так, князь С.М. Голицын рассказывал: «По смерти императрицы Екатерины II, кабинет ее был запечатан несколько дней; император Павел Петрович позвал великого князя Александра Павловича, князя Александра Борисовича Куракина и (кажется) Ростопчина и велел им открыть кабинет и разобрать бумаги. Александр Павлович с Куракиным и Ростопчиным втроем отправились в кабинет; там нашли они между прочим дело о Петре III, перевязанное черною ленточкою, и завещание Екатерины, в котором она говорила о совершенном отстранении от престола великого князя Павла Петровича, вступлении на престол великого князя Александра Павловича, а до его совершеннолетия назначала регентшею великую княгиню Марию Федоровну. Александр Павлович, по прочтении сего завещания, обратился к Куракину и Ростопчину и взял с них клятву, что они об этом завещании умолчат; после этого он бросил завещание в топившуюся печку. По возвращении к Павлу Петровичу он спросил их, что они нашли; они сказали ему. Потом он спросил: “Нет ли чего обо мне?” “Ничего нет”, – отвечал Александр Павлович. Тогда Павел перекрестился и сказал: “Ну, слава Богу!”»[516].

Строго говоря, нахождение таких бумаг (с упоминанием имени Марии Федоровны) в кабинете Екатерины II не представляется чем-то необычным. Напротив, мы теперь знаем, императрица хотела прибегнуть к ее помощи в этом вопросе. Н.К. Шильдер пишет по этому поводу: «Пользуясь отсутствием Павла Петровича, императрица передала великой княгине бумагу, в которой предлагала Марии Федоровне потребовать от цесаревича отречения от своих прав на престол в пользу великого князя Александра Павловича; вместе с тем императрица настаивала на том, чтобы Мария Федоровна скрепила своею подписью эту бумагу, как удостоверение согласия с ее стороны на ожидаемый акт отречения. Великая княгиня нисколько не разделяла мнения Екатерины о необходимости предположенного ею устранения цесаревича от наследования престола и потому отказалась, с чувством искреннего негодования, подписать требуемую бумагу. Гнев свой на непокорную невестку Екатерина выразила при прощании 3-го (14-го) августа, когда великая княгиня, приняв сорокадневную молитву, уезжала в Павловск. Императрица ограничилась тем, что спросила Марию Федоровну: “Comment vous portez-vous, madame la grande-duchesse?” Великая княгиня, после всего случившегося, оставила Царское Село под самыми тягостными впечатлениями, но решилась скрыть от цесаревича требование, с которым обращалась к ней державная мать его. Впоследствии, уже после кончины императрицы, Павел Петрович нашел этот документ в бумагах матери и был сильно разгневан уже одним тем обстоятельством, что великая княгиня могла быть спрошена Екатериною в подобном деле. Это открытие повлияло на добрые отношения Павла к его супруге и причинило ей тяжкие испытания».

Другие современники, напротив, сообщали, что Павел Петрович не доверял своему сыну. Так, А.А. Аракчеев рассказывал, что Павел Петрович поручил ему иметь наблюдение за Александром как за «бабушкиным баловнем» и доносить ему обо всем. Массон подтверждает эти сведения и пишет о Александре Павловиче и об отношении к нему отца следующее: «С таким характером он сам никогда не подумает о том ненавистном проекте, которого не сумела внушить ему Екатерина. Между тем в продолжение агонии этой государыни и в последующие дни великий князь был удерживаем возле своего отца знаками нежности, более походившими на недоверие. Едва мог он выкроить час на дню, чтобы видеть свою молодую супругу. Император окружил его офицерами, которых считал надежными, и удалил от него всех тех, кто не был его шпионами; он отнял у него его полк, чтобы дать другой, и назначил его военным губернатором Петербурга, приставив к нему в качестве помощника или стража свирепого Аракчеева. Пенсион молодого великого князя, который исчислялся всего тридцатью тысячами рублей, был повышен до двухсот тысяч, и отец, обременяя его множеством мелких поручений, удерживающих его рядом целый день, хотел сам за ним приглядывать. Можно только похвалить Павла за то, что он обезвредил предмет своих несправедливых подозрений при помощи таких мягких и естественных средств, и удивляешься этим внезапным свидетельствам нежности к детям после того, как в течение пятнадцати лет он не находил в себе смелости дать малейшее тому доказательство»[517].

Не изменилось это положение и после вступления Павла Петровича на российский престол. Граф Е.Ф. Комаровский рассказывал о подозрительности Павла Петровича следующее: «Тогда государь начал мне рассказывать, как все против него, т. е. Императрица и Наследник; что он окружен шпионами; в сию минуту прошел вдали парикмахерский ученик, государь, показывая на него, сказал мне: “Ты видишь этого мальчишку; я не уверен, чтобы и ему не велено тоже за мной присматривать”; что его величество полагался на привязанность одного только Константина Павловича, но накануне сделанный им поступок заставил государя думать, что и он передался противной партии»[518]. Напряжение в отношениях Александра Павловича и его отца было настолько велико, что, по словам Ростопчина, одного его намека было достаточно, чтобы «великий князь не нашел места даже и в Сибири»[519].

«На рассвете, чрез 24 часа после удара, – пишет Ростопчин, – пошел наследник в ту комнату, где лежало тело императрицы. Сделав вопрос докторам, имеют ли они надежду и получа в ответ, что никакой, он приказал позвать преосвященного Гавриила с духовенством читать глухую исповедь и причастить императрицу Святых Таин, что и было исполнено». Но у него было самое важное дело – секретные бумаги Екатерины II, в которых он лишался возможности взойти на российский престол.

Павел Петрович действовал достаточно оперативно, не дожидаясь смерти матери. В этом отношении весьма любопытно объяснение действий наследника в камер-фурьерском журнале: «6 ноября, четверг. Сего числа во весь день императорские высочества изволили пребывать во внутренних покоях ее величества, куда прибыли утром и их высочества великие князья Александр Павлович и Константин Павлович. Болезнь ее величества не оставляла нисколько… Все оное, очевидно, представляло невозвратимую потерю, почему его императорское высочество государь наследник великий князь Павел Петрович соизволил приказать обер-гофмейстеру графу Безбородке и генерал прокурору графу Самойлову, при обозрении и свидетельстве государей великих князей Александра Павловича и Константина Павловича, взяв императорскую печать, и все находящиеся в кабинете ее величества разные бумаги государских дел собрать в одно место и оные запечатать, к чему приступил и сам, начав собирать оные прежде всех, что все и исполнено при обозрении высоких лиц; бумаги собраны, запечатаны и положены в кабинет ее величества, у которого двери заперли и ключи вручили его высочеству государю наследнику Павлу Петровичу»[520].

В «Записке о кончине…» из архива Канцелярии церемониальных дел, которая, вероятно, лежала в основе записи в камер-фурьерском журнале, сообщаются другие подробности этого действия Павла Петровича: «…На другое утро, 6-го ноября, основываясь на донесении докторов, что уже не было надежды, государь великий князь наследник отдал приказание обер-гофмейстеру гр. Безбородко и государственному генерал-прокурору гр. Самойлову взять императорскую печать, разобрать в присутствии их высочеств великих князей Александра и Константина все бумаги, которые находились в кабинете императрицы, и потом, запечатавши, сложить их в особое место. К этому приступил его высочество сам, взяв тетрадь, на которой находилось последнее писание ее величества, и, положив ее, не складывая, на скатерть, уже на этот случай приготовленную, куда потом положили выбранные из шкафов, ящиков и т. п, тщательно опорожненных, собственноручные бумаги, которые после перевязаны лентами, завязаны в скатерть и запечатаны камер-фурьером Ив. Тюльпиным в присутствии вышеупомянутых высоких свидетелей. Та же мера была принята в присутствии его высочества великого князя Александра у его светлости князя Платона Зубова, генерал-фельдцейхмейстера, относительно служебных бумаг, которые у него находились; они также были положены в кабинет ее величества, двери которого были заперты, запечатаны, а ключ отдан его высочеству государю великому князю наследнику. Это распоряжение окончено в полдень…»[521]

Т.П. Кирьяк сообщает следующие любопытные подробности происходивших событий. «…Никогда не было такого смятения и уныния, как в канцелярии князя светлейшего Зубова, – пишет он. – Сам он, коль скоро увидел наследника, пал к ногам его, препоручая себя в его милости, и удостоен [был] самых лестных обнадеживаний. Несмотря на то, однако, прежде еще кончины императрицы, повелено генерал-прокурору (А.Н. Самойлову. – О. И.) опечатать все дела его канцелярии, почему рано поутру 6-го числа Ермолов (Петр Алексеевич. – О. И.) с Трощинским, пришед в канцелярию, исполнили со всею точностью повеление. При сем случае генерал-прокурор навлек на себя негодование императора. Он, увидя его после приказания, данного о канцелярии князя Зубова, спросил: исполнено ли оно? На сие ответствовал граф Самойлов, что он препоручил Ермолову. “А я приказал генерал-прокурору”, – сказал император и подтвердил, чтоб он это сам сделал; посему и принужден был сам туда ехать. Запечатанные дела перенесены в дом графа Брюса, и всем жившим в нем Зубовским офицерам немедленно велено выехать, что они в тот же день и исполнили. Один флигель занимал сам Грибовский (Адриан Моисеевич, статс-секретарь. – О. И.), и его не пощадили: приказали очистить дом, и он во всю ночь с 6-го на 7-е число перевозился… В сие же время опечатаны и все дела графа Моркова, который от императора принят так, как он заслужил, то есть с великой холодностью»[522].

Массон утверждает, расходясь с официальной версией, что канцелярию П.А. Зубова опечатывал Константин Павлович. «…Великий князь Константин, – пишет он, – еще недавно бывший его придворным, выполнил это поручение полицейского офицера со всей жестокостью, ему присущей. Его (П.А. Зубова. – О. И.) секретари были со скандалом сосланы или удалены от двора, прислуживавшие ему – высланы или заключены в тюрьму, и все офицеры его генерального штаба или свиты, числом более двухсот, должны были немедленно присоединиться к своим частям или же подать в отставку»[523].

Если верить Ростопчину, то с опечатыванием бумаг графа Моркова вышел казус. «В три часа пополудни, – пишет Федор Васильевич, – приказано было вице-канцлеру графу Остерману ехать к графу Маркову, забрать все его бумаги, запечатать и привезти; но не знаю, из чего граф Остерман вздумал, что препоручение привезти налагало на него обязанность, чтобы он сам внес их во дворец, а как они были завязаны в две скатерти, то Остерман сквозь все комнаты дворца тащил эти две кипы бумаг точно так, как дети, играя, таскают маленькие салазки, нагруженные не по силам их»[524]. Правда, верить автору «Последнего дня…» можно с оговорками; хорошим примером тут служит его описание опечатывания кабинета императрицы, которым якобы поручил ему заниматься сам Павел Петрович. «Наследник, – сообщает Ростопчин, – отдав мне свою печать, которую навешивал на часах, приказал запечатать, вместе с графом Александром Николаевичем Самойловым, кабинет государыни. Тут я имел еще два доказательства в глупости и подлости Александра Николаевича. Быв с ним сперва знаком и им любим, я подпал у него после под гнев за то, что о свадьбе моей сказал графу Безбородко прежде, чем ему. Увидев теперь мой новый доступ и ход, он вздумал сделать из меня опять друга себе и стряпчего: начал уверять в своей преданности и рассказывать о гонениях, кои он претерпел от императрицы (которую называл уже покойною) за то, что представил к награждению какого-то гатчинского лекаря. Но ничто меня так не удивило, как предложение его, чтобы, для лучшего и точного исполнения повеления наследника касательно запечатания вещей и бумаг в кабинете, сделать прежде им всем опись. Согласись, однако же, со мною, что на сие потребно несколько недель и писцов, мы завязали в салфетки все, что было на столах, положили в большой сундук, а к дверям приложили вверенную мне печать»[525]. Однако, как мы только что видели, ни в камер-фурьерском журнале, ни в «Записке о кончине…» ни словом не упоминается имя Ростопчина. Вполне возможно, что он принимал какое-то (скорее всего, техническое) участие в этой процедуре, но далеко не то, которое он себе приписывает, унижая как возможно при этом А.Н. Самойлова, предложение которого было вполне резонно. Но Ростопчину, по-видимому, необходимо было обосновать фразу Павла Петровича якобы сказанную в его присутствии графу Безбородко: «Вот человек, от которого у меня нет ничего скрытного!»

Опала, постигшая А.М. Грибовского, не была случайной. Он в свое время находился в канцелярии князя Г.А. Потемкина «для сочинения военного журнала и донесений ко двору»; в 1792 году ему была поручена канцелярия, управлявшая делами А.А. Безбородко, перешедшими к П.А. Зубову; в августе 1795 года он был назначен статс-секретарем «у принятия прошений» с сохранением предыдущей должности; кроме того, Грибовский вел дела, порученные ему лично императрицей[526].

Согласно воспоминаниям Грибовского, «запечатаны бумаги в ее (Екатерины II. – О. И.) кабинете и в канцелярии князя Зубова Самойловым». Далее идет странная, отнесенная к декабрю фраза: «Бумаги запечатанные взяты из кабинета императрицы самим императором Павлом; из комнаты князя Зубова – наследником, а из канцелярии его – генерал-прокурором Самойловым и вице-канцлером графом Безбородко» (курсив наш. – О. И.). Зачем «запечатанные бумаги» были взяты, Грибовский не говорит. Но ниже, после достаточно подробного изложения содержания дел зубовской канцелярии, за которые он был ответствен, идет следующая фраза: «В бумагах возвращенных ничего противного не найдено» (курсив наш. – О. И.). По-видимому, она поясняет основную причину изъятия дел. Однако среди бумаг Зубова уцелело цитированное выше письмо Александра Павловича к бабке, в котором, как полагают, он давал согласие на ее план по принятию им престола. Была ли это невнимательность проверявших бумаги, или удалось найти нечто более существенное, сейчас выяснить не представляется возможным. Р.С. Трофимович, служивший при дворе Екатерины II, пишет в своем дневнике под 10 ноября: «Отпечатаны дела светлейшего Зубова и дана ему прежняя власть в рассуждении его должности, которую имел во время государыни Екатерины Алексеевны, будучи a latere proximus» (последним фаворитом. – О. И.)[527]. Возможно, опечатывание было простой формальностью, как и последовавшее вскоре отпечатывание. Кстати сказать, если верить Ростопчину, то 6 ноября «в течение дня наследник раз пять или шесть призывал к себе князя Зубова, разговаривал с ним милостиво и уверял в своем благорасположении»[528]. Не сдал ли он порученные ему Екатериной часть секретных бумаг, за что и получил благосклонность Павла Петровича.

О своей судьбе Грибовский кратко замечает: «Выезд мой из дворцового дома[140] в нанятую квартиру был вскорости после смерти императрицы»[529]. Несколько слов тут необходимо сказать о загадочной личности П.И. Турчанинова, бывшего в свое время правителем канцелярии у князя Г.А. Потемкина, а затем секретарем у императрицы «у собственных ее императорского величества дел и у принятия челобитен»[530]. Что это были за «собственные дела», можно только догадываться. Не исключено, что он занимался самыми секретными бумагами Екатерины II. А.В. Храповицкий о Турчанинове говорит подозрительно мало, вскользь[531]. При вступлении Павла I на престол последний был выслан. В.Н. Головина рассказывает: «Турчанинов был секретарем императрицы Екатерины, и ему также был поручен надзор за ее частными занятиями. Это был маленький человек, такой гибкий, что он казался от этого еще меньше. Когда императрица Екатерина отдавала ему приказания, прогуливаясь в саду Царского Села, он так сгибался из уважения, что ее величество, не будучи высокого роста, принуждена была нагибаться, чтобы разговаривать с ним. Про

него ходил слух, что он набивал свои карманы. Я не знаю, насколько это было правдой, только император Павел проявил сильную ненависть к нему, чего никто не мог предвидеть, потому что слишком мало было между ними случаев соприкосновения. Он приказал ему уехать из Петербурга и никогда больше не показываться на глаза. Турчанинов так хорошо исполнил приказание, что никто не видал, как и когда он уехал. Его не видали ни у одной заставы. Никто не знал, куда он направился, и с этого момента о нем больше не слыхали в Петербурге»[532].

Что было истинной причиной подобной неожиданной высылки, достоверно не известно. Согласно некоторым данным, Турчанинов знал о плане отстранения Павла Петровича от престола – составил и хранил «завещание» Екатерины II[533]. Как пишет В.С. Лопатин, Турчанинов был в большой и давней дружбе с А.В. Суворовым. Это обстоятельство (как и служба у князя Потемкина) могло также сыграть свою роль в его высылке. Однако Петр Иванович не пропал – он уехал в свое белорусское имение, где его в 1823 году посетил проездом Александр I[534]. Последний факт в свете высказанных выше предположений выглядит весьма красноречиво.

Существуют и другие воспоминания о секретных бумагах Екатерины II. Вот что рассказывал Я.И. де Санглен якобы со слов самого П.А. Зубова о передаче им секретных документов Павлу: «Князь Зубов спросил императора: “Не угодно ли ему рассмотреть запечатанные конверты, находящиеся в кабинете покойной императрицы?” Первый, попавшийся в руки и распечатанный императором, было отрешение его от всероссийского престола. Второй – о пребывании его высочества в замке Лоде, куда должно было следовать и войско, находившееся при нем в Гатчине и Павловске. Третий был указ о пожаловании графа Безбородко имением, бывшим князя Орлова и Бобрика (А.Г. Бобринского, сына Екатерины от Г.Г. Орлова. – О. И.) – “Cela appartient а шоп frere, – сказал Павел, – oser en disposer en faveur d un autre est un crime”[141]. Четвертый, с надписью самой императрицы, духовное завещание, император, не распечатывая, положил в карман» (курсив наш. – О. И.)[535]. Слова «первый, попавшийся в руки и распечатанный императором» конверт выглядят странно. Значит ли это, что на нем (как и на втором конверте) не было написано о содержащихся бумагах; или сам Зубов не знал о том, что в них находится (кроме четвертого)? Совершенно нелогично нахождение среди важнейших бумаг о престолонаследии бумаги о пожаловании земли А.Г. Бобринского Безбородко. Тут возникает только одно объяснение: не была ли это награда за участие в отстранении Павла Петровича от престола? Ответ последнего подтвержден дальнейшими событиями: объявлением Бобринского братом и возведением его в графское достоинство. Трудно поверить, что де Санглен мог все это выдумать; примечательно также и то, что он, наверняка зная о слухах, касавшихся передачи Павлу Петровичу династических бумаг Безбородко, все-таки говорит о том, что это сделал П.А. Зубов.

А. Чарторижский утверждает, что прежде, чем П. Зубов отправил своего брата к Павлу Петровичу в Гатчину, он «уничтожил раньше кучу бумаг»[536]. Нет сомнения, что среди бумаг Екатерины II и самого Зубова были и черновики, а также справки и письма, касающиеся этого вопроса. Кроме того, если верить А.В. Храповицкому, у Екатерины II был «особый ящик» с бумагами князя Г.А. Потемкина, ключ от которого она хранила у себя[537]. О содержании и дальнейшей судьбе этих секретных бумаг, хранившихся в запечатанных пакетах, можно только догадываться. Храповицкий называет только один пакет с «проектом Потемкина о завоевании Персии»[538].

Н.А. Саблуков рассказывает о слухах, которые распространялись после того, как Павел Петрович приехал во дворец из Гатчины, следующее: «Говорили, что он, вместе с графом Безбородкой, деятельно занимался сожжением бумаг и документов в кабинете покойной императрицы»[539]. Сюда примыкает и такое предание: когда Павел и Безбородко разбирали бумаги в кабинете Екатерины, то Безбородко указал Павлу на пакет, перевитый черной лентой, с надписью: «Вскрыть после моей смерти в Сенате». Павел, предчувствуя, что в пакете заключается акт об устранении его от престола, который будто бы был написан рукою Безбородко и о котором, кроме него и императрицы, никто не знал, вопросительно взглянул на Безбородко, который в свою очередь молча указал на топившийся камин. Эта находчивость Безбородко, который одним движением руки отстранил от Павла тайну, сблизила их окончательно. Е.П. Карнович замечает по поводу этой легенды: «Сомнительно, впрочем, чтобы Павел бросил этот пакет в огонь, не полюбопытствовав узнать его содержание, так как вложенный в него акт не только был интересен сам по себе, но и мог до известной степени служить Павлу руководительным указанием»[540]. По нашему мнению, подобное импульсивное движение вполне отвечало психологии Павла, да и неприятно было читать, как мать, только что умершая, планировала устранение его с престола.

П.А. Зубов был награжден Павлом: ко дню его рождения император подарил ему дом за 100 тысяч рублей, а также столовое серебро, золотой прибор и экипаж с лошадьми. Более того, император с женой посетили 15 ноября П.А. Зубова. Кутлубицкий сохранил об этом посещении, несомненно, правдивые воспоминания – о падениях Зубова в ноги Павлу и двукратных словах последнего: «Кто старое помянет, тому глаз вон»[541]. Однако император не простил бывшему фавориту отношения к себе в царствование Екатерины. Сам П.А. Зубов жаловался Я.И. де Санглену на неблагодарность Павла[542].

С.А. Тучков рассказал такую легенду: «Но говорят некоторые, что будто бы сделано завещание, по которому великий князь Павел не должен был царствовать, и наследником престола был назначен сын его, Александр. Завещание сие не было, однако ж, нигде объявлено, но вот что некоторым образом утверждает распространившийся о том слух. Когда императрица лишилась языка и почти всех чувств, и уже открылись очевидные знаки скорого приближения смерти, сын ее Павел был тогда в Гатчине. Любимец ее, князь Платон Зубов, в такое пришел отчаяние, что не знал, что начать. Тогда брат его, граф Николай Зубов, сказал ему: “Что ты делаешь? Где стоит шкатулка с известными тебе бумагами?” Тут Платон дал ему ключ и указал место. Николай, вынув бумагу, в тот же миг поскакал в Гатчину. Павел занимался тогда катаньем в санях, ибо все сие происходило в начале ноября месяца. Он нашел великого князя в одной роще и пригласил его во дворец, объявил о близкой кончине его матери и отдал какую-то бумагу. Павел взглянул на оную, разорвал ее, обнял Зубова и тут же возложил на него орден ев. Андрея. По вступлении же своем на престол Павел сделал его обер-шталмейстером двора[142]. Вскоре по восшествии на престол Павла видел я сам графа Николая Зубова в мундире обер-шталмейстера и в голубой ленте. За что же сделался Павел столь к нему милостив, когда не мог терпеть всех фаворитов Екатерины, а особливо князя Зубова и его братии?»[543]

Присяга

6 ноября в 21 час 45 минут Екатерина Великая скончалась. После выражения скорби – «воплей, плача и сетований», целование умершей наследником и членами его семьи – на повестку встали последние неотложные дела, правда уже в основном формальные; кажется, уже никто не мог помешать воцарению Павла Петровича. Оставалось организовать присягу новому императору. В камер-фурьерском журнале о том периоде говорится следующее: «Потом находящиеся в опочивальной знатные особы – вице-канцлер граф Остерман, граф Безбородко, обер-гофмейстер, граф Самойлов, генерал-прокурор, потом также и по команде служащие у покойной государыни камер-юнгферы, девицы и камердинеры приносили его императорскому высочеству государю наследнику великому князю Павлу Петровичу и его супруге всеподданическое поздравление с принятием императорского сана»[544].

Факты награждения орденом и званием соответствуют действительности.

Потом был призван митрополит Новгородский и Петербургский Гавриил, которому было сообщено о смерти императрицы и приказано, чтобы все было приготовлено в придворной церкви к прибытию их величеств. Императрица Мария Федоровна занялась убранством покойной, ее тело было одето и положено на кровать. «Между сим временем, – сказано далее в камер-фурьерском журнале, – у высочайшего двора было собрание всех чинов государства: кто имеет вход за кавалергардов, собрались в кавалергардской, а прочие Синода члены и все знатное духовенство собрались в церковь и в оной все в облачении ждали прибытия их императорских величеств».

В начале двенадцати к их величествам присоединились великие князья и княгини, а также великие княжны. В 15 минут двенадцатого Павел Петрович с женой покинул покои матери и направился в церковь, где генерал-прокурором графом Самойловым (а не Ростопчиным!) был прочитан манифест о кончине Екатерины II и воцарении Павла I. «Божею милостию, мы Павел Первый, император и самодержец всероссийский и прочия, и прочая, и прочая, – говорилось в нем. – Объявляем всем верным нашим подданным, что по воле Всевышнего наша любезнейшая государыня, родительница, императрица и самодержица всероссийская Екатерина Вторая по тридцати четырехлетием царствовании в шестый день ноября к крайнему прискорбию нашему и всего императорского дома нашего от сея временныя жизни в вечную преставилась. Вступая ныне на наш прародительский наследственный императорский всероссийский престол и повелевая верным нашим подданным учинить нам в верности присягу, Бога всемогущего призываем, да поможет нам благодатью своею святою бремя от него на нас возложенного подъяти на пользу империи и ко благоденствию верноподданных наших. Дан в Санктпетербурге ноября 6 дня 1796 года».

После прочтения манифеста началась присяга, первой к ней приступила императрица Мария Федоровна. Как сказано в цитируемом КФЖ, поцеловав крест и святое Евангелие, она «пришла на свое императорское место, нежно обняв вселюбезнейшего своего супруга и государя, облобызав его три раза, целуя в уста и очи». «Потом чинили оную, – пишет камер-фурьер, – по порядку государь наследник с его супругою, великий князь Константин Павлович с его супругою, великие княжны Александра Павловна, Елена Павловна, Мария Павловна и Екатерина Павловна, от присяги к государю императору подходили их высочества с коленопреклонением и лобызали десницу вселюбезнейшего своего родителя». Далее присягало духовенство и все остальные лица. В КФЖ записано: «Потом преосвященный Гавриил и все духовенство и все предстоящие знатные особы, находившиеся в то время в церкви, чинили присягу». После провозглашения многолетия императору Павлу Петровичу духовенство приносило поздравление с восшествием на престол и было жаловано к руке. В 2 часа ночи Павел Петрович возвратился к телу покойной, а затем проследовал в свои покои[545].

Все это представляет официальный отчет, а вот что рассказывали о тех часах современники. Ф.В. Ростопчин писал в своей записке «Последний день…»: «Слезы и рыдания не простирались далее той комнаты, в которой лежало тело государыни. Прочие наполнены были людьми знатными и чиновными, которые во всех происшествиях, и счастливых, и несчастных, заняты единственно сами собой, а сия минута для них всех была тем, что страшный суд для грешных. Граф Самойлов, вошедши в дежурную комнату, натурально с глупым и важным лицом, которое он тщетно принуждал изъявлять сожаление, сказал: “Милостивые государи! Императрица Екатерина скончалась, а государь Павел Петрович изволил взойти на всероссийский престол”. Тут некоторые (коих я не хочу назвать, не потому, чтобы забыты были мною имена их, но от живого омерзения, которое к ним чувствую) бросились обнимать Самойлова и всех предстоящих, поздравляя с императором. Обер-церемониймейстер Валуев, который всегда занят единственно церемониею, пришел с докладом, что в придворной церкви все готово к присяге. Император со всею фамилиею, в сопровождении всех съехавшихся во дворец, изволил пойти в церковь. Пришедши, стал на императорское место, и все читали присягу, вслед за духовенством. После присяги императрица Мария, подошедши к императору, хотела броситься на колена, но была им удержана, равно как и все дети. За сим каждый целовал крест и Евангелие и, подписав имя свое, приходил к государю и к императрице к руке. По окончании присяги государь пошел прямо в спальную комнату покойной императрицы, коей тело в белом платье положено было уже на кровати, и диакон на аналое читал Евангелие»[546]. Как надо не любить человека, какой необходимо обладать недоброй памятью, чтобы при описании столь печальных и важных событий истории России вставлять в текст свои отрицательные чувства и порочить другого человека! В этом вся натура Ф.В. Ростопчина.

По-другому видела события того дня В.Н. Головина. «Под утро, – пишет она, – был получен приказ надеть русские платья. Это означало, что государыня скончалась. Однако весь день прошел в ожидании. Агония была долгой и мучительной, без одной минуты сознания. Шестого, в одиннадцать часов вечера, прислали за великой княгиней Елизаветой и ее золовкой, находившейся у нее. Императрицы Екатерины более не существовало. Великие княгини прошли через толпу, почти не видя, кто их окружает. Великий князь Александр подошел к ним и сказал, чтобы они встали на колени, целуя руку у нового императора. Они нашли его, так же как и императрицу Марию, у входа в спальню. Поздоровавшись с ним, они должны были пройти через спальню мимо останков государыни, не останавливаясь, в прилегавший к этой комнате кабинет, где были великие княжны, все в слезах. В это время императрица Мария с большой энергией и ловкостью распоряжалась одеванием покойной государыни и устройством ее комнаты. Покойная государыня была положена на постель в утреннем платье. Императорский дом присутствовал на панихиде, отслуженной в том же помещении, и после целования руки покойной отправились в церковь, где была принесена присяга императору. Эти печальные церемонии продолжались до двух часов ночи»[547].

Существует предание, что во время присяги произошла неприятная история. А.М. Тургенев пишет, что Павел I подошел к Александру Павловичу и повелел прибавить к стандартному тексту присяги следующие слова: «И еще клянусь не посягать на жизнь государя и родителя моего». Эти слова, замечает Тургенев, «поразили всех присутствующих как громовой удар»[548]. Было ли так на самом деле – трудно сказать, но Павлу Петровичу были присущи подобные резкие выпады.

Т.П. Кирьяк пишет, что после присяги в дворцовой церкви великие князья поехали в свои гвардейские полки для проведения там присяги; «в сию же ночь все военные и многие штатские команды присягнули»[549]. Это же подтверждает и Р.С. Трофимович[550].

Один из примеров подобной ночной присяги сохранил для нас Ф.В. Ростопчин; речь идет о графе А.Г. Орлове-Чесменском. В записке «Последний день…» рассказывается:

«По окончании присяги государь пошел прямо в спальную комнату покойной императрицы, коей тело в белом платье положено было уже на кровати, и диакон на аналое читал Евангелие. Отдав ей поклон, государь, по нескольких минутах, возвратился в свои собственные покои и, подозвав к себе Николая Петровича Архарова, спросил что-то у него; пришедши же в кабинет, пока раздевался, призвал меня к себе и сказал: “Ты устал, и мне совестно; но потрудись, пожалуйста, съезди с Архаровым к графу Орлову и приведи его к присяге. Его не было во дворце, а я не хочу, чтобы он забывал 29[143] июня. Завтра скажи мне, как у вас дело сделается”.

Тогда уже было за полночь, и я, севши в карету с Архаровым, поехал на Васильевский остров, где граф А.Г. Орлов жил в своем доме. Весьма бы я дорого дал, чтобы не иметь сего поручения. Не спавши две ночи, расстроенный всем происшедшим и утомленный менее телом, чем душою, исполняя поминутно один целые сутки все приказания, я должен был при том бегать несколько раз чрез Эрмитаж в комнаты Анны Степановны Протасовой, где во все то время была моя жена, преданная не словом, но сердцем покойной императрице и находившаяся в столь горестном положении, что мое присутствие было ей весьма нужно. Николай Петрович Архаров, почти совсем не зная меня, но видя нового временщика, не переставал говорить мерзости на счет графа Орлова и до того, что я принужден был сказать ему, что наше дело привести графа Орлова к присяге, а прочее предоставить Богу и государю. Я имел предосторожность взять с собою один из печатных листов присяги, под коими обыкновенно подписываются присягающие. Архарову, который своего милостивца и повелителя при Чесме хотел вести в приходскую церковь, я сказал наотрез, что на это никак не соглашусь[144].

Приехав в дом Орлова, мы нашли ворота запертыми. Вошедши в дом, я велел первому попавшемуся нам человеку вызвать камердинера графского, которому сказал, чтобы разбудил графа и объявил о приезде нашем. Архаров, от нетерпения или по каким-либо неизвестным мне причинам, пошел вслед за камердинером, и мы вошли в ту комнату, где спал граф Орлов. Он был уже с педелю нездоров и не имел сил оставаться долее во дворце; чрез несколько часов по приезде наследника из Гатчина, он поехал домой и лег в постель. Когда мы прибыли, он спал крепким сном. Камердинер, разбудив его, сказал: “Ваше сиятельство! Николай Петрович Архаров приехал”. “Зачем?” – “Не знаю: он желает говорить с вами”. Граф Орлов велел подать себе туфли и, надев тулуп, спросил довольно грозно у Архарова: “Зачем вы, милостивый государь, ко мне в эту пору пожаловали?” Архаров, подойдя к нему, объявил, что он и я (называя меня по имени и отчеству) присланы для приведения его к присяге, по повелению государя императора. – “А императрицы разве уже нет?” – спросил граф

Орлов и, получа в ответ, что она в 11-м часу скончалась, поднял вверх глаза, наполненные слез, и сказал: “Господи! Помяни ее во царствии Твоем! Вечная ей память!”

Потом, продолжая плакать, он говорил с огорчением на счет того, как мог государь усомниться в его верности; говорил, что, служа матери его и Отечеству, он служил и наследнику престола и что ему, как императору, присягает с тем же чувством, как присягал и наследнику императрицы Екатерины. Все это он заключил предложением идти в церковь. Архаров тотчас показал на это свою готовность; но я, взяв уже тогда на себя первое действующее лицо, просил графа, чтобы он в церковь не ходил, а что я привез присягу, к которой рукоприкладства его достаточно будет. “Нет, милостивый государь, – отвечал мне граф, – я буду и хочу присягать государю пред образом Божиим”. И, сняв сам образ со стены, держа зажженную свечу в руке, читал твердым голосом присягу и, по окончании, приложил к ней руку, а за сим, поклонясь ему, мы оба пошли вон, оставив его не в покое. Несмотря на трудное положение графа Орлова, я не приметил в нем ни малейшего движения трусости или подлости» (курсив наш. – О. Я.)[551].

В приведенном тексте есть немало противоречий и странностей, но в целом есть основания считать его близким к истине, поскольку этот текст предназначался для лиц, которые обо многом знали прекрасно сами (см. в приложении). Начнем с бросающейся в глаза фразы, будто бы сказанной Павлом Петровичем: «Я не хочу, чтобы он забывал 29[145] июня». Но почему еще и не б июля – официальная дата смерти Петра III? Почему Павел ставит в вину Орлову-Чесменскому только переворот, не говоря об убийстве Петра Федоровича? Что это: ошибка Ростопчина, неверно передавшего слова Павла? Или его самоцензура[146], приведшая к парадоксальному противоречию с обнаруженным им якобы «третьим письмом А.Г. Орлова из Ропши»? Или в этом высказывании скрыто нечто более глубокое? Примечательно, что К. Валишевский в книге «Сын Великой Екатерины» принял без всякого сомнения и критики приведенную фразу и написал о «28 июня», что это был день трагического события в Ропше[552]. Он, по-видимому, даже не мог допустить, что Павел обвинял А.Г. Орлова только в свержении Петра III, но не в его убийстве. Между тем граф Р. Дама сохранил следующую реплику Павла Петровича: «Я покажу этим несчастным, что значит убить своего императора!» Он пишет, что Мария Федоровна, умерявшая жестокость Павла, «не могла успокоить его относительно этой мысли, выводившей его из себя»[553]. Примечательно, что слова, произнесенные Павлом I, напоминают формулировку указа о высылке княгини Е.Р. Дашковой, в котором говорилось, чтобы «она, напамятовав происшествия, случившиеся в 1762 году, выехала из Москвы в дальние свои деревни» (об этом подробнее ниже). Итак, не одно число – 28-е, а «происшествия»!

Нет никакого сомнения в том, что Павел Петрович хорошо знал: кто, как и почему убил Петра Федоровича; к моменту его воцарения живы были многие действующие лица той трагедии; вероятно, сохранялись и некоторые документы, которые теперь нам недоступны (вспомним хотя бы об отречении Петра III). Судя по наказаниям, постигшим основных участников переворота – Пассека, Барятинского, Дашковой и Орлова, Павел I не считал графа Алексея Григорьевича основным виновным (о судьбе первых двух пойдет речь в специальном очерке). В этом отношении можно, на наш взгляд, поверить Н.А. Саблукову, который писал[147]: «Все эти события засвидетельствованы документами, хранящимися в архивах, и были хорошо известны многим лицам, в то время еще живым, которые были их очевидцами. Поэтому император Павел считал полезным перенести прах отца из Невской лавры в Петропавловский собор, желая этим положить предел слухам, которые ходили на его счет, а так как граф Алексей Орлов был одним из главных участников в перевороте, совершенном в пользу Екатерины, то ему повелено было прибыть в Петербург[148] для участия в погребальном шествии. Многие уверяли, будто бы причина вызова Орлова заключалась в том, что он был предполагаемым убийцей Петра III; но это несправедливо. Если уже были виновники этого злодеяния, то это должны были быть П.Б. Пассек и князь Федор Барятинский, под охраной которых Петр III был оставлен в Ропше. Во всяком случае, это не был Орлов, так как его даже не было в комнате во время смерти императора. По тому способу, которым Павел обошелся с Алексеем Орловым и говорил с ним несколько раз во время похоронной церемонии (чему я сам был очевидцем), я убежден, что император не считал его лично виновником убийства, хотя он, конечно, смотрел на него, как на одного из главных, оставшихся в живых, деятелей переворота, возведшего на престол Екатерину и спасшего ее и самого Павла от пожизненного заключения в Шлиссельбурге, где еще доныне можно видеть приготовленное для них помещение» (курсив наш. – О. ГГ)[554]. Это бесценный документ от свидетеля событий, объясняющий отношение Павла Петровича к графу Орлову-Чесменскому и его семье.

Бросающимся в глаза противоречием в «Последнем дне…» являются сообщения Ростопчина о том, что Алексей Григорьевич уехал из дворца через несколько часов после приезда Павла и что, по словам Павла, его не было во дворце. Как объяснить подобное противоречие, тем более что граф Алексей Григорьевич был, согласно Ростопчину, инициатором вызова великого князя в Петербург. Конечно, на первых порах сановники, борясь за щедроты будущего императора, могли скрыть от Павла Петровича имя того, кто был инициатором его вызова, да и участники «частного совещания», скрывая факт его проведения, могли дать клятву молчания. Но этот факт долго не мог оставаться секретом; рядом с императором были люди, которые могли все знать и рассказать наследнику, например А.С. Протасова. Да и сам Павел Петрович должен был для того, чтобы верно оценить дворцовую ситуацию, получить наиболее полную информацию о всем происходившем до его прибытия в Зимний дворец. Ростопчин так и пишет о первых поступках Павла Петровича: «Поговоря несколько с медиками и расспроси о всех подробностях происшедшего, он пошел с супругою в угольный кабинет и туда призывал тех, с коими хотел разговаривать или коим что-либо приказывал»[555].

Возможно, что тут не стоит особо ломать голову, потому что Павел имел в виду присягу. Но зачем присяга графа Орлова-Чесменского – человека больного, давно не служившего – ему так срочно потребовалась? Тем более что, если верить Ростопчину, это было действие единичное (автор «Последнего дня…» не называет лиц, к кому великий князь направил подобную делегацию), доверенное ему, как ближайшему к Павлу Петровичу лицу? И почему граф Алексей Григорьевич не заявил приехавшим, что он был первым, кто решил пригласить Павла Петровича из Гатчины? Не это ли решающий аргумент его верности новому императору?!

Тут возможно следующее объяснение: Павел, узнав, по чьей инициативе состоялся его вызов, не хотел признать, что это сделал человек, отобравший корону у Петра III, план торжественного перезахоронения которого уже существовал в голове Павла Петровича. О продуманности первых действий нового императора А. Чарторижский писал: «Павел в долгие годы своего уединения и ожидания обдумал все, что был намерен сделать, как только власть окажется в его руках. Поэтому перемены и новости следовали одна за другой с невероятной быстротой»[556]. Эту же мысль буквально повторяет Массон: «Сторонний наблюдатель и судья дел, намерений и поведения своей матери, он имел в распоряжении тридцать лет досуга, чтобы в мелочах продумать, как он будет себя вести, когда займет ее место. Поэтому оказалось, что в его портфеле имелось множество совершенно готовых законов, которые требовалось только привести в исполнение с удивительной быстротой»[557].

В свете этих утверждений трудно считать вызов во дворец Орлова-Чесменского случайным фактом, порожденным прихотью великокняжеского ума. Кого хотел и кого боялся увидеть в графе Алексее Григорьевиче Павел I: защитника самодержавия (и его, в частности) или его ниспровергателя, верного памяти Екатерины II? Помнил ли великий князь в тот момент, что, говоря словами Саблукова, Орлов спас Екатерину и его самого «от пожизненного заключения в Шлиссельбурге», как граф Алексей Григорьевич относился к нему и к его детям? Тут вполне логичны слова, будто бы сказанные графом Орловым, что он «служа матери его и Отечеству, он служил и наследнику престола, и что ему, как императору, присягает с тем же чувством, как присягал и наследнику императрицы Екатерины». Или возможность мести ближайшим сподвижникам матери так сильно захватила разум Павла Петровича, что он уже не мог совладать с собой, тем более что толпа ждала крови «убийц Петра III»? Уж если Павел I не доверял своим сыновьям, то мог ли он доверять А.Г. Орлову? А.Т. Болотов, один из недоброжелателей Орлова-Чесменского, писал о том, что все «с особливым любопытством старались узнать, как с ним поступлено будет при нынешней перемене»[558]. На самом деле Павел Петрович попал в сложную ситуацию: Орлова должно было и наградить и наказать одновременно.

Всю сложность положения, в которое попал Павел Петрович, можно понять из того, что написал упомянутый А.Т. Болотов. Он, вероятно, читал «Последний день…» Ростопчина, однако предпочел другие версии – «многие и разные анекдоты» – произошедших событий, которые носят явно отрицательный характер по отношению к Орлову-Чесменскому. Причины подобного отношения к графу Алексею Григорьевичу известный агроном и не старался особенно скрывать. «Сей знаменитый вельможа, – пишет Болотов, – препроводивший почти все годы долговременного царствования Екатерины Великой в совершенной праздности и, занимаясь только беганием на бегунах и лошадиною скачкою и другими подобными, ни мало великим мужам несвойственными ничтожностьми и самыми почти детскими игрушками…»[559] Орловский рысак и беговая, а также другие продукты замечательной селекционной деятельности графа Алексея Григорьевича вряд ли были неизвестны мемуаристу-агроному. Нет сомнения, что в словах о «ничтожностях и детских игрушках» говорила зависть[560]. Не мог Болотов до конца своей жизни простить себе и того, что он испугался предложений Г.Г. Орлова, приглашавшего его в заговор. В 99-м письме, написанном, если верить автору, в 1800 году и переписанном в 1805-м, агроном, завершая свой рассказ о перевороте 1762 года, писал: «Таково-то окончание получила славная сия революция, удивившая тогда всю Европу, как своею необыкновенностью, так и благополучным своим окончанием. Все мы не могли также довольно оной надивиться и, хотя я тогда и мог заключать, что легко бы и я мог иметь в ней такое же соучастие, как господа Орловы и многие другие, бывшие с ними в сообществе и заговоре, однако нимало не тужил о том, что того не сделалось, а доволен был своим жребием и тем, что угодно было учинить со мною промыслу Господню»[561].

Кстати сказать, тогда, во времена Павла I и Александра I, Болотов весьма отрицательно описывал Петра III и его деятельность. «…Все сие, – констатировал агроном, – не только огорчало и смущало умы всех россиян, но и сердца их раздражало против его до бесконечности и так, что никто не мог взирать на него с спокойным духом и не чувствуя в душе и сердце своем досады и крайнего негодования и неудовольствия на него»[562]. Любопытно, что в цитированном 99-м письме Болотов, принимая официальную версию смерти Петра Федоровича, написал: «Таким образом кончилось сим правление Петра III, и несчастный государь сей, имевший за немногие дни до того в руках своих жизнь более 30-ти миллионов смертных, увидел себя тогда пленником у собственных своих подданных и даже до того, что не имел при себе ни единого из слуг своих; а сие несчастие и жестокость судьбы его так его поразили, что чрез немногие дни он в заточении своем занемог, как говорили тогда, сильною коликою и, претерпев от болезни столь жестокое страдание, что крик и стенания его можно было слышать даже на дворе, в седьмой день даже и жизнь свою кончил, и 21-го числа того ж июля месяца (по н. ст. – О. И.) погребен был в Невском монастыре без всякой дальней церемонии. А сие и утвердило императрицу Екатерину на престоле к славе и благоденствию всей России»[563].

Нам неизвестно, когда Болотов написал свои записки о событиях 1796 года, изданные впоследствии отдельной книгой. Но если предположить, что это произошло сразу за написанием последней 29-й части «Жизни и приключений», в которой содержалось 296-е письмо о событиях 1795 года, то текст в книге «Памятник протекших времен, или Краткие исторические записки о бывших произшествиях и носившихся в народе слухах» появился не ранее 1813 года, а возможно, ив 1816 году, когда та была завершена. Возможно, знаменитый агроном побаивался графа Алексея Григорьевича и смог изложить свою «правду» только после его смерти. Не исключено, что поводом для откровений Болотова послужили первые книги об Орлове-Чесменском: Ушаков С. Жизнь гр. А.Г. Орлова-Чесменского, почерпнутая из достоверных и иностранных источников С. Ушаковым. СПб., 1811; Кропотов Л. Жизнь графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменско-го, почерпнутая из достоверных российских и иностранных источников. СПб., 1816.

Теперь ознакомимся с тем, что пишет Болотов о графе Орлове-Чесменском и событиях того времени. Начнем с причин нахождения графа Алексея Григорьевича в Петербурге. Болотов сообщает: «Сей знаменитый вельможа… предвидя, может быть, приближающийся уже конец жизни императрицы, своей благодетельницы, и, опасаясь, чтобы, по кончине ее, не претерпеть за прежние свои дела какого истязания, вознамерился уже заблаговременно убраться к стороне и удалиться в страны отдаленные и в земли чуждые; и в сходствие того, минувшею еще осенью, под предлогом будто некоторых неудовольствий, собрался совсем в сие дальнее путешествие и отправился из Москвы в Петербург. Он уехал бы и оттуда, если б судьба не восхотела остановить его, власно как для доказательства, что и самые сокровеннейшие преступления не остаются никогда без наказания, но скоро ль или не скоро получают всегда мзду свою. Его остановило сначала на короткое время прибытие в Петербург короля шведского и бывшие, во время пребывания его, торжества и праздники; а потом наставшая дурная осенняя погода задержала его от продолжения своего путешествия, и он отложил езду свою до зимнего пути. Но воспоследовавшая в начале ноября нечаянная болезнь и кончина императрицы разрушила все его планы и намерения. Он принужден был остаться в Петербурге и претерпеть за давнишнее свое злодеяние особый род наказания, которое для него было тем чувствительнее, что оно сделалось всему государству известным и покрыло его стыдом и раскаянием, но уже поздним»[564].

Оставим приведенные «объяснения» на совести известного агронома. Мы не знаем достоверно, почему и когда граф Орлов-Чесмен-ский прибыл в Петербург. Рассказывают (со ссылкой на письмо Е.Р. Дашковой от 29 мая 1796 года), что граф Алексей Григорьевич собирался за границу[565]. Причины не сообщаются. Можно предположить, что Орлов-Чесменский решил за границей пройти курс лечения против одолевавшей его желчнокаменной болезни (что подтверждается его дальнейшей поездкой к водам в Карлсбад).

Достоверно известно следующее: 17 мая 1796 года в Москве скончался граф Ф.Г. Орлов, согласно завещанию которого граф Алексей Григорьевич был назначен душеприказчиком. На его плечи легли и заботы по устройству жизни детей умершего брата[566]. Известно, что в конце июня Орлов-Чесменский торжественно отметил в Москве рождение Николая Павловича. Вполне вероятно, что он участвовал и в последних скачках, которые происходили 29 июля неподалеку от его дома[567]. Есть основания считать, что отъезд Орлова-Чесменского в Петербург состоялся в середине августа или, скорее всего, в самом начале сентября. Камер-фурьерский журнал отмечает его пребывание при дворе первый раз 16 сентября, затем 20-го и 26-го (а далее 7, 14, 21 и 26 октября)[568]. Согласно письму от 29 сентября 1796 года М.С. Бахметевой, в то время он чувствовал себя здоровым[569].

Столь частые посещения двора, зафиксированные в камер-фурьер-ском журнале, свидетельствуют, на наш взгляд, о каких-то делах, которые решались графом Алексеем Григорьевичем, а может быть, и самой императрицей. Вполне вероятно, что Екатерина II хотела посоветоваться со своим сподвижником о судьбе престолонаследия, вопрос о котором решался именно в это время (именно 16 сентября к императрице был, вероятно, позван Александр Павлович для получения его согласия). Мог ли граф Алексей Григорьевич стать гарантом предполагаемой реформы? Судя по его взглядам, он склонялся к законному наследнику. Но почему тогда граф Алексей Григорьевич столько раз был у Екатерины II, которая, получив отказ, вряд ли продолжала принимать даже такого человека, как Орлов-Чесменский?

Однако вернемся к рассказу нашего агронома. А.Т. Болотов писал: «Говорили, что когда покойная императрица вдруг и так опасно занемогла, то из первейших вельмож, окружавших ее во время сей ее болезни, находился безотлучно при ней, во все продолжение сей болезни, и сей граф Орлов. Как все его счастье и благоденствие произошло и зависело от нее, то никому не была болезнь ее толико чувствительна и прискорбна как ему: он плакал, терзался и препроводил целые две ночи без сна, без пищи и пития, и в неописанной горести и сокрушении; и по отвычке уже своей к таковым беспокойствам так от того изнемог, что не в силах был дождаться до ее кончины, но, за несколько часов до оной, уклонился на свою квартиру, чтоб дать хоть несколько ослабшим своим силам, посредством сна, подкрепление. В самое сие время и посреди самого сего кратковременного его успокоения, прибегают к нему с известием, что государыня скончалась; а вслед за сим вестником непосредственно прибегает другой, с повелением от нового монарха, чтоб он тотчас явился для учинения ему присяги. И то и другое поразило сего, и до того уже до крайности изнеможенного старика так сильно, что он не в состоянии был никак тотчас исполнить повелеваемое, но присланному сказал, что как теперь ночь, а он от препровождения двух суток без пищи и без сна совсем изнемог, как то самому государю известно, то не может он никак в самую ту минуту выполнить повеление государское; а как скоро рассветет, то не преминет он явиться и исполнить долг свой и учинить в верности присягу. Но государю ответ сей был неугоден, а может быть показался и сомнителен; почему отправлен был к нему тотчас и другой вестник с повелением, чтоб, несмотря ни на что, явился он тотчас к присяге. Что было тогда графу делать? Он принужден был собрать последние свои силы и, одевшись, ехать во дворец, где государь встретил его тотчас теми словами, что думает он, что и ему надобно учинить присягу. “Конечно так, государь! – сказал на сие Орлов, – и я готов учинить то с охотнейшим на свете сердцем”. После чего, поздравив государя со вступлением на престол, и учинил надлежащую присягу. Вскоре после того подошел к нему государь, к стоявшему между прочими вельможами в собрании, и смутил всю душу его неожидаемым вопросом. Он спросил его: “Скажи ты мне, как погребен отец мой: с церемонией ли или нет? Тебе надобно о сем более всех ведать”. Слова сии расстроили еще более изнеможенного графа; однако он имел столько еще духа, что ответствовал ему, что без церемонии. Но государь сим еще не удовольствовался, но предложил ему еще другой и несравненно важнейший вопрос………………[149] Более сего не мог он от смущения говорить, но повергнул себя к стопам его, и дух его толико изнемог, что паки подняться находился он уже не в состоянии. Все окружающие не иначе думали, что постиг его либо удар, либо глубочайший обморок; и государь сам восчувствовал к нему толикое сожаление, что окружающим сказал: “Помогите ему”. И как бросившиеся на вспоможение к нему его подняли, и приметно сделалось, что находился он еще в памяти, но в глубочайшем только смятении, то старался государь сколько-нибудь его ободрить и говорил: к чему он так робеет, и чтоб не робел. И когда он собрался столько с духом, что мог дальнейшие слова монарха слышать и понимать, то сказал государь: “Слушай, граф! я с моей стороны тебя……[150] прощаю;………[151] Сказав сие, государь отвернулся, а граф, вновь повергнув себя к его стопам и собравшись с духом, ему сказал: “Я достоин всего вашего гнева; но признаюсь, что………. старался загладить наивернейшею службою, а потом не только удалением себя от всего, но и старанием не оскорбить ни единого человека ни малейшие: в том свидетельствуюсь всем светом. Ныне же, если угодно будет Вашему величеству употребить меня к чему, то клянусь жизнью моею посвятить все достальные дни жизни моей наиревностнейшей службе Вашей и охотно пролить всю кровь до последней капли за вас, моего монарха и государя”. Сим кончилась тогда сия сцена. Государю угодно было таковое сие признание, и он не только не учинил с ним ничего дальнейшего и не только его совсем не отринул, но удостоил еще той чести, что при погребении императрицы назначено было ему несть императорскую корону. По окончании же печальной церемонии, отпустил он его по-прежнему в Москву, куда он вскоре и приехал» (курсив наш. – О. И.)[570].

Примечательны слова Болотова – «его счастье и благоденствие произошло и зависело от ней (Екатерины II. – О. И.)», то есть не от успешной хозяйственной деятельности графа Алексея Григорьевича! Вот в чем суть очернения Орлова известным агрономом. Курсивом мы отметили противоречия его версии с версией Ростопчина. Кстати сказать, и об Архарове Болотов сообщает противоположное тому, что сказано в «Последнем дне…»: «…Носилась молва, что московский военный губернатор г. Архаров, публично и пред многими отзывался, что все носящиеся и невыгодные для сего графа слухи были совсем не основательны, и что он им удивляется; и буде станут далее такие нелепости распускать, то имеет он средство зажать рот таковым затевальщикам совсем небывалого»[571]. Совершенно очевидно, что Болотов не был в изложении эпизода с присягой Орлова-Чесменского спокойным и объективным повествователем; напротив, он, теряя меру, даже себе во вред, создавал на основании циркулирующих в ту пору сплетен гадкий образ графа А.Г. Орлова-Чесменского.

Похороны

А. Чарторижский, выражая мотивы поведения сына Екатерины II, писал: «Как только Павел получил власть, первой его мыслью было оказать блестящие почести памяти своего отца, почести, которые в то же время служили как бы объявлением обвинительного приговора над теми, кто были виноваты в его смерти»[572]. Однако серьезное наказание организаторов и исполнителей убийства Петра III требовало специального расследования, суда, манифеста, чтобы оставить о злодействе свидетельство потомкам. Но ничего этого не было. Почему?

У многих совмещение двух церемоний – похорон Екатерины II и перезахоронения с коронованием Петра III – вызывало удивление и даже возмущение. Характерно мнение А.С. Шишкова: «Мы смотрели с неким сердечным трепетом. Везут один за другим два гроба – первый Петра Третьего… второй Екатерины Великой. Соединение сие гробов мужа и жены (из коих один, после кратковременного царствования, лежал более тридцати лет в земле, а другая, долговременно самодержавствовала и вознесла Россию на верх величия и славы) было некое чудное соединение. Павел Первый, вместо того чтобы оставить суд над ними Богу, явился в сем странном зрелище сыном, мстящим воспитавшей его мертвой матери за мертвого отца, чрез три десятилетия вырытого из земли. Везомые вместе гробы сии не могли иметь иного вида как тот, что сие сделано в посрамление Екатерине, и тем более располагали умы и сердца всех к обвинению сына ее, что она блеском правления своего привела в забвение виновное восшествие свое на престол, буде и почитать оное виновным»[573].

Аналогичную точку зрения имел и Ф. Головкин. «Первая мысль, – пишет он, – озаботившая Павла I по восшествии на престол, состояла в том, чтобы опозорить память своей матери… С одной стороны, он столь изысканным доказательством сыновьего сострадания хотел уверить публику в том, что его доброта торжествует над всеми другими соображениями; с другой же стороны, неловкость средства заключалась в том, что уважающий себя государь и отец многочисленного семейства обязан перед государством не возбуждать излишних воспоминаний и деликатных вопросов, рассмотрение которых сопряжено с позором. Я полагаю, что насчет законности рождения Павла не может быть серьезных сомнений, а так как, во всяком случае, можно быть более уверенным в своей матери, нежели в своем отце, то не имеет смысла вырывать из земли одного, чтобы свидетельствовать против другой, и пользоваться мертвыми, чтобы затмить славу, которая загладила многое и составляла единственное право на престол того, кто так неосторожно рисковал этим правом»[574]. В попытке «повредить славной памяти императрицы, своей матери» обвиняет Павла и В.Н. Головина, называя процедуру похорон «возмутительным поступком», «кощунством сына над матерью»[575].

Однако были и противоположные точки зрения. Действиям Павла рукоплескали. Например, в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 2 декабря 1796 года было помещено стихотворение под названием «Надпись к императорским гробам блаженной памяти государя императора Петра Третьего и блаженной памяти Государыни императрицы Екатерины Вторыя»:

Два гроба и сердца, судьбою разлученны,

Соединяет сын, примерный из царей!

Пад к императорским стопам его священным,

Россия чтит пример любви сыновней сей;

И зря в чувствительном порфирородном сыне

Чувствительна царя, отечества отца,

Чего лишилася в Петре, Екатерине,

То в Павле возвратя – благодарит Творца!

«Печальная комиссия», которой было поручено организовать похороны Екатерины II, состояла из трех человек: князя Н.Б. Юсупова, П.С. Валуева, Н.М. Карадыкина. Она должна была реализовать впечатляющий замысел Павла Петровича, страсть которого к церемониям, как замечает Ф. Головкин, «почти равнялась его страсти к военщине»[576]. 8 ноября комиссия затребовала дело о похоронах императрицы Елизаветы Петровны[577]. В тот же день было произведено – не особенно удачно – вскрытие и бальзамирование тела императрицы. Граф А.Н. Самойлов 10 ноября писал председателю комиссии Н.Б. Юсупову: «Милостивый государь мой, князь Николай Борисович. Поелику состояние тела блаженный памяти государыни императрицы Екатерины Алексеевны медицинскими чинами найдено столь переменяющимся, что прилично б было сократить то время, на которое оно выставлено будет, то и соизволил его императорское величество указать, чтоб они, учинив телу ея величества надлежащий осмотр, донесли о состоянии его учрежденному при дворе его императорскаго величества Совету, а сей бы потому тотчас пошел к телу ея величества и, осмотрев оное, сделал чрез кого следует печальной комиссии побуждение, дабы она деятельнейшим образом приступила к поспешному выполнению всего того, что к сему случаю принадлежит. Совет, получив оное донесение и быв у тела ея величества, нашел оное действительно в состоянии, помянутыми медицинскими чинами описанном, а потому и возложил на меня сообщить о том вашему сиятельству, дабы реченная комиссия не оставила учинить все нужныя по сему предмету распоряжении, сообразно касающемуся до нее вышеизъясненному монаршему соизволению»[578].

Однако по не совсем ясным причинам (возможно, из-за сложности организации похорон и перезахоронения) рекомендации медицинских чинов не были выполнены. Ш. Массон рассказывает: «Все приезжающие с великим почтением прикладывались к гробу одного и холодной синеватой руке другой, преклоняли колена и не смели удаляться иначе, как осторожно пятясь при сходе с возвышения. Тело императрицы, дурно набальзамированное, вскоре оказалось совершенно разлагавшимся: на ее руках, глазах и в нижней части лица появились желтые, черные и синие пятна. Она была неузнаваема для тех, которые ранее видели ее только с тщательно отработанным и подходящим к случаю выражением лица. И тот блеск, которым она еще была окружена, все богатства, покрывавшие ее труп, только умножали внушаемый ею ужас»[579]. Желал ли Павел и таким образом унизить память матери? В это не хотелось бы верить…

10 ноября «Печальная комиссия» затребовала сведения о лицах первых четырех классов, находящихся в Петербурге, а 12-го – о лицах первых шести классов. Это делалось, по-видимому, с целью определить число участников похоронных процессий. Из материалов комиссии известно, что было отпечатано 500 билетов «для извещения назначенных в процессию чинов». 15 ноября тело императрицы в присутствии «особ первых двух классов» перенесли в тронную залу, а с 16 ноября был разрешен допуск к руке покойной, согласно только что высочайше утвержденному церемониалу. Также было установлено дежурство у тела Екатерины фрейлин и кавалеров. В.Н. Головина сохранила для нас отдельные черты тех печальных событий. «…Я была назначена дежурной к телу ее величества, – пишет она. —

Собирались перенести его в тронный зал. Я вошла в дежурную комнату, находившуюся рядом. Мне невозможно передать различные чувства, волновавшие меня, и скорбь, наполнявшую мою душу. Я искала глазами лиц, выражение которых могло бы успокоить мое сердце. Императрица Мария ходила взад и вперед, распоряжаясь церемонией. Ее довольный вид мучил меня. В смерти есть что-то торжественное; это поражающая истина, которая должна угасить все страсти. Ее неумолимая коса подрезает наше существование; если это не случилось вчера, это может случиться сегодня или завтра, и иногда это завтра оказывается таким недалеким и неожиданным! Я вошла в тронный зал и села у стены, вбок от трона. Через три шага от меня был камин, к которому прислонился камер-лакей Екатерины II. Его отчаяние и печаль вызвали слезы у меня, и мне стало от этого легче. Рядом с тронным залом находилась зала кавалергардов. Потолок, пол и стены были обтянуты черным, единственным освещением этой траурной комнаты был яркий огонь камина. Кавалергарды в своих красных куртках и серебряных касках расположились группами, одни опираясь на карабины, другие – лежа на стульях. Мрачное молчание царило в этом зале, прерываемое только вздохами и рыданиями. Я постояла несколько времени у двери, это зрелище было в согласии с моей душой. Противоречие ужасно во время скорби, оно раздражает ее и сдавливает. Горечь ее утоляется, только встречая подобие мучениям, испытываемым ею. Я вернулась на свое кресло. Через минуту обе половины двери раскрылись. Появились придворные в самом глубоком трауре и прошли через зал в спальню, где лежало тело государыни. Я была извлечена из уныния, в которое повергло меня зрелище смерти, приближавшимся похоронным пением. В дверях показалось духовенство, священники, певчие и императорская семья, а за нею несли тело на великолепных носилках, покрытых императорской мантией, концы которой неслись первыми чинами двора. Едва я увидала мою государыню, как все содрогнулось во мне, слезы высохли и рыдания перешли в невольные крики. Члены императорской семьи поместились передо мной, и, несмотря на торжественность, Аракчеев, личность, извлеченная государем из ничтожества и ставшая фактотумом его чрезмерных строгостей, сильно толкнул меня, говоря мне замолчать. Моя скорбь была так велика, что всякое постороннее чувство не могло коснуться меня, и этот неприличный поступок не произвел на меня никакого впечатления. Бог по Своей милости даровал мне приятную минуту: я встретилась глазами с великой княгиней Елизаветой и прочла в них утешение моей душе. Она тихо приблизилась ко мне и дала мне сзади свою руку, пожав мою. Началась служба, она подняла мое мужество, смягчая сердце. Когда церемония кончилась, вся императорская фамилия, один за другим, преклонялись перед телом и целовали руку покойной. Потом все разошлись. Остался один священник против трона, чтобы читать Евангелие, шесть кавалергардов были поставлены вокруг гроба. После двадцати четырех часов дежурства я вернулась домой, измученная телом и душой»[580].

Мы точно не знаем, как были найдены останки Петра Федоровича. Массон по этому поводу рассказывает: «Павел отправился в Александро-Невскую лавру, где было погребено тело его отца. Он велел двум старым монахам указать ему эту неизвестную могилу[152] и вскрыть гробницу в его присутствии. Он уплатил печальным останкам, кои представились его глазам, дань почтительных и трогательных слез. Он взял одну из перчаток, которые еще сохранились на костях его отца, и с плачем целовал ее. О Павел! у тебя ведь есть сыновнее сердце, ты даже казался по временам добрым отцом: тебе нужны были только другая мать и иное воспитание! Гроб был поставлен посреди церкви, и перед ним отправляли те же самые службы, что и возле гроба Екатерины, который стоял на катафалке во дворце»[581]. Стоит только заметить, что сын, судя по всему, не часто навещал могилу столь «любимого отца» и даже не знал, где она находится; во всяком случае, преданий о тайных посещениях Павлом Петровичем захоронения отца нам найти не удалось.

По многим свидетельствам, от Петра Федоровича почти ничего не осталось; «только прах от костей». Как пишет В.Н. Головина, уцелели лишь шляпа, перчатки, ботфорты[582]. Французская художница Виже-Лебрен сообщает, что «в гробу обнаружились только кости и манжета от мундира»[583].

19 ноября произошли события весьма примечательные. Вот как описывает их безымянный свидетель (по-видимому, монах Алек-сандро-Невской лавры): «1796 года ноября 19-го числа повелением благочестивейшего, самодержавнейшего великого государя нашего императора Павла Петровича вынуто тело[153] в Невском монастыре погребенного покойного благочестивейшего государя императора Петра Федоровича и в новый сделанный великолепный гроб, обитый золотым глазетом, с гербами императорскими в приличных местах, с гасами (позументом. – О. И.) серебряными, с старым гробом тело его положено». «В тот же день, – продолжает летописец, – в 7 часов пополудни изволили прибыть в Невский монастырь его императорское величество, ее величества и их высочества в нижнюю Благовещенскую церковь, где стояло тело; и по прибытии их открыт был гроб; к телу покойного государя изволили прикладываться его императорское величество, ее величество и их высочества, и потом закрыто было…» Головина сообщает, что Павел приказал членам своей семьи целовать прах Петра III. Акт потрясающий![584]

20 ноября в присутствии императорской фамилии, придворных дам и кавалеров, а также особ первых двух классов состоялась панихида при гробе Петра Федоровича. На этот раз Павел, его жена и дети целовали только гроб, после чего его крышка была закрыта. У гроба Петра III, как и у гроба Екатерины, находились дежурные. Державин пишет, что он дежурил «не один раз». Согласно М. Вильмот, у гроба Петра III по приказу Павла стояли и князь Ф.С. Барятинский, и граф А.Г. Орлов-Чесменский.

В 10 часов утра 25 ноября Павел Петрович в сопровождении великих князей Александра и Константина и придворного штата снова прибыл в церковь; в этот день государь короновал прах Петра III. Современник рассказывает: «Император вошел в Царския Врата, взял с престола приуготовленную корону, возложил на себя и потом, подойдя к останкам родителя своего, снял с главы своей корону и при возглашении вечной памяти положил ее на гроб в Бозе почившаго императора…» Известно, что Большую императорскую корону привозил из Зимнего дворца в Александро-Невский монастырь ближайший друг Павла князь А.Б. Куракин.

В этой связи стоит сказать несколько слов о коронах, применявшихся в описываемом действии. Читая о короне, первоначально думаешь о Большой императорской короне, столь хорошо известной по портретам Екатерины II, а также и императора Павла (несколько им переделанной). К своей коронации Екатерина II решила сделать великолепную корону, достойную ее новой родины[154]. В результате работы талантливейших мастеров Экарта и Позье и их помощников 4936 бриллиантов и 75 матовых жемчужин были объединены в восхитительную конструкцию весом 2,27 килограмма (высотой 27,5 сантиметра) и стоимостью около 2 миллионов рублей, что приравнивало ее к самым дорогим ювелирным произведениям Европы[585]. Рассказывают, что Екатерина II, примерив изготовленную корону, сказала, что «очень ею довольна и в течение четырех или пяти часов, во время которых продержится церемония, как-нибудь выдержит эту тяжесть»[155].

Манипуляция подобной драгоценной вещью была чревата ее механическим повреждением или, в крайнем случае, полной утратой. Но самое главное, что размеры голов усопших монархов не совпадали. Могли играть роль и другие факторы: при захоронении Екатерины II и Петра III нужны были короны разного размера. Опыт с похоронами императрицы Елизаветы Петровны дал решение: после смерти ее голову украшала корона с многочисленными бриллиантами, но потом ее сменила специально сделанная траурная золотая корона, в которой императрицу и похоронили[586].

Итак, сложилась следующая практика: придворному ювелиру заказывали после смерти монарха две короны по форме императорской, одну – для возложения на главу усопшего государя, а другую – для несения в печальном кортеже на гробе. Как выяснили исследователи, уже 17 ноября 1796 года ювелиры братья Пьер-Этьен[156] и Франсуа-Клод Термен подали счет за изготовление двух императорских золотых корон. Как полагают исследователи, Термены делали короны для украшения головы усопших в гробу[587]. Но почему только для покойников, а не для установления их на гробах? Одна из исследовательниц пишет, что «кроме погребальной короны, надеваемой на главу усопшего монарха, другая корона украшала гроб покойного императора или императрицы в основном во время печального шествия, являвшегося апофеозом всего растянутого во времени прощания с покойным самодержцем. Эта корона могла быть использована и в последующих подобных ситуациях»[588]. Тут, правда, возникает и другой вопрос: сохранился ли череп Петра Федоровича? Никто о нем не упоминает, а для «русского Гамлета» он был бы очень кстати…

Известно, что Павлом I было дано особое указание относительно возложения Большой короны (после ее возвращения князем Куракиным в Зимний дворец) на голову Екатерины II. Там говорилось: «Когда Castrum Doloris[157] и траурная зала будут готовы, то по приказу их императорских величеств камергеры положат тело в гроб, ее императорское величество наложит на тело усопшей корону, тело будет перенесено в Печальную залу и поставлено будет на Castrum Doloris». Так и получилось: 25 ноября в 12 часов дня состоялось надевание на голову Екатерины Большой короны с такой же церемонией, как возлагали ее на гроб Петра III (вероятно, из-за отсутствия черепа). Примечательно, что на главу усопшей императрицы погребальную корону возлагала императрица Мария Федоровна[589].

Стоит обратить внимание на противоречивость в павловских действиях: останки Петра Федоровича он «короновал» короной, сделанной Екатерины II для собственной коронации! Таким образом, из символа «несправедливости и беззакония» – свержение Петра III – эта регалия получала государственный статус[590]. А современники были просто потрясены всем тем, чему они были свидетелями. Так, к примеру, Р.С. Трофимович с удивлением записал: «…Коронован Петр Третий в Невском монастыре, быв 34 года в земле…»[591]

В тот же день вечером в Зимнем дворце в гроб было положено тело Екатерины II. В.Н. Головина вспоминает: «Неделю спустя после того, как я была дежурной в тронном зале, я была назначена на дежурство в большом зале, где обыкновенно давались балы. Castrum doloris был помещен посредине; он был сделан в форме ротонды с куполом наверху. Государыня была положена в открытый гроб, и на голове у ней была золотая корона[158]. Императорская мантия закрывала ее почти до шеи. Вокруг было шесть подсвечников, и напротив священник читал Евангелие. За колоннами на ступенях печально стояли кавалергарды, опираясь на свои карабины. Все было величественно, красиво и религиозно, но гроб с прахом Петра III, стоявший рядом, приводил душу в возмущение. Это было оскорбление, которого и могила не может стереть; это кощунство сына над матерью терзало душу».

«К счастью для меня, – продолжает Головина, – я дежурила вместе с Толстой; наши сердца гармонировали, и мы пили чувство горечи из одного кубка. Другие дежурные дамы менялись через два часа, мы попросили разрешения не покидать гроба государыни, что нам было предоставлено без труда. Ночь еще более усилила это зрелище, и казалось, что истина является во всем своем блеске. Крышка гроба государыни лежала на столе у стены, параллельно Castrum doloris. Толстая, так же как и я, была в глубоком трауре; наши креповые вуали спускались до полу. Мы стояли, прислонясь к крышке этого последнего жилища, к которой я невольно прижималась. Я чувствовала желание умереть, как потребность в любви. Божественные слова Евангелия проникали мне в душу. Все казалось мне ничтожным вокруг меня. Бог был в моей душе и смерть перед глазами. Я долгое время была как бы без чувств, закрыв лицо руками. Подняв голову, я увидела Толстую, освещенную лунным светом, падавшим через окно наверху. Этот мягкий спокойный свет давал великолепный контраст с освещением, сосредоточенным в середине этой как бы часовни. Вся остальная часть этого обширного зала была погружена во мрак. В восемь или девять часов вечера члены императорской фамилии медленно вошли, чтобы поклониться телу, и ушли в том же порядке, в глубочайшем молчании. Через час или два пришли камер-фрау покойной императрицы. Они с жадностью целовали ее руку и лишь с трудом могли оторваться. Крики, рыдания, обмороки прерывали по временам торжественную тишину. Государыню обожали все, кто был около нее; молитвы за ее душу и чувствительная благодарность возносились к небесам. Я была огорчена, когда наступил день, и с печалью видела, что мое дежурство окончено. С трудом расстаются с останками тех, кто нам дорог»[592].

Согласно камер-фурьерскому журналу, 28 ноября император устроил обед, на котором среди приглашенных персон присутствовал граф Орлов-Чесменский. Хотя Алексей Григорьевич и значился в списке последним, это было, несомненно, милостью. 30 ноября он вновь обедал у императора[593]. Если бы Павел I действительно считал Орлова убийцей своего отца, то не только не допустил бы его к своему столу, но и вообще запретил приближаться к Зимнему дворцу. Все это подтверждает версию событий, изложенную в «Записках» Н.А. Саблукова.

Под 1 декабря в камер-фурьерском журнале сказано: «В понедельник, поутру, объявлено было всенародно чрез герольдов по знатным местам улиц о перенесении тела государя императора Петра Третьего из Невского монастыря в Зимний его императорского величества дворец, чего для государь изволил ездить в 4 часа пополудни церемониально в Невский монастырь для отвезения туда всех императорских регалий, как-то короны и орденов, всех, сколько российский двор имеет. Шествие было в каретах со всею церемониею в предшествии маршальских жезлов»[594].

Что касается корон, то достоверно известно, что в церемонии участвовали пять корон: «Мономахова, Казанская, Астраханская, Сибирская и Херсона-Таврического» (см. ниже), а также Скипетр и Держава. Кроме того, при похоронах Екатерины II и Петра III использовались знаки орденов: святого Андрея Первозванного, святого Владимира, святого Георгия, святого Александра Невского, святой Екатерины, святой Анны, а также иностранных орденов: польского Белого Орла, прусского Черного Орла и шведского ордена Серафимов.

Ф.П. Лубяновский сохранил для нас описание доставления регалий, которое он называет «самой унылой из виденного в жизни». «Процессия началась, – вспоминает он, – в 7 часов вечера в декабре при 20 градусах стужи, в темноте от густого тумана. Более тридцати карет, обитых черным сукном, цугами в шесть лошадей, тихо тянулись одна за другою; лошади с головы до земли были в черном же сукне; у каждой шел придворный лакей с факелом в руке, в черной епанче с длинными воротниками и в шляпе с широкими полями, обложенной крепом; в таком же наряде, с факелами же в руках лакеи шли с обеих сторон у каждой кареты; кучера сидели в шляпах как под наметами. В каждой карете кавалеры в глубоком трауре держали регалии. Мрак ночи, могильная чернота на людях, на животных и на колесницах, глубокая тишь в многолюдной толпе, зловещий свет от гробовых факелов, бледные оттого лица, все вместе составляло печальное зрелище»[595]. После доставления императорских регалий и отправления малой литии Павел и его сыновья опять приложились к гробу Петра III.

1 декабря «Печальная комиссия» дала указания о порядке сбора и следования в процессии придворных, сенаторов и особ первых четырех классов. В Придворную контору ушло из «Комиссии» следующее указание: «По высочайшему повелению его императорскаго величества назначено сего декабря 2 дня, если мороз не будет свыше 15-ти градусов, быть перенесению тела благочестивого великого государя императора Петра Федоровича из Святотроицкаго Александроневскаго монастыря в Зимний его императорскаго величества дворец, того ради всем придворным обоего пола знатным особам по нижеозначенным сигналам быть в нижней церкви Святотроицкаго Александроневскаго монастыря и следовать всем, за исключением тех, кои из придворных назначены особенно к должностям за обер-шталмейстером Нарышкиным, наперед придворным дамам по две в ряд, старшие напереди, за кавалерами следуют таким же образом лейб-медики, лейб-хирурги и хирурги, кои назначены от действительного статского советника Крузе и Роджерсона, а за ними ближние камер-юнферы и камердинеры. Возвещено о том будет в назначенный день с городу тремя сигналами, каждый сигнал выстрелами из трех пушек. При етом наблюдать то, чтобы дамы были в предписанном глубоком трауре с прибавлением черных епанчей и иметь им всем распущенные волосы и шляпы с длинным флером, о чем соблаговолит Придворная контора повестить кому следует обоего пола придворным. Естли особенного повеления не будет, собираться ко двору для большого выхода по первому сигналу выстрелом из трех пушек в Святотроицкий Александроневский монастырь».

Сенаторам и лицам первых четырех классов предполагалось прибыть по первому выстрелу в специально отведенные дома, по второму выстрелу выходить на улицу и становиться на свои места, а по третьему – начинать движение. Штатским предусматривалось быть в черных епанчах с распущенными волосами и шляпах, а военным – в мундирах, черных епанчах, в сапогах, в косах и шляпах с распущенным черным флером. В тот же день в ассистенты к регалиям были назначены следующие лица: князь П.А. Голицын, граф А.С. Строганов, П.А. Пастухов, князь Алексей Куракин, граф П.В. Завадовский[596]. Ни об Орлове, ни о Барятинском в материалах «Печальной комиссии» не упоминается. По-видимому, 1 декабря не был еще решен вопрос о том, кто из названных ассистентов что понесет.

Камер-фурьерский журнал рисует следующую картину происшедшего 2 декабря: «По предварительном собрании всех чинов, с обозначением кому при чем быть и что несть при процессии императора Петра III, расставлены по местам воинские команды, как-то гвардии всех четырех полков, артиллерии гусарские и казацкие эскадроны, лейб-гренадерский полк и прочие, начиная от Невского монастыря до Зимнего дома[159], которое все устроено к 10-му часу по полуночи, а в 11-м часу его величество император, императрица, цесаревич с супругою изволили прибыть в Невский монастырь и в особо отведенных комнатах изволили наложить на себя печальные мантии и вышли в предшествии обер-маршальских и гоф-маршальских жезлов; в шествии у его величества и у ее величества ассистентами шли генерал-аншефы, а у их высочеств ассистентами были генерал-поручики. При выходе в церковь и по учреждении всей как духовной, так и светской церемонии поднят гроб императора Петра Третьего, на котором утверждена императорская корона, и несен из церкви до Святых ворот под балдахином. Сие началось в 11-ть часов пред полуднем, а за Святыми воротами поставлен на одр, запряженный 8-ю лошадьми, и у каждой из них шел конюх; а потом и началось шествие по церемониалу, кому и где что несть или при чем идтить; все сие было впереди, а перед гробом духовная церемония с хоругвами и множеством священно и церковнослужителей и придворных священников… За ними везен гроб, а за оным его величество император, императрица, цесаревич с супругою и великий князь с супругою, с их ассистентами, изволили идти пешком от монастыря и до Зимнего дома; за ними штатс-дамы, фрейлины и придворные кавалеры; за ними медицинский факультет, а за оными камер-юнгферы и камердинеры, и наконец, в заключение дамы первых четырех классов и кавалеры тех чинов, которые не употреблены к особым должностям» (курсив наш. – О. И.). Остается неясным, что это была за корона, поставленная на гроб Петра Федоровича, но, скорее всего, не Большая императорская; ее увез в Зимний дворец, как говорилось выше, князь Куракин.

Процессия достигла Зимнего дворца через два с половиной часа. Гроб Петра III был поставлен на катафалке подле гроба Екатерины. Императорские регалии были поставлены рядом за головой покойников на высоких золоченых тумбах и закреплялись на подушках тонкими золотыми шнурками[597]. Члены императорской фамилии сначала поклонились гробу Петра III, а потом, подойдя к гробу Екатерины, целовали ее руку. В то же время представители духовенства «исправляя по чиноположению церковному, отправили литию над обоими телами, чем сие и окончилось»[598].

М.О. Логунова в своем исследовании упоминает любопытный документ: хранящуюся в Государственном Эрмитаже огромную панораму траурного шествия 2 декабря 1796 года (в рулоне: 15,8 х 0,75 метра), выполненную в сочетании разных техник[599]. К сожалению, исследовательница не приводит этот документ полностью (а три фрагмента) и не исследует подробно отдельные его части; она лишь указывает данные: «Неизвестный итальянский (?) художник-декоратор к. XVIII в…Бумага, наклеенная на ткань, акварель, гуашь, белила, тушь пером, свернута в рулон».

Подлинника мы не видели; палеографическое, а также серьезное искусствоведческое его описание, вероятно, дало бы много информации. Нам удалось познакомиться с цветной копией этой панорамы (разбитой на 16 фрагментов) в Интернете на сайте Сергея Бабушкина photoshare.ru[160]. Даже копия этого документа вызывает много вопросов: по какой причине он возник? Кто его заказал и кто исполнил (почему нет подписи)? Почему художник (или художники) избрали не коронование останков Петра Федоровича или еще более грандиозное событие – похоронную процессию Петра Федоровича и Екатерины II к Петропавловскому собору? Почему нет поясняющих надписей, указывающих на отдельные персоналии? Документ был явно подготовлен не для вечности, что подтверждается и сумбурным исполнением; отдельные фигуры первого плана прорисованы более или менее профессионально (художник даже пытался сообщить людям и коням динамику – движения в разных направлениях), но с пропорциями у него (или них) дело обстояло плохо (маленькие лошади, большие люди и т. д.). Правда, тут сыграл роль и идеологический момент: фигуры членов императорской семьи, например, Павла I (№ 12) или великих князей Александра и Константина (№ 14) увеличены по отношению к прочим фигурам. Фигуры второго плана представляют повторяющиеся ряды одинаковых голов воинов и лошадей, нарисованных часто по-детски. Третий план представляет сочетание упражнений на перспективу фантастических зданий с непропорциональными им группами голов, изображающих народ. Нам кажется, что работа не была закончена и мы имеем дело с эскизом, собранным человеком из отдельных рисунков, но, возможно, не видевшим все событие или большую его часть (похожи ли изображенные им священники на действительно русских церковных иерархов тех времен – № 8–9). Но какие-то оригинальные детали художник изобразил, например светлого и черного рыцарей (№ 5).

Возможно, не только слабость исполнения стала причиной отклонения этой работы, но и слишком резкие слова против Екатерины II на пилонах, которые открывали и завершали композицию. К сожалению, мы не имеем подлинного текста («на латинском и итальянском языке») и вынуждены доверять автору упомянутого сайта: «Она, которая побеждала королей и под чьей короной соединились многие царства, с безжалостной силой сдавила горло Фракийцев, теперь простерта бездыханной. И вот великий преемник провожает прах Петра в крепость с более чем священным трепетом. И я скажу: похороны – это тени славы, но траур, огорчая нас, открывает истинный образ, который предстает перед нами со всеми подобающими его достоинству знаками. Как цезарь живет в своем народе, так и народ живет в нем. Итак, родитель обретает силу в своем сыне, который отдает ему последние почести. Екатерина захватила то, что должно было принадлежать Петру, и она воспользовалась его скипетром, но Павел по достоинству обрел то, что потеряли и тот и другая, и воссоединил это в своей власти».

Сергей Бабушкин приводит на своем сайте аверс медали (с большой трещиной), которую планировалось выпустить в октябре 1797 года. Ее проект будто бы был утвержден Павлом I, но его осуществление «было отложено по причине занятости Монетного двора, и, в итоге, так и не было реализовано». Изображение аверса того же экземпляра медали помещает в своей книге М. Логунова[600]. На сайте rucollect.ru[161] приводится другой оттиск (аверс и реверс) упомянутой медали под названием: «Медаль в честь Петра III и Екатерины II. 1762» без упоминания, что это только проект, и указанием: «Тип – памятная; металл – бронза; диаметр – 37 мм; гравер – без подписи; л. с. – бюсты Петра III и Екатерины II, обращенные друг к другу, вверху – корона; о. с. – остроконечный памятник, сверху – светящийся вензель Екатерины II, справа – скорбящая женщина, слева – гений смерти с косой»[601]. Правда, этот проект поражает: на молодого Петра Федоровича смотрит старая Екатерина II, как будто именно она, а не муж, пролежала 34 года в могиле. Не императрица ли Мария Федоровна (известная своей страстью к изготовлению медалей) тут приложила руку?

М. Сарычева в электронной статье «Смерть императора. Образ скорби в русском медальерном искусстве»[602] пишет, что «Павел I решил не чеканить большую медаль “государственного” масштаба на смерть своей матери. На кончину Екатерины II создавались только малые медали и жетоны». Вместе с тем она указывает: в честь похорон Екатерины II и перезахоронения Петра Федоровича была отчеканена особая медаль: на ее аверсе (которого автор, к сожалению, не приводит) помещен портрет Павла Петровича, а на оборотной стороне изображены два гроба Екатерины II и Петра III на фоне пирамиды с их портретами под двуглавым орлом. По сторонам стоят муза Истории и богиня мудрости Минерва. Надписи сделаны на немецком языке[162]: «Biyspiel nie geleisteter kindes Pflicht» («Неслыханный пример сыновнего долга»); «Peter III, Catheri», «Im Tode vereint» («В смерти соединены»), «Zu Petersburg im dec: 1796 durch» («В Петербурге, в декабре 1796 [года]»). По какой причине был использован немецкий язык, а не русский или латынь – неизвестно.

Возвращаясь к панораме перенесения останков Петра Федоровича, стоит заметить, что сама идея зафиксировать императорские похороны не была совершенно новой. Так, сохранилась «Церемония погребения его императорскаго величества импратора Петра Великаго и государыни цесаревны Натальи Петровны»; впоследствии были созданы картины похорон Павла I, Александра I и Николая I (необходимо иметь в виду, что все они были с подписями)[603].

Данная картина заставляет нас обратиться к знаменитому эпизоду, связанному с несением императорской короны А.Г. Орловым-Чесменским (№ 10). Сразу оговоримся, что мы точно не знаем, о какой короне идет речь в воспоминаниях современников – Большой императорской или только погребальной, которую ставили на гроб. Остановимся вначале на общих рассуждениях и свидетельствах современников. Для всякого человека несение императорской короны было бы, думаем, высочайшей наградой. Так это понимал, например, и А.Т. Болотов, называя несение короны «честью». Но корона императора в руках предполагаемого его убийцы? Как можно допустить подобное? Поэтому участие в погребальной церемонии Орлова-Чесменского сильно удивило некоторых современников. Выражая их мнение, Ф. Головкин писал, что «благоразумных» поразило, что для оказания почестей праху Петра III выбрали именно тех людей, которые подготовили его смерть[604]. Правда, были и другие, например Массон, который писал: «Если Павел, восстанавливая память своего отца, казалось, покрывал бесчестием память матери и напоминал о жестоких сценах, о которых тридцатипятилетнее молчание почти заставило забыть, то мщение, которое он измыслил для некоторых убийц Петра III, имело в себе, по крайней мере, нечто возвышенное. Знаменитый Алексей Орлов, победитель в сражении при Чесме, некогда столь могущественный, выделявшийся своим гигантским ростом и одеждами в античном вкусе, уважаемый, если это возможно, за свою славу и преклонные лета, должен был сопровождать печальный прах Петра III. На него были обращены все взоры. Эта справедливая и жестокая повинность должна была пробудить в его душе угрызения совести, вероятно усыпленные столь продолжительным благоденствием»[605]. Но только ли об убийстве могла идти речь в подобном наказании. Само поручение нести корону Петра III (если оно было) может быть интерпретировано, скорее всего, как возвращение ее от тех, кто ее отобрал (то есть Орловых).

Теперь приступим к рассмотрению показаний свидетелей. П.Ф. Карабанов, собравший массу интереснейших (но далеко не всегда правдивых) историй и анекдотов из прошлого, записал со слов П.С. Валуева следующий, не совсем согласный с цитированными документами рассказ: «Павел I самолично с обер-церемониймейстером Петром Степановичем Валуевым составлял церемониал перенесения Петра III во дворец и общего с Екатериною II погребения; он собственною рукою назначал чиновников к несению императорских регалий, причем граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский написан к короне Петра III (жестокое, но правдивое наказание). Чрез повестку из печальной комиссии избранные особы приглашаются к принятию повелений; Орлов приезжает в полпьяна, шумит, полагая, что Валуев самовольно делал расписание, бранит его, за слабостью в ногах решительно отказывается… По прибытии всего двора в Невскую лавру для поднятия гроба Петра III государь тотчас увидел, что к принятию короны подходит другой чиновник, спросил у Валуева: “Для чего не Орлов?”, тут же находившийся. Ему докладывают, что Орлов за слабостью отказался. Император с негодованием выхватил подушку у чиновника, державшего оную, толкнул ею Валуева и громко сказал: “Ему нести в наказание!” Орлов, принимая корону, зашатался, и с помощью ассистентов, едва возмог донести до дворца…»[606]

Ф.П. Лубяновский передавал эту сцену иначе: «…Самая процессия с первого шага было замялась. Тот, кому назначено было нести корону императорскую (гр. А. Г. О.), зашел в темный угол и навзрыд плакал. С трудом отыскали, а еще с большим трудом убедили его взять корону в трепетавшие руки»[607]. Марта Вильмот, подруга Е.Р. Дашковой, записала в свой дневник, что участвовавший в церемонии перезахоронения А.Г. Орлов «был крайне взволнован и, несомненно, несчастен»[608]. Однако А. Чарторижский, говоря о похоронной процессии, напротив, заметил, что «только граф Алексей Орлов, главный из действующих лиц переворота, уложившего Петра III в могилу, ходил твердою поступью и старался иметь спокойный вид»[609]. К этому свидетельству примыкает и рассказ Я.И. де Санглена: «По окончании погребения Петра III Павел велел позвать графа Алексея Григорьевича Орлова, который по его повелению дежурил у гроба Петра III и во время погребальной церемонии нес за гробом императора корону. Павел заметил, что урок, данный Орлову, на него не подействовал; напротив того, граф исполнял возложенную на него должность с хладнокровием и равнодушием почти преступным. Когда Орлов явился, император, после нескольких минут молчания, в которые пристально смотрел Орлову в глаза, сказал: “Граф, я сын и легко могу увлечен быть желанием отомстить за отца; я человек и за себя ручаться не могу; мы одним воздухом дышать не можем, пока я на престоле – живите вне России. Паспорта ваши готовы, поезжайте, влачите за собою на чужбину неоднократно повторенные преступления ваши”»[610]. Поверить в последние, слишком театральные слова весьма трудно; неясно, что имел в виду Павел I, говоря о «неоднократно повторенных преступлениях» (не «княжну ли володимирскую», более известную как «Тараканову»?).

Однако вернемся к воспоминаниям современников. Ф. Головкин сохранил следующее описание рассматриваемой церемонии: «…Для оказания почестей праху Петра III выбрали именно тех людей, которые подготовили его смерть; из них выделялись князь Орлов, герой Чесмы, и обер-гофмаршал князь Барятинский. Первый был стар и уже долгие годы разбит на ноги, так что, когда погребальное шествие должно было тронуться с места, – а предстоял длинный путь, – он стал извиняться невозможностью участвовать в этой церемонии. Но Павел, присутствовавший при этом и наслаждавшийся этим, несомненно, заслуженным, но не особенно приличным возмездием, приказал вручить ему императорскую корону на подушке из золотой парчи и крикнул ему громким голосом: “Бери и неси”». Корона стала как бы дополнительным наказанием для Орлова[611].

Н.А. Саблуков в своих «Записках», как мы уже указывали выше, высказывает противоположное мнение: «По тому способу, которым Павел обошелся с Алексеем Орловым и говорил с ним несколько раз во время похоронной церемонии (чему я сам был очевидцем), я убежден, что император не считал его виновником убийства, хотя он, конечно, смотрел на него как на одного из главных оставшихся в живых деятелей переворота, возведшего на престол Екатерину и спасшего ее и самого Павла от пожизненного заключения в Шлиссельбурге…» (курсив наш. – О. И.)[612].

Не упоминает о несении короны Орловым и специально наблюдавший за процессией А.С. Шишков. Ф.Н. Голицын, участвовавший в похоронной процессии и находившийся при императрице Марии Федоровне, об участии в церемонии А.Г. Орлова коротко замечает: «Ему также было приказано в числе употребленных находиться»[613]. Молчит о несении короны и другой очевидец, А. Чарторижский. Нет ничего о несении короны Орловым в достаточно подробных «Записках» В.Н. Головиной. Н.И. Греч оставил нам следующее описание виденного им в 9-летнем возрасте: «Сначала отвезли гроб со всею подобающею церемонией в Зимний дворец и поставили на катафалке подле тела Екатерины II. Я видел шествие это из окна квартиры мадам Михелис, в доме Петровской церкви. Гвардия стояла по обеим сторонам Невского проспекта. Между великанами гренадерами в изящных светло-зеленых мундирах с великолепными касками теснились переведенные в гвардию мелкие гатчинские солдаты в смешном наряде пруссаков Семилетней войны. Но общее внимание обращено было на трех человек, несших концы покрова, – это были: граф Алексей Орлов, князь Барятинский и Пассек, убийцы Петра III!»[614] Девятилетний мальчик вряд ли знал в лицо Барятинского и Пассека (которого на тот момент в Петербурге не было), но перепутать корону с покровом он, полагаем, не мог.

Кстати сказать, далеко не все мемуаристы рассказывают, что Орлова сопровождали его бывшие подчиненные в Ропше. Об участии Ф.С. Барятинского в похоронной процессии говорит лишь А. Чарторижский, о его дежурстве у гроба Петра III – Ф. Головкин и М. Вильмот (последняя, вероятно от княгини Дашковой, узнала, что Павел назначил его «главным плакальщиком» и что он «не выказал ни угрызений совести, ни волнения»)[615]. Об участии в церемонии П.Б. Пассека, кроме Греча, никто, кажется, не говорит.

Об инциденте с короной приведенный выше текст камер-фурьер-ского журнала никаких упоминаний не содержит. Это странно, поскольку инициатором назначения Орлова был якобы сам Павел. В этом отношении его интересно сравнить с рассказом П.С. Валуева, а также с материалами «Печальной комиссии». Начнем с главного противоречия. Валуев рассказывает, что конфликт произошел «при поднятии гроба»: А.Г. Орлов берет корону и «едва» доносит ее до Зимнего дворца. Согласно же журналу, корона была поставлена на гроб Петра III и в таком виде достигла святых ворот Невского монастыря. Очень вероятно, что ее не снимали и дальше (для чего это было бы делать?). Правда, нельзя исключить того, что речь идет о различных коронах – Большой и погребальной.

Рассказ Валуева о назначении А.Г. Орлова к короне не отличается ясностью: когда Павел внес его имя в церемониал? Согласно материалам «Печальной комиссии», последний был составлен в середине ноября, но содержал ли он указания на конкретных лиц – неизвестно. Возможно, в Петербурге в Историческом архиве находится ответ. К сожалению, с соответствующим фондом («Церемониальная часть») мы не работали. Косвенно можно считать, что этот эпизод в каких-либо документах не отразился. М.О. Логунову, как видно хорошо знакомую с данными делами, привлекла куда менее значительная деталь. Она пишет, что при похоронах Екатерины II и Петра III по непонятной причине несение Владимирской ленты, которую имели многие, было поручено Павлом I генерал-прокурору, считавшемуся вторым лицом империи, а державу, третий священнейший знак царской власти, нес обер-шенк – начальник царского погреба. «Чиновник Экспедиции церемониальных дел, – замечает исследовательница, – изучавший старые документы, не удержался от выражения своего недоумения по поводу нарушения протокола, как это было уже в случае определения количества факельщиков для Печальных шествий XVIII в. Церемониал погребения 1796 г. получил примечание в 1842 г.: “О, старина!”»[616]. Трудно поверить, что упомянутая исследовательница упустила следы столь яркого эпизода – личной записи Павла I о несении графом Орловым короны.

Согласно материалам «Печальной комиссии», назначение «ассистентов к регалиям» произошло буквально накануне, а «обозначение кому при чем быть и что несть при процессии» (КФЖ) – утром 2 декабря, в отсутствие Павла. Если принять версию Валуева, то приехавший в Невский монастырь Орлов бранил его за самовольство в расписании, то есть определении, что нести. Реакция Орлова-Чесменского определялась, несомненно, тем, что за день до этого, будучи на обеде (а возможно, и на личной беседе) у Павла, он от него ничего подобного не услышал; участие в двух обедах, по-видимому, успокоило его. Повеление же нести корону было (если оно было!) как гром с ясного неба. Павел, несомненно, знал, что А.Г. Орлов болен и не мог ходить, а предстоял более чем двухчасовой путь на сильном морозе. Неужели Павел не понимал, что больной старик не мог выполнить его повеление; более того, он мог уронить императорскую корону. Не исключено, что после бесед с Павлом Алексей Григорьевич был вообще освобожден от процессии. П.С. Валуев, если верить камер-фурьерскому журналу, не был 28 и 30 ноября на обедах у Павла и, возможно, не знал о присутствии на них Орлова. Судя по рассказу П.Ф. Карабанова, Валуев не сказал сразу, что несение короны – приказ Павла, поскольку хотел «чувствительнее наказать» Алексея Григорьевича. Это кажется весьма странным. Не сам ли Валуев был инициатором подобной акции наказания, стараясь «бежать впереди паровоза»? Судя по отзывам современников, он был способен на это. Так, Ростопчин называл его «самым низкопоклонным из льстецов», а Ф. Вигель сохранил мнение знавших Валуева людей, которые утверждали, что «ничего не могло быть гибче его перед силою и упруже перед слабостью»[617].

Павел, несомненно, еще до смерти Екатерины II обдумывал план перезахоронения Петра III (не случайно слухи об этом стали ходить сразу после его приезда в Зимний дворец). Он хорошо понимал, что от него ждут наказания участников переворота 1762 года и убийц Петра Федоровича. Оставить всех этих лиц без возмездия было нельзя по многим причинам. Понимало это и окружение Павла и, конечно, предлагало разные планы. Читатель увидит, какие из них и как были реализованы. Несение короны или, скорее, легенду об этом многие современники воспринимали как справедливое наказание. Однако отношение Павла Петровича к Орлову было более сложным. П.С. Валуев, возможно, сделал предложение относительно несения короны, от которого Павел не смог отказаться, несмотря на его очевидную нелепость[618]. Нельзя исключить и того, что отказ А.Г. Орлова, мотивированный болезнью, вызвал характерную для Павла вспышку гнева, которой хорошо умели пользоваться окружавшие его царедворцы. Однако часто Павел самодержавно сменял гнев на милость. Возможно, это произошло и в случае с А.Г. Орловым, и поэтому никто не видел, как он нес корону.

На упомянутой нами выше панораме среди частей, на которых изображено несение регалий (№ 9—11), на фрагменте № 10 изображены несколько фигур, несущих на подушках две короны. Однако в деталях упомянутой сцены трудно разобраться. На листе № 9 хорошо видна группа тех, кто нес российские ордена, в последовательности от менее к более значимым (у Андреевского ордена шлейф был длиннее, чем у остальных). Знаки ордена располагались на подушках, которые несли по одному человеку. За Андреевским орденом шли два ассистента с обнаженными шпагами, один из которых (а может быть, и оба) придерживал шлейф Андреевского ордена. Непосредственно за ними шла группа из пяти человек, отвечавших за короны. Двое (или трое, что трудно точно установить) несли подушки с коронами, двое других придерживали длинные шлейфы левыми руками, а в правых у них находились обнаженные шпаги. Пятый человек, примыкающий к несущим короны, двигавшимся параллельно, шел по отношению к ним самым левым (если рассматривать по ходу процессии); какую функцию он выполнял, неясно. За охранявшими короны два человека несли подушку с двумя скипетрами, шлейф которой придерживали два ассистента с обнаженными шпагами; за ними шел человек, несший, по-видимому, жезл верховного церемониймейстера, также сопровождаемый двумя ассистентами со шпагами. Кстати сказать, на панораме не видно державы (правда, изображения на границе фрагментов № 10 и 11 в рассматриваемой копии сильно размазаны).

Одна из корон похожа на Большую императорскую, но, как кажется, меньше головы ее несущего, да и по цвету больше похожа на золотую, а не алмазную. А вторая, по-видимому также золотая, отдаленно напоминает Астраханскую или Казанскую корону (без меха)[163]. Странно, что художник изобразил всего две короны, а их было, что достоверно известно, пять (см. ниже). Странно и то, что нарисованные короны «двигаются» как бы параллельно. На самом деле регламент предполагал определенную их последовательность. Например, она четко соблюдалась при похоронах Елизаветы Петровны, которые были взяты за образец траурных церемоний 1796 года. Современник тех событий граф де Горд замечает: «Все короны и ордена… были несены вельможами, шедшими один за другим, в сопровождении камергеров». М.О. Логунова пишет, что при погребении императоров после орденов несли короны: казанскую, астраханскую, сибирскую, таврическую, затем – державу, скипетр, корону императорскую[619]. Найти однозначный ответ на эту загадку мы не можем. Может быть, две короны – это упоминавшиеся выше погребальные (и им соответствует два скипетра; но где тогда две державы?). Возможно, от последовательности основных регалий решили отказаться, поскольку хоронили двоих… Но в данной панораме речь шла о перенесении останков только Петра Федоровича в Зимний дворец. Весьма вероятно, что художник сам не видел обеих процесий (только что упомянутой и процессии в Петропавловский собор) и все напутал. Тут стоит добавить, что на фрагменте № 13 под балдахином не видно погребальной короны. Если Большой короны не было при перенесении останков Петра Федоровича в Зимний дворец, то она обязательно должны была быть при движении похоронной процессии к Петропавловскому собору.

3 декабря Павел объявил «всем тем, кто находился в печальной процессии, за исправление в точности каждому предписанной в сей процессии должности его монаршее благоволение» (курсив наш. – О. И.)[620]. Это весьма многозначительное определение; выполнил ли свою должность в точности Орлов-Чесменский?!

5 декабря был назначен день погребения. Возможно учитывая прошлую задержку, участвующих в процессии чинов собрали в 7 часов утра. В 8 часов войска заняли обе стороны пути от Зимнего дворца до Петропавловского собора. В десятом часу началось шествие от Исаакиевского собора. Процессия проходила мимо Зимнего дворца, из которого императорская фамилия наблюдала за ней, и направлялась на Миллионную. В одиннадцатом часу императорская семья направилась в сопровождении придворных поклониться гробам Екатерины II и Петра III. После литии гробы были поставлены на колесницы, запряженные восемью лошадьми (каждую вел подполковник). С этого момента началась пальба из пушек, продолжавшаяся до тех пор, пока оба гроба не достигли Петропавловского собора. Впереди процессии находились хоругви, за ними двигались священники. Далее ехала колесница с гробом Екатерины II, а за ним гроб Петра III, за которым шел Павел I в мундире и длинной печальной мантии, шлейф которой несли камергеры (ассистентами у императора были граф И.П. Салтыков и адмирал А.Н. Синявин), потом шла императрица в глубоком трауре под черным на голове покрывалом; ее шлейф, простиравшийся на четыре аршина, несли камергеры (у Марии Федоровны также были ассистенты); аналогичным образом были одеты дети Павла и их жены. За императорской фамилией шли придворные, доктора, ближние комнатные Екатерины, а за ними особы первых четырех классов. Шествие продолжалось час сорок минут. Гробы были поставлены на катафалк. После этого началось погребальное служение. И опять началась пушечная пальба. Императорская фамилия поднималась на катафалк, чтобы отдать последний поклон «особам любезных родителей»; это же сделали и другие знатные особы. После этого Павел снял с себя печальную мантию и отправился с сыновьями верхом осматривать войска, а императрица с великими княжнами поехала в карете в Зимний дворец[621].

Среди очевидцев траурной процессии в Петропавловскую крепость была и французская художница Виже-Лебрен. Она вспоминала: «Во время похорон гроб Петра III, на котором поставлена была корона, везли в крепость перед гробом Екатерины II. Павел пожелал унизить хотя бы прах матери. Я наблюдала в окно за сей зловещей церемонией, подобно тому, как смотрят театральное представление из первых лож. Перед гробом императора шествовал кавалергардский офицер, с головы до ног облаченный в позолоченные латы, а на другом офицере, перед гробом императрицы, латы были только железные. Сын Петра III заставил убийц отца своего нести концы гробового покрывала. Сам Павел шел пешим вслед за похоронным кортежем с обнаженной головой. За ним следовала супруга его и весь многочисленный двор в глубоком трауре. На дамах были длинные платья со шлейфами и большие черные вуали. Им пришлось идти по снегу при ужасном морозе до крепости, весьма далеко отстоящей на другом берегу Невы. По возвращении некоторые дамы были чуть ли не при смерти от усталости и холода» (курсив наш. – О. И.)[622]. Итак, граф А.Г. Орлов-Чесменский и князь Ф.С. Барятинский несли покрывало, а не корону (во всяком случае, в Петропавловскую крепость). Если учесть, что Виже-Лебрен рисовала портрет Орлова, ошибиться в том, что он делал в процессии, она не могла.

Кстати сказать, острый глаз художницы приметил и двух всадников: печального – в черных латах, идущего с опущенным вниз мечом, и радостного – в золоченых латах, следующего верхом с ярким плюмажем на шлеме и мечом, поднятым вверх. К рассказанному Виже-Лебрен добавляет печальную подробность: «Офицер, шедший в золотых латах, умер от усталости». Но на это не обратили особого внимания; никто из очевидцев об этом событии не упоминает.

7 декабря в Зимнем дворце граф А.Г. Орлов-Чесменский был «жалован к руке» (как и бывший рядом с ним камер-юнкер Г.В. Орлов[164])[623]. Для многих исследователей это выражение благоволения к «убийце отца» казалось до того странным, что его объясняли непоследовательностью Павла Петровича. Нам же кажется, что возможно и другое объяснение: Павел Петрович достоверно знал, что А.Г. Орлов не только не убивал Петра Федоровича, но и не хотел этого делать.

15 декабря у гробов Екатерины и Петра III была отслужена литургия, а 18 декабря (в день рождения Елизаветы Петровны) гробы при соответствующих церемониях и в присутствии императорской фамилии были опущены в могилы. В заключение церемонии были вынесены императорские регалии. Ордена несли генерал-поручики, державу, скипетр и пять корон (Мономахову, Казанскую, Астраханскую, Сибирскую и Херсона-Таврического) – генерал-аншефы. Как сказано в официальном отчете: «И таким образом несены были все регалии церемониями, предшествуя их императорским величествам и высочествам, причем также и маршалы со своими жезлами и так все по чину садились в кареты, и всем придворным кортежем, бывшим обшитым в черное сукно, как кареты, так и лошади в черных шорах, покрытые черными же попонами, ехали в Зимний императорский дворец, и тем же порядком, выходя из карет, взнесены те регалии к государю императору во внутренние комнаты и там поставлены на столах и на подушках, чем все сие и окончено»[624].

Всех, правда, удивили даты на захоронениях. Н.И. Греч писал: «Достойны замечания надписи на гробницах: император Петр III родился 16 февраля 1728 года, погребен 18 декабря 1796. Екатерина II родилась 21 апреля 1729 года, погребена 18 декабря 1796. Подумаешь, говорит один писатель, что эти супруги провели всю жизнь вместе на троне, умерли и погребены в один день»[625].

Глава 2

Ссылка графа А.Г. Орлова-Чесменского

Отъезд

Эпоха Екатерины II окончилась. А.Г. Орлов-Чесменский прекрасно понимал, что при Павле I ему не следует ждать хорошего и не столько от самого императора, сколько от подлых подхалимов и недоброжелателей. 27 ноября он подал прошение президенту Военной коллегии графу Н.И. Салтыкову об отставке по болезни бригадира

А.А. Чесменского (побочного сына А.Г. Орлова). В нем говорилось: «Светлейший граф, милостивый государь мой! Я уже ваше сиятельство просил о бригадире Александре Чесменском, чтоб по болезни его исходатайствовать ему отставку; а как вы мне говорили, чтоб я вас в слове не оставил, то при сем челобитную его и препровождаю и прошу вас сделать ему милость по оной исходатайствовать решение. Он бы и сам напомнил ваше сиятельства к нему милости, но никак по болезни его ноги онаго учинить не может. Если же челобитная написана не по форме, то покорнейше прошу в оном его милостию своею наставить, чем меня одолжите, и решение, каковое б ни воспоследовало, он и я примем за совершеннейшую милость…» 7 декабря бригадир Санкт-Петербургского драгунского полка А.А. Чесменский был уволен в отставку[626]. А 27 декабря в 6 часов утра А.Г. Орлов-Чесменский выехал с семьей из своего имения Хатуни для лечения за границу.

1 января 1797 года, находсь в Смоленске, он пишет своему управляющему Д.А. Огаркову: «Прошу вас съездить от меня к Ивану Петровичу Архарову, поклонится и попросить ево, чтоб он меня одолжил напомнил бы братцу своему Николаю Петровичу о пашпорте для меня и едущих [со мной] за границу, а то я в опасности, чтоб реки не разошлись и чтоб не упустить благополучное время и не остановится в каком неудобном месте»[627].

Благодаря ссылке-лечению граф Алексей Григорьевич продлил свои дни. Он писал об этом С.Р. Воронцову в январе 1801 года следующее: «И я, равномерно как и вы, должен прославлять милость всемилостивейшего нашего государя: благоугодно было меня отпустить к водам, где я много свое здоровье поправил; и если бы оставался в России, и давно, может быть, не имел бы удовольствия ваше письмо читать и сам к вам отвечать, и благодарю Господа, что не превращен еще в небытие. Думаю, что Господь милость оную сделал для дочери моей, которую должен возрастить и наставить на путь правый, в чем и уповаю на святую Его милость»[628].

Можно представить, с каким чувством покидал граф Алексей Григорьевич родину. Болезнь не отпускала его. В цитированном выше письме от 1 января 1797 года он сообщал: «Я ж не могу похвалиться здоровьем: ноги и весь очень расслаб»[629]. Но еще хуже было на душе. 7 февраля он пишет другу, М.С. Рожину: «Меня ж теперь и скука и нетерпение не много беспокоят и желается, как возможно, чтобы поскорее уехать». А через пять дней ему же: «Што тебе сказать, любезно сердечному моему другу? Мы все часто об тебе вспоминаем. Нету коровы, которая б не напоминала твоей охоты… Я все молю Господа, спаси благочестивый и услыши ны. А вот што еще сказать, што чорныя собаки поиски свои имеют (по-видимому, намек на слежку или недоброжелателей. – О. И.). А хлопчек мой (дочь Анна. – О. И.) здоров. А мы часто загадываем на бобах; выходит всегда дурно. Шум в голове и тежело на сердце»[630]. Нет никакого сомнения, что подобные чувства испытывала княгиня Дашкова… Но они были, по-видимому, еще сильнее, если учитывать ее непримиримый характер.

Судьба княгини Дашковой

Княгиня Дашкова писала, что в течение двадцати лет после смерти Петра Федоровича не разговаривала с А.Г. Орловым. Это, наверное, правда. Согласно камер-фурьерскому журналу, их регулярные встречи при дворе в узком кругу начались лишь в 1787 году во время приезда в Москву Екатерины II, они продолжались в Петербурге во внутренних апартаментах императрицы. Екатерина Романовна и Алексей Григорьевич присутствовали вместе во время празднования Нового, 1789 года. В КФЖ отмечены их визиты к Екатерине II в 1791 и 1793 годах.

Смерть императрицы привела к тому, что Дашкова и Орлов почти одновременно подверглись опале со стороны Павла I. В те дни, когда Алексей Григорьевич покидал родные края, в ссылку отправлялась и Е.Р. Дашкова. Известие о смерти Екатерины II она получила в Троицком. Оно потрясло Екатерину Романовну. «Дрожь во всем теле и мучительные спазмы, – писала она, – за двадцать четыре часа превратили меня в самое жалкое существо; между тем я с грустью понимала, что это еще не конец моей жизни». Дурные предчувствия не обманули Дашкову: вскоре она получила сенатский указ, в котором говорилось, что император освободил ее от всех должностей. Екатерина Романовна написала письмо генерал-прокурору А.Н. Самойлову, в котором просила засвидетельствовать свою покорность императору и признательность за освобождение от «бремени, превышавшего ее силы». «Затем я со смирением приготовилась к неизбежным гонениям», – пишет Дашкова в своих «Записках».

Ожидания не были долгими. 1 декабря последовал именной указ московскому генерал-губернатору М.М. Измайлову: «Михаила Михайлович. Объявите княгине Дашковой, чтобы она напамятовала происшествия, случившияся в 1762 году, выехала из Москвы в дальние свои деревни». В черновике указа Павел собственноручно приписал: «Извольте смотреть, чтоб ехала немедленно». Екатерина Романовна узнала о повелении императора по прибытии в Москву 4 декабря от самого Измайлова. Если верить ее «Запискам», Дашкова сказала генерал-губернатору в присутствии родственников и друзей, что она всегда будет помнить 1762 год, что события, на которые, вероятно, намекает государь, никогда не вызовут в ней ни сожаления, ни упреков совести. Кроме того, Екатерина Романовна якобы сказала: «Если бы император захотел вдуматься в это, возможно, он не обращался бы со мной так сурово». Дашкова, как нам кажется, прозрачно намекала Павлу, что могло статься с ним, если бы не было переворота 1762 года. Вместе с тем она обещала в точности исполнить императорское повеление.

Сославшись на болезнь, Екатерина Романовна покинула Москву лишь 6 декабря. «Мое состояние, – пишет она, – было не чем иным, как борьбой со смертью». Весьма интересен фрагмент переписки того времени Дашковой с братом А.Р. Воронцовым. Александр Романович убеждал сестру, что образ действия Павла I по отношению к ней объясняется «его желанием отдать долг памяти отца и что коронация изменит нашу судьбу». Екатерина Романовна отвечала: «Ты говоришь, мой друг, что после коронации Павел оставит меня в покое. Стало быть, ты не знаешь его. Однажды начав избивать свою жертву, тиран повторяет удары до ее полного уничтожения. Я жду новых преследований и смиряюсь перед ними с покорностью создания перед своим Создателем. Сознание невиновности и то, что в моем негодовании по поводу действий императора против меня лично нет желчи, надеюсь, придаст мне мужества. Лишь бы его опасная недоброжелательность не коснулась тебя и моих близких; все, что Господу будет угодно ниспослать мне, я перенесу, не сказав и не сделав ничего, что могло бы унизить меня в собственных глазах…»

Екатерина Романовна очень хотела уехать за границу, но из-за сына не решалась просить разрешения на выезд, которого, скорее всего, и не получила бы. Возможно, Павел I узнал о каких-то высказываниях Дашковой. 12 декабря последовал новый императорский указ: «Господин генерал-лейтенант и московский военный губернатор Архаров (Иван Петрович. – О. И.). Повелеваем выслать из Москвы в дальние деревни княгиню Дашкову; поручаем вам и в нынешнем ее отдалении иметь за нею нижное (по-видимому, секретное. – О. И.) наблюдение…» Москвы повеление императора достигло лишь 20 декабря. Дашкова в это время жила опять в Троицком. Получив указ Павла, М.М. Измайлов немедленно направил Екатерине Романовне следующее письмо: «Сей час получил его императорского величества повеление, в котором изволил приказать, чтобы я объявил вам высочайшее его императорского величества повеление, чтоб вы выехали в принадлежащие сыну вашему деревни в Новгородске, находящиеся между Устюжны Железнопольской и Череповским уездом и там основали свое пребывание и остались до будущего его императорского величества повеления. Чем скорее сие исполнить изволите, тем угоднее будет его величеству…»

Дашкова выехала из Троицкого, по-видимому, 26 декабря. На следующий день уже из Боровска она пишет А.Р. Воронцову: «Я, мой друг, кое-как дотащилась до здешнего города и по болезни своей и то за милость Божию считаю…» Надо же было так случиться, что 27 декабря в Боровск приехал отправлявшийся в заграничную ссылку А.Г. Орлов-Чесменский. Его дочь Анна 28 декабря записала в своем дневничке, что в Боровске, «как сказывали, княгиня Дашкова ночевала». 28 декабря Дашкова сообщает брату из Можайска: «Я помаленьку тащусь; дорога худа, но погода, благодаря Бога, который, видимо, меня подкрепляет, очень хороша. Я сегодня хлебала щи и водки пила без рвоты, что я приписываю воздуху и рюбарбе[165], кою я другой день по половине ложки принимаю». В этом же письме были и такие строки, написанные в подлиннике по-французски: «Эта дорога из Москвы через Серпухов, которая мне предписана. Орлов меня обогнал. Непонятно, как он едет, ведь он тоже проехал из Серпухова, а эта дорога совсем в стороне от Битюга. Но, да ведет его Бог!» И по-русски Екатерина Романовна добавляет: «Казалось, вся наша жизнь, дела и свойства так розны, что нам одной участи иметь не должно было». Однако император Павел думал иначе. Уже в пути Дашкову, согласно повелению императора, сопровождал шпион. Конечным же пунктом пути княгини была крестьянская изба в местности сырой и нездоровой.

Уже в Твери твердость изменяет Е.Р. Дашковой, и она пишет письмо Н.В. Репнину, в котором просит разузнать: в каких преступлениях подозревает ее Павел? Известие об этом письме она сопровождает следующей не совсем понятной фразой: «Ведь Павел знал чувства, владевшие мной во времена царствования Петра III, и они должны были бы доказать ему и всем честным людям, что я никогда не имела в виду личных выгод и незаконного возвышения моей семьи». Вряд ли семилетний Павел Петрович знал о чувствах молодой княгини, но о ее участии в перевороте он потом, несомненно, много слышал. В ответном письме Репнин сообщил Дашковой, что ничем не может помочь, и советовал обратиться за содействием к императрице в расчете на то, что она уговорит Павла.

Не чувствуя расположения к себе Марии Федоровны, Екатерина Романовна некоторое время ждала, но тяжелые условия ссылки вынудили ее написать императрице. Она просила содействия в разрешении вернуться в Троицкое, из которого обещала никуда не выезжать. К этому письму Дашкова приложила еще и письмо к Павлу I, которое она называет «скорее гордым, чем просительным». В нем княгиня просит облегчения участи лиц, сопровождавших ее в ссылку. Екатерина Романовна подчеркивала, что «никогда при жизни императрицы, его матери, не была настроена злонамеренно по отношению к нему». Наконец Дашкова просила разрешить вернуться в Троицкое. Как пишет сама Екатерина Романовна, «когда императрица получила мое письмо и отнесла государю адресованное ему, он не захотел его принять, пришел в страшную ярость и прогнал ее, говоря, что не желает быть свергнутым с престола, как его отец». К Дашковой был послан курьер с приказанием отобрать у нее чернила и бумагу, а также поселиться в ее избе и следить, чтобы она не имела связи с внешним миром. Однако императрице и Нелидовой удалось успокоить Павла, и вдогонку первому курьеру был отправлен второй с разрешением вернуться в ее любимое имение.

Благодаря благосклонности Павла I к сыну Дашковой, Михаилу, 13 апреля 1798 года появился именной указ следующего содержания: «Господин действительный тайный советник и генерал-прокурор князь Куракин. Княгине Дашковой, живущей теперь в серпуховской своей деревне, позволить из оной выехать и жительство свое иметь в прочих своих деревнях и в Москве, когда нашего в сей столице пребывания не будет; во время же оного может она жить и в ближайшей подмосковной…» Любопытно, что через четыре дня подобная же свобода (с такой же формулировкой) была распространена и на Ф.С. Барятинского, признанного многими современниками убийцу Петра III.

А.Г. Орлов, узнав о смягчении ссылки Дашковой, тут же сообщил об этом С.Р. Воронцову. Последний писал 18 мая 1798 года: «Я очень благодарен дружескому вниманию графа Алексея Орлова, который недавно написал мне из Лейпцига, где он сейчас находится, о том, что он узнал новость, что моя сестра получила разрешение жить в Москве и что князь Дашков, ее сын, получил орден Святой Анны. Эти две новости, особенно первая, мне много радости». Заканчивая рассказ о судьбе Е.Р. Дашковой при Павле I, нельзя не упомянуть императорский указ от 15 ноября 1799 года о возвращении Екатерины Романовны «ко двору в качестве фрейлины»[631]. Орлову-Чесмен-скому до освобождения оставалось ждать еще полтора года…

Во время коронации Александра I княгиня Дашкова и граф Орлов-Чесменский приняли активное участие в этом мероприятии[632]. В это время отношения двух реликтов Екатерининской эпохи вроде бы начали налаживаться. Из письма М. Вильмот к матери от 17 ноября 1803 года узнаем, что Дашкова собиралась просить Орлова устроить бал. Этот бал состоялся. По рассказу Вильмот, под ружейный салют гости пили за княгиню Дашкову, затем за графа Орлова, а при третьем салюте они вместе прошлись в полонезе (233, 240–241).

О том, как состоялось примирение Дашковой и Орлова, М. Вильмот (Брэдфорд) рассказывала, несомненно со слов самой княгини, следующее: «Граф Алексей Орлов жил в Москве; единственная дочь его, замечательная по красоте, кроткому нраву и добродетелям, начала выезжать в свет. Она обратила на себя общее удивление; отец хотел слышать мнение княгини о своей любимой дочери, мнение, которым он особенно дорожил (этот курсив принадлежит Вильмот и, по-видимому, выделяет слова самой Дашковой. – О. И.). Дашкова наконец согласилась принять его. Когда Орлов приехал, княгиня, встретив его и дав поцеловать руку, сказала: “Так много утекло времени, граф; мир, в котором мы жили, так переменился, что настоящая наша встреча походит скорее на свидание на страшном суде, чем на возобновление знакомства; и этот кроткий ангел (причем она поцеловала молодую Орлову), соединяющий нас в эту минуту, дополняет нашу мечту”». С этого времени Орлов пользовался всяким благоприятным случаем, какой только представлялся его дочери, чтоб находиться в обществе княгини. Услышав, что княгиня рекомендовала мне его балы, по которым можно было составить лучшее понятие о народных увеселениях, он попросил ее назначить время. И он дал великолепный бал» (ГИ. 400–401).

По поводу приведенного рассказа необходимо заметить, что примирение происходило, конечно, не на том основании, что граф Алексей Григорьевич сокрушенно признал свои «вины» перед Екатериной Романовной. Это было не в характере Орлова-Чесменского, да и виниться ему перед Дашковой, в сущности, было не в чем. Скорее всего, он по-русски сказал: «Кто старое помянет, тому глаз вон».

Казалось, все прошлые обиды были позади. Но не таков был характер княгини Дашковой. Когда умер Орлов-Чесменский, судя по дневнику и письмам М. Вильмот, Екатерина Романовна не только не пришла проститься с ним, но и не высказала соболезнования «кроткому ангелу» в связи с потерей горячо любимого отца. Возможно выполняя его волю, Анна Алексеевна в конце мая 1808 года дважды посещала Дашкову; М. Вильмот пишет: «…Мы наслаждались обществом очаровательной молодой женщины, графини Орловой». Потом Дашкова все-таки побывала у Орловой-Чесменской; М. Вильмот записала в дневнике: «Дом и вся обстановка ее жизни остались такими же, как и при ее отце…» (389).

Неизвестно, какие чувства при этом посещении испытывала Екатерина Романовна. Но еще при жизни Алексея Григорьевича она написала свои «Записки» и даже добавила к ним особое примечание с упоминанием о письме из Ропши, обличавшем Алексея Григорьевича в убийстве свергнутого императора Петра III.

Конфликт между княгиней Е.Р. Дашковой и А.Г. Орловым-Чесменским имел своей основой как политические, так и субъективные причины. Эти выдающиеся люди принадлежали к разным партиям с разными целями и взглядами на будущее России. Их столкновение было неизбежным. Но благодаря характеру Екатерины Романовны, ее удивительному честолюбию конфликт превратился с ее стороны в жесткую конфронтацию. Однако проиграла в этом деле сама княгиня; чем больше она пыталась вредить Орловым, тем более теряла в глазах Екатерины II.

Часто говоря о добре, Екатерина Романовна несла зло не только окружавшим ее людям, но и себе самой. Инициировав бурное противодействие браку Г. Орлова с императрицей, она поломала, возможно, и их жизни. Конечно, Орловы не были невинными детьми. Однако защита ими самодержавного правления оправдалась выдающимися достижениями, которые обрела Россия в царствование Екатерины II. Немалый вклад внесли в это дело Орловы, и прежде всего граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский.

Немало сделала и княгиня Дашкова на ниве российского просвещения. Но яростная вражда с А. Г. Орловым представляет не лучшую страницу в ее жизни. Эти люди должны были в конце жизни примириться, и, кажется, для этого были сделаны реальные шаги с обеих сторон. Однако окончательного примирения не произошло; княгиня Дашкова не сумела справиться со своим характером.

Старый знакомый

В начале марта 1797 года А.Г. Орлов и его спутники прибыли в Дрезден. «Стал же я, – писал граф Алексей Григорьевич на родину, – в прежнем трактире. Хозяина уже не застал, а жива хозяйка, которая очень обрадовалась». Через две недели он уже в Лейпциге и пишет Рожину: «Здесь довольно перебесились на мой щет. Все предлагают, чтобы я здесь поселился. Я ж им в ответ говорю, што они с ума сошли, что хотят меня неверным государю и отечеству зделать. Естлиб так поступить, так лутче дневного света не видать. Вот вам мое мнение, которое непременно»[633]. Каждый день Орлов гуляет по городу: «А я всякой день на площади толкаюсь». Граф Алексей Григорьевич пытался успокоиться сам, но и поддерживать своих друзей в России. Рожину он пишет: «От скуки советую почаще Епиктета читать, а особливо петдесят вторую главу[166]. Она может быть и к наставлению пригодится». А Огаркову он старается помочь, приводя в пример себя: «Я и при старости моих лет стараюсь болезни мои превозмочь». Через несколько недель – ему же: «Я ж, благодаря Господа, от болезни моей телесной чувствую большое облехчение, а душевное спокойствие подкрепляет Епиктет, Сократ, Конфуциус, Велизарий и тому подобные примеры». О сохранении душевного спокойствия он пишет и Рожину: «Прошу тебя, не давай себя угнести мечтательными воображениями, которые ведут к унынию. Возникни и ополчись и будь превыше всех неудовольств духом, а в духе, што спасешь, сохранишь и здоровье свое, которое для всех любящих и чтущих тебя очень нужно».

Сам А.Г. Орлов-Чесменский так формулирует свое жизненное кредо: «Я ж во всем на милость Божескую и государскую полагаюсь; а никто из смертных во время жизни своей щастливым назватся не может, чему и премудрой законодатель Солон научает; все ж, чтоб со мною или моим имением ни происходило, по правилам моим, должен сносить с терпением и повиноваться власти и судьбе…» «А што фортуна людьми играет, оное всегда бывало, есть и будет», – замечает граф в письме к Огаркову. Вместе с тем Алексей Григорьевич не был фаталистом; он писал: «Нет ничего лутче, как на власть Создателеву полагаться, но и самому не должно быть оплошну. Береженова коня и сам Бог бережот»[634].

17 мая А.Г. Орлов-Чесменский прибыл в Карлсбад и поселился в доме № 31 на рыночной площади. На другой день его ждала приятная встреча. Карлсбадское стрелковое общество, не забывшее его посещений в 1768 и 1780 годах, устроило на этот раз торжественный прием с шествием стрелков под музыку и залпами из ружей у дома Орлова. Алексей Григорьевич, подойдя к окну, провозгласил тост за общество и приказал выдать каждому стрелку бутылку мельникского вина. Кроме того, он приказал сшить себе мундир как у членов общества и появлялся в нем, надев все свои русские ордена[635].

Сам А.Г. Орлов так описывает прием, оказанный ему в Карлсбаде: «И представилось нам городское веселье, а именно в чем оно состояло: подгору спускаясь, увидев меня, узнали многия и с такою радостью поздравляли с приездом, все до единого со радошным лицом, и кланелись, из дверей выбегая и из окошек выглядывая. И многие побежали друг другу рассказывать. Много старичков, который и постаре меня, взлягивая, в припрышку взбегались, а робетишки, набирая палочки, становились во фрунт, отдавали одни честь, а другая стреляли бух-бух во весь голос. Такова нам встреча была, когда я в карете сидел. Приехали в дом. Хозяйка разряженая встречает и с мужем своим при дверях; и народу довольно собралось, а потом пообедали, розбирались по комнатам. Вдруг в богатых мундирах разряженных шестеро или восмеро явилось. Идут по улице; я от них спрятался, размышляя сам про себя: не сила ли ето татарская, не полки ли басурманские? Нет. Мой ли царь со своею премудростию? Обробел, испугался и устрашился, не знав, куда мне, куда! Присылают ко мне одного из собратий своих, не яко грозного, но яко миролюбивого посла, што господа градския старшины и стрелки-молодцы бутто желают посмотреть старова знакомова стрельца-молодца. Посол впускается. Молодец от страху избавляется помалу, оправляется. Посла-молодца ласково принимает и вопрос чинит: “Гой еси ты, доброй-молодец, коея ради вины и из какой ты страны притекл еси?” Посол-молодец встрепенулся и взговорит таковы: “Прислан бо есмо от своей собрати стрелков-молодцев отыскать такова и такова-то, чтоб нам притить к нему и поклонится. Он у нас здесь находился как кровь с молоком”. Вздохнув немного, сказал: “Возвратися вспять к своим товарищам и поведай им – не найдут уже тово как был прежде, кровь с молоком, а найдут еще своево прежнева стрелка, который теперь, как кожа с молоком”. Посол на скорых ногах обратно течет и за собою вышеписанных молодцев влечет. Кому под семдесят, а иному и за семдесят с лихвой. Стали широки двери отворять, а из-за оных болшими шагами выступать. Старшей пред ними имеет на шее на голубой ленте большую серебреную лепешку со изображением какова-то им любезнова человека (медаль в честь Чесменской победы с портретом Орлова. – О. И.). Стали ряд по ряду, чин по чину, бутто куру пестрит. Тут-то чудо стало происходить: зачели надуваться, медалью похвалятся; да как лопнули вдруг, я удивился, выпустили из себя столько учтивостей и похвал, бутто четверть гороху на барабаны высыпали. Ах, ма! Куда мне, куда! Говорунов ни говоруньив московских со мною не было, кто возмог за меня ответ дать. К щастью моему, Дубовой блиско стоял. Видя меня в таком недоумении, спрашивает, ко мне подступая: не прикажу ли я их поподчивать. Вот чем меня избавил. По его предложению и учинил подчивать их сладким вином, показав графине их, и отпустил»[636].

Что касается бывшего «стрелка-молодца», ставшего как «кожа с молоком», то это не случайное ироничное описание Алексеем Григорьевичем своей внешности. В ноябре 1799 года он писал, отвечая Д.А. Огаркову: «Прописываете вы, что видели мою образину продажную у Елисаветы Афанасьевны, с чего и прислали мерку величины, которая в Италии написана была тому уже более 30-ти лет, и просят за нее 200 рублев. А как мне помнится, что оная образина вышла из дому Ал. В. Евреинова и довольно похожа была в то время; а теперь я сам себя чувствую, пристарел, придревнел и в оное время много болезней и печалей претерпел, следственно с теперешним положением и никакого сходства уже быть не может… А что она продается, так видно, что она уже излишнею зделалась…»[637]

21 мая Орлов-Чесменский сообщал друзьям следующие подробности своей жизни в Карлсбаде: «Живем жа мы здесь все в одном доме, ни с кем не знакомы. У вод со всеми кланеемся. В полпята и в пять встаем; накинув епанчи, бежим к водам, попиваем; а как отопьем, убираемся до дому. А как воды действовать перестанут, позавтрикаем, супу или шеколадку. После пойдем прогуливаться; потом в 12-ть часов сядем обедать! А как жар большой пройдет, пойдем опять прогуливаться; а там придем поужинать в 8 часов. С час посидим, в шахматы играем, в карты загадываем, волан из угла в угол мечут. А потом все на сон грядущий и рады до постели докарабкаться». Тут же Алексей Григорьевич прибавляет: «Я ж теперь пишу оное к тебе, укрывшись от дохтора, чтоб он не видал. Здесь оное запрещено, даже до тово, што и читать много запрещают, а поощряют бить баклуши, ходить, прыгать и веселиться. А я теперь совсем оного не могу. Хотя я к тебе прежде и писал, што здесь обрадовались мне, но право онаго описать нельзя, и радость их продолжается. Естли б были из недоброхотов моих здесь свидетелями, позавидовали б и подосадовали б»[638].

А недоброжелатели распространяли в России иные сведения о графе Алексее Григорьевиче, основываясь на отечественных сплетнях и иностранных публикациях. Так, например, Ш. Массон писал, что «он (Орлов. – О. И.) в настоящее время изгнан в Германию, где тщетно добивается роскошью и издержками завоевать уважение. От него отвертываются, как от одного из тех чудовищ, которые внушают ужас»[639]. К счастью, уцелели и были изданы материалы Карлсбадского общества стрелков. Из них мы узнаем о тех почестях, которые воздавались А.Г. Орлову и его семейству. Вот слова из приветствия, произнесенного в честь А.Г. Орлова дочерью одного из мастеров Карлсбада Марией

Гебкарт: «Сиятельный граф! Наши отцы с глубочайшей благодарностью тронутых сердец сознают все те многочисленные и великие милости, которыми вы их осыпаете с самого первого посещения Карлсбада. Но и на нас, детей, эти милости производят такое сильное действие, что мы чувствуем себя обязанными выразить вашему сиятельству благодарность, принести Вам наше приветствие и рассыпать цветы по пути к тому месту, где Вы сегодня опять приготовили великодушно жителям Карлсбада новое удовольствие. Если бы здесь не было наших родителей, которые счастливы тем, что ваше сиятельство любите их, то мы, дети, сохраним в благодарной памяти имя Орлова, его великодушие и любовь к жителям Карлсбада. Это имя мы будем передавать нашим потомкам, чтобы оно было незабвенно»[640].

Орлов-Чесменский на самом деле любил и уважал карлсбадцев не только за то, что, как он говорил, они научили его стрелять. Уезжая в Россию, Алексей Григорьевич направил Стрелковому обществу следующее послание: «Наиуважаемые господа! Приношу вам лучшую благодарность за ваши доброжелания. С удовольствием буду я вспоминать о том почете, который вы всегда оказывали мне во время моего пребывания в Карлсбаде. Очень жалею, что теперь не буду иметь более удовольствия принимать участие в ваших удовольствиях, но я надеюсь со временем, если по милости Божией буду жив и здоров, снова увеличить компании почетных стрелков. Желаю вам благополучия, веселья и новой приятной встречи. Пребываю всегда в полном благорасположении к почтенному Стрелковому обществу граф Алексей Орлов-Чесменский. Р. S. Вашу форму я буду старательно беречь для последующего могущего быть употребления». В знак уважения Алексей Григорьевич подарил Обществу специально выполненное в Дрездене знамя, сделанное по образцу старого и уже ветхого[641].

Не только рядовые карлсбадцы посещали Орлова. В его праздниках принимали участие и высокопоставленные особы: например, герцогиня Доротея Курляндская. В 1800 году граф Алексей Григорьевич устроил соревнования по стрельбе в честь тезоименитства принца Антона, герцога Саксонского (брата курфюрста Августа Фридриха Саксонского) и его супруги[642]. Но сплетни и слухи от этого не уменьшались, а самое неприятное, что многие из них шли из России от близких Орлову-Чесменскому людей.

Слухи и факты

Темные слухи из России донимали Алексея Григорьевича. Они проникали даже в среду орловских крестьян, что было, конечно, неприятно их хозяину. В письме от 4 апреля 1797 года на предложение строить церковь в Мышенском граф Алексей Григорьевич, чувствуя, на что намекает Д.А. Огарков, отвечал ему: «А што прописываете, што молить обо мне будут, так я оную должность сам на себя беру о испрошении Божией благодати, а на других худо в оном положиться могу! Вить другая могут много прозб иметь, неровно наскучат, а у меня молитва коротенкая: подаждь Господи мне твоя благая, избавь мя Господи от видимых и невидимых ратников и врагов! Господи, владыко живота моего, от духа праздности, уныния избави мя и протчия»[643].

Управляющий Орлова Д.А. Огарков, судя по всему, верил в рассказы о грехах своего хозяина. Об этом свидетельствуют его подчеркивания в письмах Алексея Григорьевича. Так, в письме от 8 мая 1798 года, говоря о расчетах с Е.С. Синявиной, Орлов пишет: «…Должен я при жизни моей с нею по совести моей расквитатся пока мой дух ис тела моего не вылетел, штоб можно было представится и к Вечному Судне не имев зазорных дел». Нет сомнения, какой смысл носит в данном случае подчеркивание Огаркова. Или вот другой пример. Орлов пишет: «Сожалею, што князь Сер. Серг. Гагарин скончался не доконча своих проектов, да может быть не успел порядочно и душу свою очистить от здешних земных прегрешений покаянием»[644].

Чувствуя подобное отношение к себе Огаркова, Алексей Григорьевич решил ответить ему откровенным письмом.

«…Не первый год вы меня знаете и сожалею, – писал он, – што допрема и по се время узнать не могли, а когда сами узнать не могли, следственно может быть на словах других основываетесь, чем на собственном вашем испытании. Причиною же моих писем, которые вам сумнительство подали, я имел во оном особливыя притчины, зная наверное, каким образом некоторые из моих знакомых, а может быть одолженных, мои свойства и характер описывали и описывают. Более на оный случай не буду говорить, а пословицу русскую скажу вам: не вспоя, не вскормя, злодея себе на шею не наживешь, да и вам бы естли могу присоветовать, штоб вы меня щитали каковым зазнали, а не всех бы людских разговоров принимали так, как оне у злоязычников из ухищренной их пасти вылетают.

А буде бы и хотели меня допрема познать, буде обо мне скажут, што я добрый человек, так спросите, што и кому доброе зделал, буде ж скажут вам, што я зол, скуп и дурен человек, так и на то спросите, кому зделал зло и кому в настоящей нужде отказал. Не подумайте, чтоб я вздумал вам правила преподавать, а единственно пишу толко мое правило, как я сам поступал и впредь поступать желаю, дурно ль оное или хорошо, и покудова мне не докажут, тогда и останусь по смерть мою при оном правиле, а ежели кто докажет, што я могу лутче жить для ползы моих ближних, тогда с охотою от моего правила отступлюсь и за полезное для моих ближних, разумея всех вообще, примусь.

Я ж здесь и в книгах печатных видел худо и добро о себе напечатанное и по примеру больных стараюсь сам себя себя ощупывать; буде меня хвалят, да не есть истинна, тогда почитаю их за льстецов, [которые] либо обманули или приготовляются меня обмануть; буде же хулят, тогда стараюсь разсматривать за какое дело, буде оное мною худо зделано, тогда стараюсь оной недостаток мой поправить, а в противном случае остаюсь неисправленным…»[645]

Тут необходимо напомнить о вышедших в 1797 году книгах Ж. Кастера «Жизнь Екатерины II» (в Париже на немецком языке оно появилось уже в 1798 году) и К. Рюльера «История и анекдоты о революции в России в 1762 году» (в 1797 году вышли два издания на немецком языке). Нет сомнения, что об этих сочинениях было известно Орлову-Чесменскому, как и о других подобных изданиях. Граф Алексей Григорьевич, находясь в изгнании, внимательно просматривал немецкие газеты, в которых мог найти статьи о выходе упомянутых книг.

В связи с различными слухами мысль о справедливости в оценке и суде повторяется в письмах. Орлова-Чесменского неоднократно. «…Не осмеливаюсь обвинять, не слыхав, не выслушав от обвиняемого», – пишет граф Алексей Григорьевич в одном письме, как бы распространяя это правило и на себя. «Разность великую нахожу: разбирать дело по одним разговорам или по доказательствам», – повторяет граф Орлов. Но он не надеется на такой подход к себе: «А в свете, брат, всегда так бывало: мало правду любили, мало и теперь любят, да и впредь мало нужды, чтоб ее любили»[646].

Нигде среди уцелевших писем Орлов-Чесменский прямо не опровергает обвинений, которые повторялись в различных кругах общества; он не пытается сочинить каких-либо простейших оправданий, по-видимому зная, что даже самым верным не поверят, но, скорее всего, потому, что дал клятву Екатерине II, а потом и Павлу I молчать. Только косвенно он опровергает нападки на себя. «Время, случай и обстоятельства часто принуждают совсем против предпринятых правил и желания», – замечает Алексей Григорьевич в одном из писем к Д.А. Огаркову. А в письме к М.С. Рожину от 21 мая 1797 года он пишет: «Рад бы я был, естли б и злодеи мои, буде они есть, видели мое внутренную. А што до наружности принадлежит, я б серед площади и в фонаре мог жить, не имев зазрения и стыда в моем обращении»[647].

Он смело предает себя суду Бога, как человек, не чувствующий за собой вины: «Подай Господи, каждому по делам его», «И помолимся, чтоб каждому по делам его Господь и суд воздал», «И да будет воля Всевышнего над нами; Он нас милует и по грехам нашим наказует, а мы с терпением сносить должны и уразумевать наши прегрешения, но вот беда, буде не догадается и останется по невинности винным»[648].

А.Г. Орлов оставлял дела свои не только на Божеский суд, но и на людской, на суд времени: «Надобно знать, кто б как хитер не был, а время всегда деяния наши обнаружит»[649]. Однако наше время не спешит снять вины с Алексея Григорьевича, и до сих пор его считают убийцей Петра III и похитителем «несчастной Таракановой».

Основной причиной, порождавшей слухи и толки, было не совсем понятное отношение Павла к Орлову. Сам Алексей Григорьевич в письме к С.Р. Воронцову от 10 мая 1797 года замечает: «О себе же теперича не знаю что сказать, какая я птица: орел или синица. Из России выехал я по просьбе моей к водам, а сколько со мною странностей происходило, и теперича сообразиться не могу; а что вперед будет, того весь здешной Лейпцигской университет постигнуть не может. Я же по скорому моему выезду и по болезненным моим припадкам дорогу едва перенести мог, а теперича, слава Богу, немного оправился. Еду в Карлсбад и пробуду осень здесь, а когда могу возвратиться в Россию, того прямо сказать не могу. У нас старая пословица теперича опять сильно в употреблении, которую господин Веселовский употреблял, живучи в Швейцарии: Божье да государево, без вины виноват, хоть не рад да готов[167][650]». Хорошо осведомленный А.С. Шишков (о нем еще пойдет речь ниже) утверждал, что изгнание Орлова было «негласно»[651].

Несмотря на внешнюю мягкость – выезд из России для графа Алексея Григорьевича на лечение с родными и близкими, – это все-таки была ссылка. А.Г. Орлов-Чесменский это понимал. В июне 1797 года он пишет М.С. Рожину: «Желаешь знать, как скоро мы можем возвратиться. Оное единому Господу известно, а не нам грешным. У вас теперь мы должны спрашивать: когда можем увидеться…» А в письме к Огаркову от 4 августа он замечает: «…Мне жа чужа сторонушка очень скушна становится, хотя во всех местах покойно, а где меня знают, потому меня и принимают и уговаривают, чтоб я здесь и домком позавелся, но к чему душа не лежит, нельзя тово любить». 26 октября он пишет Огаркову: «Благодарю за позыв ваш меня к себе, но лутче оставте меня покудова излечусь, тако я просил и самодержзца нашего, но не получил еще милостивого ответа…»

В марте 1800 года Алексей Григорьевич замечает в письме к Огаркову: «Мне б и самому желалось исполнить то, о чем вы ко мне пишите, но при всем оном много непреоборимых невозможностей и необходимо надобно судьбе и случаю повиноваться, и да во всем будет воля и предел Создавшего нас, аминь». А через месяц в письме к С.Р. Воронцову Орлов сетует: «О себе ж не знаю, когда могу ехать на гробы отцов моих». Хорошо передают переживания Алексея Григорьевича следующие его слова: «Я же здесь иногда занимаюсь покупкою жаворонков, а некоторых опять в поле выпускаю…»[652] Истинно русскому человеку было без родины очень тяжело.

В первые месяцы ссылки он пытается продемонстрировать свои верноподданнические чувства и ко дню коронации дарит Павлу I лучших своих коней. Однако подарок не был принят, и граф Алексей Григорьевич пишет Огаркову: «…А как видно, то, может быть, неугодны показались, то оному и не дивлюсь, а мне оне у меня казались лутчими и надежнейшими. А теперь, когда оне посвещены были для такой высокой и освещенной особы, то уже никому и не могут доставатся, а пусть в конюшне простоят и дни свои прекратят, сколько им определено было в живых оставатся»[653].

В своих письмах Орлов поначалу показывает лояльность власти: «Прошу естли и впредь какое всеобщее повеление случится, давать мне знать, чтоб я согласно мог во всем поступать воле монаршей». Получив сведения о коронационных праздниках, он пишет Огаркову: «Благодарю за уведомление о торжествах. Правду сказать, и признатся должно, што Москва-старушка ощастливлена присудствием монаршим, да и впредь надежда оным щастьем пользоватся». Но через верноподданничество, несомненно во многом искреннее, прорывались у Орлова и такие фразы: «…По повелениям от правительства вперед не соватся, сзади не отставать, а в середке не мешатся, от миру не отставать, а повеленное исполнять»[654].

Приехав летом 1798 года в Карлсбад, Орлов решил устроить большой праздник в честь тезоименитства Павла I, отмечавшегося 29 июня. Вот как описывает это очевидец, А.С. Шишков: «Праздник был великолепный. Поутру собралось здешнее общество стрелков (давно уже избравшее графа Орлова своей главою) для стреляния в цель с расписанными за меткость наградами. Все русские приглашены были к обеденному столу. После обеда – театр, где в аллегорическом балете выставлен был бюст императора Павла Первого, которому гении, при увенчании оного лаврами, пели в честь разные стихи, напечатанные и раздаваемые всем зрителям. Ввечеру – блестящий бал с роскошными потчиваниями и ужином, за которым, при питии шампанского за здравие императора палили из пушек, нарочно для сего выписанных и привезенных. Дом и прилегающая к нему роща были богатой рукою освещены огнями; и наконец, сожжен прекраснейший фейерверк». Праздник продолжался два дня; на него пришло множество людей, не только карлсбадцев, но и из окрестных селений. Гостьей графа Орлова-Чесменского была в те дни герцогиня Доротея Курляндская[168]. «Я очень был рад сему празднику, – продолжает А.С. Шишков, – доставившему мне случай сделать с приложением петых стихов подробное донесение, которое имело такой успех, что государь император, невзирая на великую к графу Орлову немилость, написал к нему благодарственное письмо»[655]. Текст этого послания любопытен: «Граф Алексей Григорьевич! Узнав о празднестве, сделанном вами по случай прошедшего дня моих именин, и судя из оного, что вы хотели дать мне лично знать о вашей ко мне преданности, я изъявляю вам мою благодарность, яко о деле персонально ко мне относящем, пребывая вам впрочем благосклонным. Павел»[656].

Велика была радость графа Алексея Григорьевича, прочитавшего последнюю фразу императорского послания. 4 сентября он писал Огаркову: «…Не подосадуй, што давно не отвечал – маленкие переезды, притом хромота и глухота на меня напали, в ногах чувствую судороги, да и уши по временам закладывает, так што едва могу слышать, што говорят; а зрение на сих днях меня очень порадовало: имел щастие полученный милостивый отзыв от ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАГО НАШЕГО САМОДЕРЖЦА читать, за которой всеподданнейческую мою благодарность послал, и об оном с радостью вас извещаю»[657].

В 1799 году А.Г. Орлов вновь устроил праздник по случаю тезоименитства Павла I, который продолжался также три дня. В нем участвовала и великая княжна Анна Павловна, путешествовавшая под именем графини Романовой. Стрельбы, завтраки, обеды, балы и концерт, театральные и цирковые представления радовали участников праздника. Все было прекрасно иллюминировано: светилось более чем 6 тысяч ламп и фонарей. Центром являлся красивый храм, высотой около 6 метров, убранный холстом и атласом. Вот его описание, оставленное современником: «В середине храма между колоннами красовались имена русских императора и императрицы, а кругом коронкою все остальные имена царствующего дома. Вверху сияло солнце, которое вращалось; потолок многоцветный был поистине чудно сделан. Этот храм возбуждал восхищение во всех, приходивших посмотреть на праздник». Граф Алексей Григорьевич писал 14 июля 1799 года Д.А. Огаркову: «Праздновано было три дня ко удовольствию всех здесь находящихся банных гостей, как вышних, тако ж и нижних, и все кончилось с порядком. Я ж намерен был отсель уже уехать, но непредвидиной случай – отъезд гр. Н.П. Панина (мужа племянницы, Софьи Владимировны. – О. И.) остановил меня здесь для племянницы, которая зачела воды пить, да и з детми здесь находится; графиня ж Романова и со свитою своею отъехали к Теплицам, где я и дом, мной нанетой, с охотою для нее уступил». На этот раз Алексей Григорьевич из Петербурга ничего не получил. Но известной наградой было пребывание у него на празднике великой княгини со свитой. 2 августа Орлов устроил соревнования в стрельбе в честь дня рождения императрицы Марии Федоровны[658]. В следующем году граф Орлов ничего подобного не устраивал: то ли не было средств, то ли уже и не было желания.

Зиму 1800/01 года Алексей Григорьевич провел в Дрездене. Об этом времени оставил небольшие воспоминания бывший там же Ф.П. Лубяновский: «Граф Алексей Григорьевич Орлов в Дрездене был тот же знатный русский боярин по гостеприимству. Не говоря о балах у него и обедах, мне он приказывал бывать у него и по утрам; иногда при мне одевался; на руках как верви сплетены были жилы; рассказывал о Чесменском деле. Останавливался с флотом в Ливорно. Тут заболела у него поясница; посоветовали ему обливаться холодной водой. Вместо обливания пошел в море, а оно в ту пору разыгралось, стал лицом к берегу и, опершись на шест, дал волю морю обкатывать поясницу волнами; стало легче, в Москве та же беда с поясницею, а море не дошло туда; оборотился на пороге бани спиною наружу и приказал качать в поясницу из пожарной трубы: отдало. Многое слыхал я здесь от старика-очевидца…»

4 января 1801 года граф Орлов-Чесменский писал С.Р. Воронцову: «А нам теперь всем православным молить и просить Господа, всех благ Подателя, чтобы наворожденный век не так свирепствовал, как скончавшиеся последние десять лет»[659]. Даже в письме в Англию А.Г. Орлов не мог себе позволить точно определить продолжительность «свирепых годов». «Живем же все в осторожности», – пишет он в том же письме. В этом отношении следует, по нашему мнению, признать недостоверным известный рассказ Н.К. Загряжской А.С. Пушкину о ее разговоре с Орловым-Чесменским в Дрездене. «Я встретилась с ним (А.Г. Орловым. – О. И.) в Дрездене, в загородном саду, – рассказывала Н.К. Загряжская. – Он сел подле меня на лавочке. Мы разговорились о Павле I. “Что за урод? Как это его терпят?” – “Ах, батюшка, да что ты прикажешь делать? Ведь не закупить же его?” – “А почему ж нет, матушка?» – “Как! И ты согласился бы, чтобы дочь твоя Анна Алексеевна вмешалась в это дело”. – “Не только согласился бы, а был бы очень тому рад”»[660]. Этот рассказ начинается с французской фразы, наверно принадлежавшей также Загряжской: «Орлов был в душе цареубийца, это было у него как бы дурной привычкой». Что касается упоминания о графине Анне Алексеевне, то это несомненная ложь (и об этом мы еще скажем ниже).

Что касается будто бы произнесенных им слов об удушении Павла, то это весьма сомнительно, так как А.Г. Орлов понимал, что будет с ним и особенно с его нежно любимой Анной, если Павел узнает о подобных высказываниях. Исследователи уже давно указывали на неточности рассказов Н.К. Загряжской[661]. Намек на убийство Петра III Орловым приобретает особый смысл, если учесть, что он исходит из уст дочери человека, предавшего Петра Федоровича, и весьма вероятного, на наш взгляд, организатора его убийства. Кстати сказать, Екатерина II весьма нелестно отзывалась о Загряжской, относя ее, по словам А.В. Храповицкого, к авантюристам[662].

Орлов очень рано узнал, что за ним следят. Так, в письме М.С. Рожину от 7 февраля 1797 года из Гродно он сообщает: «Анна Николаевна (Петровская, будущая жена А. Чесменского. – О. И.) приметила, што твое письмо было распечатавано, как-то пакет подпалили по неосторожности». Тому же Рожину Алексей Григорьевич советует: «Буде ты войдешь с ним в переписку, должно велику осторожность иметь и на бумаге, чтоб не шатко и не валко было, да не к чему бы было и прицепок делать»[663]. Предосторожность немаловажная. Н.Н. Новосильцев в одном из писем того времени к С.Р. Воронцову сообщал: «Мне пишет один хороший знакомый из Германии, что вся наша русская граница оцеплена кордоном войск и что при этом кордоне имеются особые чиновники, обязанные вскрывать все письма, идущие в Россию по почте или чрез посредство путешественников. Такие письма обмакиваются в уксус под предлогом предохранительной меры от заразительной болезни, нигде не существующей вне нашего отечества. Странность в том, что будто бы проводником мнимой заразы служит только почтовая или писчая бумага, а отнюдь не ткани и не платья, которые в уксус не погружаются». Названные корреспонденты настолько боялись перлюстрации, что даже в Англии наиболее откровенные мысли писали между строками лимонным соком[664].

Нет сомнения, что Алексей Григорьевич догадывался или достоверно знал, что за границей за ним будет установлена слежка. Мы же знаем об этом вполне точно. А.С. Шишков откровенно признался в своих воспоминаниях, что ему было поручено «прилежное наблюдение за поступками всех русских которые будут там (в Карлсбаде. – О. И.), а особливо за князем Зубовым и графами Орловым и Разумовским[169] и чтобы в случае каких-либо примеченных мною в их поведении худостей, немедленно с нарочным присылал о том мои донесения… Статс-секретарь Обресков, – продолжает свой рассказ Шишков, – при отправлении сего повеления, в особом своем приятельском письме написал ко мне: “Смотри, брат, держи ухо востро! К тебе послано такое приказание, от которого легко можешь попасть в беду”. Сие поручение, которым я гнушался, и сии угрозы произвели во мне и омерзение и страх».

Алексей Григорьевич, по-видимому, скоро догадался о секретной миссии Шишкова. Вероятно, поэтому он посылал А. Чесменского к последнему посоветоваться об организации праздника в честь Павла I. Не исключено, что и сам Шишков, очарованный старым графом и его семейством, намекнул ему о своей неприятной роли. «Мне захотелось, – пишет Шишков, – съездить в Лейпциг на ярмонку. По приезде моем туда, побежал я тотчас к графу Орлову, которого нашел сидящего в халате с надетым (как и после всегда его видел) по камзолу Георгиевским первой степени орденом. Он принял меня просто, без большой ласки, но чистосердечно. Изгнанный, можно сказать, из России, он жил здесь семьянисто, а именно с ним были: дочь его, графиня Анна Алексеевна с надзирательницею своею старушкою, ближайший родственник его Чесменский с женою и путешествующая с ними госпожа Марья Семеновна Бахметева – все весьма приятные особы. Познакомясь с ними, я всякий день, почти безвыходно, был у них с утра до вечера. Тут перестал я досадовать на данное мне повеление присматривать за русскими, ибо без того не смел бы я ходить в дом к графу, опасаясь, чтоб по какому-нибудь неизвестному мне за мной присмотру, не подать на себя подозрение».

В этом отношении интересен разговор, будто бы произошедший между Шишковым и А.И. Ильинским. «Слышал ли ты, – спросил у меня Ильинский, – что Орлов дает бал?» – «Слышал». – «Это не ему, а нам надлежало сделать» (Ильинский хотел устроить бал за 20 червонцев). – «Кому нам? Я не имею столько денег». – «Но как может изгнанный государем из России праздновать день его тезоименитства?» – «Изгнание его не гласно, и при том же, кто может ему это запретить?» – «Пускай дает! Я не буду на его бале». – «Как хочешь». – «А ты будешь?» – «Буду». Он подумал немного и сказал: «Ну, так уж и я приеду». Этот диалог любопытен еще и тем, что достаточно близкие к Павлу люди не знали точную формулировку изгнания графа Орлова.

«По прибытии в Петербург, – продолжает свои воспоминания Шишков, – я поехал тотчас во дворец и велел доложить о себе государю. Он приказал мне войти к нему. Первый его вопрос был о князе Зубове и графе Орлове: смирно ли они там живут? Я отвечал, что, сколько я усмотреть мог, они преисполнены к нему благоговением и ведут жизнь самую кроткую. “Так ты ничего за ними худого не приметил?” – повторил он. “Ничего, государь”. “Ну, хорошо! Нам же лучше. Я тебе верю”. Опасаясь, однако ж, чтоб похвала моя не подала ему на меня какого подозрения, рассудил я за нужное примолвить: “Государь! Долг мой велел бы мне донести вашему величеству правду даже и тогда, когда бы они били ближайшие мои родственники или благодетели; но Зубову и Орлову я ничем не обязан и потворствовать им не имею никакой причины”. Казалось, он словами моими был убежден и отпустил меня милостиво»[665]. Судя по тому, что А.С. Шишков был пожалован орденом Анны I степени, а затем произведен в вице-адмиралы, Павел ему действительно доверял.

Чувствуя немилость Павла I к А.Г. Орлову, российские чиновники начали на него наседать: в Москве ввели постой в его домах, несмотря на то что эта повинность была снята с домов Орлова указом Екатерины II в 1774 году. В октябре 1797 года граф Алексей Григорьевич в письме к Огаркову замечает: «Да что я всем начальникам неудовольственное сделал, что они двойную тяготу полагают?» «…А што мои дома занимаются под постой генералитецкими чинами, видно што им ндравится так…» – писал Орлов в мае 1798 года. В манежах его начали объезжать казенных лошадей. Покушались даже на его знаменитый конный завод. Об этом мы узнаем из письма Алексея Григорьевича С.Р. Воронцову, написанного в мае 1801 года: «А что я завод конской кстати, по вашему мнению, перевел в другую деревню, оное не столько от моего разсудка и знания случилось, а большею частью от притеснению. Оную деревню торговал у меня турецкой крови, французского воспитания, ографетвованный покойным государем (И.П. Кутайсов. – О. И.)\ но как я не согласился оной земли продать, всячески стали придираться…» Не зная еще о смерти императора 17 марта 1801 года, Орлов пишет Огаркову: «…Даруй только Боже, чтоб у нас законы в полной силе были, но и на ето у нас, хотя дурная, но справедливая пословица есть: не бойса суда, а бойся судьи, как посудит». Но час окончания ссылки А.Г. Орлова-Чесменского уже пробил.

Возвращение на родину

В лечении, воспитании дочери, в чтении и размышлениях прошло четыре года; наступил 1801 год. 11 марта пал от рук заговорщиков Павел I. Весть о его смерти и восшествии на престол Александра I вскоре долетела и до Орлова-Чесменского. Он писал с великой радостью С.Р. Воронцову: «…По благости Господней полунощная звезда высоко взошла и светом озарила, принося с собою благорастворенный воздух приятныя весны, от чего все изуродованные, едва дышушие, оживотворились и должны воссылать к Предвечному Владыке мольбы наши о благополучном царствовании нашего милосердого монарха на веки нерушимо. И мы все россияне можем сказать: восиял нам свет присносущный, и не до конца наш Господь на нас прогневался, и прежде Воскресения Христова воскресил Россию и нас с нею…»[666]

Радость графа Алексея Григорьевича была тем более велика, что на родину его приглашал сам император Александр I. О том, как все это было 22 марта 1801 года, Н.П. Панин писал в Москву жене, Софье Владимировне: «Наше желание относительно твоего дяди (А.Г. Орлова-Чесменского. – О. И.) исполнено, как увидишь из прилагаемого при сем письма моего к батюшке (В.Г. Орлову. – О. И.). Нынче вечером я отправил фельдъегеря в Дрезден и думаю, что будешь иметь удовольствие увидать своего дядю раньше даже нашего свидания»[667].

Сохранилась копия текста, посланного Паниным Орлову-Чесмен-скому 23 марта: «Милостивый государь мой, гр. Алексей Григорьевич. Хотя государь и позволил уже вообще всем, как вне России, так и в провинциях империи обретающимся, приезжать в столицу, или же по желаниям своим избирать места пребывания, но его императорское величество, удостоив ваше сиятельство особенным благоволением своим, повелеть мне соизволил уведомить Вас, милостивый государь, что Вы можете не только возвращаться в отечество, но и основать будущее пребывание Ваше там, где Вы за благо разсудите. Исполняя сие приятное для меня препоручение, которое для скорости к вашему сиятельству доставлению, я препровождаю с нарочным курьером. Остаюсь… PS. Паспорта при сем к вашему сиятельству не препровождаю, ибо по теперешним обстоятельствам в нем нужды никакой не имеется и для въезда Вашего в пределы российские затруднения Вам никакого не будет. Равным образом в воле Вашей состоит привезти с собой кого за благо разсудите» (курсив наш. – О. И.)[668].

О приглашении прибыть в Россию Орлов-Чесменский тут же уведомил своего старого приятеля С.Р. Воронцова: «О себе теперь вам скажу: расположился было я ехать в Карлсбад, но на сих днях получил от всемилостивейшаго нашего императора своеручное письмо, в котором благоугодно было показать свое соизволение и желание видеть меня в Петербурге, чего для оставляю все мои поездки и тороплюсь упасть к стопам его и препоручить дух и тело мое»[669]. К сожалению, этого письма найти не удалось.

Наконец-то Алексей Григорьевич, «пережив столь много бурь и жесточайших зим, которые столь многих изуродовали, что и счету не найдешь», мог вернуться домой. Со смертью Павла I, казалось, потеряли свою силу «гидры и сфинги», терзавшие Отечество. В цитированном письме к Воронцову он раскрывает один из основных источников своих тревог: «У меня ж большой камень с сердца моего свалился: за дочь мою я всегда опасался, чтоб покойный государь не приказал ее выдать противу желания ее, а теперь оной беспокойной и снедающей меня мысли совершенно по благости Господней освобожден. Да и вся Россия стала спокойнее дышать. Удивительное дело, как себя до такой степени довести, что и здешние жители, как вышние, так и нижние, отменно оному случаю обрадовались».

Только в конце мая или начале июня семейство Орловых выехало на родину; из-за болезни Анны Алексеевны они надолго задержались в пути[670]. Однако граф Алексей Григорьевич успел приехать в Москву к коронации Александра I. На другой день после торжественного въезда императора в Москву, 9 сентября, Орлов был на обеде у вдовствующей императрицы Марии Федоровны, где присутствовал Александр I с супругой.

Во время торжественного шествия 15 сентября Орлов-Чесменский шел в первом ряду корпуса знатнейшего российского дворянства. Согласно «Списку особ, назначенных при разных должностях в церемонии коронования 1801 года», граф Алексей Григорьевич должен был исполнять важную роль – несение императорской короны. Необходимо заметить, что при планировании церемонии похорон Павла I Орлову-Чесменскому хотели поручить несение сначала скипетра, а затем державы, но граф Алексей Григорьевич не успел приехать, поскольку церемония похорон происходила 23 марта[671].

В камер-фурьерском журнале за 1801 год о несении А.Г. Орловым императорской короны ничего не сказано, там лишь упоминается о «состоящих в рангах и классах первых трех чинах», которые несли императорские регалии, и, в частности, «на глазетовой подушке большую корону». Однако в описании парадного обеда в Грановитой палате в упомянутом журнале указывается, что с правой стороны трона на ступенях находился генерал от инфантерии граф Орлов-Чесмен-ский «с подушкою для короны, которая, однако ж, положена была на столе перед императором…».

Назначение А.Г. Орлова-Чесменского для несения короны кажется делом не совсем понятным, поскольку в обществе ходили слухи об участии Алексея Григорьевича в убийстве Петра Федоровича. Неужели тот, кто составлял церемониал, не помнил или не знал, почему Павел I заставил Алексея Григорьевича принять участие в церемонии перезахоронения останков Петра III? Как разрешил Александр I доверить корону в «такие» руки? Если то, о чем говорили дворцовые кумушки, было правдой, то согласие императора на участие в церемонии коронования «убийцы деда» бросало дополнительную тень на его образ, и так уже затемненный слухами о косвенном участии в убийстве отца. Всего этого Александр Павлович не мог не понимать и все-таки разрешил участвовать Орлову-Чесменскому в торжествах и занимать там одно из главных мест. Или новый император знал значительно больше, нежели другие? Но внешне все это выглядело как вызов обществу и вместе с тем как признание невиновности графа Алексея Григорьевича по основному пункту возводимых на него обвинений.

По воспоминаниям современника, в Грановитой палате Орлов-Чесменский особо выделялся среди вельмож мундиром екатерининского аншефа. Во время состоявшегося там бала он тряхнул стариной и принял участие в танцах[672].

После коронационных торжеств граф Алексей Григорьевич несколько раз присутствовал на обедах императорской фамилии среди узкого круга избранных лиц. 22 сентября он находился в числе почетных гостей, сопровождавших императора, при освящении храма во имя святого царевича Димитрия в Голицынской больнице[673]. В тот же день Орлов-Чесменский был удостоен высокой милости – Александр I пожаловал ему за участие в коронационных торжествах и несение императорских регалий «перстень-солитер» стоимостью 8500 рублей[674]. Но это было не последнее проявление императорской милости; 16 декабря того же года графу Алексею Григорьевичу была пожалована табакерка, украшенная бриллиантами, стоимостью 5 тысяч рублей[675].

Граф Орлов-Чесменский проживет еще шесть лет; вновь будут и торжественные, столь знаменитые в Москве выезды графа, и скачки у его дома, и работа над рысаком, обессмертившим его имя, будет и служба Отечеству – избрание в 1806 году командующим милицией V области, будут и новые награды Александра I – благодарственный рескрипт и орден Святого Владимира I степени, подтверждавшие благосклонное отношение дома Романовых к своему верноподданному и снимающие грязные слухи, преследующие его имя.

Приложение

О записке Ф.В. Ростопчина «Последний день Екатерины и первый день царствования императора Павла I»

Рассматриваемый документ является одним из важнейших при изучении смерти Екатерины II и обстоятельств, ее сопровождавших. Однако самое первое знакомство с «Последним днем…», опубликованным в таком солидном издании, как ЧОИДР, порождает удивление. В конце записки значится дата – 15 ноября 1796 года, а в самом начале приводятся какие-то неправильные даты удара у императрицы: «главною причиною удара, постигшаго ее в 4-й день ноября 1796-го года», «накануне удара, т. е. с 6-го числа на 7-е», «7-го числа Мария Савишна Перекусихина, вошедши, по обыкновению, в 7 часов утра к императрице…»[676]. Как же могло получиться подобное противоречие: автор через неделю после события забыл его дату?! Но это не единственное противоречие и неясность «Последнего дня…». В глаза читателя, например, бросается и странная фраза Павла I (не сопровождающаяся комментарием автора о явной ошибке) об Орлове-Чесменском: «…Я не хочу, чтобы он забывал 29-е июня».

Для того чтобы ответить на указанные вопросы, следует прежде всего обратиться к истории упоминания и публикации этого документа. Первое, известное нам, упоминание о «Последнем дне…» присутствует в письме графа Ф.В. Ростопчина к великой княгине Екатерине Павловне от 24 марта 1810 года. Там сказано: «Вскоре за сим при первом удобном случае отправлю самовернейшую подробную записку о последнем дне царствования императриы Екатерины II и о первом императора Павла»[677]. В апреле этого же года граф Федор Васильевич уже послал упомянутую записку в Тверь, о чем сообщал Екатерине Павловне: «Найдя верный случай, отправляю к Вашему императорскому высочеству записки о происшествиях, коим я был очевидец. Тут нет ничего упущенного, ничего прибавленного и картина страшного сего дня писана с истины» (курсив наш. – О. И.)[678].

Предваряя это последнее письмо, П.И. Бартенев писал: «Печатается с современного списка, поступившего в Русский архив в числе разных бумаг графа Ростопчина от сына его, графа Андрея Федоровича». Любопытно, что списка «Последнего дня…» среди переданных Бартеневу бумаг, по-видимому, не было. А куда же он делся? Рассказывают, что граф Ф.В. Ростопчин завещал все бумаги своему младшему сыну Андрею (родившемуся 13 октября 1813 года), а разобрать их после своей кончины поручал душеприказчику А.Ф. Брокеру. Куда делись многие бумаги отца, граф Андрей Федорович не знал. Он считал, что они забраны правительством. Сохранилось письмо А.И. Тургенева князю П.А. Вяземскому от 16 ноября 1836 года, в котором говорится: «Вчера на бале у Пашковых… встретил я графа Ростопчина и сказал ему, что сообщил тебе отрывок (речь идет о «Последнем дне…». – О. И.). Он не противоречил, а сказывал, что все бумаги отца отобраны были у него правительством»[679]. Как мы видели из списка в деле о бумагах Ф.В. Ростопчина (в приложении к статье о письмах А.Г. Орлова из Ропши), «Последнего дня…» среди них не было. Но сообщение А.Ф. Ростопчина подтверждает М.А. Дмитриев. Он писал: «Граф Ростопчин оставил после себя записки, которые должны быть очень любопытны и из которых я знаю только один отрывок о кончине императрицы Екатерины и о первых днях царствования императора Павла. Эти записки представлены были покойному государю Николаю Павловичу; а копии с них не было. Таким образом, этот драгоценный документ правдивой истории, без сомнения, хранится и поныне; но у наследников Ростопчина его уже нет»[680].

Теперь речь пойдет о публикациях «Последнего дня…». Князь П.А. Вяземский хотел издавать альманах «Старина и Новизна. Исторический и литературный сборник» и собирал для него материалы. А.И. Тургенев 18 октября 1836 года писал Вяземскому: «Для твоего альманаха я дам все, что ты возьмешь»[681]. Через десять дней Тургенев сообщал другу: «Я привез из Симбирска отрывок из выписок Ростопчина: “Последний день царствования Екатерины II и первый день Павла I”. Довольно любопытно… Хочешь ли?»[682] В ответном письме от 2 ноября князь Вяземский выразил согласие[683]. Через неделю Тургенев выполнил свое обещание, а в сопроводительном письме заметил: «Посылаю тебе “Последний и первый день жизни Е[катерины] и П[авла] 1”, но прошу по напечатании или при отброшении возвратить мне сей список…Дай от меня или предложи прочесть отрывок графа Ростопчина князю А.Н. Голицыну, если он не читал его. Я для него списал его в Симбирске»[684]. Но из альманаха князя Вяземского ничего не вышло (не исключено, что тут помешал именно «Последний день…»). По-видимому, во времена Николая I подобная публикация была невозможна (особенно после изъятия бумаг Ростопчина), хотя рукописи ее ходили по рукам.

Впервые «Последний день…» был опубликован за границей в 1858 году в V тетради первого тома «Русского заграничного сборника» под названием «Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I» с подзаголовком: «Отрывок из записок графа Ростопчина». Заметим, что все указанные в начале этой заметки противоречия присутствуют и в этой публикации.

В России впервые записка появилась в 1860 году в третьей книге ЧОИДР, правда с пропуском сцены присяги А.Г. Орлова. В 1864 году «Последний день…» издается в ЧОИДР полностью – «с концом»[170], как заметил публикатор, и с упомянутыми противоречиями. В 1876 году П.И. Бартенев в восьмой книге «Архива кн. Воронцова» издает записку Ростопчина, сопровождая ее следующими словами: «Записка печатается по списку, доставленному сочинителем ее, графом Ростопчиным, в Лондон к графу Воронцову». При этом издатель указал, что «Последний день…» был уже опубликован в 1864 году в ЧОИДР «с некоторыми неточностями»[685]. Неточности эти уже упоминались выше: «4-е ноября», а также «накануне удара, т. е. с 6-го числа на 7-е», «7-го числа…», «29 июня»[686]. Кто же прав – публикатор в ЧОИДР или П.И. Бартенев? Странно, что читающая публика и исследователи ни в то время, ни потом не обращали внимания на разногласия упомянутых публикаций. Для решения этой проблемы перейдем к существующим спискам «Последнего дня…».

Из уцелевшего списка[171], хранящегося в фонде Воронцовых в РГАДА и, скорее всего, являющегося тем, который видел издатель «Русского архива», следует, что П.И. Бартенев совершил непростительную вольность, исправив текст, который своими ошибочными датами был подобен опубликованному в 1864 году в ЧОИДР[687]. Он не поставил перед читателями закономерно возникающий вопрос: как можно было ошибиться в дате смерти императрицы, описывая это событие через неделю? Тут важно заметить, что сам Ростопчин и через несколько месяцев хорошо помнил даты событий; так, в письме к С.Р. Воронцову от 9 апреля 1797 года он буквально пишет следующее: «Наконец забыли о 5 и 6 числах ноября месяца прошлого года…»[688]

Но может быть, Бартенев имел дело с другим, неуцелевшим списком? Ответ находится в фонде «Рукописного отдела библиотек Зимнего дворца» ГА РФ, где хранятся два списка[172] «Последнего дня…», аналогичные воронцовскому – с теми же ошибками относительно инсульта и смерти Екатерины II[689]. Они оба заканчиваются датой «15 ноября». На последнем листе второго списка карандашом сделана приписка: «Получено от графа Ростопчина в Твери 1810 г. 16 апреля, а мне ея высочеством отдано в тот же день. Замечание кн. Ив. Алек. Гагарина». Эта запись полностью соответствует цитированному выше письму графа Ф.В. Ростопчина к великой княгине Екатерине Павловне от 24 марта 1810 года, о которой и идет в ней речь.

Что касается времени пересылки рассказа Ростопчина в Лондон к С.Р. Воронцову, то это, скорее всего, произошло после 1814 года, как и в случае с знаменитым «письмом А.Г. Орлова» (ОР3). Стоит заметить, что, судя по письму Ростопчина к Воронцову от 18 апреля 1799 года, Федор Васильевич тогда не только не послал в Лондон «Последнего дня…», но даже и не упоминал о них.

Наиболее интересный список «Последнего дня…» находится в фонде «Секретные пакеты» в РГАДА[690]. Как попала рукопись Ростопчина (которая в таком виде, конечно, не могла быть послана великой княгине) в государственное хранилище, точно не известно; вероятно, по повелению Николая I, когда были изъяты другие документы Ростопчина. То, что она оказалась среди секретнейших подлинных рукописей, свидетельствует о понимании ценности «Последнего дня…» его туда поместившими. Рукопись состоит из 15 листов: первые десять – половинки листа (возможно, двойного) белой бумаги с золотым обрезом и с филигранью «Почтовый рожок» на щите под короной и с литерами GR внизу; в книге С.А. Клепикова «Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII–XX века» (М., 1959) есть нечто подобное под № 1043. Остальные пять листов вырезаны по размеру первых из синеватой бумаги худшего качества с плохо различимой филигранью. Первые шесть листов написаны одним почерком, а остальные – другим. Этот факт установлен надежно с помощью специалистов: «Почерковедческое исследование. Рукописные записи на листах 1, 2 “Последнего дня Екатерины” исполнены одним лицом, о чем свидетельствует естественный характер вариативности особенностей выполнения одноименных движений при образовании письменных знаков, естественная блочная структура движений при письме. Рукописные записи на 14 листе “Последнего дня Екатерины” исполнены другим лицом, о чем свидетельствует иной вид распределений характеристик выполнения сопоставимых движений при образовании письменных знаков, а также иная динамика движений при исполнении ряда системных движений»[691].

По нашему мнению, упомянутые первые шесть листов (л. 1–6 об.) и некоторые слова на обложке писала рука самого Ф.В. Ростопчина (до слов: «в военной службе»[173], которыми начинается л. 7). Доказательством этому служат (при сравнении с подлинным текстом Ростопчина[174]) одинаковое написание, например, букв Р, У, Е, Д, и особенно Н, которую Ростопчин часто писал как N. Следует заметить, что две части одного текста, написанные разными почерками, представляют большую загадку: то ли было переписано кем-то окончание текста Ростопчина, то ли сам Ростопчин почему-то переписал его начало?

Рукопись из «Секретных пакетов» – не первый и не последний вариант. Это следует из многих фактов: отсутствие окончательного названия, многочисленные правки (особенно в тексте, написанном самим Ростопчиным), отсутствие некоторых слов рукописи в опубликованных списках. Не беря на себя тут труд сличить все разночтения упомянутой рукописи с опубликованными списками, остановимся на некоторых важных различиях и деталях.

Начнем с картонной обложки (л. I). В самом верху на ней рукой, скорее всего, Д.Н. Блудова была сделана следующая надпись: «I. А. 20. VIII. Описание кончины императрицы Екатерины Н-ой неизвестного»; ниже другой рукой приписано: «ЛЛ. 1 – 15. Соч. гр. Ростопчина». Странно только, что Д.Н. Блудов, осуществлявший по поручению Николая I просмотр важнейших документов царского архива, не только не знал источника ее поступления, но не догадывался об авторе. На следующем листе (л. II), по-видимому, рукой Ростопчина сверху сделана (приписана) надпись: «Последний день жизни», ниже зачеркнуто слово, написанное также автором: «О кончине», и ниже рукой Ростопчина написано: «Императрицы Екатерины II-ой»; еще ниже карандашом неизвестной рукой: «Соч. гр. Ростопчина». Совершенно очевидно, что тут зафиксирована стадия выработки названия; примечательно, что еще нет окончания: первый день царствования императора Павла I.

Все упомянутые выше противоречия и ошибки (с числами) присутствуют в этом варианте, однако нет даты – 15 ноября, которая завершает воронцовскую и опубликованную в ЧОИДР копии! По-видимому, Ростопчин не сразу решился на подобную фальсификацию; но, судя по воронцовскому списку, он на нее все-таки пошел, вероятно для придания тексту большей достоверности. Не исключено, что тут сыграла свою роль дата под ОР3 – 11 ноября 1796 года. «Творя» свою записку в спешке, Ростопчин, вероятно, не мог свериться с документами, из-за чего и возникли столь непростительные ошибки.

В данной заметке мы не можем охватить все разночтения рукописи РГАДА и публикации в ЧОИДР; приведем для сравнения текст первого листа упомянутой рукописи и публикации 1864 года (отмечая имеющиеся в рукописи зачеркивания квадратными скобками, а приписки над строкой – курсивом, разночтения – подчеркиванием).

РУКОПИСЬ РГАДА

Все окружащия императрицу Екатерину уверены до сих пор, что произшествия во время пребывания Шведскаго короля в С.-Петербурге [суть] есть главная притчина последовавшему ей удару 7-го числа ноября 1796 года. В тот самой день, когда назначен и отменен был сговор великой княжны Александры Павловны, по возвращении графа Маркова от шведскаго короля с решительным его ответом, что он на зделанныя ему предложения не соглашается. Императрицу столь [сие] сильно сие столь сильно поразило, что она [хотела говорить но] не могла выговорить ни единого слова и с отверстым ртом оставалась несколько минут, доколь камердинер ея, Зотов ([более] известный под имянем Захара), принес и подал выпить ей стакан холодной воды. Но после сего случая, в течение 6 недель, неприметно было ни малейшей перемены в ея здоровье. За три дни до кончины зделалась [было] колика, но чрез сутки [ж] прошла. Сию же болезнь императрица никак себе вредною не признавала. Накануне удара, то есть с 6-го числа на 7-е, она принимала обыкновенное свое общество в почивальне, разговаривали очень много о кончине сардинского короля (1 об.) и стращала смертию Льва Александровича Нарышкина. 7-го числа когда Марья Савишна Перекусихина в 7 часов утра по обыкновению вошед к императрице в комнату для буждения, спросила, какого она почивала, получила в ответ, что давно такой приятной ночи не провождала, и за сим государыня, встав с постели, оделась, кушала потом кофей и, побыв несколько минут в кабинете, пошла [обыкновенное время] в гардероб, где она никогда более 10 минут не оставалась. По выходе же оттуда [из кабинета] обыкновенно спрашивала камердинеров для приказания звать к себе входящих ежедневно с делами. [Но тот] В сей день не выходя слишком полчаса из гардероба, камердинер Тюльпин подумал, что она пошла гулять в Эрмитаж, сказал о сем Зотову. Но тот, посмотря в шкафе, где лежали шубы и муфты императрицыны, кои она всегда сама вынимала и надевала, не призывая никого из [камердинеров] служащих, но видя, что все тут, пришел в безпокойство и, подождав еще несколько минут, решился итти в гардероб, что и исполнил. Отворя дверь, нашел императрицу лежащую на полу, но не совсем корпусом, потому что место

ПУБЛИКАЦИЯ В ЧОИДР 1864 ГОДА

Все, окружавшие императрицу Екатерину, уверены до сих пор, что происшествия во время пребывания Шведскаго Короля в С.-Петербурге суть главною причиною удара, постигшаго ее в 4-й день ноября 1796 года, в тот самый день, в который следовало быть сговору великой княжны Александры Павловны. По возвращении графа Моркова от шведского короля с решительным его ответом, что он на сделанныя ему предложения не согласится, известие сие столь сильно поразило императрицу, что она не могла выговорить ни одного слова и оставалась несколько минут с отверстым ртом, доколе камердинер ее, Зотов (известный под именем Захара), принес и подал ей выпить стакан воды. Но после сего случая, в течение шести недель, не было приметно ни малейшей перемены в ея здоровьи. За три дня до кончины сделалась колика, но чрез сутки прошла: сию болезнь императрица совсем не признавала важною. Накануне удара, то есть с 6-го числа на 7-е, она, по обыкновению, принимала свое общество в спальной комнате, разговаривали очень много о кончине сардинскаго короля и стращала смертью Льва Александровича Нарышкина. 7-го числа Мария Саввишна Перекусихина, вошедши, по обыкновению, в 7 часов утра к императрице для пробуждения ее, спросила, каково она почивала, и получила в ответ, что давно такой приятной ночи не проводила, и за сим государыня, встав с постели, оделась, пила кофе и, побыв несколько минут в кабинете, пошла в гардероб, где она никогда более 10-ти минут не оставалась, по выходе же оттуда обыкновенно призывала камердинеров для приказания, кого принять из приходивших ежедневно с делами. В сей день она с лишком полчаса не выходила из гардероба, и камердинер Тюльпин, вообразив, что она пошла гулять в Эрмитаж, сказал о сем Зотову; но этот, посмотря в шкаф, где лежали шубы и муфты императрицы (кои она всегда сама вынимала и надевала, не призывая никого из служащих) и видя, что все было в шкафе, пришел в безпокойство и, пообождав еще несколько минут, решился идти в гардероб, что и исполнил. Оттворя дверь, он нашел императрицу лежащую на полу, но не целым телом, потому что место

Приведенные тексты хорошо показывают, что в списке РГАДА мы имеем дело не с окончательной редакцией самого Ростопчина; по-видимому, какие-то изменения внесены переписчиком и редактором журнала ЧОИДР, осовременившим некоторые слова (например, почивальня, буждение), а также заменившим, вероятно, цифры на слова. Примечательно, как Ростопчин правит текст: в первой фразе первоначально говорилось «…произшествия во время пребывания шведскаго короля в С.-Петербурге суть главныя притчины…»; после редакции эти слова выглядели так: «…произшествия во время пребывания шведскаго короля в С.-Петербурге есть главная притчина», а в ЧОИДР происходит возвращение к слову суть\ «…происшествия во время пребывания шведскаго короля в С.-Петербурге суть главною причиною…»

Весьма любопытно, что в рукописи РГАДА Павел Петрович фигурирует часто под титулом великий князь, который в ЧОИДР и в «Архиве князя Воронцова» заменен на наследника (хотя есть этот термин и в рукописи – л. 9 об.). Наиболее существенное разночтение связано с упоминанием А.А. Безбородко; в рукописи о нем сказано: «граф Безбородко больной…» (л. 7), а в ЧОИДР – «граф Безбородко более 30 часов…» (с. 177). В рукописи слова А.Г. Орлова-Чесменского звучат так: «А императрицы разве не стало?» (л. 14), а в ЧОИДР: «А императрицы разве уже нет?» (с. 183). Следует заметить, что в части, написанной не рукой Ростопчина, правок значительно меньше (в основном это вертикальные штрихи, разделяющие текст на абзацы).

В тексте «Последнего дня…» присутствуют фразы, которые Ростопчин, по-видимому, не смог из-за быстроты работы отредактировать так, чтобы они согласовались с датой – 15 ноября. Вспомним, как начинается эта записка: «Все, окружавшие императрицу Екатерину, уверены до сих пор. л (курсив наш. – О. И.). Как можно написать подобное через 10 дней? Тут следует заметить, что начало упомянутой записки выглядит как-то странно и с точки зрения литературной – неожиданное начало, которому, кажется, должен был бы предшествовать какой-то вступительный текст, и с палеографической – записка не начинается с названия, которое оказалось как бы на «титуле» (л. II).

Можно указать и другие анахронизмы в «Последнем дне…»; так, там сказано о Нелидовой, «которая столь важную роль играла до восшествия и после восшествия императора Павла на престол» (курсив наш. – О. И.)[692]. Как известно, Екатерина Ивановна появилась при дворе лишь в конце ноября 1796 года. Или вот еще одна фраза Ростопчина о тех «некоторых», «коих я не хочу назвать, не потому, чтобы забыты были мною имена их, но от живого омерзения, которое к ним чувствую» (курсив наш. – О. И.). Забыть через 10 дней?

Судя по всему, исследователи XIX века не обратили особого внимания и на странное расхождение рассказа Ростопчина и опубликованной во втором издании первой книги «Семнадцатого века» (М., 1869) современной событию «Записи о кончине высочайшей, могущественной и славнейшей государыни Екатерины II, императрицы российской»; например, описания времени и обстоятельств инсульта, сцены опечатывания архива покойной императрицы, времени ее смерти. Не обострила чувство недоверия к «Последнему дню…» и публикация в 1896 году камер-фурьерского журнала за 1796 год, в котором также имелись явные противоречия с версией Ростопчина.

Размышляя над «Последним днем…», мы пришли к двум важным вопросам: 1. Зачем Ф.В. Ростопчин послал эту записку Екатерине Павловне? 2. Почему образы А.Г. Орлова в ОР3 (и КР) и в «Последнем дне» существенно различны? Что касается первого вопроса, то в факте посылки записки великой княгине присутствует нечто не совсем понятное. Если бы Ростопчин характеризовал «Последний день…» как «самовернейший», «писанный с истины» без упущений и прибавлений, например в письме к С.Р. Воронцову, то это было еще понятно. Но эти строки адресовались дочери Павла I, которая многое могла бы узнать у своих родственников (непосредственных участников событий), и прежде всего у брата Александра, к которому была очень близка. Трудно поверить, что Ростопчин в своей записке рассказал намного больше, чем знал император. Федор Васильевич предпринял, несомненно, рискованный шаг, во-первых, потому, что достаточно бестактно заявил о своем обладании «самовернейшей» истиной о тех сложных и драматических событиях. Во-вторых, если Екатерина Павловна чего-то не знала и не могла узнать у брата, то сообщать ей подобную информацию было бы опасно, поскольку могло прогневить Александра I и их мать – Марию Федоровну. Тем более что отношение последних к графу Федору Васильевичу было весьма отрицательным; так, он сам сообщал к С.Р. Воронцову в письме от 28 марта 1800 года (которое он просил сжечь!): «Я убежден, что императрица и наследник терпеть меня не могут»[693]. Ростопчин, человек хитрый, хорошо знавший нравы той среды, не мог этого не учитывать. И уж конечно, он не мог поверить, что Екатерина Павловна выполнит его просьбу и «удержит» (то есть никому не покажет) присланные к ней интереснейшие материалы. Думаю, что он, скорее всего, предполагал обратное, что и произошло на самом деле.

Стремящемуся к государственной деятельности Ростопчину отрицательная реакция императорского семейства совершенно была не нужна. Следовательно, текст «Последнего дня…» не должен был раздражить императора. Но этого мало: зачем повторять известное или писать о предметах, которые связаны с неприятными переживаниями? На наш взгляд, текст Ростопчина мог понравиться царствующим особам только в том случае, если он сглаживал некоторые острые вопросы, возникшие во время короткой болезни и смерти Екатерины II. Действительно, мы не находим в «Последнем дне…» ни слова о проблеме престолонаследия, которая, как мы полагаем, возникла перед ближайшими сотрудниками Екатерины II, ни о предательстве Александра Павловича.

Полагаем, что Александр I, благодаря сестре, познакомился с ростопчинской запиской и если не пришел от нее в восторг, то и не запретил (в противном случае она вряд ли бы оказалась в Лондоне у С.Р. Воронцова), а Ф.В. Ростопчин стал московским генерал-губернатором. Думается, что не только для глаз Екатерины Павловны был предназначен следующий текст из «Последнего дня…»: «Спустя минут пять, пришел и великий князь Александр Павлович. Он был в слезах, и черты лица его представляли великое душевное волнение. Обняв меня несколько раз, он спросил, знаю ли я о происшедшем с императрицею? На ответ мой, что я слышал об этом от Парланта, он подтвердил мне, что надежды ко спасению не было никакой, и убедительно просил ехать к наследнику для скорейшего извещения, прибавив, что хотя граф Николай Зубов и поехал в Гатчину, но я лучше от его имени могу рассказать о сем несчастном происшествии» (курсив наш. – О. И.)[694]. Тогда, в трудном положении, просил Александр Павлович и даже обнимал, а теперь плохо Ростопчину…

Что касается второго вопроса, то тут мы пока не можем предложить для объяснения чего-то определенного. Не исключено, что различие в образах А.Г. Орлова возникло случайно, а возможно, это был тонко рассчитанный способ через противоречие придать большую достоверность обоим «документам» – ОР3 и «Последнему дню…».

Однако в названных сочинениях графа Ростопчина есть, по нашему мнению, глубинное общее: они снимают, пусть внешне и не совсем искренне, две неприятные проблемы, относящиеся к первым и последним дням царствования Екатерины II, – смерти Петра III и смены наследника престола. Возможно, Ф.В. Ростопчин полагал, что подобные «исторические акты» смогут понравиться императору, провозгласившему в своем манифесте о вступлении на престол обязанность управлять народом «по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Великия, коея память нам и всему Отечеству вечно пребудет любезна…». Хотя граф Федор Васильевич прекрасно знал истинную цену этих слов нового императора. Нельзя исключить того, что Ростопчин текстом «Последнего дня…» намекал Александру I на то, что не сказал в этой записке всего и что может когда-нибудь к этой теме вернуться.

Записка Александра Павловича отцу

Первое письмо Н.П. Архарова Павлу Петровичу

Второе письмо Н.П. Архарова Павлу Петровичу

Третье письмо Н.П. Архарова Павлу Петровичу

Письмо А.А. Безбородко Павлу Петровичу (а)

Пиcьмо А.А. Безбородко Павлу Петровичу (б)

Записка Екатерины II к Павлу Петровичу (обложка)

Записка Екатерины II к Павлу Петровичу

Записка Екатерины II к Павлу Петровичу

Записка Павла Петровича к Екатерине II

Первая страница рукописи Ростопчина «Последний день…»

14-я страница рукописи Ростопчина «Последний день…»

Первое письмо графа Н.И. Салтыкова к Павлу Петровичу

Второе письмо графа Н.И. Салтыкова к Павлу Петровичу

Обложка второго письма Н.И. Салтыкова

Титульный лист «Оды на случай присяги московских жителей ЕИВ Павлу Первому, самодержцу Всероссийскому»

Приказы Павла I на 7 ноября 1796 года

Титульный лист книги «Записки касательно российской истории. Сочинение Государыни Императрицы Екатерины II». СПб., 1801

«Черты Екатерины Великой». Соч. П. Сумарокова. СПб., 1819

Барон Танненберг. «Жизнь Екатерины II, императрицы и самодержицы всероссийской». СПб., 1804

«Подлинные анекдоты императрицы Екатерины Великой». М., 1806

«Историческое похвальное слово Екатерине Второй, сочиненное Николаем Карамзиным». М., 1802

Начало записки Ф.В. Ростопчина «Последний день…» (список императорский; л. 1)

Конец записки Ф.В. Ростопчина «Последний день…» (список императорский; л. 25)

Начало собственноручной записки Ф.В. Ростопчина «Последний день…» (л. 1)

Почерк Записки (л. 8 и далее) не Ростопчина

Образец почерка Ф.В. Ростопчина

Очерк четвертый

«У старых грехов длинные тени…»[175]

Я покажу этим несчастным, что значит убить своего императора!

Павел I

Хотя в Ропше Петра III караулило более 100 человек, достоверно известны имена лишь нескольких. Екатерина II указывала в своих записках, что отправила с А.Г. Орловым четырех офицеров, из которых, правда, называет только одного – князя Ф.С. Барятинского[695]. Е.Р. Дашкова пишет о троих, упоминая кроме последнего П.Б. Пассека и М.Е. Баскакова[696]. Имя четвертого офицера остается загадкой. Возможно, им был Е.А. Чертков, названный в первом письме ОР1 (от 2 июля 1762 года). Однако не исключено и то, что он являлся лишь курьером Екатерины. Есть, кроме того, туманное свидетельство Ф. Хитрово, ничем, правда, больше не подтвержденное, о том, что он караулил Петра III, но где и когда – неизвестно (см. очерк о Е.Р. Дашковой и А.Г. Орлове)[176]. Среди унтер-офицеров, согласно ОР1, там находился вахмистр Г.А. Потемкин. Иностранные писатели называют и других лиц (принимавших участие в убийстве Петра Федоровича):

А. Шумахер пишет о «шведе Швановице», а Г. Гельбиг – об Энгельгардте. Почти все иностранные писатели называют одним из организаторов и исполнителей убийства Петра Федоровича Г.Н. Теплова (был ли он в Ропше, неизвестно). В связи с попыткой отравления бывшего императора упоминается имя врача Крузе. Все эти сообщения требуют особого исследования.

В Ропше, как уже говорилось в первом очерке, побывали врачи. Их судьба интересна, поскольку они, как никто другой, знали и могли рассказать, какая смерть постигла мужа Екатерины. Любопытно, что один из них – И. Людерс – дожил до павловских времен.

Наконец, сама Ропша имела примечательную историю, о которой мы постараемся рассказать ниже.

Глава 1

Петр Богданович Пассек

Заговорщик

«Да будет воля Господня и поручика Пассека; я согласна на все, что может быть полезно отечеству» – так писала Екатерина Петру Богдановичу и его друзьям, подтверждая свое участие в заговоре против Петра III[697]. Эта записка была передана им через княгиню Е.Р. Дашкову. Согласно воспоминаниям последней, Пассек входил в круг друзей ее мужа. «Самыми доверенными и близкими ко мне людьми, – писала Екатерина Романовна, – были друзья и родственники князя Дашкова»[698]. Нет оснований сомневаться в том, что Екатерина Романовна оказывала известное влияние на этих людей. Из ее воспоминаний известно, что 26 июня вечером Пассек и Бредихин, «весьма напуганные», посетили княгиню и сообщили, что гренадеры, взбудораженные слухами об опасности, грозящей жизни Екатерины, рвутся из казарм, готовые свергнуть Петра III, и что это может привести к провалу заговора[699]. Узнав об этом, Дашкова, по ее словам, поручила передать «от своего имени» солдатам, что императрица находится вне опасности, что им следует успокоиться и что время действовать еще не пришло.

Екатерина II признает, что откровенные разговоры Дашковой о своей привязанности к ней и о том, что «судьба ее родины связана с личностью этой государыни», привлекли к ней «многих офицеров», которые не могли непосредственно контактировать с женой Петра III. Екатерина пишет: «К князю Дашкову же езжали и в дружбе и согласии находились все те, кои потом имели участие в моем восшествии…»[700]

Когда количество офицеров, общающихся с Екатериной Романовной, стало достаточно большим, Екатерина уже не могла игнорировать эту силу и влияние Дашковой на них; она посоветовала Орловым познакомиться с княгиней, чтобы «лучше быть в состоянии сойтись с вышеупомянутыми офицерами и посмотреть, какую пользу они могли бы извлечь из них, потому что, как бы ни были хорошо настроены эти офицеры, они, по [признанию самой] княгини Дашковой, были менее решившимися, чем Орловы, которые присоединяли к намерениям и средства для их выполнения»[701].

Сама Дашкова среди главных заговорщиков, несомненно близких к ней, называет капитана Измайловского полка М. Ласунского, капитана Преображенского полка Бредихина, майора Рославлева и его брата, капитана Измайловского полка, поручика Преображенского полка М. Баскакова, подпоручика того же полка Ф. Барятинского, секунд-ротмистра полка Конной гвардии Ф. Хитрово «и других», среди которых были упомянутый выше П.Б. Пассек и, по-видимому, подпоручик Преображенского полка Е.А. Чертков[702].

Необходимо заметить, что Г.Г. Орлов, возможно, был уже знаком с П.Б. Пассеком. Из воспоминаний А.Т. Болотова известно, что Григорий Григорьевич в Кенигсберге проводил некоторое время в компании поручика Федора Богдановича Пассека. Возможно, Орлов знал и другого брата Петра Богдановича – Василия, который, по некоторым известиям, отличился в Семилетней войне[703].

Среди этих людей все были согласны с необходимостью свержения Петра III, но о будущем правлении придерживались различных взглядов: одни желали видеть императрицей Екатерину, другие же – провозгласить императором великого князя Павла Петровича, а мать до его совершеннолетия объявить регентшей. Последняя точка зрения была близка Дашковой и воспитателю великого князя Н.И. Панину, который особенно настаивал на подобном исходе переворота[704].

Секретарь французского посольства в Петербурге К.К. Рюльер в своей знаменитой книге «История и анекдоты о революции в России в 1762 году» рассказывает: «…Гвардии капитан Пассек лежал у ног императрицы, прося только ее согласия, чтобы среди белого дня в виду целой гвардии поразить императора. Сей человек и некто Баскаков, его единомышленник, стерегли его дважды подле пустого и того самого домика, который Петр Великий приказал построить на островах, где основал Петербург… Это была уединенная прогулка, куда Петр III хаживал иногда по вечерам со своею любезною (Е.Р. Воронцовой. – О. И.) и где сии безумцы стерегли его из собственного подвига»[705]. Однако Екатерина не дала своего согласия, что подтверждает поверенный в делах того же посольства Л. Беранже. План, который поддерживала Екатерина, состоял в том, чтобы арестовать Петра Федоровича, поместить в Шлиссельбург, «объявить его неспособным царствовать» и «смотря по обстоятельствам через некоторое время отправить его в Голштинию с его фаворитами»[706].

Несомненно, что Пассек был одной из самых главных фигур в готовившемся заговоре. Екатерина II в письме к Ст.-А. Понятовскому называет его «начальником одной из партий», которых, по ее собственному признанию, было четыре[707]. Когда Алексей Орлов прискакал к Екатерине в Петергоф, чтобы везти ее для провозглашения императрицей в Петербург, ему достаточно было сказать, что Пассек арестован, и Екатерина «не медлила более»[708].

Во время упомянутого ареста Петр Богданович вел себя мужественно и осмотрительно. Екатерина в письме к Ст.-А. Понятовскому сообщала: «Капитан Пассек отличился стойкостью, которую он проявил, оставаясь двенадцать часов под арестом, тогда как солдаты отворяли ему окна и двери, дабы не вызвать тревоги до моего прибытия в его полк, и ежеминутном ожидании, что его повезут для допроса в Ораниенбаум: приказ [о том] пришел уже после меня»[709]. Судя по караулу – четверо часовых стерегли двери помещения, где находился арестованный Пассек, и по двое было поставлено у каждого из окон – подозрения были весьма серьезные.

Нет сомнения в том, что личность Екатерины привлекала Пассека; в самые трудные первые дни он рядом с императрицей. Несмотря на то, что Пассек принадлежал к группе заговорщиков, близких к Дашковой, а также то, что он хотел убить императора, Екатерина не воспротивилась его отправлению в Ропшу для охраны Петра III.

Императрица оценила заслуги Петра Богдановича. 2 августа 1762 года он был произведен из капитан-поручиков в капитаны «за особливыя его верныя услуги и за понесенный его за высочайшую ея величества особу арест». Кроме того, Пассек, как сказано в другом указе, «за отменную службу, верность и усердие нам и Отечеству, для незабвенной памяти о нашем к нему благоволении», получил 24 тысячи рублей[177]. В сентябре, в дни коронации Екатерины, Петр Богданович производится в действительные камергеры, а в ноябре ему жалуются село под Москвой и мыза в Ревельском уезде[710].

О внимании императрицы к П.Б. Пассеку свидетельствует следующая ее записка к генерал-прокурору А.И. Глебову: «Александр Иванович! Я при сем прилагаю рапорт, сегодня за вашим подписанием мне поданный, в котором не упомянуто о заплате 8000 рублей, которые камергер Петр Пассек заплатил, и желаю знать, по какой причине оныя деньги в том и другом рапорте читаются и записаны между незаплаченными»[711].

Дело брата

Однако хорошие отношения, по-видимому, должны были несколько омрачиться из-за истории, которая произошла в начале 1763 года с братом Петра Богдановича – Василием. В архиве Тайной экспедиции сохранилось дело «О майоре Василии Пассеке, говорившем непристойные слова, известные императрице Екатерине II»[712]. Какие слова говорились Василием Богдановичем – в деле не сказано. Там они упоминаются как «известные императрице». Это кажется странным, поскольку рядом присутствуют дела, фигуранты которых ругали Екатерину II самой площадной бранью.

Только благодаря секретной депеше от 20 марта 1763 года имперского посла в Петербурге графа Мерси де Аржанто мы можем с большой долей достоверности узнать об этих «непристойных словах». Согласно сообщению посла, Василий Пассек «в пьяном виде высказал свое неудовольствие на необычайное возвышение фаворита графа Орлова, утверждая, что царица поступила с ним, Пассеком, неблагодарно и мало вознаградила его заслуги, и что в руках его остались еще те средства, которыми она была возведена на престол»[713]. Какие деяния ставил себе в заслугу В.Б. Пассек – неизвестно. В списках наград участникам переворота его имя не встречается.

Мерси де Аржанто сообщает, что упомянутого Пассека под благовидным предлогом, «чрез посредство Орлова», пригласили во дворец и там арестовали. «Есть основания предполагать, – пишет посол, – человек этот уже отправлен в ссылку в Сибирь»[714]. О том, что стало с Василием Пассеком, мы узнаем в одном из журналов Тайной экспедиции, где под 21 февраля 1763 года имеется следующая запись: «Оной Пассек сперва по высочайшему повелению послан был в Казань, и в данном казанскому губернатору князю Тенишеву именном указе повелено было содержать его в особом покое под таким караулом, чтоб он особливо пьян не напивался и сообщения не имел с тамошними обывателями, а покоя человеческой жизни лишен не был, производя ему кормовых денег по двадцати пяти копеек на день; о состоянии же его ежемесячно репортовать Никите Ивановичу Панину. А после сего мая 16 того ж году ее величество повелеть соизволила его, Пассека, оттуда отпустить за присмотром в собственную его деревню, состоящую в Смоленском уезде, и при отпуске обязать подпискою, чтоб он, будучи в своей деревне, от предерзостей и пьянства себя воздержал и непристойных разглашений ни под каким видом никому не чинил и в резиденции и ни в какой город из той деревни никогда не выезжал»[715].

Возможно, смягчение приговора Василию последовало благодаря заступничеству Петра Богдановича. Политических «предерзостей»

В.Б. Пассек, по-видимому, не делал больше. Однако его авантюристическая натура проявилась в 1771 году, когда он украл и сделал своей любовницей четырнадцатилетнюю двоюродную сестру – Е.И. Обруцкую. Брак был невозможен из-за близкого родства. Появившийся на свет от этой связи незаконный сын Василий Пасков (такой же, если не больший авантюрист) испортил много крови не совсем чистому в этом деле П.Б. Пассеку, претендуя совершенно несправедливо на недвижимость отца (последний умер в 1778 году)[716].

Здесь надо заметить, что братья Пассек, по-видимому, наследовали буйный характер их отца. В 1751 году за избиение в своем доме петербургского купца М. Кулагина, фельдшера П. Иванова, а также незаконное использование в своих целях шести канцелярских служащих из Белгорода Богдан Пассек был приговорен к лишению «чина и чести» и конфискации имущества (кстати сказать, и дома в Петербурге). Правда, после его смерти (в 1758 году) имущество было возвращено его вдове и детям[717].

Возвышение Г.Г. Орлова

Об основной причине высказываний В.Б. Пассека – возвышении Г.Г. Орлова – нужно сказать особо. Без этого невозможно понять все своеобразие отношений Екатерины II к П.Б. Пассеку. Не успела еще пройти эйфория от произошедшего переворота, как в обществе и, особенно, в войсках стало проявляться недовольство. Причины тут были разные: и невозможность наградить всех по заслугам – действительным или мнимым, старое, лишь на время притухшее соперничество и специально организуемые интриги. Прусский посланник Гольц 23 июля 1762 года писал Фридриху II: «Ропот простонародья, солдат и почти всего народа… усиливается…Никогда в этой стране не говорили так свободно, как теперь. Имя Ивана (Антоновича. – О. И.) на устах народа, и теперь, когда первый взрыв и первое опьянение прошли, сознают, что только покойный император имел право на престол и что он никому не сделал зла»[718].

К. Писаренко обнаружил чрезвычайно интересный «Нашей лейб гвардии приказ» от 31 июля 1762 года, который характеризует драматизм ситуации глазами Екатерины II и ее окружения. В приказе говорится: «Уведомилися мы, что некоторыя развращенные, а может быть и коварные духи своими колобродными и совсем не збыточными внушениями беспокоят и тревожат верность и усердие к нам наших леиб гвардии салдат, чем их горячая в том ревность выводит их из границ добраго военного послушания, бес котораго однако ж сия отечеству полезная и нам любезная служба подвергается вредному и поносителному непорядку. Того ради повелеваем мы командующим полкам нашей леиб гвардии сей за собственным нашим подписанием имянной приказ сего числа во все полки гвардии отдать и поротно списать, дабы все нам прямо верныя леиб гвардии салдаты единожды навсегда спокойны и уверены осталися о твердости нашего императорскаго престола, о безопасности нашей собственной персоны и о непоколебимом установлении нашего любезнейшаго наследника. В безопасности всего того наши верные подданые обязаны иметь совершенную надежду на наше собственное и нашего правительства бдение и попечение. Противные же сему мнении могут возбудить в нас неудоволствие. И так мы сим нашей леиб гвардии всем солдатам наикрепчайшим образом запрещаем, а штаб и обер афицерам, яко от нас поверенным, строго смотреть повелеваем, чтоб бес повеления от главных команд и ротных командиров роты сами собой не собиралися и не допускали б себя заражать такими коварными вымыслами и внушениями под опасением нашего матеренскаго к ним за то неудоволствия и гнева. А в наблюдении военного послушания и порядка командующим поступать без упущения по нашим военным уставам, артикулам и обычаям так, чтоб военная слава нашей гвардии в целости была сохраняема и мы бы не имели причины против непоколебимого нашего желания остановлять течения нашей к ней особливой монаршей милости. Мы уверены остаемся, что сие наше императорское повеление произведет такое действо, какова мы толко желать можем от разумных добронравных верных и прямо ревностных наших подданных и сынов отечества»[719]. Но особого действия этот «приказ», как видно, не произвел.

Армия разделилась. «Так как Измайловский гвардейский полк и Конная гвардия, – доносил в шифрованной депеше прусскому королю его посланник 10 августа, – находившиеся прежде под начальством принца Георга, в день переворота всецело предались императрице, то к обоим этим полкам относятся теперь с презрением, и вся остальная гвардия, и полевые гарнизонные полки, стоящие здесь, и кирасиры покойного императора, и флотские. Не проходит дня без столкновения этих двух партий. Последние упрекают первых в том, что они продали своего государя за несколько грошей и за водку. Артиллерийский корпус до сих пор еще не принял ничьей стороны. Двор, дойдя до крайности, раздал Измайловскому полку патроны, что встревожило остальную гвардию и гарнизон. Мятежники говорят, что императрица, захватив власть без всякого права, извела мужа, что, притворись набожной, она смеется над религией, что они ясно видят, как торопится она коронованием, но что она никогда его не добьется… Наконец, что они желают иметь своим монархом Ивана. Все эти разговоры ведутся открыто»[720]. В другой шифрованной депеше от 10 августа Гольц сообщал и такую любопытную подробность: «Братья Орловы едва смеют теперь показываться перед недовольными. Нет таких оскорблений, которых не пришлось бы выслушать Орлову камергеру (то есть Г.Г. Орлову. – О. И.) в одну из тех ночей, когда императрица посылала его успокаивать собравшихся»[721].

Можно было бы подумать, что во всех приведенных депешах присутствует известное преувеличение, обусловленное крахом безраздельного влияния пруссаков при Петре III. Однако все это подтверждается из источника недружественного Фридриху II – от имперского посла Мерси де Аржанто. В своей депеше от 22 августа 1762 года к императрице Марии-Терезии он пишет следующее о событиях, произошедших в Петербурге в ночь с 13 на 14 августа: «Несколько солдат из Семеновского и Измайловского гвардейских полков затеяли между собой перебранку, причем первые упрекали последних, что они предали своего законного государя и тем причинили его смерть. Этот спор на словах мало по малу разгорелся в смежных казармах этих гвардейских полков, что недовольные, продолжая ссору, свободно высказывали следующее: несправедливо было возвести на престол иностранную принцессу, безо всякого права или присуждения, а как императора Петра III нет уже в живых, то следует искать законного государя в лице Ивана… Когда о таком смятении немедленно дано было знать ко двору, где известие это возбудило величайшее беспокойство, тотчас послан был в казармы камергер Орлов, чтобы усмирить это начинавшееся восстание и предотвратить его дальнейшее развитие. Но когда камергер Орлов прибыл в Преображенский гвардейский полк, то был удален оттуда солдатами с бранью. Речь их становилась все возбужденнее, так что солдаты хотели даже взяться за оружие. К разъяренному войску вторично послали Орлова и других знатных офицеров, которым удалось увещеваниями и раздачею денег усмирить их и склонить к спокойному возвращению в свои казармы»[722]. Упомянутое отношение к Г.Г. Орлову было, по-видимому, еще случайным; он еще был любимцем солдат и простонародья; многие знали, видели его во время переворота, но о близких отношениях с Екатериной тогда еще мало кто знал.

Наступивший 1763 год, однако, не принес покоя. Вот несколько характерных дел из «Реестра решенным делам по Тайной экспедиции за 1763 год». Под 9 января записано: «Прислан из Сухопутного Кадетского корпуса немецкого класса учитель Магнус, который на титулярного советника Бетхе показывал, будто бы он на всевысочайшую особу ее императорского величества говорил, что якобы единственно она виновата в смерти Петра Третьего, да он же Бетхе еще злобнее выражал, сказывая, что мы якобы служили наперед сего пьянице, а ныне де служим особе, уходившей своего супруга; но после данного ему Магнусу на размышление времени признался и показал, что то учинено им по злобе и вражде. Как по справке оказалось, что он, Магнус, поведения неспокойного, то выслать его за границу без апшита с таким обязательством, чтоб он никогда в Россию не въезжал»[723]. Магнусам явно не везло в России. Под 17 февраля читаем: «Из Архангелогородской губернии о лекаре Магнусе Медере. Лекарь, будучи в гостях, называл всемилостивейшую государыню бабой, и “мы де присягали бабе”, и она де государыня извела государя, в чем сам он признался и показал, что говорил то в пьянстве. Означенный лекарь Магнус Медер за оную вину послан в Комчатку на вечное житье»[724].

Видя, что иностранцы не успокаиваются, Екатерина пошла на профилактическую меру. Под 6 марта в «Реестре» читаем: «Тайный действительный советник сенатор и ковалер Никита Иванович Панин объявил, что канцлер граф Михайла Ларионович Воронцов ему объявил, что ее императорское величество высочайше указать соизволила возвратившегося из ссылки из Сибири капитана Ламберта вывесть за границу и притом ему сказать, что ее императорское величество для того ему жалует свободу, дабы он всем недоброжелающим мог сказать, каково таким людям в Сибири жить, а ему запретить опять быть [в России], которое отправление и учинено ему будет от Коллегии иностранных дел»[725].

В разных слухах и «заговорах» упражнялись и русские. Под 19 мая в упомянутом «Реестре» присутствует следующая запись: «Ингерманландского пехотного полку сержант Никита Еремеев в Сенатской конторе доносил, что как барабанщик Шаврин требовал того ж полку у сержанта Пяткова о перемене барабанной перевязи, то оной Пятков на то будто бы ему сказал: “На что де переменять и та годится, государь де Петр Федорович жив”. А как он, Еремеев ему, Пятакову, сказал: “Как жив? Он умер и погребен здесь”, то оной Пятков ему говорил: “А ты де разве не знаешь за что ростовский архиерей расстрижен? За то, что он его фальшиво погребал. Я де слышал о том гвардии от барабанщика Безсонова”, в чем оной доноситель ссылался на двух солдат и показанного барабанщика Шаврина. Но оные как в допросах, так и на очной с ним, Еремеевым, ставке показали, что они никогда таких слов от сержанта Пяткова не слыхали. А оной Еремеев не только на очной с ними ставке, но и будучи без пищи и питья двой сутки утвердился на своем показании. А между тем от генерала майора Храповицкого репортом дано было знать, что оной доноситель бывал в штрафах и поведения дурного, да и ныне де у солдат обще с сержантом Фроловым покрал деньги». В Тайной экспедиции постановили: «Оному показанию не верить и за то ложновы-мышленное его показание и за кражу у солдат денег Военной конторе велено высечь его, Еремеева, батоги нещадно и написать в Выборгский гарнизон в солдаты вечно, откуда его ни в какие посылки не употреблять и никуда не отлучать»[726].

Тут следует заметить, что слухи, циркулировавшие в обществе, серьезно расшатывали его устои. Поэтому 4 июня 1763 года был опубликован манифест «О воспрещении непристойных рассуждений и толков по делам, до правительства относящимся». В нем говорилось:

«Нет в свете государства, о благополучии которого не прилагали бы владетели и правительствы их всевозможного старания и трудов к восстановлению в высшую степень благоденствия всех живущих в оных обитателей. Нет таких и подданных, кои б, имея благоразумные мысли, не желали себе всякого добра, тишины и спокойствия, тем, что благополучие подданных есть истинное и прямое благополучие самих государей; а единодушное и неразвратное попечение прямых сынов Отечества о пользе общей, непоколебимое тому утверждение.

Мы, со дня самого вступления нашего на всероссийский престол, сему правилу последуем, и Богу, содействующему в сердце нашем, никогда о пользе и всеобщем добре наших подданных пещись, яко мать о детях своих, не оставим, в чем да управит и укрепит нас Его же рука Святая. В следствие чего равное ж желание и воля наша есть, чтоб все и каждой из наших верноподданных, единственно прилежал своему званию и должности, удаляясь от всяких продерзких и непристойных разглашений.

Но противу всякого чаяния, к крайнему нашему прискорбию и неудовольствию, слышим, что являются такие развращенных нравов и мыслей люди, кои не о добре общем и спокойствии помышляют, но как сами заражены странными рассуждениями о делах, совсем до них не принадлежащих, не имея о том прямого сведения, так стараются заражать и других слабоумных, и даже до того попускают свои слабости в безрассудном стремлении, что касаются дерзостно своими истолкованиями не только гражданским правам и правительству и нашим издаваемым уставом, но и самым божественным узаконениям, не воображая знатно себе нимало, каким таковые непристойные умствования подвержены предосуждениям и опасностям.

И хотя таковые зловредные истолкователи праведно заслуживают достойную себе казнь, яко спокойствию нашему и всеобщему вредные; но мы, прежде употребления в сем случае всей строгости, по природному нашему человеколюбию, всех таковых, зараженных неспокойными мыслями, матерински увещеваем, удалиться от всяких вредных рассуждений, нарушающих покой и тишину, прилежа единственно званию своему и препровождая время не в праздности или невежестве и буянстве, но в полезных и свойственных каждому упражнениях на пользу свои и ближнего.

А если сие наше матернее увещевание и попечение не подействует в сердцах развращенных и не обратит на путь истинного блаженства, то ведал бы всяк из таковых невеждей, что мы тогда поступим уже по всей строгости законов, и неминуемо преступники почувствуют всю тяжесть нашего гнева, яко нарушители тишины и презрители нашей высочайшей воли. Однако ж мы надеемся прежде от всех наших верноподданных, что они, видев нашу к себе матернюю любовь и попечение, взаимною друг другу помощию и с христианскою любовию поживут в спокойствие и тишине, и истребят всякую вредность и непристойные званию их развращенные истолковании, и конечно, всех таких речей и неприличных выражений удалятся к собственному своему спокойствию, а тем самым приобретут себе щедроту и благословение Божие и нашу монаршию милость, доверенность и благоволение, ко умножению всеобщего благоденствия»[727].

Но ситуацию и данный указ особо не изменил. Об этом свидетельствует запись в цитированном выше «Реестре» от 25 июня:

«Лейб-гвардии Московского батальона сержант Федор Короваев графу Алексею Григорьевичу Орлову доносил, что зять его лейб-гвардии Преображенского полку солдат Степан Власов говорил ему важные слова, о коих де знает того ж полку и солдат Егор Рогожин, а в Тайной экспедиции оной Короваев на того Власова показывал, что оной Власов, пришед к нему несколько пьян, на одине сказывал, что он, Власов, был у Петра Петровича Воейкова, и он де ево по милости своей жалует, не оставляет, а как он, Короваев, сказал ему: “Куда де неоставление было ево, как он вам в правление покойного императора Петра Третьего уши рубил и прикладом бил”, а когда де гранодер Рогожин случился быть в день штурма, то есть в восшествие на престол ее императорскому величеству, как он выезжал на прешпективу и, браня, кричал Преображенскому полку: “Зачем они туда идут?”, то бы де он, Рогожин, конечно ево, Воейкова, за то, что он ему пред тем временем, будучи в строю, отрубил ухо, ссадил с лошади, то на то Власов говорил: “А ныне де Рогожин к тому Воейкову ходит, и содержит он ево в своей милости, потому что де мы с тем Воейковым имеем компанию”, и бранил камергера Пассека и камер-юнкера Баскакова, выговаривая, что де они живут и веселятся, а может де и на нашей улице праздник будет, и Воейков де говорил ему, Власову, что де мы оставлены, и мы де с ним, Воейковым, намерены государыню живота лишить, и вить де не один я в том намерении, есть де в том с нами в согласии в голубых и алых лентах, да и гвардии де всей не будет, а на нашей де улице праздник будет, о чем де он и жене своей пересказывал. А на другой день, как он зятя своего от того намерения увещевал, то он, Власов, сказал: “Я в том тебя не слушаю и миновать того не хочу. Только де ты молчи, а я де вить в том не один; есть де нс ковалеров в том согласии персоны четыре – Воейков и Воронцов (о других не выговорил), да нас де всех в том человек до осми в согласии состоит, в том числе гранодер Рогожин, и ис числа ковалеров де положили на том, чтоб государыню лишить жизни в дороге, как она поедет в Петербург, застрелить”.

А Власов в допросе и на очной ставке с тестем Караваевым ставке сперва в говорении всех вышеозначенных слов не признавался; жена же Короваева, а Власова теща, в допросе и на очной она так, как и муж ее, Короваев, с ним, Власовым, ставке о том доказывали именно и ссоры с ним, Власовым, никакой не показали, и точно сказали, что хотя оной Власов и пьян был, однако ж в силе. Напоследок из под сечения плетьми Власов сказал, что он все те слова говорил ли, того не помнит, что был пьян, однако ж трезвой никогда того в мысле своей не содержал и ни с кем никакой компании умысла и согласия не имел. Солдат же Рогожин показал, что он с Власовым и с другими ни с кем ни о каком по полку неудовольствии никогда разговоров не имел и таковой компании, которая касалась бы к злому намерению, он не имел».

Дело было серьезное, о нем доложили самой императрице. В решении Тайной экспедиции говорилось: «По именному ее императорского величества высочайшему повелению, писанному собственною ее величества рукою к покойному генералу фельдмаршалу графу Салтыкову означенной Власов, как обличенной в произношении дерзких и ложных слов, послан под караулом в дальний сибирский гарнизон в солдаты с тем, чтоб он из того полку ни под каким видом в Петербург прислан не был, да и Рогожин, что он состояния худова, из гвардии исключен и для написания в имеющиеся в Оренбурге полки отослан в военную контору; Короваеву за донос выдано в награждение 50 рублев, и как он, так и жена его, а равно и касательный по сему делу сержант Заварзин (которому только Караваев пересказывал, что он на зятя идет с доносом, что оной имеет намерение убить государыню, от чего и Заварзин не отперся) освобождены»[728].

Более серьезным оказалось «дело Василия Дубровского». Под 30 июля в «Реестре» сказано: «По словесному извету находящихся в Сенате в должности протоколистов коллежских секретарей Алексея Голенищева-Кутузова и Саввы Креницына взят был под арест лейб-гвардии Семеновского полку сержант Василий Дубровский и в допросе, писанном им своею рукою, признался в говорении им оным секретарям слов таких: “Графы Орловы все, что хотят, то и делают, да авось либо де недолго это будет, а хотят быть другие на их месте; артиллерийские уже и работают; были бы де деньги тысяч сто, а то все сделать можно; для этокова де дела даст шведской посланник и датской, он в том помогает”. Как же секретари сказывали ему, что это он говорит с разумом несходное, он на то отвечал: “Очень де легко; Иван Антонович жив и в Шлюшине, и там у него караул до сорока человек, которым порция производится и можно им дать [опиум], так они и спят, а ево де отправить к родне: шведской де и датской короли ему дяди. Когда же его не будет и будет в безопасном месте, то можно в кушанье государыне и царевичу дать [яду], а когда их не будет, то некому иному престола, как ему (Ивану Антоновичу. – О. И.), где б он не был, сюда его достанут”. Как секретари его спросили: “Конечно, ты сам в этом деле?”, то он говорил: “Сохрани де Боже, за то вить голову отсекут, лутче как подале, и бывший император не своею смертию умер, а велели ему умереть”».

Далее в «Реестре» записано: «Оной Дубровский сперва показал, что он слова такие: “Артиллерийские де уже и работают”, говорил с того, что артиллерийские служители били Семеновского полку часового и говорили, что де мы будем гвардия, а не вы; а протчие де все речи выдумал из своей головы. Во оных же разговорах он, Дубровский, и всемилостивейшую государыню матерно выбранил и говорил, что Орловы возвели ее на престол ни к складу ни ладу, а ее ближе есть Иван Антонович. После же сего по довольном увещевании оной Дубровской показал, что он все те слова, которые говорил секретарям, слышал от артиллерии от капитана Василья Бороздина».

Тут же в «Реестре» приводится допрос последнего: «А Бороздин в допросе и очной с Дубровским ставке показал, что он, Дубровский, о увозе принца Ивана говорил, только не таким образом, как Дубровский показывает, а следующим порядком: как Дубровский пришел к нему, Бороздину, в дом и жаловался, что он долго не афицер, а нещастлив от того, что со стороны в гвардию берут, от чего и все афицеры терпят обиду, то Бороздин говорил: “Можно де и в другом государстве щастие сыскать, вить де ты знаешь, что Иванушка здесь, то можно его увезти в Швецию и потом здесь разгласить в народе и выхвалять его, то народ его взыщется и придет ко двору и станут его требовать, чрез что зделается алярм (тревога. – О. И.) и государыню и цесаревича посадят тут, где держался Иванушка, а его возьмут из Швеции и на престол возведут”. И как Дубровский его спросил: “Как же де Иванушку та украсть?”, то он, Бороздин, говорил: “Солдатам де, кои получают порцию вина и пиво, можно дать опиуму, так они станут спать; есть де у меня приятель, человек разумный, Бочкин, он де все зделать может”. А сии слова Дубровскому говорил он, желая привлечь его к своему согласию. Дубровский на очной с ним ставке показал, что он от Бороздина слышал только такие речи, какие оной Бороздин показал, а иначе секретарям пересказывал для показания себя пред ними важным. Бороздин же показал, что о уводе Ивана Антоновича Дубровскому говорил по поучению отставного капитана Василья Бочкина, которой де, претерпевая крайнюю нужду, выдумал наконец, да и ево, Бороздина, к тому же склонил, чтоб под видом увоза Ивана Антоновича выманить у шведского министра пятьдесят тысяч рублей, а после уехать в Париж. А как ему, Бороздину, был знаком при шведском министре секретарь, то он и ездил к нему с тем предложением неоднократно и напоследок уверил его, что в их шайке будто бы есть много и знатных, и что они издержали уже до тридцати тысяч, а пятьдесят тысяч надобны для подкупления находящегося при принце Иване караула, почему секретарь и дал ему слово писать о сем в Швецию в парламент. Но как они имели нужду в одних деньгах, то он, Бороздин, после и просил секретаря, чтоб на первой случай дал им десять тысяч рублей, которой было дать им сию сумму под вексель и обещал, но пресеклось сие взятием его, Бороздина, под арест».

Далее в «Реестре» идет допрос главного фигуранта этого запутанного дела: «Бочкин сперва во всем запирался, но после, будучи с Бороздиным на очной ставке, винился и показал, что о выманивании у шведского секретаря денег под претекстом увоза принца в Швецию во всем обще согласие имели с Бороздиным и во оном вымысле равное они имели участие, а не так, как Бороздин показывает, что будто бы он, Бочкин, ево к тому замыслу [склонял]. [Напротив, оной Бороздин] и его, Бочкина, склонять начал и [как] оные деньги разными способами выманивать показывал. Оной же Бочкин винился, что он сие самое дело о вымани[вании] у шведского министра денег ста тысяч еще в 1762 году препоручал исполнить шведской нации порутчику Дюрие, который согласился на то, сказывая ему, что он будто предлагал о сем министру, и он обещал якобы писать о сем в Швецию. Но как он долгое время не получил на то желаемого ответа, и потому заключил, что Дюрие только ево обманывает и объедает, то и просил его, чтоб сие дело предать забвению».

Дело было серьезное: примешивалась иностранная держава. В Тайной экспедиции положили следующую резолюцию: «Бороздин написан в штык-юнкеры до выслуги и послан в Кизляр к тамошней команде, откуда без имянного повеления отлучать никуда не велено. Бочкин, по лишении чина, отправлен в Нерчинск к генералу майору Суворову с тем, чтоб он по усмотрению в нем способности употреблял его при работах, определяя ему содержание умеренное с его употреблением и оттуда никуда не отлучать»[729].

Весьма примечательно, что об этом деле узнали иностранцы. Прусский посланник граф Сольмс писал в своей депеше от 18 (29) июля 1763 года: «…Мне сообщали об одном поручике артиллерии по имени Бороздин, который исчез…»[730] Значительно более пространное описание оставил австрийский дипломат Мерси де Аржанто. В своем сообщении на родину от 22 августа он писал: «Едва ее величество прибыла сюда (в Петербург. – О. И.), как вспыхнул здесь другой заговор, тем более опасный, что целью его было возведение на престол принца Ивана. В числе заговорщиков находились лица, хотя и не принадлежащие к высшему дворянству, но много офицеров и людей с небольшим значением, всего менее боящихся опасности и служащих орудиями другим, скрывающимся за ними знатным лицам государства. Неоднократно было взято под стражу значительное число людей, причастных к этому заговору, и числе их сын генерала Бороздина. Этот молодой человек, служивший в артиллерии капитаном, в последнее время открыто держал такие вольные и безбоязненные речи, что все старались избегать его. Он не затруднялся дерзко объяснять всем, кто только хотел его слушать, что нынешняя здешняя государыня, равно как и сын ее великий князь, не имеют права на владение русским государством, и хотя ей и удалось, благодаря принятым ею мерам, удержаться некоторое время на престоле, но тем не менее государство и весь народ, что бы ни делала нынешняя государыня, сумеют, сообразно времени и обстоятельствам, прибегнуть к действенным средствам, чтобы добыть себе снова законного государя. Можно, конечно, отсечь много голов, но всегда найдутся другие головы и в большем в противу прежнего числе»[731].

Трудно сказать, что Бороздин имел в виду. Но 25 июля (5 августа) граф Сольмс докладывал Фридриху II: «Цель самого последнего заговора состояла, как меня уверяют, в том, чтобы захватить императрицу и графа Орлова. Намерение это возымел некто Пульский накануне дня отъезда ее величества в Петергоф. Он был придворным лакеем во времена покойной императрицы и благодаря покровительству какой-то камер-фрау поступил на службу, где достиг чина майора. Знакомства, которые он сохранил во дворце, позволили ему рассчитывать на значительное облегчение выполнения его плана. Он ввел туда несколько молодых офицеров, которые в настоящую минуту раскаиваются в своем легковерии…»[732]

Все эти слухи многократно повторялись, пополняясь фантастическими подробностями. Вот пример подобной «эхи» в цитированном «Реестре». Под 22 декабря 1763 года там записано: «Присланы из Москвы от генерал-фельдмаршала графа Салтыкова Юстиц-коллегии копеист Евстратов, канцелярист Моисеев и солдат Бажулин, из коих Евстратов на Моисеева доносил, что он сказывал ему: “На сих де днях приехал из Петербурга в Москву солдат Бажулин и сказывал ему, Моисееву, новые вести такие: когда де ее императорское величество изволила быть в опочевальне, тогда от стоящего при оной на карауле солдата донесено, чтоб ее величество изволила выти вон в другую комнату, а вместо себя оставить фрейлину для того, что некоторые трое генералитетов намерены ее величество задушить, почему ее величество из почивальни выттити изволила и оставлена была в оной фрейлина, которую те генералитеты и задушили и во дворце сказали, что государыни не стало. И в то же самое время государыня изволила вытить из другой каморы и сказала, что она государыня здравствует”. Причем оной Моисеев отдал ему, Евстратову, о бывшем императоре Петре Третьем проповедь, которую помянутой Бажулин списал, будучи во Пскове псковской консистории у канцеляриста и о новых вестях показывал, что слышал оные в Петербурге Преображенского полку сержанта Серватева от человека». Выдумка была столь очевидна, что в Тайной положили провинившихся серьезно не наказывать. В решении по этому делу говорилось: «Оное дело следствием оставить и помянутых копеиста Евстратова, канцеляриста Моисеева и солдата Бажулина отпустить в Москву. Евстратову за правой донос в награждение дать десять рублев»[733].

Следующее дело подпоручика Юрия Акинфова, взятое нами из фонда «Уголовных дел по государственным преступлениям», весьма хорошо рисует механизм возникновения разных слухов. Из сохранившегося единственного листа этого дела следует, что Акинфова обвиняли в том, что он, приехав к подпоручику Безобразову, говорил ему, что хочет ехать служить к прусскому королю, которому он предложит возвести на престол Ивана Антоновича. Безобразов, который, по-видимому, и донес на Акинфова, будто бы задал следующий вопрос: «Что же вы сделаете с государыней?» На который тот будто бы отвечал: «Что с бывшим государем». По прошествии некоторого времени Акинфов будто бы говорил в Москве Безобразову: «Я в первом своем намерении затруднен и хочу спознатца прусскаго посла с свитою, чтоб оне спазнали с паслом, которому я представлю, штоб выпрасить четыре тысячи гусар, с которыми я разом в волу (волю. – О. И.) Ивана Антоновича возму и на престол возведу».

Все это подозреваемый отрицал, но делал это как-то не очень убедительно. «Токмо я, Юрей Акинфов, – писал он, – никакого намерения к прусскому королю ехать и о восстановлении на престол Ивана Антоновича представления чинить никогда не думал, и о свободе Ивана Антоновича никакого умыслу не имел, и свитою прусскаго посла и с ним послом никогда не виделся, и того посла и никакого его свиты не знаю, а говорил все вышеписанное, затеев от своей простоты. О том, што Иван Антонович в Коле, о том между разговорами [узнал] от сестры майора Вымданскаго от вдовы Аграфены… По прибытии в Санкт Петербурх я ему, Безобразову сказывал: я чаю, что измайловския недовольны, потому что гетман был слабея в каманде, а нынешней подполковник Суворов строжея, и при том, затеев от себя, что я слышал, что гетман хотел быть инператором, и что я чаю, што можно подкупить измайловских, а то, што гетман хотел быть инператором, ни от кого не слыхал, а слышел я толко от своего зятя Ивана Шипова, что он жаловался на брата своего Михайлу, что он, Иван, ему открыл о бывшем деле Хрущевых с Гурьевым, и он Михайла, утоя ево усердия и взял на себя, что он один бутто разведал и объявил, и за то получил награждения; о ево, Ивановом, усердии и государыня не изволит ведать, а што подполковник Суворов строжея гетмана, што при гетмане было вольнея нежели ныне, слышел от зятя своего Ивана Шипова. И все вышеписанное показал самою сущею правдою и ничево не утаил и сие писал и подписал подпорутчик Юрия Акинфов 1763 года декабря 20 дня»[734].

Заговоры мнимые и действительные не прекратились и в следующем году. Граф Сольмс писал своему королю 22 июня (3 июля) 1764 года: «Внутреннее состояние здешнего государства остается все еще таким же, каким я его описывал Вашему величеству в предыдущих депешах. Со стороны народа – много неудовольствий и волнений, а со стороны императрицы, по-видимому, по крайней мере, – много мужества и твердости. Она уехала отсюда с самым спокойным духом и с самым смелым видом, хотя за два дня до этого в гвардии произошло возмущение, которое она и поручила графу Панину расследовать. Я не мог точно узнать, что они намерены были сделать. Мне говорили только, что все открытые до сих пор заговоры были направлены против фаворита, г. Орлова, а последний[178] – против самой императрицы…»[735]

Панинская партия

Е.Р. Дашкова, если верить ее «Запискам», только после переворота узнала о месте Григория Григорьевича при Екатерине II. Она рассказывает, как возмутило ее зрелище Г. Орлова, развалившегося на диване в апартаментах императрицы и вскрывавшего пакеты с государственными документами, а потом и приглашение Екатерины откушать вместе с Орловым. «Было очевидно, – пишет Дашкова, – что Орлов – ее любовник, и я пришла в отчаяние, предвидя, что скрыть этого она не сумеет»[736].

Противостояние в среде сторонников императрицы, имевшее место еще до переворота, резко усилилось. Оно получило развитие в проекте Императорского совета, поданного Н.И. Паниным в первый же год правления Екатерины (о нем говорилось выше). В этом проекте, критикуя неразбериху в государственном устройстве в предшествовавшие царствования и особенно роль фаворитов, Панин, в сущности, направлял удар против самой императрицы и Г.Г. Орлова. Чтобы не быть голословным, приведем короткую выдержку: «…Большие и случайные господа пределов не имели своим стремлениям и дальним видам, государственные оставались без призрения; все было смешано; все наиважнейшие должности и службы претворены были в ранги и в награждения любимцев и угодников; везде фавер и старшинство людей определяло; не было выбору способности и достоинству. Каждый по произволу и по кредиту дворских интриг хватал и присваивал себе государственные дела, как кто которыми думал удобнее своего завистника истребить или с другим против третьего соединиться…Фаворит остался душою, животворящею или умерщвляющею государство; он, ветром и непостоянством погружен, не трудясь тут, производил одни свои прихоти…»

Панин утверждал, что предлагаемый им Совет «оградит самодержавную власть от скрытых иногда похитителей оныя». При этом он тут же замечал, что есть «между нами такие особы, которым для известных и им особливых видов и резонов противно такое новое распоряжение в правительстве»[737]. Упрямый Панин своим проектом, по существу, продолжал линию на ограничение самодержавия. Екатерина II, которая, конечно, хорошо понимала все это, после консультаций с высшими сановниками не утвердила подготовленный указ об Императорском совете. Неудача, по-видимому, еще более обозлила сторонников панинской партии, которые, правда, на первых порах не могли действовать слишком активно, поскольку публика ненавидела и их, считая организаторами переворота. Гольц в цитированной выше депеше Фридриху II утверждал, что К.Г. Разумовского ненавидели не меньше Г.Г. Орлова.

О наличии партий Екатерина II писала в знаменитой секретной инструкции к генерал-прокурору А.А. Вяземскому: «В Сенате найдете вы две партии… Вы в одной найдете людей честных нравов, хотя и недальновидных разумом; в другой, думаю, что виды далее простираются, но не ясно, всегда ли оные полезны». Не называя главного представителя второй партии по имени, Екатерина совершенно определенно намекает на него, говоря: «Иной думает, для того что он долго был в той или другой земле, то везде по политике той его любимой земли все учреждать должно, а все другое без изъятия заслуживает его критики, несмотря на то что везде внутренние распоряжения на нравах нации основываются». Совершенно очевидно, что тут имелся в виду Н.И. Панин с его любовью к Швеции, где он долгие годы был послом. Точка зрения Екатерины в упомянутой инструкции высказана вполне определенно: «Российская империя есть столь обширна, что, кроме самодержавного государя, всякая другая форма правления вредна ей…»[738]

Орловы встали на пути Панина и Дашковой. Первый, будучи хитрее и опытнее, исподволь противодействовал Екатерине и ее сторонникам. Вторая, чувствуя себя обманутой императрицей и Орловыми, обойденной наградами и почестями, в силу своего характера не могла так просто смириться с поражением и, не имея возможности выступить непосредственно против обманувшей ее императрицы, начала активно подбивать своих бывших друзей против Орловых. Среди последних, по-видимому, оказались и братья Пассек.

Граф Дж. Бекингемшир (британский посол в России в 1762–1765 годах), автор «Секретных мемуаров», дает любопытную характеристику Петру Богдановичу: «Камергер Пассек – это тот офицер, который и был арестован в день, непосредственно предшествовавший Революции. Он был верным другом Орловых и по характеру во многих отношениях напоминает их, но в равной с ними степени обладая решительностью, руководствуясь теми же идеями, знаниями и привычками, он более скрытен, ловок и хитер. Хотя он и достиг ранга камергера, более высокого, чем можно ожидать в его возрасте, и внешне предан фавориту (Г.Г. Орлову. – О. И.), мне часто казалось, что он с неудовольствием смотрит на тех, кто в чем-то уступает ему, и, не имея других очевидных заслуг, кроме того, что участвовали с ним в одном деле, были поставлены гораздо выше его. Он часто говорил мне, что любит англичан за открытость характера, так напоминающую его собственный, он изображал себя моим другом, и, возможно, так и было, но из этого я совершенно уверен, что, будь я в России правителем или просто частным лицом, я бы считал его своим самым опасным врагом».

Особым предметом ненависти княгини Дашковой, как уже говорилось выше, стал Г.Г. Орлов. Любой неверный шаг последнего, а таковых по неопытности он делал немало, вызывал возмущение среди бывших сотоварищей, которым, по нашему мнению, нередко подобная информация подбрасывалась специально противниками его и Екатерины II. Одной из самых крупных, по-видимому, ошибок Григория Орлова было согласие на проект А.П. Бестужева о браке его с императрицей. До сих пор трудно сказать, кто в этом случае выступил инициатором, но, кажется, им действительно был граф Алексей Петрович, который хотел таким образом получить возможность справиться с Н.И. Паниным и М.И. Воронцовым и реализовать свои любимые планы и идеи относительно внешней и внутренней политики России. Так возник знаменитый заговор камер-юнкера Хитрово, в котором приняли участие и герои нашего рассказа (мы рассмотрели это дело в очерке «Княгиня Е.Р. Дашкова и граф А.Г. Орлов. Причины конфликта»).

Награды и служба

В 1765 году, в годовщину трехлетия переворота, 33 активных его участника получили серебряные сервизы. Были среди награжденных Барятинский и Пассек. Последний получил еще пособие в 4 тысячи рублей[739]. В следующем году Екатерина II посетила дом П.Б. Пассека, о чем впоследствии с удовольствием вспоминала. В том же году Петр Богданович получил ежегодный пансион в 1000 рублей. Однако в декабре он «по болезни» вышел в отставку и был пожалован чином генерал-поручика с полным окладом жалованья, а также 15 тысяч рублей из императорского кабинета «на оплату долгов». В 1778 году П.Б. Пассек возвращается на службу; он становится губернатором Могилевского наместничества. Современники говорили, что к подобному шагу Петра Богдановича вынудили «неоплатные долги», вызванные страстной приверженностью к картам[740].

В 1781 году Пассек был определен в 1-й департамент Сената, откуда назначен белорусским генерал-губернатором. В этом же году он получил чин полного генерала и орден Александра Невского. В должности губернатора Петр Богданович пробыл 14 лет, но сделал немного. Злые языки говаривали, что он «ничем не хотел заниматься, кроме карт, лошадей, любовницы, побочного сына и титула губернаторского»[741].

Екатерина II, посетившая Могилев в 1787 году, не очень была довольна деятельностью Пассека. Секретарь императрицы А.В. Храповицкий записал (под 12 января): «В Велиже не были довольны рапортами Пассека. Приказано осведомиться, во что стала иллюминация, и говорено о пустом блеске, ничего не значущем»[742]. Рассказывают также, что Пассек стремился получить покровительство Г.А. Потемкина, с помощью которого и стал белорусским генерал-губернатором. Правда, он больше ничего не получил. Современник высказывает тут весьма любопытную мысль, как будто получившую подтверждение в дальнейшем: «Князь Потемкин желал услужливого приятеля своего держать на узде, и, для каких-то политических тонкостей, дарить ему иногда от себя, а не от короны…»[743]

О связи Петра Богдановича «с короной» говорит статистика его посещений императорского двора, сохраненная в камер-фурьерских журналах. С 1763 по 1770 год он был у Екатерины II всего 8 раз (из них 6 раз в 1766 году). В последующие годы – с 1771 по 1796 – посещения императорского двора распределились следующим образом (годы без посещений опущены):

105[179]

Как рассказывает современник, весну и лето Петр Богданович проводил в Могилеве, а по первому снегу отправлялся в Петербург. Но с 1793 года число посещений двора Пассеком резко увеличилось. В воспоминаниях современников есть следующее объяснение этого обстоятельства. Ф.Н. Голицын писал: «Чем более государыня приходила в лета, то все менее было искренности и любви к великому князю. Последние годы ее царствования он уже все более и более продолжал свое пребывание в увеселительных своих замках и доживал до настоящей зимы. Между тем редко и по праздникам в город приезжал. Подобное поведение привело государыню в беспокойство. Она окружалась людьми ей преданными, выписала из Белоруссии Петра Богдановича Пассека (он был там наместником), велела ему жить во дворце и пожаловала его в генерал-адъютанты»[744]. Возможно, после смерти Г.А. Потемкина пыталась найти новую опору в своих старых сподвижниках.

С именем Пассека связан следующий удивительный случай. Осенью 1796 года он, как всегда, решил поехать в Петербург. 6 ноября Петр Богданович остановился в Мстиславле, где под вечер ему вдруг стало очень плохо. Были собраны все врачи. Больной в это время метался по дивану. Медики спрашивали, что болит у Пассека. Он отвечал, что не чувствует никакой боли, ни жара, ни озноба, но желает лучше умереть, чем жить. Врачи удивлялись странной болезни и объясняли ее разными причинами. Пассек же, промучившись всю ночь, утром сам оделся и уехал в «жестокой скуке»[745]. То был день смерти Екатерины II.

Так ли все произошло на самом деле, мы не знаем, как и то, доехал ли П.Б. Пассек до Петербурга. А. Чарторижский написал в своих мемуарах, что «Пассек исчез в день смерти Екатерины». Точно известно, что 22 ноября Петр Богданович находился в Могилеве[746]. Поэтому он не участвовал в похоронах Екатерины II. Массон по этому поводу замечает, что Пассек в то время «находился в отлучке от двора и умер несколько дней спустя»[747]. Последнее неверно. 17 декабря П.Б. Пассек был отставлен от службы, о чем «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили 26 декабря.

«Дело П.Б. Пассека»

Что происходило с Пассеком в течение последующих нескольких месяцев, нам неизвестно. В ноябре 1797 года в Тайной экспедиции началось дело «О надзирании над поступками и делами генерала Пассека»[748]. К нему мы и переходим, поскольку этот документ хорошо отражает подходы Павла I к участникам переворота 1762 года.

10 ноября белгородский губернатор С.С. Жегулин направил Павлу I рапорт, в котором говорилось: «Высочайшей Вашего императорского величества указ от 28 прошедшего октября, по которому было благоугодно Тебе, государь, поручить мне иметь секретное внимание над поступками и делами генерала Пассека по жительству его в губернии, мне вверенной, и Вашему императорскому величеству донести о всем том, что относительно до него я узнаю, сего ноября 9 числа, я получить удостоился. Он, генерал Пассек, находится ныне в деревне его, состоящей в Дорогобужском уезде, куда в прошедшем месяце вслед за женою его выехал, а прибудет (как слышно) в увеселительный его дом Пипенберг, близ Могилева состоящей, будущею весною. Непримину тогда высокомонаршию Твою, государя, волю, во всей точности, выполнить. Дабы же оная была в непроницаемой никем тайне, осмелился я сей всеподданейший рапорт собственной моею рукою…» (л. 1).

Получив известие, что Пассек будет жить в Дорогобужском уезде, генерал-прокурор князь Алексей Борисович Куракин 22 ноября направил соответствующий указ смоленскому губернатору М.М. Философову, в котором требовал еженедельно уведомлять его «о поступках и делах» отставного губернатора для своевременного информирования императора (л. 2). Какой заговор за неделю мог организовать Пассек, совершенно неясно. А похоже на то, что его устрашали.

2 декабря Философов направил генерал-губернатору первый подробный собственноручный рапорт. В нем говорилось:

«…По содержанию его императорского величества повеления, преподанного мне во отношении Вашего сиятельства от 22 ноября, честь имею (сообщить): оной генерал Пассек находитца теперь жительством в деревне своей поблизости города Дорогобужа. Ведет жизнь весьма уединенную с семейством своим и почти ни с кем в здешнем крае знаемости и сообщества не ведет. При нем трое из белорусских дворян живут, из которых один секретарскую должность исполняет.

Ни малейшего виду ниже признаку от него точно не оказано к какому-либо подозрительному поступку. Он проезжая в осень из Белоруссии в свою деревню в Дорогобуже чрез Смоленск, был у меня два раза. Я нашел ево в поступках веема страховита и видно, что оно в нем настояло в рассуждении прежнево ево положения, веема подобострастна и веема печена о состоянии своего сына, чтоб ево прежнее положение не могло и ему во вред быть. Даже и нс тех ево поступок можно заключить, что он ни чем зловредным не занят. Как он отсутсвенен и уединен в жизни, то я и поручил надзирание во всех ево поступках и делах секретно иметь самым надежным, верным государю людям: губернскому предводителю Потемкину и тамошнему капитан-исправнику Седлецкому, которых и наставил как им поступать.

Он, генерал Пассек, отзывается, что хочет ехать на контракты в Киев, а на лето располагает переселитца жить в пожалованные ему деревни в Подольской губернии. Я не оставлю еженедельно к вашему сиятельству сообщать, что происходить будет…» К этому рапорту Философов сделал любопытную приписку: «По сей же материи ваше сиятельство должон чту сообщить, что достоверно положение здешнего края обитателей таково, что совершенно безопасно от всяких содеятельностей противных тому» (л. 3–3 об.).

15 декабря М.М. Философов направил А.Б. Куракину очередной рапорт: «Милостивый государь мой, князь Алексей Борисович! Вследствие почтенного отношения вашего сиятельства от 22 ноября по секрету, препоручил я иметь надзирание о поступках известной вам персоны дорогобужскому земскому, который мне донес, что 10-го числа сего декабря отправился в дом той особы для разведывания, где и пробыл около суток, застал его приготовляющимся к отъезду в Смоленск, а отсюда в Киев на месяц и более. Сказывал свои надобнасти по случаю имеющаго быть тамо собрания называемых контрактов и намерен продать жалованных деревень некоторую часть на заплату долгов. Касательно до его пребывания, то ведет жизнь уединенную, с окружными дворянами почти ни с кем не знаком, только на сих днях был у него Лев Гедеонов, а исправник застал бывшего в Елне штаб-лекаря, который и отправился при нем в дом свой. При доме его находится англичанин и бывший адъютант, управитель немец: временем приезжали господа из Белорусии в гости, но и то давно. Переписку имеет в Белорусии, но не так часто. По многим же того исправника замечаниям, сомнения никакова не оказалось…» (л. 6–6 об.).

Несмотря на отсутствие «сомнений», Павел I повелел не выпускать Пассека за пределы его деревень. 23 декабря князь А.Б. Куракин писал последнему: «Милостивый государь мой, Петр Богданович, его величество государь император, получив известие, что ваше высокопревосходительство отправились в Киев, высочайше повелеть мне соизволил объявить вам, милостивый государь мой, чтоб вы пребывание ваше ограничили в ваших деревнях, что сим исполняя, пребываю с истинным почтением…» (л. 5 об.)[180].

Получив это послание, Пассек незамедлительно отвечал Куракину: «Его величества государя императора высочайшее соизволениее, объявленное мне письмом вашего сиятельства от 23-го декабря прошлого 1797 года, имел щастие получить 4 числа сего месяца, и во исполнене высочайшей его императорскаго величества воли с должным всеподданнеческим благоговением приемля, обязан выполнить в самой точности, а как мое намерение было съездить на контракты единственно для продажи половины моего имения, в Волынской и частию в Подольской губернии состоящего, для уплаты долгов моих, то покорнейше прошу повергнуть меня к освещеннийшим стопам его императорскаго величества и изпросить высочайшего и всемилостивейшаго разрешения: могу ли я по прошествии контрактов для продажи в Волынскую губернию, а впредыдущие времена для устроения хозяйства в Харьковскую и в загородный мой дом в Могилевской губернии по временам в мои имении отлучатца из места нынешнего моего пребывания. Изпрошение высочайшего его императорскаго величества всемилостивейшего разрешения обяжет меня, истинно вас почитающего, по конец бытия моего…» (л. 8).

А.Б. Куракин подготовил соответствующий доклад для императора. 10 января последовала высочайшая резолюция: «…Дать знать г-ну Пассеку, чтобы пребывал в настоящей своей деревне; переезжать может для житья на время, собственно вами избранное, в загородный близ Могилева дом» (л. 9).

На другой день Пассеку было отправлено извещение об этом повелении. В ответном письме А.Б. Куракину от 30 января 1798 года Петр Богданович писал: «Почтеннейшее вашего сиятельства письмо от 11 сего течения имел я честь получить, но болезнь моя причиною, что я замешкал до сех пор принесть вам, милостивый государь мой, мою благодарность за исходатайствование высочайшего дозволения переезжать мне из моих деревень и в загородный мой дом, лежащий близ Могилева. Повторяя мое чувствительнейшее признание в откровенность вашему сиятельству скажу, что я только вчерашний день начел таскатца и с получения вашего писания от 23 декабря будучи вытерпел жестокой болезненной припадок до самого сего времени. Позвольте, милостивый государь мой, испросить у вас себе милость, повергнуть меня к освященным стопам его императорскаго величества: я с самых юных лет государя императора был и есть привержен к его высочайшей особе и с сими непоколебимыми чувствами снизойду во гроб мой…» (л. 18–18 об.).

Рапорты капитана-исправника Н. Потемкина подтверждали слова Пассека. Из них мы узнаем, что 19 января у него побывали майор Энгельгардт (вероятно, Н.Н. Энгельгардт, занявший место губернатора после Петра Богдановича в Могилеве) и сестра его жены – госпожа Обрезкова.

В цитируемом деле сохранился весьма интересный документ, проливающий свет на основные пункты поведения опальных лиц, привлекавшие особенное внимание Павла I. Это «Копия с секретного предписания дорогобужскому исправнику» от 23 августа 1798 года. Она является не только плодом местного чиновника, а, несомненно, инициирована распоряжениями свыше. Предписание требовало еженедельных рапортов с ответом на следующие три вопроса: «1. Куда он или к нему кто именно приезжает, долго ли живут? 2. Куда и кого именно посылает? 3. С ним вместе какие люди живут и не отъезжают ли куда и с какими видами?» Составитель инструкции особо подчеркивал: «Сие в точности исполнять и без всякого упущения» (л. 30).

Прошел год. 9 августа 1799 года Пассек пишет очередное письмо уже новому генерал-прокурору А.А. Беклешову: «Прискорбное мое положение обязывает меня обезпокоить ваше высокопревосходительство описанием нижеследующих обстоятельств и моею покорнейшею просьбою… Прошу войти в положение престарелого отца, имевшаго одного только сына, которого я лишен был удовольствия видеть женившегося и в поход идущего, а ныне лишен же его видеть высочайше и всемилостивейше пожалованного генерал-майором и шефом гренадерского полка. А как дошло и до моего сведения, что полк, в котором сын мой всемилостивейше удостоен быть шефом, квартирует близ моих деревень в Волынской губернии находящихся, куда не осмеливаюсь отлучитца, то и прибегаю с покорнейшею моею прозбою к вам, милостивый государь мой, меня к освященным стопам его императорскаго величества и испросите страждущему высочайшее и всемилостивейшее дозволение пребывания и в других моих деревнях, через каковое милосердие государя императора буду я выдатца с сыном моим и устроевать домашнее хозяйство которое от неподвижности моей приходит в разстройство…» (37–37 об.). Через две недели просьба Пассека была доложена императору, который в ней отказал (л. 42).

Шло время. Наступил 1800 год. В конце января из донесения смоленского губернатора Л.В. Тредьяковского стало известно, что два дворовых человека Пассека были им отправлены в Псков и что им был дан на проезд от Дорогобужского земского суда билет (л. 44–46). Эта, кажется, безобидная поездка вызвала в Петербурге бурю. Псковскому губернатору было поручено разведать: зачем люди Пассека поехали в Псков. Но больше всего досталось Тредьяковскому. Он получил от генерал-прокурора следующее послание: «Милостивый государь мой, Лев Васильевич! По дошедшему к государю императору сведению об отправленных от генерала Пассека дворовых людях во Псков, его императорское величество высочайше повелеть соизволил отписать Вашему превосходительству неудовольствие его величества за худое исполнение препорученного присмотра за г-ном Пассеком и сказать, что вы дурак, потому что не объяснено в письме вашем от 31 генваря по каким нуждам они туда посланы и почему оным людям дал билет от земского суда, что, сообщая, нужным нахожу сообщить вам, милостивый государь мой, дабы вы присылкою ко мне о таковом сведений поспешили…» (л. 46–46 об.).

Тредьяковский немедленно ответил генерал-прокурору П.Х. Обольянинову следующим письмом: «Заслужил я гнев его императорского величества за недонесение, по каким именно надобностям люди жительствующего в Дорогобужской округе генерала Пассека отправлены в Псков. Привело меня в крайнее уныние и печаль, что подверг себя оному и, чувствуя вину мою, припадаю к стопам его величества и прошу прощения. Но из милости прошу Ваше превосходительство прочесть сделанное мною по сему самому случаю предписание, изволите увидеть, что строжайше присматривается за поведение того Пассека так, что кто у него не бывает и чем он ни занимается, всегда стоит на замечании, потому что не токмо исправник тамошний по предписанию моему за тем бдительнейше смотрит, но и я сам всегда секретно под рукою разведываю о всех его поступках. Люди же жены его Пассековой 20-го генваря и 3-го сего февраля посланы были от нее во Псков на восьми лошадях к сестре ее родной бригадирше Ольге Сергеевой Дицевой с разным столовым съестным припасом. А как из уезда никто выехать не может без вида, почему она Пассекова подавала объявление о даче тем людям для проезда билета, а потому оной и дан. А как о людях ее и об ней самой ничего мне не предписано, то отпускать ли их впредь, прошу Вашего превосходительства наставления и оное в точнейшей верности и будет всегда выполняемо…» (47–47 об.).

Письмо смоленского губернатора удовлетворило петербургское начальство. В своем ответе генерал-прокурор, в частности, писал, что «поелику до жены никакой нет нужды, то и выезд она может иметь безпрепятственный; о людях же должны вы знать непременно, куда зачем они отправлены…» (л. 53). Не прошло и недели, как Тредьяковский направил в Петербург очередное донесение генерал-прокурору: «Честь имею почтеннейше донесть Вашему превосходительству, что жительствующий в Дорогобужской округе генерал Пассек из дому своего никуда не отлучался, в поведение его ничего противного не замечано и в доме у него никого из посторонних не находится, а только им отправлен дворовой его человек Иван Евдокимов в Москву для закупки церковных вещей к освящению новопостроенной в селе его Яковлевичах, где жительство имеет, церкви. Я предписал земскому исправнику того Дорогобужского уезда, что когда будет освящение той церкви, то чтобы он при том непременно тут был и под рукою секретно со всею осторожностию замечал за всем, что тут происходить ни будет, а особливо, чтоб он устремлял внимательнейшее надзирание за ним, Пассеком, с кем он больше всех тут будет беседовать и говорить, да и о чем стараться узнать и разведать» (л. 54). Это послание смоленского губернатора было доложено Павлу I (л. 55).

Действительно, по поручению Тредьяковского следили за каждым прибывшим в дом Пассека, о чем свидетельствуют соответствующие рапорты в его деле. Эти посещения, по-видимому, сильно не нравились Павлу, и 13 октября 1800 года он повелел, чтобы к Пассеку «никто не приезжал и он никого не принимал у себя» (л. 62).

В начале 1801 года здоровье П.Б. Пассека ухудшилось. 14 февраля смоленский военный губернатор И.К. Гика доносил Обольянинову: «На сих днях жена генерала Пассека в письме ко мне, описывая крайность в болезни мужа ее, просила дозволить для вспомоществования в том прибыть к нему медицинскому чиновнику. Я поставя о том с здешним гражданским губернатором согласие, приказал смоленской врачебной управы инспектору коллежскому советнику Кебеку, как известному мне хорошим поведением, для того туда отправиться, с тем, чтобы он обще с дорогобужским комиссаром, прибыв к нему, Пассеку, и узнав оба о точности болезни, первый учинил бы пособие, а последний – должной присмотр, и затем из них Кебеку явиться ко мне и донести подробно о болезни, которой по возвращении своем и донес, что помянутого генерала Пассека нашел он болезненного ревматическими припадками от вкоренившейся каменной болезни в мочевом пузыре, и что левая у него нога от ступни до верхней ляшки распухшая так, что ходить не может и на стуле едва с места на место передвигать его могут. Изьясня о чем Вашему высокопревосходительству, прошу покорнейше вас, милостивый государь, о таковых впредь нечаянно постигнуть могущих случаях в рассуждении генерала Пассека снабдить своим разрешением, дабы я, имея оное в виду, мог руководствоваться» (л. 73–73 об.).

19 февраля П.Б. Пассек послал следующее письмо к П.Х. Обольянинову: «Милостивый государь, Петр Хрисанфович. Зная ваши добродетели, велекодушие и человеколюбие, предпринимаю смелость обременить Ваше высокопревосходительство моею покорнейшею и усиленнейшею просьбою, дабы препровожденное прошение на высочайшее имя взяли представить его императорскому величеству, а при вручении онаго повергните, милостивый государь, меня к освященным стопам государя императора и, соедини ваши просьбы с моими молениями, испросите всемилостивейшее дозволение удрученному летами [и] болезнями старцу свободно отлучатца от места нынешнего пребывания, дабы, пользуясь сею высокомонаршею милостию, мог я для облехчения моих болезней отъезжать в те места, где от искусства медиков или воздуха надеитца буду получить некоторую пользу в моих страданиях, ибо нынешнее мое положение возпрещает мне отлучитца от места моего пребывания и принимать кого-либо, чем лишен я всех пособий, представленных протчим. Войдите, милостивый государь, в нещастное положение человека, который, лишен будучи всех пособий и чувствуя во всем пространстве участь свою, относитца с покорнейшею прозьбою к Вашему высокопревосходительству в полной надежде, что вы по сострадательному сердцу вашему, не отречетесь испросить свободы имеющему честь быть с совершенным почтением навсегда Вашего высокопревосходительства, милостивого государя, покорнейшие слуга Петр Пассек» (69–69 об.).

В цитируемом деле сохранился и текст письма Пассека к Павлу I: «Всемилостивейший государь! Падя пред всеавгустейшим престолом Вашего императорскаго величества и со слезами объемля освященные стопы великого государя, молю тя! Милосердаго отца, отри слезы дряхлого и болезнею удрученного старца, высочайшею своею милостию и приклони ухо твое к молящему о дозволении свободно переменять место моего пребывания для подкрепление сил и остатка жизни моей, сопряженной с болезнями и немощами. Великий государь! Не отринь моего всеподданнического со слезами моления и милосердно сниди на прошение верно и искренно преданнейшего по конец бытия своего…» На этом прошении Павел I начертал: «Охотно позволю» (л. 70). 28 февраля из Петербурга ушло соответствующее распоряжение И.К. Гике.

12 марта, не зная, что произошло в Петербурге, Пассек написал благодарственное письмо П.Х. Обольянинову: «Милостивый государь, Петр Хрисанфович! Сколь много почтеннейшее писание Вашего высокопревосходительства от 28 прошедшего месяца меня обрадовало – ето несказанно. Вы, милостивый государь, без всяких моих заслуг осыпали меня своею милостию, которая навек мой впечатлелась в сердце мое. Я с слезами лобызал высочайшую резолюцию, начертанную освященною рукою государя императора на всеподданнической моей прозбе и поистине скажу, что был несколько дней оцепенной от восхищения. Всемогущий Бог вложил в сердце государя императора помиловать меня от тяжкой скорби и утесненного положения, а вы, милостивый государь, по человеколюбивому вашему сердцу соучаствовали, соболезновали и покровительствовали моему жребию, что подтвердила мне моя падчерица генерал-майорша Чичерена. Позвольте, милостивый государь, обременить вас еще моею покорнейшею прозбою, принять на себя труд поднесть его императорскому величеству вложенное у сего всеподданническое благодарение за излианную высочайшую на меня милость, а мне иметь честь пребывать навсегда с совершенным моим почтением и таковой же преданностью…» (71–71 об.).

Казалось, все закончилось, но недоверчивый И.К. Гика 13 марта отправил запрос Обольянинову: «Отзыв Вашего высокопревосходительства с изображением высочайшей воли о всемилостивейшем дозволении генералу Пассеку переменять место его пребывания, имел я честь получить и отношусь ныне к Вашему высокопревосходительству с испрошением разрешения на каком основании ему, генералу Пассеку, то позволено: под присмотром или без онаго, и на случай, угодно будет ему отъехать в другую губернию, то ежели под присмотром, каким образом – в препровождении ли комиссаров от уезда до другого или о том его переезде дать только обстоятельно знать той губернии гражданскому губернатору, куда он отъезжать будет, чтобы сей со стороны своей уже то соблюдал, да и в приезде его Смоленской губернии из уезда в уезд, и если кто-либо пожелает быть у него, то не запрещается ли сие…» (л. 64). На этом письме 22 марта была проставлена резолюция: «Оставить его в полной свободе без всякого присмотра».

Александр I не видел в деяниях Пассека особой вины или посчитал, что он уже достаточно наказан. Петр Богданович умер 22 марта 1804 года на шестьдесят девятом году жизни и был похоронен в Александро-Невской лавре. Случайно это или нет, но до сих пор не удалось найти портрета П.Б. Пассека, как, кстати сказать, и Ф.С. Барятинского. Известно, что в 1765 году был издан указ «О собрании портретов придворных вельмож для изображения картин коронации Екатерины II»[749]; может быть, когда-нибудь удастся найти их на этих известных гравюрах. Сохранилось лишь словесное описание Петра Богдановича: «Генерал Пассек ростом 5 футов 8 дюймов (170 сантиметров. – О. И.), геркулесовского сложения; лицо его может быть чрезвычайно приветливо, взгляд у него гордый, и, покуда он не заговорит, по выражению лица можно думать, что он умен; ему лет около 60-ти…»[750]

Глава 2

Князь Федор Сергеевич Барятинский

При выяснении того, что произошло в Ропше с Петром Федоровичем, весьма интересно исследовать судьбу князя Ф.С. Барятинского, его отношения к Екатерине II и Павлу Петровичу. Эти отношения прошли ряд этапов, на которых мы остановимся ниже.

60-е годы

Первый этап связан с самим переворотом. «Твердость характера князя Барятинского, который скрывал от своего любимого брата, адъютанта бывшего императора, эту тайну, потому что тот был бы доверенным не опасным, но бесполезным, заслуживает похвалы», – писала Екатерина II 2 августа 1762 года Ст.-А. Понятовскому[751]. Там же императрица вспоминает, как Григорий Орлов и Барятинский встречали ее при въезде в Петербург и отвезли в казармы Измайловского полка[752]. Екатерина II в своих «анекдотах» упоминает имя князя Барятинского, отправленного в Ропшу охранять Петра III[753]. Вот, пожалуй, и все, что сообщает императрица о своем сподвижнике, не говоря о каких-либо его особых заслугах. Правда, тогда и далее (около 15 лет) князь Федор Сергеевич тяготел к партии Панина – Дашковой[181]. Княгиня Екатерина Романовна называет Барятинского в числе главных заговорщиков[754]. Дашкова также упоминает князя Федора Сергеевича в числе офицеров, посланных Екатериной охранять Петра III[755].

Весьма важно, что известие о смерти Петра Федоровича, согласно сообщениям французского дипломата Л. Беранже от 10 (21) августа 1762 года и датского А. Шумахера, князь Барятинский привез Н.И. Панину[756]. Случайно ли это? На наш взгляд, не случайно, что мы и попытаемся показать ниже.

За активное участие в перевороте Ф.С. Барятинский получил чин камер-юнкера и 24 тысячи рублей. Примечательно, что в проекте указа о награждениях ему значились (как П. Пассеку) чин и тысяча душ, которые были заменены на деньги – 30 тысяч рублей, в окончательном варианте указа превратились в указанную выше сумму[757]. Остальные участники переворота (кроме П. Пассека) получили свои «души», но, правда, в меньшем размере.

Попутно заметим, что брат княгини Дашковой, С.Р. Воронцов, в «Автобиографии» дает заговорщикам и, в частности, князю Ф.С. Барятинскому плохую характеристику. Он рассказывает, что, узнав о начале переворота и придя «в невыразимую ярость», поскакал к своему Преображенскому полку, в котором командовал 1-й гренадерской ротой. «Я поскакал к этому полку, – пишет Воронцов, – который оказался уже в сборе, в наилучшем порядке и готовым выступить колоннами. В ста шагах от моей роты, находившейся во главе полка, я встретил несколько офицеров, собравшихся в кружок, между прочим, Бредихина, Баскакова, князя Ф. Барятинского. Последний был подпоручиком в моей роте. Я спрашиваю их, знают ли они о том, что происходит в двух других полках, и высказываю им о поступке мятежников все, что крайняя раздражительность моего характера внушает мне в эту минуту, причем выражаю уверенность, что они, и вместе с ними весь наш полк, мы подадим пример верности прочим войскам, бывшим в городе. Они мне ничего не отвечали и глядели друг на друга бледные, расстроенные. Я принял их только за трусов, не зная, что они были сообщниками в мятеже» (курсив наш. – О. И.)[758].

Второй этап отношений связан с участием князя Барятинского в упоминавшемся выше «Заговоре Федора Хитрово» (а на самом деле Н.И. Панина и Е.Р. Дашковой). Екатерина II простила князя Федора Сергеевича. Барятинский в связи с трехлетием ее царствования был пожалован (как уже П.Б. Пассек, а также Е.А. Чертков, М.Е. Баскаков и Г.А. Потемкин) серебряным сервизом. В 1768 году (опять-таки вместе с Чертковым и Потемкиным) князь Ф.С. Барятинский получил чин действительного камергера.

Старая проблема

Любопытно, что до начала 1770-х годов, если верить КФЖ, князь Ф.С. Барятинский мало появлялся при дворе: в 1763 он был всего один раз; в 1764 – 4, затем с 1765 по 1768 совсем не был; в 1769 – 4 раза, в следующем году – 9. Но в 1771 году в камер-фурьерском журнале зафиксировано уже около 50 посещений, а в 1772 – более 80! Примечательно, что в следующем году князь Федор Сергеевич был только 9 раз, а последующие два года вообще не посещал двора. Так что же произошло в начале 70-х годов?

Это были чрезвычайно трудные годы для Екатерины II: шла война с турками, назревал спровоцированный Фридрихом II раздел Польши, в Москве свирепствовала чума… Не легче было и при дворе: там умелыми руками был сплетен чудовищный клубок из личных проблем императрицы (отношений к сыну и к Г.Г. Орлову) и политических амбиций Н.И. Панина и его единомышленников, ненавидевших Орловых и желавших осуществить свою давнюю мечту о конституционной монархии во главе с Павлом Петровичем. Двор и народ в ту пору переполняли слухи, ряд из которых был, несомненно, сознательно и умело инспирирован.

В начале июня 1771 года Павел Петрович сильно заболел («горячкой», как называли тогда разные болезни), и некоторое время состояние его здоровья внушало сильнейшие опасения. Екатерина поспешила прибыть из Петергофа в город и ежедневно навещала больного сына. Народ тревожился не менее двора, смотря на это печальное явление как на государственное бедствие. По словам современника, «слух о Павловой болезни, еще в самом начале ее, подобно пламени лютого пожара, из единого дома в другой пронесся мгновенно. В единый час ощутили все душевное уныние»[759]. Через некоторое время великому князю сделалось немного лучше. 23 июня Екатерина II писала Н.И. Панину: «Граф Никита Иванович. Из письма вашего увидела я подтверждение тех добрых ведомостей о обороте болезни великого князя, кои сегодня мне привез князь Федор Барятинский; я о сем весьма радуюсь…»[760] Спешим обратить внимание на то, что князь Федор Сергеевич был во время болезни Павла Петровича с ним, а следовательно, и с его наставником. Однако болезнь не отступала; только 15 июля граф Н.И. Панин мог сообщить графу Румянцеву, что «все критические дни уже прошли и опасность миновала… но представьте, милостивый государь мой, то лютое состояние, в котором я был… Упражняясь всеминутно в стараниях и хождении за больным, от коих столь много зависит совершенное его выздоровление, не имею я времени ни о чем более уведомлять Ваше сиятельство».

В особом «Слове на выздоровление цесаревича Павла Петровича» Д.И. Фонвизин, доверенный сотрудник Н.И. Панина, написал по поводу забот последнего следующее: «Я видел Павлова наставника, сего почтеннаго мужа, умеющаго толь много владеть движениями сердца своего, видел его стеняща и сокрывающа слезы своя. Когда Панин рыдает о Павловой опасности, Россия должна излить источники слезные»[761]. Еще бы, со смертью Павла рушились все «задумки» графа Никиты Ивановича.

Выздоровление великого князя шло медленно; только 28 августа было отслужено торжественное молебствие в благодарность за его исцеление. Но слабость продолжалась у Павла Петровича довольно долго. В письме Фонвизина от 21 ноября 1771 года к графу П.И. Панину говорилось: «Я за должность считаю начать письмо мое уведомлением вашего сиятельства о здравии его императорского высочества. Оно ежечасно идет к своему совершенству, и самая слабость проходит очевидно»[762]. Радость панинской партии была велика. В упомянутом выше «Слове…» Фонвизин писал: «Настал конец страданию нашему, о Россияне! Исчез страх, и восхищается дух веселием. Се Павел, Отечества надежда, драгоценный и единый залог нашего спокойства, является очам нашим, исшедши из опасности жизни своея, ко оживлению вашему. Боже сердцеведец! Зри слезы, извлеченный благодарностию за Твое к нам милосердие; а ты, великий князь, зри слезы радости, из очей наших льющаяся. Любезные сограждане! Кого мы паки зрим!.. Какая грозная туча отвлечена от нас десницею Всевышняго! Единое о ней воображение вселяет в сердца ужас, ни с чем несравненный, – разве с радостию, коею ныне объемлется дух наш!»[763]

Все эти перлы были на самом деле не пустыми словами. Ф.Н. Голицын рассказывает, что «во время опасной болезни великого князя Павла Петровича в 1770[182] году, если я не ошибаюсь, подумывали объявить, в случае несчастия, наследником престола графа Бобринского»[764]. Это, несомненно, была другая форма мысли А.П. Бестужева, спровоцировавшая «дело Хитрово» и поднимавшая вновь проблему брака Екатерины II с Г.Г. Орловым для сохранения наследования российского престола.

Все эти рассуждения и домыслы ложились на весьма неспокойный фон. Еще до болезни Павла в народе ползли слухи, за которыми внимательно следила Екатерина II через Тайную экспедицию князя

А.А. Вяземского. Уже в мае 1771 года распространились слухи, что императрица решила отослать гвардию в лагеря, отобрав патроны. Народная молва соединяла это с якобы просьбой Екатерины у Сената выйти замуж за Г. Орлова. Императрица отнеслась к подобному слуху спокойно, написав Вяземскому: «А как видно, что окроме пустоболтания тут ничего не замыкается, то по допросе, естьли обстоятельства не переменются, то зделайте бабам выговор…»[765] При допросе выяснилось, что слух шел от солдат Преображенского полка. Причиной было действительно изъятие патронов. Отсюда, по предположению Вяземского, «иной причины по глупости своей дать не могли, как женитьбу». Генерал-прокурор мудро замечал: «Ежели же блаугодно будет Вашему величеству доходить до начала сих вымыслов, то думаю, что цепь сия будет продолжительна и для того осмеливаюсь просить высочайшего Вашего императорского величества повеления»[766]. Екатерина отвечала: «Князь Александр Алексеевич. Мне кажется, плевать на вралей и на вранье. Болтунию судки место посадить на хлеб и на воду. Доносителю, как он прав, зделать малое награждение да выпроводить из города… Я не думаю, чтоб Маслов патроны отобрал у солдат; о сем чрез Всеволоцкого скоро сведать можно без огласки, и как все сие очень пусто, то и подобное вранье скоро надеется можно, что само собою исчезнет и нужды нет следованием дать оному более уважения, нежели само собою имеет»[767].

Но слухи «сами собой» не исчезли. 16 июня 1771 года Н.И. Панин (что ему было, несомненно, интересно) слушал донос Елизаветы Гедды[768]. Согласно ее доносу, имелся слух у солдат о том, что в Петров день будет «великая штурма», из-за того что императрица «хочет отдать графу Орлову корону и скипетр, и она де была уже для тово, штоб подписать это в сенате, но сенаторы де етова не подписали». Гвардейцы якобы по этому поводу говорили: «А мы де гвардия прежде все друг друга перерубим, нежели это зделаетца. Мы де просим и молим со слезами за здоровье его высочества; он наш законный наследник…» (л. 2 об.). Панин отправил доносчицу к генерал-прокурору. Заметим, что в допросах кроме А. Вяземского принимал участие и знаментый Степан Шешковский.

Разбор этого слуха привел к новому. Какая-то старуха говорила, что «в Петров день может статся не будет ли такой же тревоги, какая была и при возшествии государыни на престол, чают што не посадят ли на престол Павла Петровича». Источником этих слухов якобы был «придворный гайдук». Народная молва конкретизировала: «…Государыня та живет отсюда сто дватцать верст и веселитца с Орловым, а Павел Петрович все один и очень кручинен и кушает только с деткою своим один да с ними арап. И она (Устинья. – О. И.) же спросила: да за што же ему батюшке та кручинитца, и оной Федор говорил: Вот видишь государыня та за Орлова замуж идет и говорит што она ему все отдаста, да она уж просила о этом и в Сенате, но ей там в етом отказали, а сказали де ей, што ты де поди замуж да только сыщи по себе короля какова или каралевича»[183] (л. 6 об.).

Еще Федор сообщил, что «как шла гвардия мимо дворца в лагирь, так великий князь стоя во дворце кричал: детушки, постойте как вы прежде служили верою и правдою, и постойте за дом Пресвятыя Богородицы и за Исуса Христа, и солдаты де все подняли крик, да так и шли; и желал бы князь и вот какую речь солдатам промолвить: слушайте, как из дворца выпалют пять пушек, так вы хто б где не были брося все и бегите сюда…» (л. 6 об. – 7). Вяземский признавал все сказанное «болтаньем на кабаке», но предполагал еще раз поговорить с болтунами – «не откроется чего другого». Екатерина отвечала ему: «Князь Александр Алексеевич. Опробуя то, что вы по новым и старым вралям зделали, дозволяю вам естли дело до него дойдет и гайдука допрашивать…» (л. 12). Болтунам ничего не сделали. Екатерина не видела или, скорее всего, не хотела раздувать пожара, разжигаемого умелыми руками в обществе.

В августе 1771 года в Тайную экспедицию сделал донос писарь Преображенского полка Иван Долматов. Он рассказал, что его соседи говорили, что «лагерь зделан для умыслу, а когда в лагерях пребудут, то намерен граф Григорей Григорьевич совокупитца з законным браком и бутто б приехала ея величества к Павлу Петровичу в полдень, а часовые семеновские не допустили и хотели истребить его высочество»[769]. Барабанщик Шульгин, на которого доносил Далматов, показал, что гренадер их полка Петров говорил ему, что «вить на места наши введут армейских семь полков да какой-то еще легион, а гвардию та посадят на корабль и пошлют… Как нас ушлют, то б графа Григорья Григорьевича зделать царем… Ужо увидишь, што Петров день покажет…» (л. 4–4 об.). Шульгин утверждал, что «многие и везде об этом говорили».

Екатерина его и ему подобных назвала болтунами. В своем рекомендательном письме она писала: «Дураки, кои вступают не в свои дела, голову свою когда-нибудь потерят в подобном промысле. Молилися бы вы Бога и благодарили бы Его за нынешныя ваши покойные дни. А то неравно Он вам нашлет и такия в наказание, что животу не ради будите. За нарушение присяги и непостоянствы и Бог накажет. Вы б друг другу унимали, а болтунам рот зажжали, ибо бедняков глупих толко в нещастие и под наказание вводят» (л. 9–9 об.). В заключение Екатерина вопрошала и солдат (и Вяземского, наверно): «Ну как етому статся, чтоб десятков бездельников и болтунов могли распоряжать по своей воли благополучием всей империи?» (л. 9 об.). Екатерина посчитала, что Шульгин говорил «не по злости», и наказала его только высылкой на поселение в Оренбург.

Но «матернины» уговоры мало подействовали на толпу, в которой постоянно возникали (и преднамеренно запускались) различные слухи. В следующем, 1772 году возникло уже значительно более серьезное дело по количеству и по важности принимавших в нем участие. Дело это получило следующее название: «О злодейских преступниках бывших гвардии капралах Матвее Оловянникове, Семене Подгорнове, Василье Чуфаровском и рядовых Жихареве с протчими и подпоручике Селехове». Оно хранится не среди дел Тайной экспедиции, а в особом фонде «Уголовные дела по государственным преступлениям», вероятно, еще с времен Екатерины II. Дело непосредственно связано с героем данного очерка – князем Ф.С. Барятинским[770].

Дело открывается запиской Екатерины II, написанной 1 июня 1772 года к А.А. Вяземскому: «Князь Александр Алексеевич. Слышу я, что из Преображенского полку к вам прислали вралей что не есть конца, и есть ли их столько, что у вас тесно будет, то пошлите их за рекою, объявя плац-майору мой указ о принятии их за его стражею. Екатерина» (л. 1).

Само дело началось с того, что 31 мая к Ф.С. Барятинскому пришли несколько гренадеров. Что привело их к князю, следует из допроса М. Иванова, произведенного 1 июня. Он показал: «Вчерашнего дни поутру к каморгеру Барятинскому он, Михайла Иванов, и гренадеры же Василей Шмелев, Алексей Филипов и оному Барятинскому все оные говорили слова такие: “Вот де ваше сиятельство у нас в полку мушкатер Исаков приходил к нам и говорил, штоб великого князя возвести на престол, а к нему де приходили их Измайловского и из Семеновского полку, а мы теперь о этом вашему сиятельству объявляем и изволте об етом где изволите донести”. И оной Барятинской выслушал сии слова, сказал: “Подите, подите в полк, Бог с вами…[184] это слышу”. Почему они в полк и пошли». Иванов сослался на Исакова, который якобы на слова, что делать с императрицей, сказал: «…А государыня та в монастырь, правда де хотя государыня ничево дурнова не делает, а все де это делает Орлов. Вот де по старым законам, што велено делать, а он все по своему ворочает, да вот де теперь он поехал в армию, штоб солдат уговорить, штоб они ему тамо присягнули, а как присягнут, и он будет царь, то приведет сюда петербурхский полк, а нас всю гвардию та отсюда выведут…» (л. 5–5 об.).

Алексей Филиппов уточнил, что Г. Орлов поехал набирать 10 тысяч из армии для замены гвардии. Поход же к Барятинскому выглядел несколько иначе: «По приходе ж к Барятинскому сказали ему: вот де ваше сиятельство у нас в полку какой эха ходит, што великого князя хотят возвести. Так мы пошли об этом вам объявить, как изволите. И князь коль скоро выслушал сии слова, закричал: подите прочь такие матери и вперед ко мне с этим не ходите» (л. 8).

Большой интерес представляет протокол допроса солдата Преображенского полка Трифона Карпова, который показал: «Гранодер же Михайла Иванов назад тому четыре дни ему Карпову и Жихареву сказывал, слышел де я, что у графа Чернышева [Захара Григорьевича] с князем Барятинским и Пассеком происходит консилиум и хотят великого князя возвести на престол, и для того де ездят в какую-нибудь мызу, а потому де они нашей партии. Почему оной Иванов и говорил тогда Филипову, что надобно де нам сходить к князю Барятинскому и объявить ему о нашем намерении и естли де они такое же имеют намерение, то он нам в том откроется и естли де откроется, то уже тогда надобно нам будет ехать в Царское село для подачи его высочеству означенного письма, на что и Филипов согласился, а потому оныя Иванов и Филипов к князю Барятинскому вчерашнего числа по утру в 7-м часу и пошли и у него были. А возвратясь оттуда Филипов ему Карпову в вечеру во время приходу ево Карпова к нему в квартиру сказывал, что князь Барятинский их речей не принял и дал о том знать нашему майору, к которому де уже Иванов и призван был и показал на Исакова…» (л. 10–10 об.).

Карпов также показал, что Исаков дней пять или шесть тому назад рассказывал ему и Оловянникову, что гренадер их Соловьев рассказал ему, что «князь Барятинской дал ему пять рублев и что просит об нем у майора, чтоб отдать ему на вести, а при том говорил [Соловьев]: молчите де ребята, скоро будет по-нашему; граф Чернышев, князь Барятинской и Пассек соглашаются возвести великого князя на престол и естли меня к Барятинскому на вести отпустят, так я буду к вам приходить и пересказывать, что между ими будет происходить, а вы де мне будите сказывать, что у вас будет, и я де о етом буду их уведомлять» (л. 11).

Василий Шмелев показал: Исаков говорил Иванову, что «говорят де будто бы великого князя хотят извести, а графа Орлова сделать принцем, но наш де капрал старается за его высочество и подговаривает многих солдат в свое согласие, чтоб возвести его на престол» (л. 13). Кстати сказать, в попытку отравления великого князя верил сам Павел Петрович. Вот примечательный рассказ князя Лопухина, записанный А.Б. Лобановым-Ростовским: «…Действительно, государь был чрезвычайно раздражителен и не мог никогда сдерживать себя, но что эта раздражительность происходила не от природного его характера, а была последствием попытки отравить его. Князь Лопухин уверял меня с некоторою торжественностию, что этот факт известен ему из самого достоверного источника (из последующих же моих разговоров с ним я понял, что это сообщено было самим императором Павлом княгине Гагариной). Когда Павел был еще великим князем, он однажды внезапно заболел; по некоторым признакам доктор, который состоял при нем, угадал, что великому князю дали какого-то яду, и, не теряя времени, тотчас принялся лечить его противу отравы. Больной выздоровел, но никогда не оправился совершенно; с этого времени на всю жизнь нервная его система осталась крайне расстроенною…»[771] К какому году должна быть отнесена эта попытка отравления, князь Лопухин не мог определить (в сноске осторожно предполагается первая половина 1778 года).

Возвратимся к упомянутому делу. Шмелев сообщил и такие любопытные подробности о визите к Барятинскому: Иванов якобы подошел к князю и говорил ему тихо; а также что он говорил Иванову и Филиппову: «Братцы, што вы наделали, смотритка князь-те услыша ваше вранье инда побледнел весь, увидите естли нас не подхватят, и Иванов на сие сказал: ему вот де еще какие пустяки ты врешь, неужели та де князь не снесет того на себе…» (л. 14).

Из допроса Оловянникова выяснилось, что он убеждал гренадер просить Барятинского, чтобы он представил их великому князю, а если это не получится, то передать ему письмо, которое Оловянников сам хотел доставить Павлу Петровичу. В случае же несогласия Павла Петровича и он, и его мать должны были быть убиты.

О результатах допросов князь Вяземский регулярно докладывал Екатерине II. «…По показаниям сим открывается, – сообщал князь, – что шайка сих злодеев как в Преображенском полку, так в Семеновском и Измайловском немалы, только большой важности кажется не заключают… [далее много правок, но смысл ясен], ибо все намерение основывалось на ложном слухе будтоб граф Чернышев, Пассек и Барятинской съезжавших к последнему и советовались, как бы его высочество возвести на престол… А что к Борятинскому пошли, то конечно не с доносом, а выведать: согласен ли они могут ли они на него надеяться» (л. 20–20 об.).

Екатерина писала Вяземскому: «…Я нахожу: сия шайка такого роду, что конечно надлежит всех в ней участие имевших вывести в наружу, дабы гвардию колико возможно на сей раз вычистить и корень зла истребить, сохраняя всегда умеренность и человеколюбие…» Императрица предлагала взять Вяземскому в помощники Маслова и обер-прокурора Всеволодского. Екатерина требовала «отыскать письмо к великому князю писанное капралом». Особо императрица предписывала: «Где увидите князя Федора Барятинского, то спросите у него обстоятельно в разговоре каким образом сии врали к нему приходили и что говорили» (л. 21, 22; курсив мой. – О. И.). За этим всем, естественно, вставал вопрос о том, почему гвардейцы пришли именно к Барятинскому?

Екатерина, боясь распространения слухов, требовала ускорить дело. В тот же день (2 июня) императрица направляет Вяземскому очередную записку: «Князь Александр Алексеевич. Ваш пакет с допросами тех бездельников, кои открылися ныне, я получила, и по прочтении к вам сих бумаг возвращаю. Я остаюсь в тех мыслях, чтоб узнать именно всех в том участвующих и по другим полкам естьли таковые есть. Я у графа Панина спрашивала: не знает ли он стремянного конюха, у которого сын мой крестит, и он мне сказал, что стремянной конюх один у него и тот немец, и он самой смирной человек, и я сама того знаю, я чтоб великий князь у кого из них крестил, он того не думает и не помнит. Впрочем капрал (Оловянников. – О. И.) кажется начинщик и лжей сплетатель и слухов распускатель, а по нем Исаков, прочие же суть бездельники, коих не единого я думаю не должно оставить в гвардии, а над капралом зделаю пример в полку…» (л. 39). Подписав этот текст[185], Екатерина сделала любопытную приписку: «Впредь пришлите к Сер. Мат. Козмину, ибо граф Иван Гр. Орлов очень занемог и в постели лежит, и так опасаюсь, чтоб иногда он разбужен не был, ибо не знают еще простудная лихорадка или горячка. Прочтите письмо ко мне писанное Оловянниковым; я заключаю, что он ветрен много, причем много об себе думает и распутной самой человек и притом и фанатик. Исповедь его чистосердечен, и он его зделал так, как бы он попу на духу исповедался. Его показание на тех, кои его в цари избирали, не есть поклеп, он говорит себе в оправдание не из злобы на них, и оное показание самая истина, но из того более показывается с какими канальями мы дело имеем. Но Бог бдит о России и никогда таковым извергам не дает успеху в их злоумышлении. Что скорее теперь дело сие окончится, тем и лутче» (л. 39 об. – 40).

Гренадер Степан Соловьев показал: «Дни де за два до взятия солдата Исакова под караул, и именно во вторник, повстречавшись он с оным Исаковым на Симионовском мосту, говорил ему, здорово брат Исаков, и Исаков сказал: здорово, где ты был? На это он, Соловьев, сказал: я де был у князя Ивана Сергеевича Барятинского и он пожаловал мне пять рублев, у меня де жена родила; знаешь ли де што Исаков, вить князь-то хочет меня в турки взять, на что Исаков сказал: хорошо, а потом Исаков спросил его: што брат не слыхать ли тамо чево хорошинькова? На что он, Соловьев, сказал, да чево хорошинькова та слышать, вить разве то, што матушка государыня хочет здать престол великому князю, так дай господи. И оной Исаков сказал: врешь дурак! На что он, Соловьев, сказал: да чево врешь; к Барятинскому та вот съезжаются Пассек да Матюшкин и штота советуют, а может быть сказал и то, што ездит и Брюс. А сии слова говорил он, Исаков, с простоты своей…» (л. 45–45 об.).

Оловянников будто бы планировал уговорить роту гренадер, пойти с ней в Царское Село и сказать «Его высочеству, что мы государенею недовольны, рассказав притом, что вся Россия разорена и правосудия не стало, а потом и просить его… чтоб он изволил принять престол» (л. 46).

Заговорщики вспомнили прошлогодние разговоры («эхи») о перевороте в Петров день: тогда будто бы Г. Орлов приготовил вино, чтобы споить гвардейцев, а они говорили, что пить не будут, что он нас не обманет, что хотели извести великого князя, что в лагере гвардии подготовлена палатка для великого князя и он примет престол (л. 63 об. – 64). Филипов вспоминал: «…Когда его высочество был болен и вить хотели его извести», и «какой-то доктор дал ему лекарства, так что ево сутки рвало и от того де стало ему лехче…» (л. 65 об.). Екатерину II, хорошо знавшую об истинном положении вещей, все эти россказни все-таки не могли не волновать. Это следует из ее записки к Вяземскому: «Князь Александр Алексеевич. Скажите Чичерину, что естьли по городу слышно будет, что многие берутся и взяты солдаты под караул, то чтоб он выдумал бы бредню и ее б пустил, чтоб настоящую закрыть или же и то сказать можно, что заврались» (л. 109).

Одна из последних записок генерал-прокурору императрицы гласила: «Я прочла все сии бумажки и удивляюсь, что такие молодые ребятки впали в такие беспутные дела. Селехов старшей и тому 22 года, а прочие кроме розгами, ничем сечь не должно вместо наказания, одному 17, другому 18 лет. Кажется все дело ясно и явно. Пожалуйста, постарайтесь скорее его окончить» (л. 133).

Дело было закончено приговором 14 июня; его подписали Н.И. Панин, генерал-поручик Чичерин и А.А. Вяземский. О главном преступнике в приговоре говорилось: «Капрал Оловянников, забыв страх Божий и презря данную им пред Богом клятву в нарушении божественных и общих законов и, одним словом, изступя из человечества, а как прямой изверг из онаго имел злодейское намерение сперва лишить ея императорское величество престола и возвести его императорское высочество, а после и сего, злейше яд свой испускал, чтоб как ея императорское величество, так и его императорское высочество лишить жизни, ласкаясь прегнуснейшею надеждою, что солдаты, подговоренные им на сие злодейственное его предприятие, изберут самого его царем» (л. 137 об.).

В приведенном тексте обращают на себя внимание слова о том, что смещение Екатерины и замена ее на престоле Павлом Петровичем есть «злодейское намерение». Но кто еще так думал? Мы знаем – панинская партия! Подобное обвинение в приговоре повторяется несколько раз на разные лады: «…злое о возведение его высочества на престол намерение» (л. 140); «гнусныя и прозрительныя[186] свои советы, каким образом приступить им к возведению его высочества на престол»; «изменнический умысел о возведении его высочества…» (л. 140 об.) и т. д.

Констатирующая часть приговора кончалась красноречивым упреком Соловьеву, что он «Исакову вымышленными своими словами, показанными в его допросе, подал случай к разглашению между своих сообщников, будто бы и господа некоторые к возведению его высочества на престол соглашаются…» (л. 142). Некоторые господа (Н.И. Панин и его единомышленники), о которых Екатерина хорошо знала, после этих слов должны были особо задуматься. Приговор по этому делу последовал такой: «Оловеникова бить кнутом и сослать навеки в Нерчинск в тяжкую работу. Селехова гонять два раза шпицрутеном и написать в солдаты в дальний сибирский гарнизон; капралов Подгорнова и Чуфаровского как малолетних высечь розгами келейно и послать в сибирские полки солдатами; других же бить плетьми и сослать в Нерчинск навеки».

Иностранные дипломаты были хорошо осведомлены обо всех процессах при российском дворе. Английский посол Р. Гуннинг писал в депеше графу Суффолку от 28 июля 1772 года: «Известия, полученные вами, милорд, незадолго до моего отъезда относительно некоторых намерений и планов произвести здесь революцию, о чем вам угодно было конфиденциально сообщить мне, заставили меня со времени моего приезда сюда наблюдать с величайшим вниманием за всем могущим клониться к этой цели, причем я старался, насколько мне позволяла осторожность, узнать основания, послужившие к таковым слухам. Результат моего исследования не допускает сомнения в том, что уже было составлено несколько заговоров, один из коих пытались привести в исполнение весьма незадолго до моего приезда, и, хотя никто из значительных лиц не заявил своего участия в них, однако я убежден, что императрице небезызвестно, что некоторые из этих лиц руководили предприятием, хотя, впрочем, вследствие весьма важных причин она избегает разъяснений. Тем не менее приняты все меры предосторожности для ограждения ее на случай внезапного покушения, и во время ее пребывания в Петергофе (место, где она всего более доступна опасности) в садах и во всех окрестностях нет ни одного уголка, где бы не стоял караул»[772].

Особое напряжение, возникшее в 1772 году, определялось приближающимся совершеннолетием Павла Петровича: 20 сентября ему исполнялось 18 лет. Правда, граница совершеннолетия не была законодательно оформлена в России. Екатерина II в черновом проекте манифеста о престолонаследии указала – 21 год[773]. Павел Петрович впоследствии разработал схему престолонаследия, в которой определил срок совершеннолетия в 16 лет. Многие, особенно иностранцы, ожидали этой даты. Однако ничего не произошло. Уже упомянутый Гуннинг писал в депеше от 27 сентября: «Многие ожидали, и я полагаю, что его императорское высочество сам надеялся, что по достижении им совершеннолетия ему будет предоставлена некоторая независимость и составлен двор, но вместо того поступили совершенно иначе и воспитатель его сохраняет ту же власть, какая принадлежала ему до сих пор. День этот не был ознаменован никакими повышениями, в тех видах, чтобы никто не был обязан ему даже в самой слабой степени за свое повышение по службе. Зависть к нему все еще существует и всегда будет существовать…» В этой же депеше Гуннинг замечал: «Императрица, как мне кажется, думает, что новые министры Франции и Испании едут сюда с надеждой революции».

Возможно, информация, к ним поступающая, давала некоторое основание для подобных предположений.

Но празднование дня рождения великого князя все-таки было, и на нем присутствовали иностранные дипломаты. Вот как об этом рассказывается в камер-фурьерском журнале. Еще накануне дня рождения Павла Петровича, 19 сентября, при дворе происходило следующее: «А в вечеру в комнате ее императорского величества для наступающего торжества рождения его императорского высочества отправляемо было всенощное бдение. По окончании оного в фонарную комнату из апартаментов своих изволили прибыть ее величество и его высочество, где с кавалерами продолжали время в разговорах». Этими кавалерами были: граф К.Г. Разумовский, князь гофмаршал Н.М. Голицын, Д.М. Матюшкин, Т.И. Остервальд, князь Ф.С. Барятинский, С.В. Перфильев, А.С. Васильчиков, Ф.П. Балк, граф Н.П. Румянцев[774].

На следующий день при дворе, согласно КФЖ, было организовано празднование: «20 сентября в четверток, то есть в день торжества рождения его императорского высочества благоверного государя наследника цесаревича и великого князя Павла Петровича при дворе ее императорского величества происходило следующее: поутру в 11-м часу съехались ко двору ее императорского величества российские знатные обоего пола персоны и господа чужестранные министры для поздравления его императорского высочества, а в 12-м часу ее императорское величество и его императорское высочество с вышеписанными персонами соизволили следовать в придворную церковь к Божественной литургии, на которой проповедь говорил его императорского высочества богословия учитель, Синода член, преосвященный Платон, архиепископ Тверской и Кашинский. А после оной Святейшего Синода члены приносили ее императорскому величеству и его императорскому высочеству поздравления, причем Синода член, преосвященный Гавриил, архиепископ Санкт-Петербургский и Ревельский, говорил поздравительную речь, после которой ее императорское величество и его императорское высочество оных духовных персон соизволили жаловать к руке. А по выступлении из церкви, в покоях, приносили ее императорскому величеству и его императорскому высочеству знатные обоего пола персоны и чужестранные министры поздравления и жалованы к руке. А между тем с крепостей Санктпетербургской и Адмиралтейской производилась пушечная пальба, а пред покоями от Гвардии и других полков музыкою и барабанным боем чинено поздравление ж».

Далее происходило «обеденное кушание», на котором присутствовали знатные особы. «Во время оного стола, – сказано в КФЖ, – при питии за здравие его императорского высочества производилась с Адмиралтейской крепости пальба 31 выстрел. А в вечеру по собрании знатных обоего пола персон и чужестранных министров в присутствии ее императорского величества и его императорского высочества в галерее был бал, и после оного в аванзалах великолепный ужин, при котором его императорское высочество изволил присутствовать с чужестранными министрами и российскими первых четырех классов обоего пола персонами по билетам на 80-ти кувертах. В продолжении стола играла итальянская инструментальная и вокальная музыка. В сей день дамы были в робах, а кавалеры в цветных платьях. При обеденном столе служили пажи в статс-ливреях»[775].

Но это была внешняя сторона дела. Екатерина II прекрасно понимала, в какие руки она отдала сына. В июле 1793 года она сказала А.В. Храповицкому: «Там (то есть при императрице Елизавете. – О. И.) не было мне воли сначала, а после, по политическим причинам, не брала [Павла Петровича] от Панина. Все думали, что ежели не у Панина, то он пропал». Эту мысль воспитатель великого князя так крепко вбил в его голову, что тот был уверен, что его пытались отравить. Кстати сказать, Р. Гуннинг достаточно глубоко прочувствовал этот шаг Екатерины. В депеше от 28 июля 1772 года он писал: «Действительная причина, побудившая ее доверять ему (Н.И. Панину. – О. И.) столь важное дело, как заботу о воспитании великого князя, что в сущности значит вручить ему корону, состоит в убеждении, что у него не достанет способности, решительности и деятельности для того, чтобы попытаться возложить эту корону на голову молодого принца, если бы даже последний осмелился ее надеть, что до сих пор составляет вопрос нерешенный» (курсив наш. – О. И.)[776]. И тут же проницательно добавляет: «Тем не менее весьма легко может случиться, что другие более решительные и предприимчивые охотно возьмутся за дело, которое, по ближайшем рассмотрении предмета, не представляет особых трудностей». Такие лица рядом с Н.И. Паниным были: например, Е.Р. Дашкова, его брат П.И. Панин, Д.И. Фонвизин и др.

Для Панина, судя по всему, хороши были любые средства: и прусский король, и новые фавориты, и простые слухи и сплетни, распространяемые иностранными дипломатами. Панин пытался привлечь к делу борьбы с Орловыми и великого князя, заставив его, по-видимому, быть более обходительным с матерью. Екатерина II писала к Бельке 24 августа 1772 года: «Во вторник я возвращаюсь в город с моим сыном, который не хочет уже оставлять меня ни на шаг, и котораго я имею честь так хорошо забавлять, что он за столом иногда переменяет записки, чтобы сидеть со мною рядом; я думаю, что мало можно найти примеров подобнаго соответствия в настроении»[777].

Граф Сольмс в письме от 4 сентября подтверждает сказанное императрицей. «Отсутствие прежнего любимца (Г.Г. Орлова. – О. И.), – пишет он, – сближает ее с великим князем, ее сыном. Она его видит чаще прежнего, больше узнала его и находит удовольствие в его обществе. Великий князь в свою очередь держит себя с матерью свободнее, нежели прежде. Он отзывчив на ее ласки, благодарен за расположение и удовольствия, которые она ему доставляет, и в настоящее время между этими обеими державными особами царствует искренняя дружба, как в простых семействах, и обоюдное доверие, радующее всех»[778]. Правда, опытный дипломат спешит сделать следующую оговорку: «Я не смею утверждать, не кроется ли тут притворство или, по крайней мере, принужденность со стороны императрицы, так как все ее речи, особенно с нами, иностранцами, сводятся к разговору о великом князе; какова бы ни была, однако, цель, достоверно то, что эта необыкновенная перемена в ее обращении с сыном должна вредить графу Орлову, потому что если императрица не была таковой во времена его влияния и силы, то надо предполагать, что он ей в этом препятствовал»[779]. Последнее замечание, как мы полагаем, ложно; ни Г.Г. Орлов, ни брат его Алексей не пытались ссорить императрицу с сыном, которого считали законным наследником престола.

О том, как активизировались сторонники панинской партии и их противники в период с 1770 по 1774 год, свидетельствует следующая табличка, составленная по данным посещений вельможами двора, почерпнутая из камер-фурьерских журналов (в ней также приведены данные о пребывании при дворе Орловых). Очевидно, что при дворе были, во-первых, те, кого туда приглашали, а во-вторых, те, которых не могли по каким-либо соображениям не приглашать. Мы не ручаемся за абсолютную точность этих данных, но тенденция очевидна.

Всю сложившуюся ситуацию Екатерина II, конечно, прекрасно понимала. Она хорошо видела, против кого на самом деле направляется ненависть великого князя, когда при нем всяческими способами пытались опорочить поведение Г. Орлова, и что подобная деятельность имеет далекоидущую цель. «Осведомись при случае или скажи при случае князю (Орлову. – О. И.), – писала Екатерина И.П. Елагину, – что если то, что он слышал про отзыв великого князя об нем со стороны И.И. Бецкого, до него дошло то, чтобы он знал, что я ставлю то за ложь, выдуманную для видов тех, кои чрез то надеются скорее достигнуть своих видов, в коих я не обманута, а все сие – пустошь из перехитренной тонкости выдуманная, и меня не проведут»[780].

По-видимому, уровень интриги к 1772 году достигает максимального напряжения. Наблюдательный Гуннинг в июле этого года писал: «В последнее время он (то есть великий князь. – О. И.) встречает со стороны императрицы внимание, с которым она не привыкла относиться к нему, что доказывает, что ее опасения усиливаются, но она в таком совершенстве владеет собой, так искусно управляет выражением своего лица и так строго взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести, что она никогда не выдает ни одного из этих опасений».

Несомненно, Екатерина делала попытки примирить Павла Петровича с Г. Орловым. И кое-что в этом отношении, по-видимому, удалось сделать. Это, мы полагаем, не могло особенно радовать Н.И. Панина и его соратников. Он продолжал действовать. Сохранились весьма любопытные свидетельства этой работы. М.А. Фонвизин, племянник автора «Недоросля», записал в свое время следующее: «Мой покойный отец рассказывал мне, что в 1773 или 1774 году, когда цесаревич Павел достиг совершеннолетия и женился на дармштадтской принцессе, названной Натальей Алексеевной, граф Н.И. Панин, брат его, фельдмаршал Петр Щванович] Панин, княгиня Е.Р. Дашкова, князь Н.В. Репнин, кто-то из архиереев, чуть ли не митрополит Гавриил, и многие из тогдашних вельмож и гвардейских офицеров вступили в заговор с целью свергнуть с престола царствующую без права Екатерину II и вместо нее возвести совершеннолетнего ее сына. Павел Петрович знал об этом, согласился принять предложенную ему Паниным конституцию, утвердил ее своею подписью и дал присягу в том, что, воцарившись, не нарушит этого коренного государственного закона, ограничивающего самодержавие. Душою заговора была супруга Павла, в[еликая] к[нягиня] Наталья Алексеевна, тогда беременная. При графе Панине были доверенными секретарями Д.И. Фонвизин, редактор конституционного акта, и Бакунин (Петр Васильевич. – О. И.) – оба участники в заговоре. Бакунин из честолюбивых, своекорыстных видов решился быть предателем: он открыл любовнику Екатерины князю Г.Г. Орлову все обстоятельства заговора и всех участников – стало быть, это сделалось известным и императрице. Она позвала к себе сына и гневно упрекала ему его участие в замыслах против нее. Павел испугался, принес матери повинную и список всех заговорщиков. Она сидела у камина, и, взяв список, не взглянув на него, бросила бумагу в огонь, и сказала: “Я не хочу и знать, кто эти несчастные”. Она знала всех по доносу изменника Бакунина. Единственною жертвою заговора была великая княгиня Наталья Алексеевна: полагали, что ее отравили или извели другим образом… Из заговорщиков никто, однако, не погиб: Екатерина никого не преследовала. Граф Панин был удален от Павла с благоволительным рескриптом, с пожалованием ему за воспитание цесаревича 5000 душ и остался канцлером; брат его фельдмаршал и княгиня Дашкова оставили двор и переселились в Москву. Князь Репнин уехал в свое наместничество, в Смоленск, а над прочими заговорщиками учрежден тайный надзор»[781]. Современные исследователи считают подобный план Н.И. Панина весьма вероятным[782].

Екатерина II, несомненно, знала о происках и планах панинской партии. Те ждали совершеннолетия великого князя, чтобы захватить власть, а императрица – чтобы избавиться от Н.И. Панина и его сторонников. Екатерина II решила женить Павла Петровича, чтобы уволить графа Никиту Ивановича от должности обер-гофмейстера великого князя, оставив за ним заведование иностранными делами.

Будущая невеста великого князя – Вильгельмина Гессен-Дарм-штадтская прибыла в Ревель 6(17) июня 1773 года в сопровождении матери и сестер. 15 августа в церкви Зимнего дворца совершилось миропомазание принцессы, которая наречена была великой княжной Наталией Алексеевной, а на другой день в церкви Летнего дворца состоялось ее обручение с великим князем. Бракосочетание Павла Петровича состоялось 29 сентября (10 октября) 1773 года в Казанской церкви.

О намерениях Екатерины II члены панинской партии хорошо знали и страшились их. Д.И. Фонвизин писал сестре накануне свадьбы великого князя: «Теперь скажу тебе о наших чудесах. Мы в очень плачевном состоянии. Все интриги и все струны настроены, чтобы графа Панина отдалить от великого князя, даже до того, что под претекстом перестроивать покои во дворце, велено ему опорожнить те, где он жил. Я грешный получил повеление перебраться в канцелярский дом, а дела все отвез в коллегию. Бог знает, где граф будет жить и на какой ноге. Только все плохо, а последняя сцена будет в сентябре, то есть брак его высочества, где мы судьбу нашу совершенно узнаем.

Князь Орлов с Чернышевым (3. Г. – О. И.) злодействуют ужасно гр-у Н.И. (графу Никите Ивановичу. – О. И.), который мне открыл свое намерение: то есть, буде его отлучат от великою князя, то он ту же минуту пойдет в отставку. В таком случае, Бог знает, что мне делать, или, лучше сказать, я на Бога положился во всей моей жизни, а наблюдаю того только, чтоб жить и умереть честным человеком. Злодей Сальдерн[187] перекинулся к Орловым, но и те подлость души его узнали, так что он дня через два отправляется в Голстинию.

Великий князь смертно влюблен в свою невесту, и она в него. Тужит он очень, видя худое положение своего воспитателя, а слышно, что его отдаляют и дают на его место, иные говорят Елагина, иные Черкасова, иные гр. Федора Орлова.

Развращенность здешнюю описывать излишне. Ни в каком скаредном приказе нет таких стряпческих интриг, какие у нашего двора всеминутно происходят, и все вертится над бедным моим графом, которого терпению, кажется, конца не будет. Брата своего он сюда (в Петербург. – О. И.) привезти боится, чтоб еще скорее ему шеи не сломили, а здесь ни одной души не имеет, кто бы ему был истинный друг. Ужасное состояние. Я ничего у Бога не прошу, как чтоб вынес меня с честию из этого ада» (курсив наш. – О. И.)[783].

Что касается «честного человека», то тут, невзирая на хрестоматийные лица, необходимо заметить следующее: Д.И. Фонвизин, нарушая данную им присягу[188], постоянно передавал секретнейшие документы своей коллегии частному лицу – П.И. Панину. Так, например, в письме от 20 апреля 1772 года Фонвизин замечает: «Имею честь приложить здесь последние реляции гр. Петра Александровича (Румянцева. – О. И.), датские депеши и прибавление к инструкции послам, на конгресс[189] отправляющимся»; в письме от 24 апреля сказано: «Его сиятельство, братец ваш, изволил поручить мне извинить его перед вами, что так долго к вам не пишет за всечасными своими упражнениями по настоящим делам, которых важность вашему сиятельству открыта во всем пространстве. Он приказал мне отправить к вашему сиятельству в копии письма к нему от Алек. Ильича Бибикова, которые вы, милостивый государь, здесь найти изволите»; в письме от 29 мая того же года сообщается: «Удовольствие ваше, м. г., о рачении моем исполнить вашу волю есть истинная награда моему сердечному к вам усердию. Мне приятно упражнение в сообщении дел вашему сиятельству, и я с родостию продолжать оное буду до тех пор, пока при делах останусь». Примечательно, что для связи с П. Паниным Фонвизин использовал государственные каналы – эстафету. Так, в письме от 25 апреля 1772 года он пишет графу Петру Ивановичу: «Упоминаемый во вчерашнем письме моем к вашему сиятельству венские депеши сего дня изготовлены, и я не хотя пропустить отправляющейся в Москву штафеты, спешу доставить оные здесь вашему сиятельству, с примечанием, что упомянутый в сих депешах projet de Varticle я здесь не прилагаю, ибо оный состоит слово в слово в том определении венской доли[190], которое ваше сиятельство найти изволите в письме моем от 17-го нынешнего месяца».

В подобной незаконной переписке могли быть сбои, и об одном из них пишет сам Фонвизин П.И. Панину 4 мая 1772 года: «Я не могу известить ваше сиятельство, сколь много оскорбило меня то безпокойство, которое наделал я вам моею ошибкою, забыв положить тогда известное не ко мне следующее письмо. Но теперь ласкаюсь, что ваше сиятельство, получа уже оное, поспели узнать, что тут не от кого не было коварства, а как видно ваше письмо ко мне попало к неизвестному мне Ивану Александровичу. Жалею о том только, если он прочтет письмо ваше ко мне, которое, может быть, ему откроет нечто такое, чего знать ему не должно» (курсив наш. – О. И.)[784].

Если бы о подобной деятельности узнала Екатерина II (а копии с писем последней также пересылались к Петру Панину), то Фонвизину крепко бы досталось[785]. Императрица особенно внимательно относилась к секретным бумагам. Так, в письме вице-канцлеру князю А.М. Голицыну от 4 мая 1764 года Екатерина II писала: «…На примечание князя Долгорукова (Вл. Сергеевича. – О. И.), что будто у нас секрет в коллегии худо хранится, что я прежде всех сие приметила и неоднократно Никите Ивановичу (Н.И. Панину. – О. И.) сказывала; я же ныне так осторожна, что у меня в комнаты никому без изъятий знать не можно, где и когда бумаги читаю, и кой час прочтены, назад их посылаю; и так редко три часа у меня бумаги бывают. Не знаю, каков секрет у Н.Ив. и у вас в коллегии, а у меня право крепко хранится, и я ни с кем о делах не говорю»[786]. Повторим, что подобное отношение к государственной тайне определялось законом – «Клятвенным обещанием служителей», который грубо нарушал Фонвизин.

Об истории с Сальдерном следует сказать особо. Не известно точно, когда Павел Петрович узнал, что Петр III не его отец и он не имеет законных прав на российский престол. Историю этого открытия, похожую скорее на легенду, чем на правду, рассказывает в своих записках Ф. Головкин. Он пишет:

«Великий князь достиг девятнадцатилетнего возраста, не говоря и не делая ничего такого, что могло вызвать беспокойство относительно его намерений или возбудить сомнения на счет бесприкословности его повиновения; но вдруг, в такой момент, когда этого меньше всего ожидали, была открыта очень обширная переписка с неким бароном Кампенгаузен’ом, молодым лифляндцем большого ума и довольно бурного поведения.

Эта переписка хотя и не заключала в себе ничего явно преступного и не содержала никакого проекта, но в ней говорилось о будущности, о правах и надеждах; это были плохо переваренные мысли головы, в которой начинается брожение. Императрица и гувернер, обсудив этот случай, решили им воспользоваться. Панин, вместо того, чтобы явится к великому князю, как всегда, велел ему сказать через камердинера, чтобы он немедленно зашел к нему. Великий князь, удивленный, прибегает впопыхах и вместо того, чтобы встретить со стороны своего наставника обычное почтение, застает его лежащим в кресле. Не двигаясь с места, Панин обратился к нему с следующей речью: “Кто вы, по вашему мнению? Наследник престола?” “Конечно, как же нет?” “Вот вы и не знаете, и я хочу вам это выяснить. Вы, правда, наследник, но только по милости ее величества благополучно царствующей императрицы. Если вас до сих пор оставляли в уверенности, что вы законный сын ее величества и покойного императора Петра III, то я вас выведу из этого заблуждения: вы не более как побочный сын, и свидетели этого факта все налицо. Взойдя на престол, императрице угодно было поставить вас рядом с собою, но в тот день, когда вы перестанете быть достойным ее милости и престола, вы лишитесь как последнего, так и вашей матери. В тот день, когда ваша неосторожность могла бы компрометировать спокойствие государства, императрица не будет колебаться в выборе между неблагодарным сыном и верными подданными. Она чувствует себя достаточно могущественной, чтобы удивить свет признанием, которое, в одно и то же время, известит его о ее слабости, как матери, и о ее верности, как государыни. Вот ваши письма барону Кампенгаузен, прочитайте их еще раз и подумайте о том, какое решение вам остается принять”. Эта странная речь произвела то действие, на которое можно было расчитывать, великий князь просил прощения. Оно ему было обещано, но с тех пор всякое чувство нежности между матерью и сыном исчезло. Она стала для него только всемилостивейшей государыней, а он для нее верноподданным. Иногда его желчь, растроганная нескромными царедворцами, проявлялась наружу, но Екатерина, уверенная в действенности нанесенного ему удара, никогда его не боялась…»[787]

Вряд ли все это могло быть выдумано, и рассказанное похоже на правду. Панинской партии такой удар по психике Павла Петровича был, несомненно, нужен: он решительным образом разрывал налаживающиеся отношения между матерью и сыном. Все сказанное было в основном правдой, но правдой, которую следовало скрывать даже в подобном случае. Внешне Н.И. Панин защищал положение Екатерины, но скрытно разрушал его, сея страшный раздор с сыном.

В приведенном рассказе, возможно, не совсем точно указаны действующие лица. Пока не удалось установить следы упомянутой Головкиным переписки с бароном Кампенгаузеном. Кто был этот молодой барон – неизвестно. А.В. Храповицкий в своем дневнике под 23 октября 1788 года оставил следующую запись с репликой Екатерины II: «При чтении рапорта сенатского по делу барона Петра Балтазара фон Кампенгаузена говорено: “Какой он лжец! А буде на то решение просить он станет, то отдадут его головою Сенату; давно он замечен и сего случая, конечно, не пропустят”» (курсив наш. – О. И.)[788]. Может быть, речь шла об одном из представителей этого семейства (von Campenhausen, 1746–1808), состоявшем на русской военной службе и бывшем одно время секретарем для иностранной переписки при Потемкине. Он потом много писал о России (Bemerkungen über Russland etc. Leipzig, 1807; Kurze Geschichte der Raskolniken, 1805; Der letzte Polnische Krieg, 1807). He исключено, правда, что имелся в виду какой-то другой представитель этого рода. Некоторые исследователи считают, что лицом, с которым вел переписку Павел Петрович, был не Кампенгаузен, а Каспар Сальдерн – голштинец, вошедший в доверие к Петру III (в те времена он носил звание конференц-советника), после переворота 1762 года заведовал голштинскими делами; сблизился с Н.И. Паниным, который называл его своим другом. С.М. Соловьев, характеризуя его, писал: «Сальдерн умел подделываться к сильным людям, принимая горячо к сердцу их интересы, усваивая и развивая их любимые мысли. Так, он заявил себя пред Паниным горячим поклонником любимых мыслей его о северном аккорде и об уступке Голштинии в пользу короля датского. Но Сальдерн не пренебрегал и другими средствами для приобретения благосклонности сильных людей: так в письмах к Панину он называл его своим отцом и покровителем, говорил о своей невыразимой радости при виде подписи Панина, о небесном чувстве, какое он испытывал, находясь в присутствии Панина. Но этот человек, как обыкновенно бывает, спешил вознаградить себя, когда был не в присутствии сильного, а сам был сильным; тут он давал всю волю своей раздражительной природе; и люди, обязанные иметь с ним дело, не испытывали в его присутствии небесного чувства»[789].

Ко всему этому необходимо прибавить, что Сальдерн, то ли как сотрудник Панина, то ли как лицо специально назначенное императрицей, очень часто, согласно запискам Порошина, бывал у Павла Петровича[790]. Сальдерн написал в конце жизни книгу «Биография Петра III» (Saldem М. de. Histoire de la vie de Pierre III. Metz, 1802)[191].

B.A. Бильбасов, внимательно изучивший это сочинение, так характеризовал автора и его труд: «В своих письмах, как и в депешах он рисуется не столько хитрым, сколько фальшивым; он обладал умом, но этот ум руководился злым сердцем. В своей книге он вылился полнее всего: она вся составлена из лжи и фальши»[791]. По нашему мнению, в упомянутой книге все-таки имеются некоторые истинные моменты (об этом далее).

Чем старше становился великий князь, тем больше думали – и в самой России, и за ее пределами – о возведении его на престол. Р. Гуннинг в депеше от 5 января 1773 года сообщал: «Я узнал, что французские эмиссары намекали нескольким лицам, что интересы России требуют вступления на престол великого князя. Один из них осмелился даже коснуться этого предмета в разговоре с г. Сальдерном. Но слова его были приняты таким образом, что он не возвращался к этому вопросу»[792]. Несомненно, этот контакт не был случайным: французы что-то знали о деятельности Сальдерна. Кажется, что Н.К. Шильдер несколько упростил его «темную интригу», когда писал: «Сначала это дело скрывали от Панина, и переговоры велись за спиною Никиты Ивановича при участии в них друга цесаревича Андрея Кирилловича Разумовского. Когда же Павел Петрович посвятил Панина в эту тайну, последний убедил великого князя отвергнуть предложения Сальдерна, который вскоре по голштинским делам отправился в Данию. Затеянные им интриги сделались известными императрице в 1773 году, когда цесаревич, опасаясь возвращения Сальдерна из-за границы, признался матери, что он склонял его к поступку, не соответствующему его долгу относительно императрицы»[793]. Полагаем, что Н.К. Шильдер преуменьшает в этом деле роль Н.И. Панина, человека очень умного, хитрого, интригана высочайшего класса.

В этом отношении весьма интересен следующий документ, касающийся рассматриваемых тут событий. Это перевод шифрованной депеши прусского посла графа Сольмса своему королю от 14 июля 1773 года, в которой излагается полученная из первых рук точка зрения Н.И. Панина на случившееся. «…Я спросил его, – пишет Сольмс, – не составил ли граф Орлов другого плана[192] и Панин ответил мне, что, по истине, он не имеет на это ни малейшего указания и не думает, чтобы Орлов имел какое-нибудь на этот счет мнение, но что такие люди, как он и его партия, не встречая отпора для своих целей, способны руководиться фантазией, капризом и даже подкупом, к чему друзья графа Орлова очень склонны. Главными из них и вполне Орлову преданными он считает графа Захара Чернышева и г. де Сальдерна. Первому, как человеку, честолюбию которого нет пределов и который стремится только к первенству – необходим временщик, чтобы пользоваться покровительством и поддержкою этого последнего, Чернышев готов купить расположение временщика всевозможными низостями и полной покорностью его воле, другой вступил в эту интригу из мести к нему, графу Панину, навлекшему эту месть на себя своей излишней честностью. Так как граф Панин жалуется на де Сальдерна больше всех, считая его вероломным и неблагодарным относительно себя, то и говорил о нем подробнее.

Начало злобы, которую Сальдерн возымел к графу, относится ко времени его посланничества в Польше. В высшей степени честолюбивый, тщеславный и педантичный, он не мог простить графу Панину того, что этот последний изменил всю систему политики по отношению к Польше за время его там пребывания и что он не одобрял крутых мер, введенных Сальдерном, мер, которые могли потрясти всю Польшу. Он вернулся сюда рассерженным против графа Панина и с злобой в сердце на императрицу, которая, как полагал де Сальдерн, насмеялась над ним в его посольстве. Намериваясь отомстить императрице какими бы то ни было средствами, де Сальдерн делал графу Панину такие предложения, что привел этого последнего в ужас; но, не найдя у графа никакого сочувствия, он бросился к великому князю. С свойственной де Сальдерну наглостью и поспешностью, он говорил великому князю таким непристойным языком и о его матери, и о русских вообще и о графе Папине в особенности, что молодой великий князь совсем растерялся, стал робким и подозрительным ко всем окружающим, а недоверие к нему, графу Панину, дошло до таких размеров, что граф, наконец, не мог этого не заметить и постарался доискаться причины. Только благодаря доброму сердцу великого князя, они объяснились, и с той поры великий князь понял злой характер Сальдерна и перестал видеться и говорить с ним. Такая перемена со стороны великого князя подсказала Сальдерну, что он разоблачен, и тогда он привязался к Орловым и Чернышевым, открытым противником которых он был до того времени; вмести с ними он стал хлопотать о возвращении графа Орлова. Им не понадобилось большого труда, чтобы склонить к этому императрицу, так как она и сама того желала. Таким образом Сальдерн приобрел полное доверие к себе государыни, которым он пользуется вместе с другими, чтобы осуждать действия его, Панина, отыскивая всюду его вины и подготовлять его падение. Последнего достигнуть не трудно, ибо ее императорскому величеству не легко простить ему тот грех, что он откровенно говорил императрице про графа Орлова. Таким образом, он, граф Панин, будет жертвой их примирения.

Он разразился против Сальдерна, называя его самым злым человеком, самого гнусного характера, самым фальшивым изменником, готовым на самые дурные дела, продажным и способным на все для удовлетворения своего честолюбия или чувства мести. Панин предостерегал меня, советуя быть настороже, потому что в то время, когда Сальдерн представлялся самым преданным Вашему величеству, граф знал, что в польских делах, чтобы угодить императрице, Сальдерн не сделал ничего.

Не знаю, не слишком ли искажен этот портрет. Правда, что де Сальдерн погрешил против своего друга и благодетеля, перейдя на сторону Орловых, но трудно заподозрить его в том, чтобы он подготовлял падение графа Панина, причем я не вижу, чтобы многое мог от этого выиграть Сальдерн, разве только не задумал ли он, по возвращении своем из Голштейна, куда он должен скоро ехать, играть роль помощника министра, что, однако, в этой стране и в его годы было бы довольно странным честолюбием; оно бы могло сделаться для него очень опасным – с его характером де Сальдерн не мог бы удержаться долго. С другой стороны, поступок де Сальдерна с великим князем, который я не могу себе представить плодом воображения графа Панина, – поступок этот такого свойства, что я не знаю, что и сказать о нем. Будь он известен, де Сальдерн мог бы погибнуть, но граф Панин не хочет огласить этот поступок; граф говорит, что не может сделать этого не компрометируя великого князя, но он дождется отъезда де Сальдерна и тогда разоблачить этого вредного человека…» (курсив наш. – О. И.)[794]. Тут только стоит заметить, что мысли о престолонаследии Павла Петровича могли приходить в разные годы и разным людям: и Кампенгаузену, и Сальдерну.

7 (18) февраля 1774 года Сольмс уточнял королю изложенные в предыдущей депеше факты. Он писал: «Ваше величество, тайна относительно Сальдерна была наконец разоблачена перед ее величеством императрицей самим великим князем. Этот молодой великий князь условился, правда, с Паниным не говорить ничего, не спросив его мнения и совета, но, встревожившись упорными слухами о возвращении Сальдерна и видя, что это не производит никакого впечатления на его бывшего обер-гофмейстера, он взял на себя пойти к императрице и открыл ей лично все, что произошло между ним и Сальдерном, прося государыню удалить на будущее время от своей особы человека столь опасного, вследствие его наклонности к интригам и козням.

Императрица была удивлена в высшей степени, услыхав вещи, о которых она действительно не имела никакого понятия, и, призвав графа Панина, она имела с ним очень подробное объяснение по этому предмету, причем гр. Панин не скрыл от нее ни одного вероломного и недобросовестного поступка этого министра. Он доложил ей о табакерке с шифром императрицы, украденной в Варшаве, о двенадцати тысячах рублей, выманенных у датского двора на имя княгини Дашковой, о двадцати тысячах экю, потребованных им у Вашего величества. Одним словом, он вполне посвятил монархиню во все подробности гнусного поведения Сальдерна, против которого она пришла в такой гнев, что пожелала тотчас же послать приказ о том, чтоб схватить его, где бы его не нашли, и привести сюда с кандалами на ногах, для того, чтобы подвергнуть его наказанию…»

Как далее сообщает прусский посланник, Панин попытался успокоить разгневанную императрицу, и ему удалось отсрочить исполнение мести Екатерины. «Пока нечего опасаться, – пишет Сольмс в упомянутой депеше, – чтоб императрица переменила мнение о Сальдерне: великий князь, каждый день приобретающий все больше доверия императрицы, слишком раздражен против этого человека, чтоб не воспротивиться всеми силами его возвращению; его же побуждает к тому еще великая княгиня, которой известно, что Сальдерн хотел отговорить великого князя жениться на принцессе из ее рода, и советовал ему, во всяком случае, если уж надо выбирать оттуда невесту, предпочесть ее младшую сестру ей самой»[795].

Английский посланник Гуннинг также интересовался этим делом и сообщал о нем на родину 11 (22) февраля 1774 года: «Судя по тому, что мне удалось узнать касательно разговора, происходившего между великим князем и императрицей перед их отъездом в Царское село по поводу г. Сальдерна, его высочество признался, что человек этот склонял его к поступку, не соответствующему его долгу относительно ее императорского величества. В чем состоял этот поступок, этого я не мог узнать, но вероятно, он заключал в себе что-либо весьма для нее оскорбительное, так как в порыве гнева она объявила, что велит привезти к себе злодея, связанного по рукам и по ногам. Почти ежедневно возникают новые события, усиливающие беспокойство и тревогу императрицы…»[796]

Необходимо заметить, что Екатерина II одно время весьма доверяла Сальдерну. Последний раз он был при дворе 22 июля 1773 года. Так, в письме от 18 августа к своей приятельнице госпоже Бельке императрица, рассказывая об обручении великого князя, просила поклониться Сальдерну. А 6 октября, говоря о свадьбе, императрица в письме к тому же адресату сообщала о важных событиях при дворе, связанных с уменьшением влияния панинской партии: «Скажите Сальдерну, когда его увидите, что мой дом совсем или почти совсем очищен, что все кривлянья происходили, как я предвидела, но что однакож воля Господня совершилась, как я также предсказывала»[797].

14 (25) февраля 1774 года Гуннинг, получив более достоверную информацию, сообщал об открытых им тайнах: «Теперь могу сообщить вполне достоверно, милорд, что поступок, на который, как я упоминал, великий князь был склонен внушениями г. Сальдерна и так сильно оскорбивший императрицу, заключался в согласии его на сорегентство, для достижения и утверждения чего он выдал г. Сальдерну уполномочие за его подписью и печатью; стыд и раскаяние долгое время препятствовали ему сознаться в том императрице, и он, вероятно, и в настоящую минуту не сделал бы этого, если бы его к тому не побудило опасение возвращения г. Сальдерна. Г. Сальдерн, убедясь в том, что его глубоко задуманный план, забрать в свои руки власть, не так легко исполнить, как казалось ему с первого взгляда, отказался от служения интересам великого князя и, за несколько месяцев до своего отъезда, перешел на сторону императрицы и теперь оказывается, что он употреблял различные средства расстроить брак великого князя с великой княгиней уже по приезде ее сюда, что всего более возбудило против него гнев его императорского высочества. Кроме этих предосудительных способов удовлетворить свое честолюбие, он, побуждаемый скупостью, прибегал к таким обманам, которым трудно поверить…» Из этого текста не совсем ясно, что Гуннинг понимал под сорегентством? Не хотел ли он разделить его с императрицей, которая должна была лишиться таким образом самодержавной власти? Как Павел Петрович мог согласиться на эту авантюру? Правда, мысль о регентстве его матери наверняка косвенно или даже прямо могла внушаться великому князю Н.И. Паниным и его друзьями. Да и действия Сальдерна могли и не быть тайной для Никиты Ивановича и, более того, умело направляться им. Как по-другому можно понять помехи Сальдерна браку Павла Петровича, который был не нужен Панину, поскольку воспитание великого князя оканчивалось с момента его вступления в брак. Как бы то ни было, но согласно депеше Гуннинга «императрица весьма довольна или притворяется весьма довольной образом действия великого князя по поводу этого дела»[798].

Сальдерн в результате своей авантюры был лишен всех русских чинов, а также отставлен и от голштинской службы. В конце жизни он проводил время между Килем и своим имением – Ширензее, где жил с чрезвычайною пышностью, устроив там великолепные сады.

В письмах 1773 года, которые Павел Петрович направлял к другу – А.К. Разумовскому, мы находим подтверждение происшедших неприятных событий. Так, в одном из них великий князь пишет: «Я составил себе план поведения на будущее время, который изложил вчера графу Панину и который он одобрил – это как можно чаще искать возможности с матерью, приобретая ее доверие, как для того, чтобы, по возможности, предохранить ее от инсинуаций и интриг, которые могли бы затеять против нее, так и для того, чтобы иметь своего рода защиту и поддержку в случае, если бы захотели противодействовать моим намерениям». Несомненно, в этом тексте видна рука Панина, осознавшего, что полное отделение великого князя от матери ему ничего не даст; напротив, усиление их контактов позволит получать важную информацию. Кстати, Павел Петрович в другом письме к Разумовскому откровенно говорит: «Не переходя в сплетничание, я сообщаю графу Панину обо всем, что представляется мне двусмысленным или же сомнительным».

Итак, очевидно, что сам Павел принял решение оставаться в руках Панина, которое не могло способствовать истинному сближению с матерью. Несмотря на некоторые внешние признаки потепления их отношений, особенно в период первого и начала второго браков великого князя, по-видимому, после того, как Павел узнал о своем истинном происхождении, они могли только ухудшаться.

22 сентября 1773 года, в день коронации, Екатерина II осыпала наградами Н.И. Панина. Он получил: звание 1-го класса в ранге фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами по чину канцлера; 8400 душ; 100 тысяч рублей на заведение дома; ежегодный пенсион в 25 тысяч рублей, сверх получаемого им уже ранее пенсиона в 5 тысяч рублей; ежегодное жалованье по 14 тысяч рублей; для него повелено было купить в Петербурге дом, который он сам выберет; серебряный сервиз в 50 тысяч рублей; провизию и вина на целый год; экипаж и придворные ливреи. Кроме того, Н.И. Панин был удостоен собственноручного письма императрицы, в котором говорилось: «Граф Никита Иванович! Совокупные важные ваши труды в воспитании сына моего и, притом, в отправлении дел обширнаго иностраннаго департамента, которые вы несли и отправляете с равным успехом толико лет сряду, часто в течение оных во внутренности сердца моего возбуждали чувства, разделяющие с вами все бремя сих, силу человеку дайну, исчерпаемых упражнений; но польза империи моей, по горячему всегдашнему моему попечению о благом устройстве всего, мне от власти Всевышняго врученнаго, воспрещала мыслить прежде времени облегчить вас в тягостных упражнениях, доверенностью моею вам порученных. Ныне же, когда приспела зрелость лет любезнейшаго сына моего, и мы, на двадцатом году его от рождения, с вами дождались благополучнаго дня брака его, то, почитая по справедливости и по всесветному обыкновению воспитание великаго князя тем само собою оконченным, за долг ставлю вам при сем случае изъявить мое признание и благодарность за все приложенные вами труды и попечения о здравии и украшении телесных и душевных его природных дарований, о коих, по нежности матерней любви и пристрастаю, не мне пригоже судить; но желаю и надеюсь, что будущия времена в том оправданием служить будут, о чем Всевышняго ежедневно молю усердно. Окончив с толиким успехом, соединенным с моим удовольствием важную такую должность и пользуясь сим утешением, от нея вам происходящим, обратите ныне с бодрым духом все силы ума вашего к части дел империи, вам от меня вверенной и на сих днях вновь подтвержденной, и доставьте трудами своими согражданам вашим желаемый мною между всеми добрый мир и тишину, дабы дни старости вашей увенчаны были благословением Божиим благополучия всеобщаго, после безчисленных трудов и попечений. Пребываю вечно с отменным доброжелательством Екатерина» (курсив наш. – О. И.). Ответ Панину и его друзьям был дан простой: Екатерина II владела русской короной – «от власти Всевышняго врученной». Вместо термина «совершеннолетие» императрица употребила нейтральное слово «зрелость», снимающее разговоры о престолонаследии. Самодержавный принцип выступал также недвусмысленно в словах о «части дел империи, вам от меня вверенной». А самое главное – речь шла об отставке Панина с ключевой его должности: воспитателя наследника престола.

Друзья Никиты Ивановича все хорошо поняли. 28 сентября 1773 года Фонвизин писал в Бухарест А.М. Обрескову, дипломату, уполномоченному на русско-турецких переговорах: «Милостивый государь Алексей Михайлович. Если б вы точно ведали, в каком положении мы, с самого отъезда вашего, так сказать, по сию минуту, находимся, то Ваше превосходительство не только не обвиняли б нас в молчании, но еще пожалели б о судьбе нашей и удивились бы терпению графа Никиты Ивановича. По истине сказать, претерпел он все бури житейского моря и достиг до некоторого пристанища тому только дней с пять. Злоба, коварство и все пружины зависти и мщения натянуты и устремлены были на его несчастье, но тщетно. Богу благодарение! Жребий его решился возданием ему справедливости. Вам, милостивый государь, известно, что, по обычаю, воспитание юного государя оканчивается со вступлением в брак. Эпоха сия у нас настала, и оною умышлено было воспользоваться ради совершенного отдаления гр. Никиты Ивановича от роли, им занимаемой в отечестве нашем. Но сей кризис кончился к славе его. Ее императорское величество отдала ему справедливость и, по поводу оконченного воспитания наследника, наградила его заслуги…» (курсив наш. – О. И.)[799].

Фонвизин, несомненно, ошибался, когда писал, что «сей кризис кончился к славе» Н.И. Панина. Несмотря на щедрые награды императрицы, граф Никита Иванович, по-видимому, хорошо понял содержание приложенного к ним письма. Как пишет Н.К. Шильдер, «Панину оставалось только выразить прискорбие свое осторожным протестом». Для этой цели он придумал распределить значительную долю пожалованных ему имений (в новоприобретенных польских областях) между тремя своими секретарями (Фонвизиным, Бакуниным и У бри) под тем предлогом, что они участвовали в его трудах. Как замечает Шильдер, «действуя таким образом, Панин, конечно, не руководствовался чувствами благородной признательности за труды помощников; подкладка всего этого была чисто политическая: подобный оборот дела открывал ему возможность, сопряженную с удовольствием, безнаказанно идти вразрез с намерениями Екатерины, желавшей распространить в бывших польских областях крупное русское землевладение»[800].

Брат графа Н.И. Панина, Петр Иванович, принявший участие в 1-й Турецкой войне, вышел в отставку 19 ноября 1770 года и поселился в Москве. Оттуда он вел переписку со своим братом и другими представителями панинской партии. К сожалению, мы не знаем этой переписки. Из отрывочных писем Фонвизина видно, что она была обширна. Так, известно об одном письме великого князя к П.И. Панину, пересланном к нему Фонвизиным в марте 1772 года[801]. Известно и о письме П.И. Панина к Е.Р. Дашковой от 29 ноября 1772 года, переданном также через Фонвизина (а не посланном обыкновенным образом)[802]. Похоже на то, что автор «Недоросля» взял на себя функции координации панинской партии. Донесения и копии документов, которые присылал Фонвизин, позволяли отставному генералу критиковать письменно и устно деятельность Орловых и самой императрицы. В этом отношении весьма любопытно письмо Фонвизина к П.И. Панину (без даты), в котором между прочим говорилось следующее: «…Что же надлежит, до особы его сиятельства, братца вашего, то излишне б мне было изъяснять вам все мое усердие к славе его, но не могу же, милостивый государь, то оставить без ответа, что вы мне сказать изволили, как брат его, и в самое то же время, как безпристрастный человек. Без сомнения, больших людей честолюбие состоит в приобретении себе почтения тех, кои сами почтенны, и которых во всем свете конечно мало. Впрочем, хула невежд, которыми свет столько изобилует, не может оскорблять истинных достоинств, равно как и похвала от невежд цены оным не прибавляет. Сие привело мне на мысль два стишка г. Сумарокова, заключающие в себе сию истину:

Достойной похвалы невежи не умалят;

А то не похвала, когда невежи хвалят.

…Вам, милостивый государь, из прежних писем моих уже известно мнение мое о воздавании справедливости от публики великим людям. Сколь то правда, что беспокойство ваше, в рассуждении сего, происходит от нежности братского дружества, столь, если смею сказать, мало основательно сие беспокойство ваше и по тому одному, что вся Европа, не говоря уже об отечестве нашем, знает, кто правит делами и кто мир делает[193]. Словом, как бы фавер[194] не обижал прямое достоинство, но слава первого исчезает с льстецами в то время, когда сам фавер исчезает; а слава другого – никогда не умирает»[803]. Слова о том, что «вся Европа, не говоря уже об отечестве нашем, знает, «“кто правит делами и кто мир делает”», могли весьма обидеть Екатерину II, поскольку прямо указывали, что всеми делами распоряжается не она и не ее фаворит (Г.Г. Орлов), а прежде всего граф Н.И. Панин.

Потом в «Сокращенном описании жития графа Никиты Ивановича Панина» Фонвизин, создававший неприкрытую апологию, напишет: «Здесь предстоял бы случай изобразить душу и сердце сего почтеннейшего мужа простым повествованием всех подробностей толь долговременного его делами управления; здесь было бы место представить во всей истине труды и подвиги великого его служения: какую твердость и неустрашимость являл он в происшествиях, возмущавших спокойствие души его; как в течение двадцати лет боролся on непрестанно то с невежеством, то с надменностью людей невоспитанных, захвативших всю ту силу и доверенность, которые следуют одним истинным достоинствам; как отвращал он устремление и ухищрение сильных, руководствуемых присирастными своими видами на разрушение основанной им внешней системы, приобретшей отечеству истинную славу; с каким великодушием терпел он все и со всех сторон оскорбления; с каким презрением сносил все коварства мелких душ, искавших уязвлять его привязками, недостойными века Екатерины II; но время жизни его так еще ново, что важные причины не допускают открыть подробности всего того, что, без сомнения, чрез некоторое время история предать потомству не оставит(курсив наш. – О. И.)[804]. Весьма примечательно, что в «Жизнеописании Панина» Фонвизин обошел совершенным молчанием участие его героя в перевороте 1762 года и судьбе Петра Федоровича. Что же касается намеков на вторжение невежественных фаворитов в дела управления государством (намек на Г.Г. Орлова), то имелось и другое мнение – князя М.М. Щербатова, который писал о Григории Орлове следующее: «Никогда в управление непринадлежащего ему места не входил, а естли бы и случилось ему за кого попросить, никогда не сердился, ежели ему в том отказывали; никогда не льстил своей государыне, к которой не ложное усердие имел, и говорил ей с некоторою грубостию все истины, но всегда на милосердие подвигал ее сердце, чему и сам я многажды самовидцом бывал; старался и любил выискивать людей достойных, поелику понятие его могло постигать, но не токмо таких, которых по единому их достоинству облагодетельствовал, но ниже ближних своих любимцев не любил инако производить, как по мере их заслуг, и первый знак его благоволения был заставлять с усердием служить отечеству и в опаснейший места употреблять…»[805]

Судя по уцелевшим письмам Фонвизина, панинская группа всеми силами препятствовала и действиям графа А.Г. Орлова в Средиземноморье. Фонвизин в письме от 29 мая 1772 года к графу П.И. Панину писал: «Главнокомандующий в Архипелаге нашими силами рассудил за благо публиковать манифест, который ваше сиятельство изволит найти в приложенных при сем гамбургских газетах. Противу военных прав, принятых всею Европою, почитает он между запрещенными товарами и сеетные припасы. Сие самое взволновало все европейские державы, а особливо не жалующую нас Францию. Первая она принесла ныне жалобы двору нашему на такое запрещение. Чем бы дело сие ни кончилось, но и то сказать надобно, что если флот наш не будет неприятеля мучить голодом, не пуская к нему съестных прапасов, то ему в Архипелаге и делать будет нечего, ибо атаковать силою неприятеля он отнюдь не в состоянии. Напротив того, не пропуская нейтральных держав судов с хлебом, должно поссориться с ними, а может быть и подраться, в котором случае бой для нас не равен будет. Казус в самом деле деликатный, и я, для любопытства вашего сиятельства, не пропущу конечно сообщить вам, какие меры здесь по сему приняты будут» (курсив наш. – О. И.)[806]. До чего дошла ненависть членов панинской партии к Орловым, что они из-за нее становились на сторону противника. Пусть сытые турецкие солдаты стреляют по русским, главное, чтобы не было Екатерины у власти! – вот их предательская логика.

В другом письме Фонвизин с укором высказывался так: «Для истинного блага отечества нашего мир необходимо нужен. Войну ведем не приносящую нам ни малейшей пользы, кроме пустой славы, в которой также не всегда удаваться может. А что всего хуже, то мы и конца войне не видим. Турки ничего не дают, и нам помириться не любо. Надобно, чтоб Сам Господь Бог вступился в дела наши и помог моему шефу преодолеть внутри и вне препятствия, доселе непреодолимые» (курсив наш. – О. И.)[807]. Нельзя, чтобы слава покрывала имя Орловых, – вот суть этого рассуждения.

Обратимся для выяснения вопроса об отношении к намерениям А.Г. Орлова к С.М. Соловьеву. Одно из мартовских заседаний Совета 1771 года описывается так: «14 марта в Совете в присутствии Орлова (А.Г. – О. И.) читали изготовленные к нему рескрипты: один о действиях флота в будущую кампанию, а другой о заключении мира с Портою, если случай представится. Первый заключался в следующем: 1) держаться, сколько возможно, пред Дарданеллами и запирать тамошний канал, чтоб не допускать подвоза съестных припасов в Константинополь “и тем самым умножать в тамошнем народе разврат, волнение и огорчение противу правительства за продолжение ненавистной ему войны”; 2) когда русский флот будет держать таким образом все острова архипелага позади себя, то Константинополь будет считать их для себя потерянными, по крайней мере на все время продолжения войны, и лишится собираемых с них податей и других поборов. Относительно мира говорилось, что Орлов (Алексей Григорьевич. – О. И.) при первом удобном случае может внушать туркам, с которыми ему приведется иметь сношение, что он, зная человеколюбивые чувства и сильное желание императрицы видеть конец пролитию крови человеческой, охотно взялся бы положить начало мирному делу. Тут Орлов потребовал, чтоб ему предписаны были необходимые условия мира, и, зная, что в условиях, принятых Советом, заключается требование уступки одного из архипелагских островов, вооружился против этого требования, представляя, что из-за него продолжится война с турками и Россия вовлечется в распри с христианскими государствами; притом в архипелаге нет острова, которого бы гавань не требовала сильных укреплений и средств для его удержания; укрепления эти будут стоить больших денег, которые не вознаградятся торговлею, ибо торговля также выгодно может производиться Черным морем в Константинополь. После долгих споров Панин написал последние условия мира: независимость татар; независимость Молдавии и Валахии; или в случае их возвращения Порте последняя должна вознаградить Россию деньгами за военные убытки; свободное плавание по Черному морю; Кабарда по-прежнему остается независимою от обеих империй»[808].

Мнение же самой императрицы по этим вопросам было высказано в рескрипте А. Орлову от 18 декабря 1772 года: «Флот наш разделяет неприятельские силы и знатно уменьшает их главную армию. Порта, так сказать, принуждена, не знав куда намерение наше клонится, усыпать военными людьми все свои приморские места, как в Азии, так и в Европе находящиеся, теряет все выгоды от Архипелага и от своей торговли прежде получаемые, принуждена остальные свои морские силы разделить между Дарданеллами и Черным морем и, следовательно, препятствие причиняется ей действовать как на Черном море, так и на самых Крымских берегах с надежностью, не упоминая и о том, что многие турецкие города, да и сам Царьград не без трепета видит флот наш в таком близком от них расстоянии».

Так турки и оставались «закупоренными» у Константинополя до конца войны. Только после ратификации Кайнарджийского мирного договора Алексей Орлов выпустил турецкий флот из его тесного заточения. Н.И. Панин не мог не знать и о краткой оценке Екатериной II Средиземноморской экспедиции: «Посылку флота моего в Архипелаг, преславное его там бытие и счастливое возвращение за благополучное происшествие государствования моего почитаю».

Да, всего этого не могли не знать Фонвизин и Панины. Но они действовали. 4 сентября 1772 года Р. Гуннинг сообщал своему министерству о раздражении А.Г. Орлова происками противников: «Он уже весьма недоволен мерами, принимаемыми здесь, и осуждал в самых сильных и неосторожных выражениях заключение перемирия, по словам его, помешавшее ему проложить себе путь до Дарданелльского пролива и разрушить Константинополь»[809]. Может быть, граф Алексей Григорьевич тут немного и перебрал с разрушением Константинополя; вряд ли враги и «друзья» России и чиновники вроде Панина это бы ему позволили. А вдруг… Тогда всемирная, да и наша история, может быть, пошли бы иным путем.

Что касается жалоб «нейтральных держав» (прежде всего французов), то они сами выкопали себе эту яму. Английские дипломаты, не возмущенные так сильно торговым карантином, введенным А.Г. Орловым, писали о французах: «Торговля совершенно приостановилась на Леванте, французы очень пострадали, турки сильно разъярены против них за то, что французы втравили их в эту войну. Турки их грабят и крайне дурно с ними обходятся: на Мистре и в Морее у французов была очень выгодная торговля, но теперь она разорена, ни одного французского корабля не видно теперь на Леванте». Е.В. Тарле дал следующую оценку экспедиции русского флота в Средиземноморье: «…Безусловно, пребывание нашего флота в Архипелаге сыграло очень положительную роль в чисто дипломатическом отношении при переговорах, закончившихся Кучук-Кайнарджийским миром».

Екатерина II, несомненно, знала о многих письмах и дерзких разговорах П.И. Панина. В письме московскому главнокомандующему, князю Михаилу Никитичу Волконскому от 25 сентября 1773 года она писала: «Что касается до дерзкого известного вам болтуна, то я здесь кое-кому внушила, чтоб до него дошло, что, естьли он не уймется, то я принуждена буду его унимать наконец. Но как богатством я брата его (то есть Никиту Ивановича. – О. И.) осыпала выше его заслуг на сих днях, то чаю, что и он его уймет же, а дом мой очистит от каверзы. Чего всего вам в крайней конфиденции сообщаю для вашего сведения, дабы наружностию иногда вы б не были обмануты».

Через пять дней князь Волконский отвечал императрице: «По высочайшему пред сим Вашего императорскаго величества повелению, я употребил надежных людей присматривать за Паниным; чрез оных известился, что он, как я и прежде доносил, стал гораздо в болтаниях своих скромнее; а что всего удивительнее, когда получил известие о всемилостивейшем пожаловании брата его чином, деревнями, деньгами, пансионом и другими многими монаршими щедротами, ожидалось было его видеть восхищенна с радости, но, напротав того, он еще больше задумчивее стал и поздравления принимает от многих к нему приезжающих с некоторою холодностью»[810]. Еще бы; эпоха выкручивания рук императрицы закончилась!

Кажется, что и Орловы следили за Паниными, и особенно за Петром Ивановичем, понимая, откуда идет на них угроза. Так, в одном из писем, относящихся к ноябрю 1770 года, В.Г. Орлов сообщал братьям Алексею и Федору: «Все очень желают любящие вас, чтоб вы возвратились и думают, что вы здесь в нынешних обстоятельствах гораздо более нужны, нежели там, и мне самому то же кажется. Всякий день молю Бога, чтоб дал нам мир. Петр Ив. Панин просил неотступно об отставке и получил оную…» Нам представляется, что в приведенной цитате первое и последнее предложение соединены не случайно; при дворе Панин и его сторонники вели борьбу с Орловыми, и приезд таких авторитетных людей, как графы Алексей и Федор, был бы для них весьма нежелателен. Через несколько месяцев Владимир напишет братьям: «Нам кажется, что нас троих здесь мало и чтоб целое составить много не достает». В следующем письме граф Владимир Григорьевич сообщает: «Петр Ив. Панин находится в Харькове болен, и никто не знает будет ли он сюда. Брат его Никита Ив. с того времени, как он вышел в отставку, унылее гораздо стал». 13 января 1771 года В.Г. Орлов сообщал братьям: «Петр Ив. Панин приехал в Москву; будет ли сюда – не знаю». Через восемь дней граф Владимир Григорьевич уточнял свою информацию о П.И. Панине: «Про Петра Ивановича слышал от Мелиссина, что он ехал с ним до Орла и там остановился в своих деревнях; сказывают стал хвор, слаб и печален; доктора ему советуют ехать к водам; об отставке его в Москве многие сожалеют». 10 февраля к братьям из Петербурга ушла следующая информация: «Гр. Петр Ив. Панин живет в Москве уже с месяц и не слышно, чтоб сюда хотел приехать». И через некоторое время Владимир Григорьевич сообщает: «Граф Петр Ив. Панин живет в Москве и выезжает; сюда будет или нет, не слышно, а больше кажется, [что] не будет»[811].

Екатерина осуществила то, о чем так долго мечтала, – удаление Паниных от непосредственной близости к Павлу Петровичу; по этому поводу она писала госпоже Бельке: «Дом мой очищен или почти что очищен; все кривлянья произошли, как я и предвидела, но, однако ж, воля Господня совершилась, как я также предсказывала».

Новый фаворит

Г.Г. Орлов, обладавший завидными силами – физическими и умственными, нуждался в активной деятельности. Алексей и Федор обессмертили свое имя в морских сражениях с турками. А он давно засиделся при дворе, где были интриги, зависть, помешавшая этому выдающемуся человеку взойти на российский престол и обеспечить своей спокойной, честной, сильной натурой царствование Екатерины II. Что оставалось ему: охотиться в своей любимой Гатчине или волочиться за многочисленными фрейлинами императрицы? Последнее не могло не оскорблять Екатерину, чувствующую, что их любовь прошла и ничто их не удерживает друг с другом.

Григорий Григорьевич вырос в крепкой и дружной семье, где почитали родителей, любили детей, где братья остались самыми близкими людьми до конца своих дней. Сама Екатерина II писала, что Орловы – «друзья, какими никогда еще не бывали никакие братья»[812]. Несмотря на все почести, драгоценности и т. д., Григорий Григорьевич был лишен главного – семьи: законной жены и законных детей. Ни трон, ни самовластие, ни императорский блеск ему не были нужны, а нужно было простое семейное счастье. Все функции и атрибуты, которые свойственны столь высокому месту, которое занимал Григорий Григорьевич, были ему чужды. М.М. Щербатов писал: «Хотя с молоду развратен и роскошен был, но после никакой роскоши в доме его не видно было, а именно, дом его отличного в убранстве ничего не имел, стол его не равнялся со столами, какия сластолюбы имеют, экипажи его, хотя был и охотник до лошадей и до бегунов, ничего чрезвычайного не имели, и, наконец, как сначала, так и до конца никогда ни с золотом, ни с серебром платья не нашивал»[813].

Не выдерживая климата изощренных интриг Петербурга, Григорий Григорьевич рванулся в зачумленную Москву – свой родной город, где болезнь свирепствовала с конца 1770 года, и никто не мог с ней справиться. Понимал ли он тогда, что может не вернуться? Конечно, понимал и, не исключено, шел на это дело вполне сознательно: или слава или смерть, или пан или пропал, как говорят русские! Екатерина, прекрасно разбиравшаяся в людях, наверняка понимала поступок своего друга во всей его глубине. «Я согласилась, – писала она, – на такой прекрасный и усердный его поступок, хотя это мне и очень больно в виду опасности, которой он подвергается».

16 сентября 1771 года в Москве произошел знаменитый Чумной бунт; был убит архиепископ Амвросий, а 26 сентября Г.Г. Орлов прибыл в Москву. Его разумные распоряжения и личная смелость позволили уменьшить гибель людей в городе. «Все меры, – пишет его биограф, – принятые Орловым, отличались благоразумием и целесообразностью, а главное спокойствием и уверенностью, которые так благотворно действуют на умы». Но он явно играл со смертью, когда посещал заведенные им госпитали и участвовал в крестных ходах. Однако именно поэтому народ видел в нем героя, и Екатерина II с основанием записала, что «граф Орлов ловко забирает тамошних жителей в руки». В связи с тем, что эпидемия значительно ослабела, 21 ноября Г.Г. Орлов отправился в Петербург. Екатерина II отменила для него своим решением полагавшийся двухмесячный карантин. В память о его подвиге была выбита медаль, на которой имелась надпись: «И Россия таковых сынов имеет»[195]. 5 декабря он доложил Совету об итогах своей командировки.

Но душа Г.Г. Орлова не находила покоя в Петербурге, где ему было явно душно; он снова рвется прочь к сильным переживаниям и громким делам. Теперь он предлагает себя на переговоры с турками. 25 апреля 1772 года Григорий Григорьевич выехал из Царского Села в составе чрезвычайно пышного посольства. 25 июня Екатерина писала к Бельке: «Мои ангелы мира, думаю, находятся теперь лицом к лицу с этими дрянными турецкими бородачами. Гр. Орлов, который без преувеличения самый красивый человек своего времени, должен казаться действительно ангелом перед этим мужичьем; у него свита блестящая и отборная; и мой посол не презирает великолепия и блеска. Я готова, однако, биться об заклад, что он наружностью своею уничтожает всех окружающих. Это удивительный человек; природа была к нему необыкновенно щедра относительно наружности, ума, сердца, души. Во всем этом у него нет ничего приобретенного, все природное и, что очень важно, все хорошо; но госпожа натура также его и избаловала, потому что прилежно чем-нибудь заняться для него труднее всего, и до тридцати лет ничто не могло его к этому принудить. А между тем удивительно, сколько он знает; и его природная острота простирается так далеко, что, слыша о каком-нибудь предмете в первый раз, он в минуту подмечает сильную и слабую его сторону и далеко оставляет за собою того, кто сообщил ему об этом предмете»[814].

Не исключено, что отъезд Орлова на конгресс в Фокшаны был тонко задуманной интригой. Во-первых, во время отсутствия Григория Григорьевича постараться занять его место в сердце Екатерины II кем-то другим. Во-вторых, использовать коварный способ удалить от престола человека, давно неугодного панинской партии. Отправлявшие графа Григория Григорьевича на мирный конгресс, зная его воинственное отношение к туркам (он желал завладеть Константинополем), давали ему поручения явно им невыполнимые[815]. Фонвизин, возможно не посвященный во все тонкости указанного дела, 29 мая 1772 года писал П.И. Панину: «Патриотические о мире рассуждения ваши, м. г., конечно не найдут противоречия ни от кого из истинных граждан. Ваше сиятельство столько имеете причин радоваться тому, что все уже устроено к трактованию о мире, сколько беспокоиться о том, чтоб сие устроение не разрушилось от того, кто посылается исполнителем. Правда, что мудрено сообразить потребный для посла характер с характером того, кто послом назван; но неужели Бог столько немилосерд к своему созданию, чтоб от одной взбалмошной головы[196] проливалась еще кровь человеческая»[816]. А в письме от 26 июня тому же адресату Фонвизин сетует: «Божиим провидением все на свете управляется; сие конечно, правда; но надобно признаться, что нигде сами люди так мало не помогают Божию проведению, как у нас[197][817]». Панинская партия, по-видимому, решилась помочь Провидению.

14 мая Г.Г. Орлов приехал в Яссы, а турки и не думали приезжать. Нет сомнения, что они набивали себе цену, ставя русских в положение ожидающих. Вместе с тем затягивание начала переговоров о мире свидетельствовало о том, что турки не особенно стремились к успешному и быстрому их окончанию. В этом отношении следует напомнить слова прусского посла графа Сольмса из цитированного выше письма от 3 августа 1772 года о том, что поспешность, с которой

Г.Г. Орлов уехал от Екатерины II, не только оскорбила ее лично, но и должна была «иметь влияние на политику, подавая туркам повод усматривать важность для России предстоящего мира…». Вероятно, предвидя поведение турок, императрица попыталась задержать Орлова, но он не согласился медлить с данным ему делом.

Турки прибыли в Фокшаны только 24 июля в сопровождении австрийских и прусских дипломатов, желавших выступить в роли посредников, а на самом деле старавшихся как можно больше затруднить переговоры. Основной пункт, вокруг которого велись споры, – независимость от Турции крымских татар. Орлов решительно защищал тут интересы России, но противная сторона была категорически против. Выведенный из себя упорством турок, Г.Г. Орлов 6 августа сообщил об этом в Петербург и через две недели выехал в Яссы. В заседании Совета 27 августа Панин читал свое письмо к Г.Г. Орлову и Обрезкову, где советовал им не останавливаться на одном пункте о независимости татар и приступить к другим. Но вернуть уже было ничего нельзя. Ситуация для большинства русских была очевидна – турки ни в коем случае не хотели потерять влияние в Крыму. С.М. Соловьев справедливо, по нашему мнению, писал: «Разумеется, только страшная вражда к Орлову заставила Панина обвинять последнего в разрыве Фокшанского конгресса, и было слишком наивно думать, что, переставивши порядок статей, можно было достигнуть успеха в переговорах, когда Порта, поддерживаемая Австриею, решилась ни за что не соглашаться на свободу татар. Лучшим оправданием Орлову служил неуспех и Бухарестского конгресса, где вел переговоры один Обрезков[198], и непрочность Кучук-Кайнарджийского мира – все благодаря статье о независимости татар, которую в Константинополе никак не могли переварить»[818].

Постановлением Екатерины II и Совета от 3 сентября решение главы русской делегации было признано правильным[819]. Заметим, что 25 октября в Совете была заслушана записка Екатерины II, в которой между прочим говорилось: «Если при мирном договоре не будет одержано – независимость татар, не кораблеплавание на Черном море, не крепости в заливе из Азовского в Черное море, то за верно сказать можно, что со всеми победами мы над турками не выиграли ни гроша, и я первая скажу, что таковой мир будет столь же стыдной, как Прутской и Белградской в рассуждении обстоятельства»[820].

Однако Н.И. Панин имел другое мнение, которым и поделился в письме от 4 сентября Обрезкову, не особенно стесняясь в выражениях: «Сердечно сожалею, мой любезный друг, о настоящем вашем положении, видя из последних депешей ваших, что новозародившееся бешенство и колобродство первого товарища вашего (Г.Г. Орлова. – О. И.) испортили все дело. В сих прискорбных и досадных обстоятельствах могу я вам, по крайней мере, принести утешение, побожась вам честию моею и уверяя вас, как истинного друга, что ни малейшим образом и ничто в сем несчастном происшествии насчет вашей особы отнюдь не упало, а, напротив того, ее императорское величество внутренне удостоверена, что вам невозможно было ничего иного сделать в положении вашем, как то, что вы сделали. Поверьте, мой друг, что вам вся справедливость отдается и ваши прежние заслуги не помрачаются, конечно, от необузданности товарища вашего. И в самом деле, всякому постороннему человеку нельзя тому не удивиться, как первые люди в обоих государствах, посланные для толь великого дела, съехались за одним будто словом и, сказав его друг другу, разъехались ни с чем. Но меня сие нимало не удивляет, зная совершенно те обстоятельства, которые вам известны, и те, которые вам еще неизвестны. Сколько же сей разрыв конгресса, следственно, и уничтожение надежды общей достигнуть мира терзает сердце мое и оскорбляет меня как министра и как человека, любящего всею душою свое отечество, то вы сами легко себе представить можете и по тому уже одному, когда вообразите себе, что мы поставлены теперь в наикритическое положение чрез сей разрыв, возобновляющий войну старую и ускоряющий новую, которая нам угрожать стала. Вам препоручается извлечь отечество из такого жестокого кризиса. Хотя по рескрипту к вам вы можете счесть, что прежний ваш товарищ и теперь с вами действительно будет, однако же я уповаю, что вы одни останетесь в деле, а он сюда прискачет. Да пускай бы против моего чаяния он еще там остался, то и в таком случае, конечно, вам не будет больше нужды его мечтательные мысли столь уважать, как прежде, ибо его прежний случай совсем миновался; а потому и вы нужды более иметь не будете сокращаться вашим в делах просвещением и искусством в единых соображениях и расположениях его необузданных мнений и рассуждений, а можете надежно с большей твердостию держаться ваших собственных и его к оным обращать. В противных же случаях и когда, где в чем его не согласите, извольте откровенно ко мне писать» (курсив наш. – О. И.)[821]. Потрясает в этом тексте то, что Панин, конечно, хорошо знал, в чем причина срыва конгресса, однако обвинил во всем Г.Г. Орлова; ярчайший пример партийной лживости. И как венец сему радостное сообщение Панина о его ненавистном враге, более важное, чем победы русского оружия: «Ибо его прежний случай совсем миновался».

В то время в душе императрицы действительно происходила борьба. Екатерина пишет в 1774 году в «Чистосердечной исповеди» (письме к Г.А. Потемкину): «Сей (то есть Г.Г. Орлов. – О. И.) бы век остался, естьлиб сам не скучал, я сие узнала в самой день его отъезда на конгрес из Села Царского, и просто сделала заключение что о том узнав уже доверки иметь не могу, мысль которая жестоко меня мучила и заставила из дешперации (от отчаяния[199]. – О. И.) выбор коя какой[200], во время которого и даже до нынешнего месяца я более грустила нежели сказать могу, и никогда более как тогда когда другие люди бывают довольные и всякая приласканья во мне слезы возбуждала, так что я думаю что от рождения своего я столько не плакала как сии полтора года; сначала я думала что привыкну, но что далее то хуже, ибо с другой стороны месяцы по три дутся стали и признаться надобно, что никогда довольнее не была, как когда осердится и в покои оставит, а ласка его мне плакать принуждала» (курсив наш. – О. И.)[822].

Охлаждение не случилось мгновенно, как пишет Екатерина, и разрыв с Григорием Григорьевичем произошел, по-видимому, не в день его отъезда на конгресс в Фокшаны 25 апреля 1772 года. Прусский посланник граф Сольмс, хотя и признает, что охлаждение к Орлову началось «мало по малу со времени отъезда его на конгресс», все-таки замечает далее в депеше королю: «Некоторая холодность Орлова к императрице за последние годы, поспешность, с которой он в последний раз уехал от нее, не только оскорбившая ее лично, но и долженствующая иметь влияние на политику… – все это вместе взятое привело императрицу к тому, чтоб смотреть на Орлова, как на недостойного ее милостей» (курсив наш. – О. И.)[823]. Кроме того, высказывается мнение, что к этому времени (1770–1771) относилось начало романа Григория Григорьевича с его двоюродной сестрой, фрейлиной императрицы – Екатериной Николаевной Зиновьевой, ставшей впоследствии его женой[824]. Вероятно, что именно это глубокое чувство особенно сильно расстраивало Екатерину.

Этими чувствами, которые Екатерина II, по-видимому, не сумела скрыть, воспользовались противники Г.Г. Орлова. На придворную сцену был выставлен фаворит[201] – Александр Семенович Васильчиков. Случайно или нет, но первое упоминание о нем в камер-фурьерском журнале относится к 23 апреля 1772 года; тогда Васильчиков значится как «караульный конной гвардии офицер». В тот же день у императрицы был Г.Г. Орлов и Ф.С. Барятинский, который, судя по камер-фурьерскому журналу, постоянно отныне сопровождал Васильчикова[825]. Присутствие последнего, кажется, проясняет все. 4 сентября прусский посланник граф Сольмс сообщал королю: «Он (Васильчиков. – О. И.) вежлив и предупредителен со всеми и руководится советами камергера Федора Барятинского, который был первым доверенным лицом и посредником, и которому императрица поручила даже устроить все дело» (курсив наш. – О. И.)[826]. Трудно поверить в последнее, тем более что последующие сообщения прусского посла показывают, кто в действительности руководил Васильчиковым. За Барятинским стояли, несомненно, значительные фигуры, и прежде всего Н.И. Панин. Граф Сольмс в цитированном выше письме пишет, что «в начале дело велось с такой осторожностью и в таком секрете, что было трудно догадаться, и граф Иван Орлов, старший из братьев, оставшийся здесь, сомневался сам в этой связи»[827].

Всеми этими действиями руководила опытная рука. Гельбиг пишет, что «Панин и братья Чернышевы согласились заменить деспотического избранника другим любимцем. Умному Панину по праву предоставлено было выискать такого юношу, которого он признавал бы более достойным занять подобное место… Панин, Чернышев и Барятинский учили его искусству быть любимым и сохранять себя в милости…»[828].

Подобные попытки Паниным и его компанией делались и ранее. Так, Бекингемшир, уехавший из России в 1765 году, писал: «Молодой человек, чья фигура и манеры располагали в его пользу, несколько месяцев назад обратил на себя особенное внимание императрицы. Некоторые из друзей м-ра Панина, бывшие также и его друзьями, поощряли его добиваться цели. Сначала он последовал их совету, но вскоре пренебрег блестящей удачей, которая очевидным образом открывалась перед ним. Не было неестественным предположить, что в тот бескорыстный период жизни, когда увлечение является достаточной причиной, а любовь и обладание составляют все, привязанность к даме, с которой он жил в интимной связи, объясняла непоследовательность его поведения, но потом он сознался по секрету близкому родственнику, что испугался угроз Орловых по отношению ко всякому, кто попытается заместить их брата, и его амбиции были не столь велики, чтобы рисковать жизнью в этой попытке».

Все эти рассказы похожи на очередную сплетню; тогда сила чувств Екатерины II к Григорию Орлову была велика, да и братья были все вместе и действительно не дремали. Упомянутый англичанин заметил: «…Всякий, кто попытался бы добиваться привязанности императрицы, подвергнется большой опасности, если не станет действовать с величайшей осмотрительностью, ему надо озаботится тем, чтобы момент его успеха был одновременно моментом такой немилости Орловых, при которой они уже не в силах нанести ему вред».

Прусский посланник, знавший обо всех ходах Панина из первых рук, писал королю 3 августа 1772 года, не раскрывая имени организатора происходящего: «Наиболее выиграет от этой перемены граф Панин. Он избавляется от опасного соперника, хотя, впрочем, и при Орлове он пользовался очень большим значением, но теперь он приобретает большую свободу действия, как в делах внешних, так и внутренних»[829]. Через месяц, 4 сентября, граф Сольмс более пространно развивал приведенную мысль. «Нет сомнения, – пишет он, – что граф Панин воспользуется всеми этими обстоятельствами, чтобы подготовить падение своего соперника и постарается держать государыню вдали от прежнего любимца, дабы приобрести себе одному ее доверие. Изменчивое и непоследовательное поведение графа Орлова дает Панину достаточно материала, чтобы представить Орлова гнусным и достойным презрения во мнении пресвященной и честолюбивой государыни; если дело останется так, как оно идет теперь, то очень вероятно, что расположение к нему исчезнет окончательно»[830].

Весьма интересна реакция английского посла Р. Гуннинга на Васильчикова и на деятельность Панина. В депеше от 27 сентября 1772 года он сообщал своему министерству: «Когда я в первый раз услышал об этом намерении, что было весьма скоро после появления этой мысли, я едва мог этому поверить, так как ни личность человека, ни его способности не придавали ни малейшей вероятности этому слуху. В это время не имелось в виду выдвинуть его вперед, но случай свергнуть Орловых был слишком благоприятен для того, чтобы им не воспользоваться. Панин ухватился за него, вмешался в мелкие дрязги прислуги и в целый ряд интриг, недостойных человека, особенно же министра столь великой Империи…»[831]

Граф Сольмс будто бы не знал в первой половине сентября о вдохновителе этой акции. Он сообщает Фридриху: «Новый любимец не примыкает пока ни к одной партии; он присоединился к графу Панину, который ему покровительствует и им руководит»[832]. Прусский король весьма интересовался историей с Васильчиковым. Как известно, Орловы тяготели к Англии и Австрии, следуя старой политике А.П. Бестужева и наверняка помня те раны, которые Г.Г. Орлов получил в Семилетней войне, а также те зверства, которые позволяли по отношению русских солдат пруссаки. Р. Гуннинг писал в депеше от 27 сентября 1772 года, характеризуя взгляды Григория и Алексея Орловых: «Он и брат его в последнее время относились к Пруссии столь же враждебно, как и к Франции, будучи искренне преданы Англии. И хотя способности любимца (Г.Г. Орлова. – О. И.) не первостепенны, он по занимаемому им положению мог при правильном направлении принести нам большую пользу, и достойно сожаления, что в течение последних четырех лет при его посредстве не было сделано более(курсив наш. – О. И.)[833]. Кстати сказать, из этой депеши следует, что, любя Англию, граф Григорий Григорьевич ей не продавался.

О политических взглядах Н.И. Панина[202] Р. Гуннинг писал в упомянутой депеше следующее: «На основании различных разговоров с графом Паниным и самого усиленного внимания ко всем его действиям, насколько я имел случай наблюдать за ним, я прихожу к тому заключению, что он не питает и никогда не питал к Англии той дружбы, о которой вам передавали, хотя в то же время я равно убежден, что его нерасположение к союзу с нами не происходит от желания союза с Францией, так как политические его правила и личные чувства равно восстанавливают его против этого двора. Для разрешения же, милорд, того, что кажется политическим парадоксом, мы должны обратиться к рассмотрению его личного характера, одно из главных свойств которого состоит в сильнейшем тщеславии, требующем постоянной пищи. Его прусское величество давно заметил этот недостаток и старался льстить ему таким хитрым и приятным образом, что склонил его на сторону своих интересов. Подарки хотя и незначительной ценности, но частые и всегда сопровождаемые собственноручными письмами, наполненными самыми лестными выражениями, достигли действия, на которое рассчитывало лицо дарившее и заставило его смотреть на все лишь в том свете, в каком того желает его прусское величество. Поэтому до тех пор, пока он полагает, что наш двор недружелюбен к монарху, которого он чуть не обожает, он будет неохотно относится к теснейшему союзу с нами, хотя бы и находил такой союз соответствующим началам здравой политики»[834].

В начале октября Фридрих послал шифрованное письмо графу Сольмсу, в котором говорилось: «Что касается до нового любимца, об успехе которого вы уведомляете меня припискою от 15-го этого месяца (сентября. – О. И.), вы поймете, насколько для меня важно, чтобы вы вступили с ним в хорошие отношения, не пренебрегая, однако, полнейшей осторожностью. Насколько я могу судить, не полагаю, чтобы его влияние было ограничено. Дело в том, что ее императорскому величеству следует остерегаться мести семейства Орловых. Если все они похожи на командующего флотом (А.Г. Орлова. – О. И.), с которым я познакомился, это семейство весьма предприимчивое и способное на самые решительные поступки. Приезд прежнего любимца, Григория Орлова, курьером из Фокшан в Петербург кажется мне слишком странным, чтобы не подозревать подстрекания его братьев. Но мне слишком хорошо известна бдительность графа Панина, чтобы не полагаться на тщательную внимательность, с которой он будет следить за всеми поступками этого семейства, и все опасные замыслы их разобьются о испытанную его проницательность, осторожность и преданность его государыне» (курсив наш. – О. И.)[835].

Трудно сказать, насколько далеко распространялась признательность и доверие графа Панина к прусскому королю и насколько истинными были его похвалы гению Фридриха II. Бекингемшир писал: «Король Пруссии – его герой, но он не настолько ослеплен этим пристрастием, чтобы не замечать множества недостатков, портящих характер этого великого монарха, и не понимать, что соглашения с ним, вероятно, не продлятся долее того дня, пока они остаются важными для его интересов». Справедливости ради следует сказать, что Никита Иванович, конечно, не был заурядным шпионом, находящимся на оплате. Так, Р. Гуннинг в депеше от 29 июля 1772 года сообщал о том, что Н.И. Панин отказался от пожалованного ему Фридрихом ордена Черного орла, мотивируя это предшествующим отказом от другого иностранного ордена, но принял украшенный бриллиантами портрет прусского короля[836]. В сентябре 1772 года граф Сольмс сообщал Фридриху о реакции Н.И. Панина на подарок: «Граф Панин высказал это в выражениях, свидетельствующих в высшей степени о почтительной преданности его Вашему величеству и о том, как высоко он ценит указания и советы, получаемые от Вашего величества, признавая в них величайшую прямоту, великодушие и чувства истинного друга и союзника его отечества»[837]. А вот еще одно более определенное признание того времени графа Панина, вряд ли выдуманное прусским послом. Сольмс 23 октября сообщал Фридриху: «Граф Панин был очень тронут милостивым к нему вниманием Вашего величества. Он надеется, что перемена, происшедшая во внутренней жизни двора, даст ему больше свободы поддерживать своими услугами постоянное и прочное согласие между Пруссией и Россией, так как с удалением графа Орлова ему нечего опасаться ни противоречий, ни противодействий(курсив наш. – О. И.)[838]. Удаление

Г.Г. Орлова здесь трактуется как политический акт, восстанавливающий отношения с Пруссией – традиционным врагом России.

В сентябре 1772 года Н.И. Панин был особенно занят; получив известия из Петербурга о происходящих там событиях, Г.Г. Орлов поспешил в столицу, чтобы самому участвовать в решении своей судьбы. Панин рассчитывал, что граф Григорий Григорьевич задержится в Яссах, но ошибся; в конце августа Орлов выехал оттуда и «курьером» поскакал в Петербург. Однако, не доезжая несколько сотен верст до столицы, он был остановлен повелением императрицы, которая предписывала Орлову якобы для прохождения карантина (в этот раз он потребовался!) ехать в свое имение Гатчину, куда он и прибыл в начале сентября и заболел[839].

Можно представить, как негодовал граф Орлов, получив подобную публичную оплеуху. Говорят, что в это время у него проявились признаки помешательства… Правда, Гельбиг утверждает, что они были связаны с попыткой отравить Григория Григорьевича, что маловероятно[840]. Скорее всего, Орлов был потрясен резкой несправедливостью, проявленной к нему, и явным торжеством своих врагов, в стане которых оказалась и императрица. Между тем начались своеобразные переговоры, которые с Орловым вели Екатерина II и Панин, а посредником был И.Г. Орлов. Обсуждался вопрос об отказе Григория Григорьевича от всех его придворных и других прав (вход во внутренние покои дворца, обладание там помещением, командование кавалергардами, корпусом артиллерии и т. д.)[841]. Возможность свергнуть Орловых – давняя мечта Панина и его сторонников, – казалось, наконец-то обрела реальность. Никита Иванович не хотел пропустить удобного случая, пусть с третьей попытки, сквитаться с Орловыми; первые две – «28 июня 1762 года» и «дело Хитрово» – окончились провалом (хотя следует заметить, что в последнем случае панинской группировке удалось помешать браку Г.Г. Орлова и Екатерины II). Поэтому он фактически бросает все остальные дела (а это немало – Иностранная коллегия) и сосредоточивается на добивании Орловых. «Граф Панин, – пишет граф Сольмс королю 11 сентября, – который очень выиграет от этой перемены и на которого в настоящее время можно смотреть как на единственного доверенного министра и друга императрицы, удручен массой скопившихся дел; он вынужден (?) делить свое время между политическими делами самого важного свойства[203] и между домашними неурядицами (?), и проводит большую часть дня у императрицы, то с великим князем, то один. Он не имеет минуты свободной, и, ежели так продолжится, может заболеть (!); дела при этом не выигрывают нисколько, так как одному человеку нет возможности выполнять столько различных задач» (курсив наш. – О. И.). Весьма показательно, как граф Сольмс пишет о Панине, вероятно повторяя его собственные слова: и о «друге императрицы», и о «вынужденности», и о «домашних неурядицах»!

Более проницательный в этом вопросе, как нам кажется, английский посланник Р. Гуннинг писал в свое министерство 28 июля 1772 года: «Доверие ее к графу Панину, хотя служит сильным доказательством ее ума, не происходит, однако, от особого уважения или привязанности к нему, ибо многие причины заставляют предполагать, что она не питает таковых чувств. Сопротивление, оказанное им по поводу ее предполагаемого брака с графом Орловым в 1763 году, причем он объявил, что, если она не откажется от своего намерения, он возведет на престол ее сына, никогда не было и не будет прощено, а его неизменная преданность великому князю (который относится к нему с сыновней привязанностью и рассчитывает на него для своей безопасности) далеко не приятна императрице и семейству Орловых. Я даже знаю из верного источника, что если бы граф Панин предложил отказаться от министерской должности в то время, когда вышел в отставку его брат (что б он и сделал, если бы г. Сальдерн не отговорил его), то было решено согласиться на его отказ» (курсив наш. – О. И.)[842].

И действительно, в упомянутых переговорах наметились неприятные для Панина сдвиги. Граф Сольмс в письме от 18 сентября замечает, по-видимому основываясь на прорывавшихся у Панина отдельных репликах: «Дело графа Орлова еще не окончено. С ним ведут переговоры не как с подданным, а как с равным себе»[843]. Панину, вероятно, хотелось обратного – унизить своего врага. «Что касается его поведения, – пишет граф Сольмс далее о Г.Г. Орлове, – то он надменен, не хочет ничего ни предлагать, ни принимать и упорствует в желании говорить с императрицей; но так как государыня, вполне согласная по этому предмету с графом Паниным, ни за что не хочет согласиться, то и является большое затруднение как поступить и чем образумить этого человека, не прибегая к силе» (курсив наш. – О. И.)[844]. Можно думать, что Екатерина II не была «вполне согласна» в то время с Паниным. В ее душе и разуме происходила борьба. Это почувствовал, вероятно, и Панин, а потом и граф Сольмс. 21 сентября он сообщал по этому поводу королю: «Граф Орлов упорствует в своем отказе придти к соглашению о степенях немилости (!), а императрица не может еще решиться приказать ему поступать как следует. Дело зашло слишком далеко, и нельзя представить себе, чтобы оно могло измениться, не допустив опасения, что чувства ее императорского величества поколеблются в пользу ее прежнего любимца; но граф Панин, рискующий слишком многим от такого возврата (Г.Г. Орлова. – О. И.), вероятно, принял уже свои меры и не допустит, чтобы случилось такое обстоятельство, которое может иметь прискорбные последствия. Ваше величество благоволите судить сами, сколько деятельности и неусыпного внимания он принужден отдавать этому событию; оно его поглощает и заставляет терять время, которое он должен был бы посвятить другим делам» (курсив наш. – О. И.)[845].

О наличии сильного противодействия планам Панина сообщает в своей депеше министерству от 11 сентября и Р. Гуннинг. Он пишет, что решение о возвращении графа Орлова в Петербург и ко двору «конечно, встретит со стороны великого князя и его друзей все сопротивление, которое только можно им высказать» (курсив наш. – О. И.)[846]. В другом месте (депеша от 27 сентября), говоря об отношении Павла Петровича к Орловым и Васильчикову, английский посланник замечает: «Великий князь, ненавидящий Орловых, скорее доволен возвышением нового любимца…»[847]

Наконец 28 сентября прусский посланник сообщил своему королю о завершении переговоров: «Теперь судьба графа Орлова решена; по крайней мере на некоторое время. Ему дан отпуск на год с разрешением жить, где он сам захочет, и даже уехать из государства. Таким образом, была выражена воля русской императрицы указом Сенату, который в свою очередь, по обычаю страны, сообщает его всем коллегиям государства…Дело велось под конец так таинственно между самой государыней и ее бывшим любимцем через посредничество брата его, что не знают наверное об условиях, заключенных между сторонами. Кажется несомненным, что ее императорское величество употребила крайнюю осторожность и что она боялась довести графа до известной степени отчаяния»[848].

Условия заключенного договора известны нам из письма-записки Екатерины II к Г.Г. Орлову. Представляют интерес введение и некоторые пункты. Начинается этот документ следующими словами: «Видя вашу ко мне доверенность и что вы сами меня просите, чтоб я вам сказала свои мысли, я сему соответствую со всякой искренностью и для того написала, как я вам обещала, нижеследующее: Когда люди, кои имеют духа бодрого, в трудном положении, тогда ищут они оного облегчить; я чистосердечно скажу, что ничего для меня труднее нету, как видеть людей, кои страждут от печали. Я повадилась входить в состояние людей; наипаче я за долг почитаю входить в состояние таковых людей, коим много имею благодарности. И для того со всей искренностью я здесь скажу, что я думаю, дабы вывести по состиянию дело обоюдных участвующих из душевного беспокойства и возвратить им состояние сноснейшее. И для того предлагаю я нижеписанные способы, в коих искала я сохранить все в рассуждении особ и публики, что только сохранить могла».

Не все пункты договора до конца понятны. Так, в первом пункте говорится: «Все прошедшее предать совершенному забвению». Что значит все прошедшее? Все годы совместной жизни? Или только историю с ссылкой в Гатчину и поведение там Григория Григорьевича? Во втором пункте сказано: «Неуспех конгреса я отнюдь не приписываю ничему иному, как турецкого двора повелению разорвать оного». По-видимому, Панин постоянно обвинял Орлова в срыве переговоров, и, судя по месту в пунктах, этот вопрос был чрезвачайно болезненным для графа Григория Григорьевича. В третьем пункте говорилось: «Граф Захар Чернышев мне сказывал, что графа Григория Григорьевича Орлова желание и просьба есть, чтоб экспликации[204] избегнуть, и вы мне оное подтвердили. Я на сие совершенно соглашаюсь». Если понимать под экспликацией объяснение, то все становится с ног на голову; если верить современникам (прежде всего иностранным дипломатам), объяснений просил, напротив, сам Орлов, а Екатерина II их пыталась избегнуть. Правда, здесь возможен и другой смысл: изложение – то есть публичное обсуждение их отношений и нынешнего договора. Наконец, очень туманно для человека, не знающего детали отношений Екатерины II и Г.Г. Орлова, выглядит четвертый пункт: «И к сему присовокуплю, что почитаю смотреть на настоящие обстоятельства за трудное и за излишнее; ибо за движениями, происходящими от неприятных обстоятельств, окружающих человека дома, ежечасно, ручаться нельзя, и для того способ предлагаю…» И далее, по-видимому, в раскрытии предыдущего пункта следует пятый пункт: «Как граф Гр. Гр. Орлов ныне болен, чтоб он под сим видом назад взял чрез письмо увольненье ехать или к Москве, или к деревням своим, или куда он сам себе изберет за сходственное с его состоянием» (курсив наш. – О. И.). Что значит «назад взял»? Значит ли это, что Г. Орлов уже получил ранее увольнение, но потом отказался от него, либо что-то другое? Далее шли экономические пункты (до 13-го), завершавшиеся пунктом 14-м, в котором говорилось: «По прошествии первого года лучше сам граф Гр. Гр. Орлов в состоянье найдется располагать как за благо рассудит и сходственнее с его к Отечеству и к службе моей всегдашнему усердию; с моей же стороны я никогда не позабуду, сколько я всему роду вашему обязана и качествы те, коими вы украшены и поелику Отечеству полезны быть могут; и я надеюсь, что сие не есть последний знак той честности, кою и вы во мне почитаете. Я же в сем иного не ищу, как обоюдное спокойствие, кое я совершенно сохранить намерена»[849]. Итак, все акценты расставлены: и «обоюдное спокойствие», и признание заслуг Орловых, и любовь к Отечеству.

Через некоторое время – 4 октября 1772 года – Екатерина II позволила Г.Г. Орлову носить княжеский титул, который был пожалован ему императором Францем I еще 21 июля 1763 года. Диплом был подписан императрицей и великим князем. Граф Сольмс в депеше королю от 9 октября сообщал эту новость: «Прежний любимец заставил снова о себе говорить, объявив себя князем Римской империи»[850]. Согласно сведениям прусского дипломата, Г. Орлов намеревался уехать на зиму в Москву, а летом – во Францию на воды.

Все эти мероприятия и договор не удовлетворяли панинскую партию, рупором которой был граф Сольмс. Так, в депеше от 23 октября он весьма подробно передает настроения, царившие в окружении Панина. «Все разумные люди, – пишет прусский дипломат, – любящие свое отечество, желают, чтобы дело не оставалось так долго в этом положении неопределенности, в котором оно находится. Они того мнения, что удалять только на некоторое время человека, имеющего столько власти и влияния, не отнимая от него надежды на возможность вернуться и стать тем, чем он был, – значит делать дело на половину только»[851]. «Любящим свое отечество» очень не нравилось, что Г.Г. Орлов жил поблизости; они боялись, что он с помощью братьев, на которых не распространялись ограничения в передвижении, сможет «смущать императрицу и поддерживать в ней постоянную нерешительность».

«Граф Панин, – замечает граф Сольмс в цитируемой депеше, – несмотря на все свое влияние, не может добиться твердой решимости, и думают даже, что она скрывает от него часть переписки, существующей между ею и ее бывшем любимцем»[852]. «Любящие свое отечество» шли и на явную ложь, которую передавал в своих депешах прусский дипломат, в чем впоследствии, как мы увидим, и сам убедился. Так, он сообщал королю: «Самое верное суждение есть то, что, хотя ее императорское величество убеждена, что ее прежний любимец держал ее в подчинении недостойном, что он злоупотреблял ее доверием, чтобы дать ей ложное мнение о великом князе, что он удалил от ее особы всех, которые только не были его родственниками или его креатурами, что он приобрел власть гораздо выше власти подданного, и что потому было бы вполне необходимо, как для собственного спокойствия, так и для блага государства и для безопасности великого князя, положить пределы честолюбию любимца и сбросить иго, которое он заставлял ее носить; но она не может из ложного принципа милосердия позволить себе наказать или даже дурно обращаться с человеком, который, как она думает, заслужил право на ее благодарность оказанными услугами»[853]. Примечательно, что, согласно мнению самого Фридриха II, к 1769 году сам граф Сольмс полностью подпал под влияние Панина[854].

Об Васильчикове граф Сольмс сообщал: «Новый любимец, между тем, пребывает в милости и не отходит от императрицы ни на шаг; таким образом, пока он продержится, нельзя предполагать, что ее величество пожелает вернуть прежнему любимцу все его права»[855]. Васильчиков точно выполнял инструкцию Н.И. Панина. Вместе с тем окружение последнего пыталось использовать создавшееся положение. Так, Фонвизин в одном из писем к сестре сообщает, что ходил хлопотать об устройстве какого-то «В.А.» на место губернского прокурора к Васильчикову[856].

27 октября граф Сольмс вновь обращается к злободневной теме: «Граф Панин надеется, что прошло то время, когда возвращение графа Орлова могло бы повредить ему, Панину. Он уверен, что ее императорское величество твердо решила не видеть прежнего любимца, по крайней мере до конца года, назначенного для его удаления от двора; а так как он должен уехать в Москву с первым санным путем, то граф Панин рассчитывает воспользоваться этим отсутствием и продолжить его изгнание или, по крайней мере, так настроить ум императрицы, что присутствие его в месте ее жительства не будет иметь никакого значения» (курсив наш. – О. И.)[857]. Весьма примечательно, что Панин, несмотря на все свои большие познания и придворный опыт, самонадеянно считал, что может «настроить ум императрицы».

«…Императрица по характеру своему, – продолжает прусский посланник, – склонна к милосердию и уклоняется от всякой строгости, и сам граф Панин не любит прибегать к этой последней иначе, как только в крайней необходимости, то он и признается, что избегал раздражить государыню и подстрекать ее на более суровое решение. Впрочем, он уверен, что были приняты меры предосторожности; за поведением бывшего любимца наблюдали и, в случае если бы он захотел посягнуть на спокойствие государства, ему сумели бы помешать и поставили бы его в невозможность злоупотреблять своей свободой» (курсив наш. – О. И.)[858]. Сомнительно, что Панин был в данном случае таким гуманистом; если бы он видел, что Екатерина II – не против, то Г.Г. Орлова не стало бы так же быстро, как не стало Петра Федоровича. Но, как и в случае с этим последним, Панин не мог действительно «раздражать» государыню.

Единство взглядов между графом Никитой Ивановичем и прусской стороной было в то время столь прочным, что граф Сольмс в письме к королю от 6 ноября пишет: «Мы (!) несколько встревожены настоятельно повторяемой просьбой графа Орлова о дозволении ему приехать в город на два дня» (курсив наш. – О. И.)[859]. Речь шла о возможном изменении отношения Екатерины II к князю Григорию Григорьевичу. «Нет оснований предполагать, – пишет Сольмс, – что это может уменьшить ее нежность к великому князю, ни повредить графу Панину, управление которого сделалось ей необходимым, – однако, объяснение с графом Орловым может оставить в ней впечатление, которое способно будет вызвать замешательство и недоверие среди лиц, принявших сторону против бывшего любимца. Надо выждать, что внушит ее императорскому величеству добрый гений России…» (курсив наш. – О. И.)[860]. Среди упомянутых «лиц» был, конечно, и наш герой – князь Ф.С. Барятинский. Что же касается le bon genie de la Russie, то не в Берлине ли было его постоянное обиталище?!

Время шло, и постепенно граф Сольмс начинал проникать в суть проблемы. Так, 9 ноября он замечает в своей депеше об Орлове: «Этот человек приобрел слишком большую власть над ней (императрицей. – О. И.); она упрекает себя в дурном с ним обращении, и, говоря правду, она так к нему привыкла, что ей тяжело обходиться без него. Не имея около себя человека, которому бы она могла говорить по душе обо всем, она чувствует пустоту; а новый любимец вовсе не способен наполнить ее»[861]. Прусскому дипломату удалось выяснить, что Екатерина II вела секретную переписку с Г.Г. Орловым, «содержание которой никому не известно, ибо даже граф Панин знает о ней столько же, как и всякий другой»[862]. В депеше от 25 декабря прусский посланник приходит к парадоксальному выводу: «Перемена любимца сделала, в сущности, больше зла, нежели добра правлению этой страны…» А через несколько недель (8 января 1773 года), говоря о происшествиях при дворе, он выразился следующим образом: «…События эти, отчасти влияют на дела, которые, сказать правду, не идут по-прежнему; пока был один избранный любимец, было меньше неудовольствия при дворе и меньше недоверия и зависти между частными лицами»[863].

В письме от 25 декабря граф Сольмс дает чрезвычайно интересное описание реакции панинской группировки на поведение императрицы: «Зародыш недовольства существует среди лиц, стоящих во главе дел, и хотя трудно ожидать появления прискорбных последствий его, но оно породит в них нежелание являться более ко двору и наведет их на мысли об отставке, что было бы крайне невыгодно для хода государственных дел в такое время, когда на очереди столько важных вопросов»[864]. Приведенная выше таблица хорошо иллюстрирует указанную тенденцию. Кроме того, было ясно, что интриги панинской партии больше всего и тормозили «ход государственных дел».

Когда писались приведенные строки депеши прусскому королю, Г.Г. Орлов был уже в Петербурге в доме у своего брата Ивана, а 24 декабря имел первую аудиенцию у Екатерины II в присутствии Елагина и Бецкого. Видя князя Орлова при дворе, граф Сольмс обратил внимание на то, что «он относится к императрице с видом большего почтения, нежели прежде; кроме этой перемены он совершенно тот же, что и был. Шутит он как всегда; разговаривает с новым любимцем и с его друзьями, как будто ничего не произошло, и ездит с визитами по всему городу. Я был у него с визитом; то же сделали и остальные иностранные министры»[865]. Прусский посланник был до того обескуражен отношениями князя Орлова и Екатерины II, что в одной из депеш заметил: «…Если императрица и ее бывший любимец не сговорились и не играют ролей, раньше заученных, чтобы все обмануть…»[866] Характеризуя поведение Орлова, граф Сольмс пишет: «Он сам подшучивает над своим приключением и шутит так, что приводит в замешательство тех, к кому обращается. Видя его и судя по внешности, скажешь, что это человек, который, чувствуя себя избавленным от тяжести, хочет наслаждаться свободой и что он пожелал вернуться ко двору только для того, чтобы восторжествовать над замышлявшими держать его вдали, порадоваться их смущению и показаться публике, которая могла считать его виновным»[867]. «Глубокомысленные политики, – продолжает прусский посланник, – думают, что императрица будет очень довольна иметь его поблизости, как лицо доверенное, и пользоваться его услугами в том случае, если граф Панин, именем великого князя, задумал бы предпринять что-нибудь против нее, ибо при этом говорят, будто бы известно, что граф Орлов во всех своих письмах к ее императорскому величеству, писанных до его возвращения, всегда старался возбудить в ней подозрение против намерений этого министра, и хотя кажется, что они не достигли цели, но очень вероятно, что оставили какое-нибудь впечатление и императрица находит необходимым остерегаться на всякий случай» (курсив наш. – О. И.)[868]. На самом деле Панин был почти на грани от решительных действий, и не только именем, но и с согласия великого князя.

Между тем видимых причин охлаждения Павла Петровича к матери из-за возвращения Г.Г. Орлова не было видно. Граф Сольмс 29 января 1773 года доносил королю, рассказывая об отношении Екатерины II к сыну: «Она продолжает ежедневно обедать с ним, проводит вместе большую часть дня и никогда не выезжает из дворца без того, чтобы он с ней не был. Но я должен сознаться Вашему величеству, что очень многие здесь подозревают притворство в поведении императрицы. Уверены все, что зла она ему не желает, но не верят в нежную дружбу, которую она показывает. Думают, что все это условленная игра между государыней и ее бывшим любимцем; что показывает она столько любви к наследнику единственно для того, чтобы примирить с собой народ, который его чрезвычайно любит, и этим приобрести его согласие для возвращения графа Орлова…Я знаю из верного источника, что великий князь и сам не верит в чрезмерную любовь к себе императрицы-матери; он порицает ее за то, что она продолжает питать милостивые чувства к прежнему любимцу и в нем есть зависть к этому человеку…» (курсив наш. – О. И.)[869]. Весьма примечательно, что тут непосредственно не упоминается имя Панина. Однако можно предположить, что и «очень многие», и «верный источник», и «все», которые «думают», – это панинская группировка.

Н.И. Панину было в ту пору вдвойне трудно; прусский король пытался использовать его для получения доходов от гавани Данцига, против чего выступали Орловы[205]. В это время, возможно, происходит неявный переворот в отношениях Екатерины II к своим основным вельможам. В письме от 15 февраля граф Сольмс со слов Панина сообщал Фридриху о том, что императрица «расточает свои милости всем тем, которые стояли за Орловых, желая этим показать всем, что, несмотря на удаление любимца, она не забыла услуг, которыми она обязана ему и всей его семье. Из разговоров графа Панина легко вывести заключение, что он опасается влияния графа Орлова на императрицу гораздо более теперь, когда Орлов в отсутствии, нежели боялся тогда, когда он был здесь»[870].

По-видимому, императрице стала неприятна пропрусская направленность деятельности Панина. Последний оказался между двух огней. Прусский посланник уже не так лестно писал о графе Никите Ивановиче, хотя последний и передал ему секретно некий документ[206] из переговоров с австрийцами[871]. В цитированном уже письме Сольмса есть такие строки: «Было бы лучше, если бы министр этот не вмешивался во все внутренние интриги, для которых, по своему характеру прямому и беспечному, он вовсе не создан, или же, чтобы он не участвовал в них лишь наполовину»[872]. Очевидно растущее раздражение, которое вызывали у прусского посла неудачи Панина и то, что императрица будто бы стала пренебрегать им[873]. Кроме того, графа Сольмса злило улучшение отношений Г.Г. Орлова и Екатерины II. 12 марта он сообщал королю: «…Настоящее пребывание графа Орлова не представляет ничего достопримечательного; это, если позволительно так выразиться, комедия, которую разыгрывает ее императорское величество, чтобы сбить всех с толку, и которую она может прекратить, как только пожелает. Достоверно, что к концу года, когда истекает срок его отпуска, она хочет вернуть его ко всем его должностям, но при этом соблюдает осторожность, причина которой неизвестна…»[874] 12 апреля прусский посланник сообщал о князе Орлове: «По-видимому, сам он не ищет и не добивается ничего, и не имеет никаких намерений мстить тем, которые были причиной его удаления; торжество же его состоит в том, что он может свободно появляться при дворе, где чувствует себя также непринужденно, как прежде…»[875]

21 мая появился высочайший указ, в котором говорилось: «Князь Григорий Григорьевич! К удовольствию нашему видя, что состояние вашего здоровья поправилось, и желая всегда к пользе империи употребить ваши природные отменные дарования, ревность и усердие к нам и Отечеству, и для того через сие объявляем мы вам, что наше желание есть, чтоб вы ныне вступили паки в отправление дел наших, вам порученных; в прочем остаюсь, как всегда, к вам доброжелательная Екатерина»[876].

Итак, победа Орловыми была одержана. Правда, у иностранцев оставались еще вопросы. Граф Сольмс в день выхода цитированного указа, сообщая о нем Фридриху, замечал о князе Орлове: «Остается ждать, получит ли он то помещение во дворце рядом с комнатами императрицы, которое он занимал до своего удаления? По-видимому, да и судя по тому, что он говорит, он не желает этого и будет очень доволен, сохраняя высокое положение, вместе с тем наслаждаться свободой»[877]. 4 июня Гуннинг докладывал в свое министерство: «Вчера князь Орлов присутствовал в Совете; ничего не может быть сильнее и дружественнее выражений, в которых было написано письмо, полученное им от императрицы несколько дней до вступления им в исполнение различных должностей его. Оно заключалось словами неизменно и искренне любящий вас друг»[878].

А как же все это воспринимал Н.И. Панин? 18 июня 1773 года граф Сольмс сообщал королю: «Скажу еще о графе Панине: хотя почти невозможно допустить, чтобы, старея и теряя силы, он мог бы еще совмещать обе должности – и министра и воспитателя, но кажется, однако, что русская императрица не расположена отставлять его от первого поста. Граф Орлов, признавая высокие качества Панина, не хочет мстить ему за нанесенную личную обиду, ибо это было бы в ущерб отечеству, для которого потеря этого министра была бы вредна…»[879]

Казалось бы, на такой почве должно было наступить примирение, столь необходимое России. Ничего подобного – Панин не хотел ни в чем уступать и продолжил свой поход против князя Орлова. 24 июня граф Сольмс в собственноручно зашифрованной депеше писал Фридриху II: «Ваше величество! Я уполномочен открыть Вам огромной важности тайну, от которой зависит благополучие России, благополучие, к которому Ваше величество, в качестве союзника и друга этого государства, а также и по соображениям, относящимся до Вашего величества, не можете, как полагают, остаться равнодушны.

Граф Панин, зорко следящий за всеми происками Орловых, думает, будто имеет основание подозревать князя Орлова в том, что он простирает свои честолюбивые виды довольно высоко и составил план жениться на одной из принцесс дармштадтских»[880]. Речь шла о младшей сестре невесты великого князя – Луизе. Последний также втягивался Паниным в это дело. «…Вероятно, – продолжал свою депешу граф Сольмс, – что великий князь не отнесется спокойно к такому союзу; его сердце уже уязвлено этим человеком; ему не безызвестно, что он имел замыслы занять престол его отца, и, конечно, великий князь не потерпит, чтобы граф[207] Орлов занял место с ним рядом. Нет сомнения, что ландграфиня обратится к великому князю за защитой от преследований, и все вполне уверены, что молодой великий князь пойдет на все, лишь бы воспрепятствовать такому союзу; злоба тех, которые увидят свои планы разрушенными, обратится тогда на людей, окружающих великого князя и пользующихся его доверием».

Обрисовав эту «тайну» со слов Панина и «окружающих великого князя и пользующихся его доверием», граф Сольмс писал далее: «Вот, государь, план картины, которую легко дополнить воображением, и граф Панин умоляет Вас стереть этот первый ее эскиз, ибо, кроме Вас, никто этого сделать не может, а именно: благоволите написать ландграфине, чтобы она была осторожнее в этой стране, наполненной честолюбцами и интриганами; что здесь легко может составиться план удержать в России и другую принцессу, ее дочь, выдать замуж за какого-нибудь вельможу и тем создать поколение претендентов на русский престол. Вот сущность текста, который Панин осмеливается предложить для письма Вашего величества; но он повергает его на решение Вашей высокой мудрости: благоволите расширить и дополнить письмо такими доводами, кои соизволите признать пригодными для того, чтобы произвести впечатление». Граф Панин предлагал свои услуги в помощи ландграфине советами, с помощью которых она могла «остеречься от козней, которые ей строят». Завершая эту депешу, Сольмс писал: «Я нахожу излишним упоминать о той предосторожности, с которой граф Панин рекомендовал мне относиться к этому секрету; необходимо, чтобы никто о нем не догадался, ибо иначе он может сделаться жертвой своего патриотизма и своей непоколебимой преданности интересам державного воспитанника»[881].

Однако все разрешилось весьма просто: Екатерина II сказала, что желает для дочерей ландграфини датского короля и принца Шведского. «Я начинаю думать, – писал граф Сольмс в шифрованной депеше королю от 2 июля, – что опасения графа Панина происходят от постоянного недоверия его ко всем поступкам князя Орлова, – поступкам, которым граф Панин склонен придавать дурные намерения, не имея в действительности повода подозревать того, что он им приписывает»[882]. А в депеше от 23 июля прусский посланник выразил эту мысль более резко: «Граф Панин, опасаясь постоянно козней со стороны князя Орлова, видит зачастую вещи не в настоящем их виде; вражда к старому любимцу создает в его воображении такие планы, которых у Орлова никогда не бывало»[883].

Панин понимал, что все средства, которые он применял в борьбе с Орловыми, оказались негодными, и он действительно начал бояться отстранения от двора. Граф Сольмс в депеше от 14 июля писал о страхах Никиты Ивановича: «…В тех случаях, когда я выражал ему мои опасения относительно его положения, он первый всегда меня успокаивал, теперь же считает долгом дружбы предупредить меня, что немилость его решена и что его хотят удалить непременно. Когда я перебил графа, сказав ему, что не могу поверить желанию императрицы передать дела другим, он ответил мне, что понимает мою мысль, что таково было и общественное мнение, да и враги его, не желая, вероятно, обнаруживать себя передо мною, может быть старались меня убедить, что его хотели только удалить от великого князя, так как он больше не мог выполнять эту должность, но это было только заблуждение, и сам он не захочет стать в подобное положение; ибо для ведения дел нужно быть свободным, спокойным и довольным, а быть таковым он не может, если его насильно разлучат с великим князем; это значило бы отнять от него единственную опору и, в таком случае, он оставит все и удалится…» (курсив наш. – О. И.) [884].

Итак, Панин скорее бы расстался с министерской должностью, чем с великим князем, с которым он связывал свои самые заветные планы. Не стесняясь в словах, граф Никита Иванович так изливал перед графом Сольмсом свою душу: «…Не столько личная месть Орловых заставляет действовать против него, сколько необходимость для них и для Чернышевых удалить человека, постоянно порицающего их поведение, человека, который всегда будет противодействовать их замыслам – захватить управление империей. Им недостаточно влиять на императрицу; они хотят заполонить и великого князя и, если возможно, развратить его, подобно тому, как они сделали это с его покойным отцом, и потом властвовать над всем, не смущаясь потрясением основ государства, если таковое последует; но граф Панин уверен, что здравый смысл великого князя не поддастся развращению, и убежден, что случится совершенно противное тому, чего ожидают Орловы, и что как императрица, так и любимцы ее, может быть, будут раскаиваться» (курсив наш. – О. И.)[885].

Несомненно, кровь ударила в умную голову Н.И. Панина, когда он стал говорить о «развращении Петра Федоровича» Орловыми. Из текста цитированной депеши также следует, что именно Никита Иванович утверждал и, следовательно, был ответствен за слух, состоящий в том, что Орловы и их друзья внушали императрице «опасение против графа Панина и великого князя и уверяли ее, чтобы твердо держаться на престоле, она необходимо должна сохранить Орловых, которые своим влиянием в народе и в гвардии одни могут поддержать ее».

Р. Гуннинг в своей депеше от 28 июня 1773 года писал о поведении Панина: «Он, имея в виду оклеветать князя (Г.Г. Орлова. – О. И.), вступал в интриги недостойные ни его звания, ни его характера; рассчитывая слишком много на власть, которую это ему доставит, и не обладая достаточной твердостью для исполнения высказанного им намерения отказаться от должности, в случае возвращения любимца, он в настоящую минуту кажется в сильном унынии»[886].

Положение Никиты Ивановича было действительно неприятным. «Я должен верить тому, – пишет граф Сольмс королю в цитированной выше депеше, – что говорит граф, ибо он может судить лучше, нежели я. Все, что я знаю, это то, что императрица не имеет к графу Панину ни того расположения, ни того внимания, как в былое время; но я предполагал, основываясь на дошедших до меня сведениях, что происходит это только от того, что императрица находит чрезмерным то подчинение, в котором граф Панин держит великого князя; подчинению этому очень способствует необыкновенная привязанность великого князя к графу; императрица не довольна тем, что маленький двор руководится исключительно мнениями Панина; тогда как она желала бы сама руководить этим двором и хотела бы установить там влияние Орловых в той же степени, как при ней»[887].

Об окружении великого князя граф Сольмс сообщал королю 30 июля 1773 года: «Справедливо все то, что г. де Сальдерн высказал о людях, окружающих великого князя и гр. Панина и не нравящихся императрице'. Талызин – капитан гвардии, Пашков [Протасов?], кн. Барятинский, брат того, который назначен послом во Францию, – все трое камергеры; Апраксин, отставной генерал, человек очень дурного поведения. Все эти люди окружают великого князя и, пользуясь его щедростью, обирают его. Три первые – деятели революции, которая возвела на трон императрицу, и все трое креатуры Орлова. После падения Орлова они открыто перешли на сторону нового любимца, и по возвращении прежнего не сумели к нему пристроиться [пропуск], и теперешняя роль их при дворе незавидная. Хотя императрица держится нового любимца, но она сердита на них за дурные отзывы о прежнем и терпеть их не может. За то они стараются как можно больше быть при дворе великого князя. Граф Панин должен был бы, угождая своей государыне, не отличать этих людей или, по крайней мере, не относиться к ним как своим друзьям. Но в этом случае он чванится не кстати, заявляя, что ее императорское величество не должна стеснять его в выборе знакомств…» (курсив наш. – О. И.)[888].

Итак, герой этого очерка – князь Ф.С. Барятинский, будучи в кругу панинской партии, попал (или уже находился до этого) в число лиц, которых не терпела императрица. Об этом свидетельствует и камер-фурьерский журнал: в 1773 году он был при дворе 9 раз (после 83 в 1772-м), а в 1774 году не появился там ни разу. Весьма примечательна в этом отношении реакция Панина, говорившего весьма дерзко о выборе своих друзей. Это, по нашему мнению, свидетельствует о том, что князь Барятинский находился в кругу наиболее доверенных Н.И. Панину лиц, с которыми тот не хотел расставаться ни при каких условиях. Эта дружба, как мы предполагаем, была скреплена кровью Петра Федоровича.

А что же Васильчиков? Он быстро надоел Екатерине II, ибо не обладал, кроме внешности, никакими прочими достоинствами; не случайно она называла его «замороженный суп»[889]. В записке к Г.А. Потемкину, датируемой мартом 1774 года, она писала: «Молвь Щанину], чтоб через трети руки уговорил ехать В[асильчикова] к водам. Мне от него душно, а у него грудь часто болит. А там куда-нибудь можно определить, где дела мало, посланником. Скучен и душен»[890]. Весьма оригинальный оборот: инициатору появления фаворита предлагают его и устранить! В письме к А.М. Обрезкову от 20 марта 1774 года Фонвизин коротко напишет: «Здесь у двора примечательно только то, что г. камергер Васильчиков выслан из дворца и генерал-поручик Потемкин пожалован генерал-адъютантом и в Преображенский полк подполковником. Sapienti sat»[208][891].

На стороне императрицы

Последнее пребывание князя Ф.С. Барятинского при дворе зафиксировано к камер-фурьерском журнале 15 июля 1773 года[892]. Его брат – Иван Сергеевич, оставив свою должность при великом князе, в марте уехал послом во Францию[893]. Ни в следующем, ни в 1775 году князя Федора Сергеевича при дворе не было[209]. Куда делся он в то время, неизвестно. Возможно, уехал в Москву, где у Барятинских было родовое гнездо[210].

Но 27 июля 1776 года князь Федор Сергеевич появляется при дворе среди первых лиц. Сначала Барятинский числится среди приглашенных или приехавших; так, во второй раз – 7 августа – он был при дворе с графом А.Г. Орловым-Чесменским, а в третий раз – 17 августа – с ним вместе присутствовал граф Ф.Г. Орлов. Однако 20 сентября князь Федор Сергеевич назван уже среди камергеров (чин действительного камергера был пожалован ему в 1768 году вместе с Е.А. Чертковым и Г.А. Потемкиным)[894]. Всего в 1777 году Барятинский был при дворе 34 раза. В следующем году число пребываний при дворе у князя Барятинского резко возрастает и достигает 180. 28 июня 1777 года в годовщину революции[211] он был пожалован «в должность гофмаршала»[895]. С той поры Барятинский рядом с Екатериной, которая решила поменять людей своего дворцового управления. В этом отношении интересна запись от 30 ноября 1777 года: «Во весь стол пред ее величеством стояли за обер-маршала господин гофмаршал (Г.Н. Орлов. – О. И.) и правящий должностью гофмаршала князь Барятинский с жезлами»[896]. Заметим, что в 1786 году, когда Екатерина II упразднила Главную дворцовую канцелярию, соединив ее с Придворной конторой, ее президентом был назначен обер-гофмаршал Г.Н. Орлов, а вице-президентом – князь Ф.С. Барятинский[897]. Следовательно, отношения этих людей были хорошими на протяжении долгого времени их гофмаршальства. В упомянутом 1777 году контакт князя Федора Сергеевича с Екатериной становится весьма близким: императрица часто играет с ним в карты (в «фортуну»). С 1778 года его пребывание при дворе делается практически ежедневным (хотя и в этом году он продолжает «править должность гофмаршала»). Судя по камер-фурьерскому журналу, князь Барятинский стал гофмаршалом лишь в 1779 году.

Что же происходило в ту пору при дворе, почему снова потребовался князь Ф.С. Барятинский? Обратимся к донесениям Р. Гуннинга и других иностранных послов, корректируя их сообщения доступными нам материалами. 4 марта 1774 года английский посланник писал: «Здесь открывается совершенно новое зрелище, по мнению моему, заслуживающее более внимания, чем все события, происходившие здесь с самого начала царствования. Г. Васильчиков, любимец, способности которого были слишком ограничены для приобретения влияния в делах и доверия своей государыни, теперь заменен человеком, обладающим всеми задатками, для того чтобы овладеть и тем и другим в высочайшей степени. Когда я сообщу вам, милорд, что выбор императрицы равно не одобряется как партией великого князя, так и Орловыми, по-видимому, бывшими довольными положением, в котором в последнее время находились дела, то вы легко поймете, что обстоятельство это всех не только удивило, но даже поразило…» (курсив наш. – О. И.)[898]. Примечательно, что в тот же день и прусский посланник докладывал королю о том, что «при дворе начинает разыгрываться новая сцена интриг и заговоров». «Императрица назначила генерала Потемкина, – пишет он, – недавно вернувшегося из армии, своим генерал-адъютантом, а это необыкновенное отличие служит вместе с тем признаком величайшей благосклонности, которую он должен наследовать от Орлова и Васильчикова».

Приезд Потемкина не был случайным; положение в стране было трудным – банды Пугачева угрожали государству; императрица хотела на кого-то опереться в этот час, возможно считая, что Орловы не будут после отдаления Г.Г. Орлова ей сильно помогать, тем более что граф А.Г. Орлов, наиболее решительный из них, был задействован в Средиземноморье. Кстати сказать, в письме к Потемкину в действующую армию от 4 декабря 1773 года императрица писала, что «я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить»[899]. Сама Екатерина II в «Чистосердечной исповеди» признается, что вызвала Потемкина сама – «письмецом»[900].

В цитированной депеше Гуннинг кратко описывает историю возвышения вновь прибывшего (по слухам, конечно): «Это генерал Потемкин, прибывший сюда с месяц назад из армии, где он находился во все время продолжения войны и где, как я слышал, его терпеть не могли. Во времени революции он был сержантом гвардии, но, будучи креатурой Орловых и принимая деятельное участие в этом деле, он, вследствие сего, был повышен в звание камер-юнкера. Это назначение доставило ему случай часто встречаться с императрицей, причем поведение его возбудило ревность его покровителя, графа Орлова; вследствие сего был отыскан предлог для отправления его в Швецию, а по возвращении оттуда он жил уединенно до начала войны; скоро после открытия войны он получил чин генерал-майора и с тех пор находился в отсутствии из столицы».

Нас в данном случае интересует не истинное течение событий, а слухи о них, которые внимательно собирали иностранцы и которые представляли продукт борющихся партий при дворе. Вот, к примеру, как характеризует Потемкина граф Сольмс: «Он известен за человека хитрого и злого, и потому новый выбор императрицы не может встретить одобрения. Многие убеждены, что Потемкин, по приезде из армии, дал императрице неблагоприятные отзывы о графе Румянцеве[212] и других генералах первой армии; но и про него самого говорят, что он вел себя там очень дурно и выказывал трусливость». Напротив, известно, что Потемкин показал себя смелым и отличным командиром.

Р. Гуннинг в своем описании Потемкина[213] старается быть более объективным. «Судя по тому, – писал он, – что я о нем слышал, он, кажется, знаток человеческой природы и обладает большей проницательностью, чем вообще выпадает на долю его соотечественников при такой же, как у них, ловкости для ведения интриг и гибкости, необходимой в его положении; и хотя распущенность его нравов известна, тем не менее он единственное лицо, имеющее сношения с духовенством». Далее английский посланник делает весьма верный, как оказалось, прогноз судьбы Потемкина: «С этими качествами и принимая в соображение известное нерадение к делам тех лиц, с которыми ему придется встречаться, он, естественно, может льстить себя надеждой подняться до той высоты, к какой стремится его безграничное честолюбие».

Честолюбие у Потемкина было действительно большое. Характерно в этом смысле его письмо к Екатерине II от 27 февраля 1774 года: «Всемилостивейшая государыня! Определил я жизнь мою для службы вашей, не щадил ее отнюдь, где только был случай к прославлению высочайшего имени. Сие поставляя себе простым долгом, не мыслил никогда о своем состоянии, и если видел, что мое усердие соответствовало Вашего императорского величества воле, почитал уже себя награжденным. Находясь почти с самого вступления в армию командиром отделенных и к неприятелю всегда близких войск, не упустил я наносить оному всевозможного вреда: в чем ссылаюсь на командующего армией и на самих турков. Отнюдь не побуждаем я завистию к тем, кои моложе меня, но получили лишние знаки высочайшей милости, а тем единственно оскорбляюсь, что не заключаюсь ли я в мыслях Вашего величества меньше прочих достоин? Сим будучи терзаем, принял дерзновение, пав к освященным стопам Вашего императорского величества, просить, если служба моя достойна вашего благоволения и когда щедрота и высокомонаршая милость ко мне не оскудевают, разрешить сие сомнение мое пожалованием меня в генерал-адъютанты Вашего императорского величества. Сие не будет никому в обиду, а я приму за верх моего счастия, тем паче, что, находясь под особливым покровительством Вашего императорского величества, удостоюсь принимать премудрые ваши повеления и, вникая в оные, сделаюсь вяще способным к службе Вашего императорского величества и отечества» (курсив наш. – О. И.)[901]. Конечно, это была наглость, но наглость, по-видимому вытекающая из каких-то скрытых оснований.

На просьбу Потемкина Екатерина II отвечала просто: «Господин генерал-поручик! Письмо ваше г. Стрекалов мне сего утра вручил, и я просьбу вашу нашла столь умеренной в рассуждении заслуг ваших, мне и отечеству учиненных, что я приказала изготовить указ о пожаловании вас генерал-адъютантом. Признаюсь, что и сие мне весьма приятно, что доверенность ваша ко мне была такова, что вы просьбу вашу адресовали прямо письмом ко мне, а не искали побочными дорогами. Впрочем пребываю к вам доброжелательная Екатерина(курсив наш. – О. И.)[902].

Однако были, по-видимому, и другие «просьбы» или «желания» (далеко не мирные), о которых мы можем судить по ответам Екатерины II. Так, в письме от 28 февраля 1774 года, отвечая, судя по всему, на «желание» Потемкина отстранить Г.Г. Орлова из-за «его пороков», императрица писала: «…Мне кажется, во всем ты не рядовой, но весьма отличаешься от прочих. Только одно прошу не делать: не вредить и не стараться вредить Кн[язю] Ор[лову] в моих мыслях, ибо сие я почту за неблагодарность с твоей стороны. Нет человека, которого он более мне хвалил и, по-видимому мне, более любил и в прежнее время и ныне до самого приезда твоего, как тебя[214]. А естьли он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне непригоже их расценивать и расзславлять. Он тебя любит, а мне оне друзья, и я с ними не расстанусь. Вот те нравоучение: умен будешь – примешь; не умно будет противуречить сему для того, что сущая правда» (курсив наш. – О. И.)[903].

По-видимому, Потемкин сразу решил, как говорят, «взять быка за рога» и освободиться от Г.Г. Орлова. Иностранцы об этих советах императрицы, конечно, не знали, но хорошо заметили, в какой лагерь устремился новый избранник. Уже 7 марта 1774 года Р. Гуннинг сообщал своему министерству: «Новый любимец, вероятно, сознавая, что положение, им занимаемое, не может быть приятно Орловым, кажется, усердно ухаживает за г. Паниным, надеясь тем победить нерасположение великого князя к его повышению, со времени которого императрица, как говорят, удвоила внимание к его императорскому высочеству и особенно отличает г. Панина, по-видимому, весьма довольного всем этим делом, – естественный взгляд его на все способствующее уменьшению власти Орловых»[904].

Подобное поведение бросилось в глаза весьма заинтересованному лицу – графу Сольмсу. Он писал 7 марта королю: «…Перемена любимца, по-видимому, не тревожит Панина. Напротив того, мне кажется, он доволен ею и надеется извлечь из нее некоторые выгоды. Более всего он рассчитывает на то, что это событие повлечет за собою падение Орловых и уменьшит влияние князя Григория Григорьевича на императрицу». А 18 марта Сольмс в депеше Фридриху высказывает надежду, чтобы союз Потемкина с Паниным не прерывался. 5 мая императрица повелела Потемкину участвовать в заседаниях Совета. На следующий день Р. Гуннинг писал: «Хотя нигде любимцы не возвышаются так внезапно, как в этом государстве, однако даже здесь еще не было примера столь быстрого усиления власти, какого достигает настоящий любимец. Вчера, к удивлению большей части членов, генералу Потемкину повелено заседать в Тайном совете»[905]. 16 мая в письме к своему министерству Гуннинг сообщал: «Г. Потемкин продолжает поддерживать величайшую дружбу с г. Паниным и делает вид, что руководится в Совете исключительно его мнениями; в те дни, когда происходят заседания, он отделяется от прочих членов и держит сторону Панина»[906]. От этой «дружбы» перепало и сотрудникам Н.И. Панина. Д.И. Фонвизин сообщал домой: «Потемкин, по моей просьбе, записал брата прямо капралом»[907].

Слухи в городе о силе нового фаворита ширились. Е.М. Румянцева писала 20 марта 1774 года мужу: «Я теперь считаю, ежели Потемкин не отбаярит пяти братов [Орловых], так опять им быть великим. Правда, что он умеет и может взяться такою манерою; только для него один пункт тяжел, что великий князь его не любит… Да не мудрено это будет, вперед все сделается, сын с матерью на такой ноге нонеча, что никогда так не бывали… и графа [Н.И.] Панина состояние или кредит гораздо лучше… а Григорий Александрович с ним очень хорошо…»[908]

Неожиданно, став членом упомянутого Совета, Потемкин почти тут же получил пост вице-президента в Военной коллегии[909]. Подобное возвышение будто бы вызвало раздражение Орловых. Р. Гуннинг сообщал об этом в секретной депеше от 13 июня: «Последнее ее (императрицы. – О. И.) распоряжение озаботило Орловых больше чем все предыдущие. По этому поводу между ней и князем (Г.Г. Орловым. – О. И.) произошло нечто более простого объяснения, а скорее горячее столкновение, что, как говорят, расстроило ее до такой степени, как еще никогда не видали…»[910] При этом Гуннинг добавляет: «…Хотя его прусское величество будет доволен удалением Орловых, они (как я уже имел честь сообщать Вам, милорд) так слабо противодействовали его интересам, и вообще так мало вмешивались в политические вопросы, что влияние их в этом отношении было едва чувствительно» (курсив наш. – О. И.)[911]. Это признание человека, симпатизировавшего Орловым, многого стоит. Панин боролся не столько с особым политическим курсом Орловых, сколько с ними самими, не желая им простить свою неудачу в 1762 году.

В депеше от И ноября, анализируя произошедшие события, Р. Гуннинг писал: «Леность князя Орлова воздержала его от принятия каких бы то ни было мер в тех видах, чтобы остановить успехи или ограничить власть, которой приемник его достигает или, вернее, вполне обладает; он был опасно болен; болезнь его едва ли не вызвана сознанием до чего он был неосторожен, так легко покинув роль, которая могла бы принадлежать ему доныне»[912]. Но, как кажется, это суждение несправедливо: у Г.Г. Орлова было достаточно ума, чтобы понимать, что все в его личных отношениях с Екатериной кончено, и давно. Тем более что он испытывал глубокие чувства к Е.Н. Зиновьевой. В депеше от 9 декабря 1774 года Гуннинг сам подтверждает это: «Семейство графа Орлова, замечая ежедневное усиление власти и влияния нового любимца и не предвидя в ближайшем будущем возможности остановить его успехи, как говорят, намеривается оставить службу. Графы Владимир и Федор уже просили об отставке, и первый получил ее, а последний, конечно, получит. Брат их, князь, окончательно решился путешествовать…»[913]

Это был не единственный конфликт, связанный с возвышением Г.А. Потемкина. У последнего возникла стычка с Павлом Петровичем. 16 марта 1775 года Гуннинг докладывал своему министерству: «Мне передавали, что между ним (великим князем. – О. И.) и г. Потемкиным произошло горячее столкновение по поводу заявленного им требования, чтобы доклад полка (Павла Петровича. – О. И.) производился лично ему, а не Потемкину…»[914] Это не могло понравиться Н.И. Панину и людям его партии. Не исключено, что конфронтация с бывшим сторонником ускорила серьезную болезнь Никиты Ивановича. 26 сентября 1775 года Гуннинг сообщал: «В последнее время враги г. Панина распространили слух о том, будто бы с ним недавно случилось нечто в роде апоплексического удара, что значительно ослабило его способности; и мне известно, что несколько дней тому назад он сам в присутствии императрицы говорил, что нервы его чрезвычайно ослабели и что он уже не в состоянии много заниматься делами. Все полагают, что он хотел этим приготовить императрицу к своему удалению от службы, событие, которое очень обрадует г. Потемкина и Чернышева, так как всего их влияния оказалось недостаточно для того, чтобы устранить его от должности, хотя в последнее время их мнения перевешивали его мнения во многих случаях…»[915]

Неприятности, которые сопутствовали возвышению Потемкина, продолжались. В ноябре 1775 года подал Екатерине II прошение об отставке и А.Г. Орлов. В нем говорилось: «Всемилостивейшая государыня! Во все время счастливого государствования Вашего императорского величества службу мою продолжал сколько сил и возможности моей было, а ноне, пришед в несостояние, расстроив все мое здоровье и не находя себя более способным, принужденным нахожусь пасть ко освященнейшим стопам Вашего императорского величества и просить от службы увольнения в вечную отставку. Вашего императорского величества, всемилостивейшей моей государыни, всеподданнейший раб граф Л. Орлов-Чесменский»[916]. Императрица, думая, что Алексей Григорьевич изменит свое решение, предлагала предоставить ему отпуск «до излечения болезни», но он настоял на своем. Указ об отставке был подписан Екатериной 2 декабря 1775 года, all декабря последовал указ из Военной коллегии, подписанный Г.А. Потемкиным[917]. Сразу после выхода указа об отставке, по-видимому во второй половине декабря 1775 года, граф Алексей Григорьевич был уже в Москве. Согласно некоторым сведениям, увольнение Орлова-Чесменского потрясло Екатерину II.

1 января 1776 года Р. Гуннинг доносил своему министерству: «Если верить сведениям, недавно мною полученным, императрица начинает совсем иначе относиться к вольностям, которые позволяет себе ее любимец. Отказ графа Алексея Орлова от всех занимаемых им должностей до того оскорбил ее, что она захворала, и при этом до нее в первый раз дошли преобладающие в обществе слухи. Уже поговаривают исподтишка, что некоторое лицо, определенное ко двору Румянцевым, по-видимому, скоро приобретет полное ее доверие. Это обеспечит влияние фельдмаршала» (курсив наш. – О. И.)[918]. «Некоторым лицом» был П.В. Завадовский.

10 июля 1775 года он был назначен секретарем к императрице[919]. 26 июля он уже присутствовал на торжественном обеде в Царицыне[920]. Слухи о его «случае» начались в конце 1775 года. Сама Екатерина в одной из записок Завадовскому писала: «…Прошу вспомнить пункт, с которого мы пошли, время, как из Москвы приехали…»[921] Двор возвратился из древней столицы 26 декабря. Завадовский в письме к С.Р. Воронцову от 3 января 1776 года подтверждает это: «…На меня проглянуло небо и уже со вчерашнего дня генеральс-адъютантом ваш искренний друг и преданнейший слуга»[922]. Приведем одну из сохранившихся записок к Завадовскому императрицы, характеризующую ее, по-видимому, искреннее увлечение: «Твои чувства моим соответствуют; я никого с тобою наравне не люблю; любовь твоя утеха души моей; люблю я тебя и любить буду вечно и столь же дружба к тебе имею и вижу, колико и ты чистосердечно ко мне привязан, изо всех твоих поступков…» (курсив наш. – О. И.)[923]. Из «вечной любви», как известно, ничего не получилось, но весьма интересно: как и почему Екатерина полюбила другого, когда рядом был Г.А. Потемкин?

Внимательно следившая за событиями при дворе Е.М. Румянцева писала мужу 2 февраля 1776 года, касаясь отношений Потемкина и императрицы: «…А многие уверяют, что горячность уже прошла та, которая была. И он [Потемкин] совсем другую жизнь ведет: вечера у себя в карты не играет, а всегда там прослуживает…Вы его бы не узнали, как он нонеча учтив предо всеми. Веселым всегда и говорливым делается; видно, что сие притворное только. Со всем тем, чего бы он не захотел и ни попросил, то, конечно, не откажут. Петра Васильевича [Завадовского], думаю, что он не так любит, как в Москве было, хотя со стороны Петра Васильевича очень соблюдено все то же, и ходит к нему, да не так принимается, как прежде…» – и тут же Румянцева прибавляет: «Все, что я к тебе ни писала, ты, конечно, батюшка, разуметь не будешь; мы, и здесь живучи, ничего не разумеем…»[924]

Теперь имея записочки Екатерины II к Г.А. Потемкину, мы можем более определенно высказаться о причинах наметившегося их расхождения в конце 1775 года и продолжавшегося до июля 1776 года[925]. Главная из них, по нашему мнению, состоит в характере Потемкина – требовательном, эгоистичном, несдержанном, вспыльчивом, своевольном (который с годами под благотворным влиянием Екатерины II сделался более соответствующим такому выдающемуся государственному деятелю). Об этом говорят письма Екатерины II. Приведем некоторые ее записочки, характеризующие всю сложность ее душевного мира и конфликта с Потемкиным, который, судя по всему, стремился стать властителем императрицы. Заметим, что датировка записочек условна, и мы объединяем их по мере нарастания конфликта:

«Друг мой, вы сердиты, вы дуетесь на меня, вы говорите, что огорчены, но чем? Тем, что сегодня утром я написала вам бестолковое письмо? Вы мне отдали это письмо, я его разорвала перед вами и минуту спустя сожгла. Какого удовлетворения можете вы еще желать? Даже церковь считает себя удовлетворенной, коль скоро еретик сожжен. Моя записка сожжена. Вы же не пожелаете сжечь и меня также? Но если вы будете продолжать дуться на меня, то на все это время убьете мою веселость. Мир, друг мой, я протягиваю вам руку. Желаете ли вы принять ее (фр.)» (№ 426).

«Гневный и Высокопревосходительный Господин Генерал Аншеф и разных орденов Кавалер. Я нахожу, что сия неделя изобильна дураками. Буде Ваша глупая хандра прошла, то прошу меня уведомить, ибо мне она кажется весьма продолжительна, как я ни малейшую причину, ни повода Вам не подала к такому великому и продолжительному Вашему гневу. И того для мне время кажется длинно, а, по нещастию, вижу, что мне одной так и кажется, а Вы лихой татарин» (№ 428).

«Естьли Вы удовольствия не находите в беспрестанной со мною быть ссоре, естьли есть в Вас искра малейшей любви, то прошу Вас убавить несколько спыльчивости Ваши, выслушав иногда и мои речи, не горячась. Я от самой пятницы, выключая вчерашний день, несказанное терплю безпокойствие. Естьли покой мой Вам дорог, зделайте милость, перестаньте ворчать и дайте место чувствам, спокойствием и тишиной совокупленные, и кои, следовательно, приятнее быть могут, нежели теперешнее состоянье. Я, право, человек такой, который не токмо ласковые слова и обхожденье любит, но и лицо ласковое. А из пасмурности часто сему противное выходит. В ожиданьи действия сего письма по воле Вашей, однако же, пребываю в надежде доброй, без которой и я, как и прочие люди, жить не могла» (№ 448).

«…Я верю, что ты меня любишь, хотя и весьма часто и в разговорах твоих и следа нет любви. Верю для того, что я разборчива и справедлива, людей не сужу и по словам их тогда, когда вижу, что они не следуют здравому рассудку. Ты изволишь писать в разуме прошедшем, изволишь говорить “был, было”. А мои поступки во все дни приворотили лад на настоящее время. Кто более желает покой и спокойствие твое, как не я. Теперь слышу, что ты был доволен прошедшим временем, а тогда тебе казалось все мало. Но Бог простит, я не пеняю, отдаю тебе справедливость и скажу тебе, чего ты еще не слыхал: то есть, что хотя ты меня оскорбил и досадил до бесконечности, но ненавидеть тебя никак не могу, а думаю, что с тех пор, что сие письмо начато и я тебя видела в полном уме и здравой памяти, то едва ли не пошло все по-старому. Лишь бы устоял в сем положении, а буде устоишь, то, право, каяться не будешь, милой друг, душа моя. Ты знаешь чувствительность моего сердца» (№ 452).

«Иногда, слушая вас, можно сказать, что я чудовище, имеющее все недостатки и в особенности же – глупость. Я ужасно скрытная. И если я огорчена, если я плачу, то это не от чувствительности, но совсем по иной причине. Следовательно, нужно презирать это и относиться ко мне свысока. Прием весьма нежный, который не может не воздействовать на мой ум. Все же этот ум, как бы зол и ужасен он ни был, не знает других способов любить, как делая счастливыми тех, кого он любит. И по этой причине для него невозможно быть, хоть на минуту, в ссоре с теми, кого он любит, не приходя в отчаяние. И тем более невозможно ему быть постоянно занятым упреками, направленными то на одно, то на другое, каждую минуту дня. Мой ум, наоборот, постоянно занят выискиванием в тех, кого он любит, добродетелей и заслуг. Я люблю видеть в вас все чудесное. Скажите на милость, как бы вы выглядели, если бы я постоянно упрекала вас за все недостатки ваших знакомых, всех тех, кого вы уважаете или которые вам служат? Если бы я делала вас ответственным за все глупости, которые они делают, были бы вы терпеливы или нет?! Если же, видя вас нетерпеливым, я сердилась бы, встала бы и убежала бы, хлопая дверьми, а после этого избегала вас, не смотря на вас, и даже бы притворялась более холодной, чем на самом деле; если бы я к этому добавила угрозы – значит ли это, что я важничала? Наконец, если после всего этого у вас голова также разгорячена и кровь кипит, было бы удивительно, что мы оба не в своем уме, не понимали друг друга и говорили одновременно. Христа ради выискивай способ, чтоб мы никогда не ссорились. А ссоры – всегда от постороннего вздора. Мы ссоримся о власти, а не о любви. Вот те истина. Я знаю, что скажешь. И так не трудись выговорить. Право, безответно оставлю, ибо с моей стороны я, конечно, намеренье взяла не горячиться» (№ 425; курсив наш. – О. И.).

«Что моя голова дурна, кружится и слаба, сие непритворно. Я не зла и на тебя не сердита. Обхождения твои со мною в твоей воле. Мучить тебя я не намерена. Напрасно беспокой[шь]ся. Я желаю тебя видеть спокойным и сама быть в равном положении. Друг мой сердечный, истину говорю, приклони слух твой к правде. Некому тебе говорить ея, окроме меня самое» (№ 417).

«Верности первейший знак есть покорность. Неблагодарность оказать я непривычна. Жизнь Ваша мне драгоценна, и для того отдалить Вас не желаю» (№ 420).

«Вуде есть в тебе капля крови, еще ко мне привязанная, то зделай милость – прийди ко мне и выложи бешенство. Ей, ей, сердце мое пред тобою невинно» (№ 453).

«Я не рождена для ненависти. Она не обитает в моей душе, я ее никогда не ощущала, не имею я с нею знаться (фр.)» (№ 452).

Но со временем тон Екатерины II становится жестче.

«Душу в душу жить я готова. Только бы чистосердечие мое никогда не обратилось мне во вред. А буде увижу, что мне от нея терпеть, тогда charité bien ordonnée commence par soi-même (своя рубашка ближе к телу. – фр.)» (№ 427).

«Пора быть порядочным. Я не горжусь, я не гневаюсь. Будь спокоен и дай мне покой. Я скажу тебе чистосердечно, что жалею, что неможешь. А баловать тебя вынужденными словами не буду» (№ 429).

«Когда ни поступки, ни слова не могут служить доказательством, тогда или воображение наполнено пустотою и своенравием, либо подозрением равномерно пустым. Как бы то ни было, не имев на сердце, ни за душою оскорбительной для тебя мысли, пребываю в надежде, что бред сей наискорее кончится, чему истинная пора» (№ 440).

«От Вашей светлости подобного бешенства ожидать надлежит, буде доказать Вам угодно в публике так, как и передо мною, сколь мало границы имеет Ваша необузданность. И, конечно, сие будет неоспоримый знак Вашей ко мне неблагодарности, так как и малой Вашей ко мне привязанности, ибо оно противно как воле моей, так и несходственно с положением дел и состоянием персон» (№ 442).

«M[onsieur], пророчество мое сбылось. Неуместность употребления приобретенной Вами поверхности[215] причиняет мне вред, а Вас отдаляет от ваших желаний. И так, прошу для Бога не пользоваться моей к Вам страстью, но выслушать ко времени и к случаю мои резоны, кои, право, основаны не на пустых отговорках…» (№ 447).

«Вы нанесли мне удар кинжалом в грудь за действия, достойные уважения, сказав, что подобное действие с моей стороны ослабляет вашу любовь ко мне. Честное слово, если это любовь не настоящая, то нет причины для ссоры, так как я не сделала ничего, что могло бы оскорбить вас, и не сделаю и не имею намерения сделать это, несмотря на все то, что ваш живой и мнительный дух может натворить в вашем воображении при обычной вашей пылкости. Что бы вы ни говорили, я не тревожусь относительно вас. Я очень хорошо знаю, что в любой миг у вас в словах мало уважения и внимания ко мне, но на самом деле в вашем сердце и в вашем уме для меня имеется много и того и другого. Я не раскаюсь тем, что я написала то письмо. Но я буду чувствительно огорчена эффектом, который оно произвело на вас, и я предвижу, что вы достаточно накажете меня, повторяя одно и то же по этому поводу со всеми мыслимыми проклятьями. Следуя обычаю, я подчиняюсь судьбе с покорностью, мужеством и терпением. Ну, начинайте! Только одного я не смогу перенести, если вы действительно перестанете меня любить» (№ 451).

Поступки Потемкина так расстроили императрицу, что она написала вместо записок достаточно подробное письмо, в котором перечислила все пункты имевших место их столкновений.

«Прочитала я тебе в угодность письмо твое и, прочитав его, не нашла следа речей твоих вчерашних, ни тех, кои говорены были после обеда, ни тех, кои я слышала вечеру. Сие меня не удивляет, ибо частые перемены в оных я обыкла видеть. Но возьми в рассуждение, кто из нас безпрерывно строит разлад и кто из нас непременно паки наводит лад, из чего заключение легко родиться может: кто из нас воистину прямо, чистосердечно и вечно к кому привязан, кто снисходителен, кто обиды, притеснения, неуважение позабыть умеет. Моим словам места нету, я знаю. Но, по крайней мере, всякий час делом самим показываю и доказываю все то и нету роду сентиментов в твою пользу, которых бы я не имела и не рада бы показать. Бога для опомнись, сличая мои поступки с твоими. Не в твоей ли воле уничтожить плевелы и не в твоей ли воле покрыть слабость, буде бы она место имела. От уважения, кое ты дашь или не дашь сему делу, зависит рассуждение и глупой публики.

Просишь ты отдаления Завадовского. Слава моя страждет всячески от исполнения сей прозьбы. Плевелы тем самым утвердятся и только почтут меня притом слабою более, нежели с одной стороны. И совокуплю к тому несправедливость и гонение на невинного человека. Не требуй несправедливостей, закрой уши от наушник[ов], дай уважение моим словам. Покой наш возстановится. Буде горесть моя тебя трогает, отложи из ума и помышления твои от меня отдалиться. Ей Богу, одно воображение сие для меня несносно, из чего еще утверждается, что моя к тебе привязанность сильнее твоей и, смело скажу, независима от evenements (происшествий. – О. И.).

Сожалительно весьма, что условленность у Вас с Гагариным, Голицыным, Павлом, Михаилом и племянником (А.Н. Самойловым. – О. И.), чтоб свету дать таковую комедию, Вашим и мои злодеям торжество. Я не знала по сю пору, что Вы положения сего собора исполняете и что оне так далеко вникают в то, что меж нами происходит. В сем я еще с Вами разномыслю. У меня ни единого есть конфидента в том, что до Вас касается, ибо почитаю Ваши и мои тайны и не кладу их никому на разбор. Всякий человек устраивает свои мысли и поступки по своей нежности и по своему уважению к тем особам, к коим имеет обязанности или склонности. И как я никогда не умела инако думать о людях, как по себе, то равное ждала и от других.

Из моей комнаты и ни откудова я тебя не изгоняла. В омерзении же век быть не можешь. Я стократно тебе сие повторяю и повторяла. Перестань беситца, зделай милость pour que la douceur de mon caractère puisse rentier dans son êtat naturel, d’ailleurs Vous me ferés mourir (для того, чтобы мой характер мог вернуться к натуральной для него нежности. Впрочем, вы заставите меня умереть. – фр.)» (№ 457).

Екатерина II пыталась всеми силами сохранить около себя выдающегося человека; она выхлопотала для Григория Александровича у римского императора диплом на княжеское достоинство, о чем сообщила ему 21 марта 1776 года (№ 438). Потемкину был куплен дом (№ 470) и дано 100 тысяч на его убранство (№ 467). Но в обществе продолжали ходить слухи о скорой отставке Потемкина. Г.Р. Державин вспоминал: «В половине 1776 года случилось, что князь Потемкин, бывший любимец, впал при дворе в немилость и должен был несколько месяцев проживать в Новегороде…»[926] Никто не знал, что упомянутый отъезд был санкционирован самой императрицей, которая писала так: «Буде же для диссипации (рассеяния. – О. И.) на время урочное ты находишь за лучший способ объездить губернии, о том препятствовать не буду. Возвратясь же, изволь занять свои покои во дворце по-прежнему. Впрочем, свидетельствуюсь самим Богом, что моя к тебе привязанность тверда и неограниченна и что не сердита. Только сделай одолжение – menages mes nerfs»[216] (№ 464). А в другой записочке Екатерина II писала: «…Но как едешь, то буду ожидать возвращения. Бог с тобою, и я тебе желаю всякого добра» (№ 465).

П.В. Завадовский также не был спокойным и демонстрировал отрицательные качества Потемкина, не имея при этом его способностей и талантов. Он хотел полностью завладеть временем императрицы. Екатерина II вынуждена была Завадовского наставлять: «Петруса, в твоих ушах крик лживы родился, ибо ты не входишь ни мало в мое состояние. Я повадило себя быть прилежна к делам, терять время как возможно менее, но как необходимо надобно для жизни и здоровья время отдохновения, то сии часы тебя посвящены, а прочее время не мне принадлежит, но империи, и буде сие время не употреблю как должно, то во мне родится будет на себя и на других собственное мое негодование, неудовольствие и mauvaise humeur[217] от чувствие, что время провождаю в праздность и не так, как должна. Спроси у кня[зя] Ор[лова], не исстари ли я такова. А ты тотчас и раскричался, и ставишь сие, будьто от неласки. Оно не от того, но от порядочнаго разделение прямо между дел и тобою. Смотри сам, какая иная забава, разве что прохаживаюсь. Сие я должна делать для здоровья»[927].

Приближение Завадовского порождало проблемы у императрицы, да и он вел себя как самолюбивый юноша. «Двойжды посылала я по Петрусы, – писала Екатерина, – двойжды Петруса дома не нашли; где-то мой Петруса? Лажусь спать, не видав целый день Петруса. Кличу, не идет; Боже мой, как скучно!» И тут же императрица добавляет: «Выдержала я осаду сильную и выбран князь Орлов в посредники. Дело идет решительно, сколь не виляет и, право, веселье было мало, да и отрада нету моей, от которой невозможное делается возможно и за которой ига всякая лехче…»[928] Возможно, «осада сильная» касалась Потемкина. «…С князем[218] я вчера изъяснилась, – пишет в другой записочке Екатерина II, – и казалась, что расстались самыя лучия и искреннейшие друзья, как и всегда были и пребудем вечно, по крайней мере, с моей стороны. Я тебя прошу для Бога изстребить из мысль твоих лихая оскорбительная и отнюдь не истинная помышление, будто у меня в гонение и в ненависти все те, кои с тобою искренны. Подобная адская выдумка, не сходственная с моим добрым сердцом, во мне не обитает; сих махиавелическия правили во мне не обитают…Когда дураки дуются, Катюша не должна платить своим спокойствием. Пожалуй, быть к ней снисходительнее, и не поступай, и не суди ее столь строго. Право, она одна и никто по сю пору не занимается ее оправданием, а ей скучно, любя правду и истину, всегда упражняться в опровержении лживых понятий»[929].

В течение всего 1776 и первой половины 1777 года Завадовский присутствовал при дворе. Обычно тут же в те дни был и кто-то из Орловых – чаще всего князь Григорий Григорьевич. Он продолжал выполнять роль посредника между Завадовским и Екатериной. Так, она пишет Петру Васильевичу: «…И в письме твоем не описана причина великой горести. Я ее ищу, но не ведаю, от чего. Я кн[язю] Ор[лову] пожалуюсь на тебя: пусть судит нас…»[930] Однако Екатерине он все более становился неинтересен. Завадовский весной 1776 года писал

С.Р. Воронцову: «К утешению своему, я прибавку имею, что великий князь стал со мною милостиво разговаривать»[219][931]. Очевидный признак, связанный с немилостью Екатерины II. Английский поверенный в делах писал 20 мая 1777 года: «Замечают признаки близкой отставки г-на Завадовского, для которого уже готовятся будто бы изрядные презенты. Многие приписывают добровольное удаление князя Орлова не только расстройству здоровья, но и неудовольствию от сей перемены». Трудно сказать, насколько это было верно. Одна из последних записочек императрицы Завадовскому звучит так: «Мне князь Ор[лов] сказал, что желаешь ехать, и на сие я соглашаюсь…»[932]

В мае 1777 года Екатерина II сообщает князю Потемкину о Завадовском: «Я посылала к нему и спросила, имеет ли он, что со мною говорить? На что он мне сказал, что, как он мне вчерась говорил, угодно ли мне будет, естьли кого выберет, и получая на то мое согласие, то выбрал Гр[афа] Ки[рилла] Григорьевича] Ра[зумовского]. Сие говорил сквозь слез, прося при том, чтоб не лишен был ко мне входить, на что я согласилась. Потом со многими поклонами просил еще не лишать его милости моей et de lui faire un sort[220]. На то и на другое я ответствовала, что его прозьбы справедливы и чтоб надеял-с я иметь и то, и другое, за что, поблагодари, вышел со слезами. Весь разговор сей ни пяти минут не продолжился…»[933]

В конце мая 1777 года английский поверенный в делах Р. Оакс, сменивший Р. Гуннинга, писал по этому поводу следующее: «Ныне князь Потемкин снова превознесен. Недавно он получил особливые знаки отличия и изрядно дорогие подарки; как полагают, содержание его вскоре приблизится к тому, что получает князь Орлов; по всем признакам ныне величайший предмет его амбиций таков, чтобы ни в чем не уступать сему последнему. Так же как и Орлов, он не выказывал никакой ревности, и говорят, будто самолично представил кандидата на замену г-ну Завадовскому, чья отставка ожидается в ближайшем будущем».

2 июня 1777 года была адресована последняя записочка к Завадовскому от Екатерины II, в которой говорилось: «Письмо твое и с приложениями я получила в пятнице. За уверения о верности и привязанности благодарствую… Быть уверен, что навсегда отменно к тебе пребуду расположена. О приезде твоем предаю в вашей воле. Наипаче же успокой свой дух и быть здоров и весел, и я советую следовать совету С.Р. Воронцова] переводить Тациту или же упражняться Российской историею… Дабы Кн[язь] Гр[игорий] Александрович] был с тобою по прежнему, о сем приложить старание нетрудно, но сам способствуй; двоякость же в том не пребудет; напротиву того – приближатся умы, обо мне единого понятия и тем самым ближе друг к другу находящиеся, нежели сами понимают. Зависть и клевета, равно, как и гонения, привыкла держать в оковы. Итак, быть спокоен. Обещанный перстень пришлю; о сем уже И.И. Б[ецкому] приказано. Впрочем, дом твой обще с тобою в память и защищение мое пребывают и пребывать будут»[934]. 8 июня Завадовский поехал на Украину, в свое имение Ляличи, как будто в отпуск. Для «устроения судьбы» он получил 4 тысячи душ[935].

Вернемся, однако, к интриге, которая развивалась с участием князя Орлова. Румянцева сообщала 10 февраля 1776 года мужу: «Вчерась к вечеру неожиданно князь Орлов приехал и еще у двора не был… Теперь все интригуются о приезде княжем, многие думают, что он так, как и братья, от всего отойдет и правление конной гвардии его тронет». Р. Оакс писал в свое министерство 16 февраля 1776 года: «Особенно милостивый прием, оказанный императрицей князю Орлову, возбудил заметную зависть, к чему однако он, как кажется, относится совершенно равнодушно, и есть основание полагать, что он скоро попросит отставки и что главнейшие занимаемые им должности будут переданы графу Потемкину, которому две недели тому назад поручено ad interim[221] командование конногвардейцами, принадлежащее князю»[936]. А 26 февраля в Лондон ушло следующее сообщение: «Князь Орлов продолжает пользоваться наилучшим обращением с ним государыни; кажется, он до сих пор еще ни на что не решился касательно своего удаления от службы, но полагают, что на решение этого вопроса будет иметь влияние совет брата его, графа Алексея, которого ожидают ежедневно»[937]. Граф Алексей Григорьевич действительно появился при дворе 3 марта[938].

8 марта произошло весьма неприятное событие – тяжкая болезнь у князя Григория Григорьевича. В тот же день Р. Оакс сообщал на родину: «Князь Орлов, имевший удар паралича, был болен при приезде графа Орлова и до сих пор еще не достаточно оправился для того, чтобы выйти из комнаты; поэтому до сих пор не известно, на что он решился, хотя некоторые его слова и особое внимание, оказанное ему императрицей, заставляют многих предполагать, что он не выйдет в отставку, несмотря на пример и совет своего брата. Два посещения, сделанные князю императрицей во время его болезни, вызвали горячее объяснение между ней и ее любимцем (Потемкиным. – О. И.), и хотя он в настоящую минуту пользуется полной властью, многие под секретом предсказывают его падение, как событие весьма недалекое. Но я думаю, что это следует скорее объяснить всеобщим к тому желанием, чем какими-либо положительными признаками. Доказательством дурного мнения о его характере служит то обстоятельство, что весьма многие поверили слуху (совершенно неосновательному) о том, будто бы он отравил князя Орлова. Правда, что зависть его ко всякому, кто пользуется малейшим отличием императрицы, чрезмерна и, как кажется, выражается таким образом и при таких случаях, которые не могут быть лестны для его государыни, а, напротив того, способны только внушить ей отвращение»[939]. Итак, второе действующее лицо старой борьбы выходило из строя: сначала паралич у Н.И. Панина, а затем у его давнего неприятеля Г.Г. Орлова.

В это время двор сотрясали новые слухи. В начале апреля в Петербург приехал принц Генрих Прусский; 4 апреля он вручил Потемкину орден Черного орла[940]. 15 апреля английский поверенный в делах докладывал своему министерству: «Ежедневно ожидают удаление князя Потемкина и испрошение им дозволения уехать на некоторое время в свою губернию. Должность вице-президента военного департамента много раз была предложена графу Алексею Орлову, который до сих пор отказывается от нее»[941]. 10 мая Р. Оакс сообщал: «Принц Генрих, хорошо зная правила Орловых, конечно, желает дать им соперника по власти в лице одного из своих сторонников, и я полагаю, что он много содействовал отсрочке удаления князя Потемкина, которого лента (орден Черного орла. – О. И.) привязала к его интересам. Тем не менее легко быть может, что через несколько дней будет положен конец тем наружным признакам милости, которые до сих пор сохранены ему»[942].

Однако дипломат ошибался, что отчасти и сам констатировал в последующих депешах. Так, 1 июля Оакс писал: «Несмотря на высокую степень милости, которою Орловы пользуются в настоящую минуту у государыни, и на недоброжелательство, с которым, как полагают, граф Орлов относится к князю Потемкину, последнему продолжают оказывать необычайные почести. Во время своей поездки в Новгород он пользуется совершенно придворной обстановкой, и продолжают утверждать, что он через несколько недель возвратится сюда; но тем не менее я полагаю, что милость его окончена, и меня уверяли, что он перевез часть принадлежащей ему мебели из комнат, занимаемых им в Зимнем дворце. Высокомерное его поведение, в то время, когда он пользовался властью, приобрело ему стольких врагов, что он может рассчитывать на то, что они ему отомстят в немилости…»[943] Однако Р. Оакс явно не знал уровня отношения Екатерины II к Потемкину. 26 июля он сообщал: «Князь Потемкин приехал сюда в субботу вечером и появился на следующий день при дворе. Возвращение его в комнаты, прежде им занимаемые во дворце, заставляют многих опасаться, что, быть может, он снова приобретет утраченную им милость»[944].

При дворе начался новый виток борьбы. Противостояние двух князей принимало подчас театральные свойства. Так, француз Корберон под 8 октября 1776 года записал: «Князь Потемкин вчера подвергся оскорбительной выходке со стороны князя Орлова, который взял его за руку и отодвинул, чтобы очистить себе дорогу и приблизиться к государыне, когда та после фейерверка покидала галерею. Недавно пожалованный князь смолчал, но с досады грыз ногти»[945].

В этих условиях Екатерина II, вероятно, и решила пригласить князя Ф.С. Барятинского. Правда, если верить нашему прославленному полководцу – А.В. Суворову, князь Федор Сергеевич был «наперсником» Г.А. Потемкина[946]. Заметим, что, согласно Рюльеру, оба этих лица вместе находились в Ропше и участвовали вместе в удушении Петра Федоровича[947]. Вполне возможно, что Потемкин, зная о конфликте князя Федора Сергеевича с Орловыми еще с событий в Ропше, а затем и в «деле Хитрово», посоветовал императрице пригласить Барятинского.

Правда, князь Григорий Григорьевич не был уже настоящим соперником для Потемкина. Придворная жизнь ему наскучила окончательно, и он решил обзавестись настоящим домом и семьей. Он давно, как говорилось выше, любил свою двоюродную сестру Е.Н. Зиновьеву и хотел на ней жениться, что вызвало протест его родных. Р. Оакс сообщал в свое министерство 1 ноября 1776 года: «Граф Алексей Орлов отложил свой отъезд в надежде убедить князя, своего брата, отказаться от недавно принятого им решения жениться на девице Зиновьевой, одной из фрейлин императрицы и его двоюродной сестры, к которой он давно был привязан менее неразрывными узами. Императрица, несмотря на просьбу семейства князя, отказалась помешать этой свадьбе силой своей власти; и так как затруднение относительно родства между женихом и невестой, по-видимому, преодолено, то брак этот, вероятно, состоится»[948]. Но прошло еще полгода, прежде чем свершилось желанное для князя Григория Григорьевича событие. Оакс писал во второй половине мая 1777 года: «По всей видимости, князя Орлова занимает теперь только мысль о предстоящей в ближайшее время женитьбе. Несомненно, он имеет большое влияние на императрицу и сохранит оное, каковыми бы милостями ни пользовались иные персоны. Однако же неосмотрительное его поведение может оказаться для императрицы слишком сильным испытанием». Буквально через несколько дней – 5 июня 1777 года Зиновьева стала княгиней Орловой, а 28 июня Екатерина II пожаловала ее в статс-дамы[222].

Это, правда, не погасило разные конфликты при дворе. О них свидетельствует одна из «темных» записок императрицы Потемкину, в которой говорится: «Чтоб унять плутни, нужно бы было знать, чрез кого с той стороны тому или другому оказывают, что с ними дурно обходятся для того, что с Вами знаются. Тогда, знав употребленных, я б уже знала, как унять. Панину же говорить велю чрез Бетского или гр[афа] Остермана. Буде же луче знаете, то прошу сказать чисто» (№ 492). Похоже, что партия Панина не была особенно довольна действиями Потемкина.

Последняя сильная вспышка борьбы Орловых и Потемкина произошла поздней осенью 1778 года. Вот как о ней пишет английский дипломат в своей депеше от 21 сентября 1778 года: «Милорд! Против всяких ожиданий граф Алексей Орлов прибыл сюда в прошлый четверг. Появление его ввергло настоящих временщиков в сильнейшее недоумение; он беседовал уже неоднократно с императрицей. Потемкин притворяется чрезвычайно веселым и равнодушным. Я имел на днях честь играть за карточным столом с императрицей в присутствии этих двух господ. Перо мое не в силах описать сцену, в которой принимали участие все страсти, могущие только волновать человеческое сердце, где действующие лица с мастерством скрывали эти страсти. Граф Алексей был необыкновенно любезен со мной и уверял, что он такой же искренний друг Англии, как его брат, но не столь ленивый…»[949]

Через две недели, 5 октября, упомянутый посланник доносил: «Милорд! После всевозможных стараний разведать о том, по собственному ли приказанию императрицы прибыл сюда граф А. Орлов, и что происходило здесь со времени его приезда, я, наконец, могу и, кажется, с полной достоверностью, сообщить вам, что единственным побуждением к приезд Орлову был неосторожный брак его брата и желание поддержать упадающее значение его фамилии. Правда, что положение домашних и заграничных дел не позволяло ему сомневаться в том, как он будет принят. Он чувствовал, что человек испытанной верности и привязанности к императрице будет встречен с радостью в такое критическое время. Событие оправдало его ожидание. Сама императрица, да и все здесь, смотрят на него как на единственного человека, способного сохранить или, скорее, восстановить достоинство и честь империи. Я искренне желаю, чтобы эти чувства расположения к нему были довольно сильны, чтобы противодействовать привычкам изнеженности и малодушия, которые в его отсутствие успели так быстро вырасти».

Далее Гаррис сообщает удивительные сведения, в достоверность которых трудно поверить[223], хотя смысл, возможно, передан верно. «Могу, кажется, ручаться, – пишет он, – за достоверность следующего разговора. Вы поймете, как важно для меня, чтобы это не передавалось иначе, как с крайней осторожностью. Вскоре после приезда Орлова императрица послала за ним, и после самой лестной похвалы его характеру и самых сильных выражений благодарности за прошедшие услуги она сказала, что еще одной от него требует и что эта услуга для ее спокойствия важнее всех прежних. “Будьте дружны с Потемкиным, – продолжала она, – убедите этого необыкновенного человека быть осторожнее в своих поступках, быть внимательнее к обязанностям, налагаемым на него высокими должностями, которыми он правит, просите его стараться о приобретении друзей и о том, чтобы не делал из жизни моей одно постоянное мучение, в замен всей дружбы и всего уважения, которые я к нему чувствую”. “Ради Бога, – прибавила она, – старайтесь с ним сблизиться; дайте мне новую причину быть вам благодарной и столь же содействуйте моему домашнему счастью, сколько содействовали к славе и блеску моего царствования”. Странны были эти слова от монархини к подданному, но еще гораздо необыкновеннее ответ сего последнего. “Вы знаете, – сказал граф, – что я раб ваш, жизнь моя к услугам вашим; если Потемкин возмущает спокойствие души вашей – приказывайте, и он немедленно исчезнет; вы никогда о нем более не услышите! Но вмешиваться в придворные интриги, с моим нравом, при моей репутации; искать доброжелательства такого лица, которого я должен презирать как человека, на которого должен смотреть как на врага Отечества, – простите, ваше величество, если откажусь от подобного поручения”. Императрица тут залилась слезами; Орлов удалился, но через несколько минут вернулся и продолжал говорить: “Я достоверно знаю, что у Потемкина нет истинной привязанности к вашему величеству; его единственная цель – собственная выгода; его единственное замечательное качество – хитрость; он старается отвлечь внимание вашего величества от государственных дел, погрузить вас в состояние самоуверенной и изнеженной рассеянности, для того чтобы самому иметь верховную власть. Он существенно повредил вашему флоту[224], он разорил вашу армию, и, что всего хуже, он унизил вашу репутацию в глазах света, лишил вас привязанности ваших верных подданных. Если вы хотите избавиться от такого опасного человека, располагайте моею жизнью; но если вы желаете повременить, то я ничем не могу послужить вам в исполнении поручений, для которых необходимо действовать лестью, лицемерием и обманом”. Императрица была очень взволнована такою необыкновенною речью, призналась в верности всего того, что сказано было о Потемкине, благодарила графа в самых сильных выражениях за предложенное им усердие, но сказала, что она не может вынести мысли о таких жестоких мерах; созналась, что ее характер весьма изменился и жаловалась на значительное расстройство здоровья. Она просила графа не думать о том, чтобы выезжать из Петербурга, ибо ей, конечно, будут необходимы его помощь и советы»[950]. Нет сомнения, что ни Екатерина II, ни граф Алексей Григорьевич не могли поведать содержание подобного разговора английскому дипломату.

Кроме того, необходимо иметь в виду, что Гаррис, по-видимому, очень не любил князя Потемкина. Так, в депеше от 13 (24) мая 1778 года он писал в свое министерство: «Князь Потемкин управляет ею (Екатериной. – О. И.) самым неограниченным образом; изучив до тонкости ее слабости, желания и страсти, он пользуется ими, направляя их согласно с своими целями. Кроме этого сильного влияния, он держит ее в постоянном страхе [относительно] великого князя и убедил ее, указывая на многочисленных друзей и приверженцев, им приобретенных, что один только он может во время открыть злоумышление с этой стороны и защитить ее от него. Он с удивительной хитростью сумел опровергнуть все, высказанное самым опасным его врагом, графом А. Орловым, объяснив перед императрицей, что поведение его имело причиной лишь переход его к противной партии; а князя он выставил в жалком и смешном виде, уверяя, что он тронулся в рассудке после небольшого припадка паралича, и постоянно насмехаясь над его необдуманным и странным супружеством. Следуя все тем же правилам, он внушил императрице презрение и недоверие по отношению к остальным членам правительства. Гр[афа] Панина и кн[язя] Репнина он описывает как совершенно зависящих от великого князя; вице-канцлера и некоторых других, имена которых неизвестны вам, милорд, он представляет, какими-то чернорабочими службы и ставить их во всяком отношении ниже внимания ее императорского величества…» Вместе с тем английский дипломат не мог пройти мимо явных достоинств Потемкина. «Я бы не отдал ему должной справедливости, – пишет Гаррис, – если бы не упомянул, что он обладает необыкновенной проницательностью, светлым умом и быстрым соображением; и если бы он употреблял на управление империей половину тех стараний, которые он растрачивает на придворные интриги; мы скоро бы увидели ее совершенно в другом состоянии»[951].

19 (30) октября 1778 года Гаррис писал: «Внутренность двора представляет ежедневно новое зрелище, и здравый смысл императрицы вместе с ее благими намерениями остаются бессильны против постоянных происков Потемкина. Алексей Орлов сохраняет молчание, и хотя ему оказываются величайшие отличия, однако последний разговор его не забыт. Он все еще остается здесь по просьбе императрицы. К сожалению, я должен сказать, что подобная же апатия начинает овладевать императрицею, и я всякий день больше и больше опасаюсь той неблагоприятной для нас перемены мыслей, о которой я уже упоминал вам, милорд. Что касается до частной жизни ее императорского величества, в ней ежедневно усиливаются распущенность и рассеянность, и общество ее часто собирается из самого низкого слоя ее придворных. Здоровье императрицы, конечно, страдает от ее образа жизни, и это обстоятельство неминуемо усиливается вследствие соображений, являющихся ей всякий раз, как она дает себе время спокойно обдумать последствия своего настоящего поведения»[952].

Гаррис долго находился под сильным влиянием описанного ему разговора императрицы и Орлова-Чесменского и в его свете оценивал происходившее при русском дворе. 20 (31) декабря он писал герцогу Суффолку: «Со времени необыкновенного разговора, переданного мною вам 5-го октября 1778 года, императрица постепенно лишала графа Алексея Орлова своего прежнего доверия и благосклонности; она отказала ему в некоторых незначительных милостях, которых он просил у нее для своего незаконного сына (А.А. Чесменского. – О. И.)’, и наконец, обращением своим с ним вынудила его прибегнуть к способу, обыкновенно употребляемому русскими, когда им не хорошо при дворе, к сиденью дома под предлогом болезни. Причину такой перемены надо отыскивать в том, что императрица имела слабость пересказать князю Потемкину[225] все, происшедшее между нею и Орловым, причем Потемкин сумел хитро представить ей этот факт, как доказательство личного недоброжелательства и зависти. Князь Орлов уже три месяца не появлялся при дворе, и оба брата выражаются (а они очень свободно высказывают свои мнения), как люди раздраженные, обманутые в своих ожиданиях и не имеющие никакой надежды на достижение утраченного значения»[953].

В депеше от 18 (29) января 1778 года Гаррис сообщает об очередных его встречах с Орловыми следующее: «В весьма серьезном разговоре, который я имел с Орловыми насчет этих предметов, они оба соглашались, что для них было бы далеко не невозможно возвратить себе милость императрицы; но в то же время они говорили, что характер их настолько переменился против того, чем был прежде, что они никак не могли бы быть уверенными удержаться и что поступок такого рода необходимо навлек бы на них вражду великого князя, между тем как для них было в высшей степени важно сохранить за собой его расположение, имея в виду то обстоятельство, что беспокойное настроение императрицы и ее неправильный образ жизни должны неминуемо сократить ее жизнь и причинить преждевременную смерть. Вследствие этих причин они уезжают в Москву, намереваясь жить там в полном уединении, но в то же время всегда готовые явиться на первый зов, так как, несмотря на перемену обращения с ними императрицы, они никогда не будут в состоянии забыть всего, чем были ей обязаны»[954].

Можно не верить деталям, сообщаемым иностранными дипломатами, но, несомненно, острые столкновения имели место в ту пору при русском дворе. Потом время сточило упреки и разногласия, ушли некоторые из главных действующих лиц: 31 марта 1783 года скончался граф Никита Иванович Панин, а через две недели, в ночь с 12 на 13 апреля, умер князь Григорий Григорьевич Орлов. Одно из главных противоречий разрешилось само собой. Сохранилось весьма интересное письмо Екатерины к Гримму от 20 апреля 1783 года, в котором воздавалось должное обоим государственным деятелям:

«Приехав сюда, я узнала прискорбное известие о смерти князя Орлова, скончавшегося в Москве ночью с 12-го на 13-е сего месяца. Хотя я и очень была подготовлена к этому горестному для меня событию, уверяю вас, что я испытываю живейшую печаль; я теряю в нем друга и человека, которому обязана величайшей признательностью, так как он оказал мне существенные услуги. Что бы мне ни говорили и что бы я сама ни говорила себе в подобном случае, одни рыдания мои служат ответом на все это, и я жестоко страдаю с той минуты, как пришло это роковое известие; только работа развлекает меня, а так как со мною нет еще моих бумаг, то я пишу вам, чтобы облегчить себя… Есть что-то странное в этой смерти князя Орлова: именно, что граф Панин умер недели две ранее его и что один не знал, а другой не мог знать о смерти другого. Эти два человека, постоянно противоположных мнений, не любившие друг друга, очень удивятся, свидясь на том свете. Правда, что вода и огонь не столько представляют различий, как эти люди. Я долгие годы жила с этими двумя советниками, напевавшими мне с двух сторон каждый свое, и, однако, дела шли и шли большим ходом. Зато часто я была вынуждена поступать так, как Александр с гордиевым узлом, и тогда они приходили к соглашению. Смелость ума одного и умеренная осторожность другого и ваша покорная слуга, выступающая курц-галопом между ними, придавала изящество и мягкость делам величайшей важности.

Вы скажете мне: как теперь быть? На это я вам отвечу: как сможем. Всякая страна способна доставлять людей, необходимых для дела, и так как все на этом свете есть дело человеческое, то люди, стало быть, могут и с этим управиться. Гений князя Орлова был очень обширен; его мужество было верхом мужества. В минуту самую решительную ему приходило в голову именно то, что могло направить дело в ту сторону, куда он хотел его обратить, и в эту минуту он проявлял такую силу красноречия, против которой никто не мог устоять, потому что оно озадачивало умы, и только он один никогда не терялся. Но при этих великих качествах ему недоставало последовательности в том, что ему казалось не стоящим внимания, а он только немногие предметы удостаивал своего внимания или, лучше сказать, труда, потому что внимание было для него трудом; от этого он часто казался небрежным и презрительным в гораздо большей степени, чем было на самом деле. Природа избаловала его, и на все, что не мгновенно приходило ему в голову, он был ленив.

Граф Панин был от природы ленив и обладал искусством выдавать эту леность за обдуманную осторожность; от природы он не был ни так добр, ни так прямодушен, как князь Орлов; но он больше жил между людьми и лучше умел скрывать свои недостатки и свои пороки, а среди них у него были и большие»[955]. На что намекала тут Екатерина II, так и останется загадкой.

Граф Орлов-Чесменский, по-видимому, понял, что он уже больше не может ничего советовать императрице после смерти брата Григория, и окончательно ушел с политической арены. Возможно, он признавал большую роль Потемкина для России, как в свое время признавал и роль Н.И. Панина. Необходимо заметить, что граф Алексей Григорьевич доверил Потемкину своего сына А.А. Чесменского. Сохранилось примечательное письмо графа Алексея Григорьевича от 21 августа 1788 года к князю Григорию Александровичу, в котором говорилось: «Светлейший князь, милостивый государь мой! Воспитанник мой, Александр Чесменский, который находится ныне при вашей светлости, чрез письма свои ко мне довольно нахвалиться не может оказанными ему милостями от вашей светлости, за что и я приношу вашей светлости мою искреннюю благодарность и прошу впредь не лишить его оными. Так как он человек еще молодой, то и, может, не сделал бы каких проступков, чего я, однако, не надеюсь; в таковом случае прошу вашу светлость поступить с ним не так, как с подчиненным, а собственно так, как со своим. При сем же случае посылаю к вашей светлости лучшего из моих кипрского вина двенадцать бутылок за печатью моею, которые в бытность мою в С.-Петербурге обещал вашей светлости по приезде вашем в Москву; но как оного не случилось, то при сей оказии к вашей светлости оное вино и посылаю и желаю от сердца моего оное употребить во здравие. Я ж есмь с моим истинным почтением вашей светлости милостивого государя моего покорный и охотный слуга граф Л. Орлов-Чесменский» (курсив наш. – О. И.)[956]. Трудно поверить, чтобы человек, ждущий приказа убить другого человека, поручал ему в то же время своего сына. Может быть, к этому времени, благодаря стараниям Екатерины, конфликт между Потемкиным и А.Г. Орловым был прекращен.

Орловы вышли из игры, а при Екатерине свидетелем их борьбы с Потемкиным и Паниным остался князь Ф.С. Барятинский, сохранивший свое место при императрице вплоть до ее смерти.

Дело князя Ф.С. Барятинского

Екатерина была еще жива, а Павел Петрович приказал Барятинскому покинуть дворец. «Маршал двора, князь Барятинский, был изгнан, как один из содействовавших смерти Петра III», – пишет В.Н. Головина[957]. Напомним, что в письме от 27 июля 1793 года Ф.В. Ростопчин сообщает С.Р. Воронцову, что великий князь велел сказать Ф.С. Барятинскому, чтобы «он помнил, кем был»[958]. Это выражение подобно одному из повелений Павла I, обращенного к Е.Р. Дашковой, в котором говорилось, чтобы она вспомнила происшествия 1762 года. Официальное сообщение об отставке появилось в «Санкт-Петербургских ведомостях» только 2 декабря. В нем опубликован именной указ от 7 ноября, которым «действительный тайный советник и обер-гофмаршал князь Федор Барятинский по прошению его, за болезнями, уволен от всех дел». А. Чарторижский писал, что «князь Барятинский был совершенно уничтожен и умирал от страха»[959]. Так ли это было на самом деле или не совсем так – сейчас трудно судить. Марта Вильмот, подруга Е.Р. Дашковой, писала о князе Федоре Сергеевиче, что «он не выказал ни угрызений совести, ни волнения…»[960]. Однако известные опасения у Ф. Барятинского, несомненно, были, и они быстро подтвердились. В июле 1797 года в Тайной канцелярии было заведено дело «О наблюдении за поступками бывшего обер-гофмаршала князя Федора Барятинского. 1797 год»[961].

20 июля генерал-прокурор А.Б. Куракин направил письмо к брату Степану Борисовичу[226]. В нем говорилось: «Его императорское величество желает иметь верные сведения об образе жизни и вообще о всех поступках бывшего обер-гофмаршала князя Федора Сергеевича Барятинского, живущего в деревнях зятя своего князя Долгорукова в Московской губернии, и для того высочайше повелеть мне соизволил к сему препоручению избрать достоверного человека» (л. 1).

Далее князь Алексей Борисович сообщал брату, что предложил его кандидатуру Павлу, и государь на нее согласился. «…Поелику исполнение такового препоручения, – писал генерал-прокурор, – должно быть скромным и тонким образом, то не оставьте ваше сиятельство употребить тут всевозможного старания, как в точном наблюдении всех его поступок, так и в том, дабы о сем над ним надзирании никто проведать и сам он догадаться не мог». Куракин предлагал брату самому съездить в деревню к Барятинскому «под видом проезда вашего по собственным делам» и сообщить о всем «достойном уважения» (л. 1 об. – 2).

27 июля С.Б. Куракин отвечал брату: «Секретно. Любезной друг и братиц, князь Алексей Борисович. Получил я ваше письмо от 20 числа сего текущаго [месяца], коим вы меня извещаете, что его императорскому величеству угодно иметь верное сведение о образе жизни и вообще всех поступках бывшаго обер-гофмаршала князя Федора Сергеевича Барятинского… Благодарю вас, любезный друг, за доставление мне сей доверенности. Я все силы употреблю выполнить волю его величества в сем случае, но позвольте мне сказать: на сие время потребно, а скоро не в силах буду оного выполнить, тем более, что столь много предосторожности нужно взять, чтоб он и нихто заметить не мог, что за ним надзирание мне препоручено. Вы глухо пишите, что он у зятя в деревне живет, но не означаете в которой – в Воскресенской или около Рузы, то буде здесь не узнаю, то пошлю мне верных людей, чтоб достоверно узнать, где он живет. Потом я дальнейшие меры возьму, чтоб узнать и о протчем» (л. 3–3 об.).

На предложение брата съездить самому к Барятинскому Степан Борисович отвечал: «Ето бы самой лутчей был бы способ, но вы знаете сколь он умен, то коль скоро меня увидит, то, буде он что и делал, то возмет он свою предосторожность, увидя меня, он ту же минуту догадаться может. Думаю и поискать какое-нибудь другое посредство. Все силы и старание свое употреблю, чтоб волю его императорскаго величества выполнить…» (3 об.).

31 августа Степан Борисович направил из Москвы первый секретный рапорт к брату, в котором писал: «Простите мне, что я так долго умедлил вас уведомить, но сему притчина та, что я старался как можно обстоятельнее обо всем разведать. Итак теперь вам скажу, любезный друг, что два раза посылал в город Рузу, близ которого в нескольких верстах в селе Полуехтове, принадлежащем князю Василью Васильевичу Долгорукову, живет в оном князь Федор Сергеевич Барятинской. О переписках ево из Москвы сколько можно старался разведывать, но оных не оказалось, а из Москвы к нему нихто не ездит; а канун Успенскова дни в первой раз приезжал к нему брат ево, князь Иван Сергеевич Барятинской и привозил с собой их родственника Петра Васильевича Машкова, человек уже пожилой. Они, прожив четыре дни, обратно поехали в Москву. Короткой дружбы у нево ни с кем из соседей нету, а изретко к нему ездит городничий Алексей Михайлович Лермонтов, капитан-исправник Дмитрей Смирнов и казначей, да из соседей бывает тоже изретко Николай Петрович Богданов. Главное упражнение занимаится он строением и ездит гулять на фабрику к Алексею Васильевичу Хованскому, где он с братом был, да по полям гуляит, а осенью и весною ездит на поле с собаками, а в празднишные дни собираит он на господский двор ево мужиков и баб, почивает он их, а ево они забавляют пляской и песнями. Вот, любезной друг, все, что я мог узнать; тем оно мне вероятнее кажется, что оба посланные мне одно показали; лутче я сего уж препоручения выполнить не мог. Надеюсь, что я без ошибки все, что угодно было, выполнил…» (л. 4–4 об.).

На основании рапорта С.Б. Куракина был составлен доклад императору, доложенный ему 10 сентября. Павел I, по-видимому, остался доволен (л. 5). Во всяком случае, никаких других рапортов и инструкций в деле Барятинского нет вплоть до весны 1798 года. 18 апреля

Павел I подписал следующий указ: «Господин действительный тайный советник и генерал-прокурор князь Куракин. Живущему по воле нашей в деревнях своих действительному тайному советнику князю Барятинскому всемилостивейше дозволяем иметь свободный въезд из оных и пребывание в Москве, но не во время нашего там присудствия…» (л. 6)[962].

В тот же день А.Б. Куракин направил Ф.С. Барятинскому извещение об императорском указе, в котором говорилось: «С сердечным обрадованием имел я щастие сей час получить высочайший его императорскаго величества указ, которым всемилостивейше дозволено вашему сиятельству выехать из деревни и жить в Москве тогда, когда высочайшего в оной присудствия не будет. Удовольствие, которое я имею поздравить вас, милостивый государь мой, переменою сею, есть для меня наиприятнейшее, и дабы оное довершить скорейшим к вам доставлением, отправлю нарочного курьера, прилагая к собственному вашему сведению и копию с означенного высочайшего повеления, каковое также не оставил сообщить и военному губернатору в Москве графу И.П. Салтыкову…» (л. 7).

Несомненно, что за упомянутым выше повелением стояла большая работа родственников и хороших знакомых Ф.С. Барятинского, поскольку Павел I терпеть не мог последнего. В.Н. Головина сохранила любопытнейшую сцену: «Княгиня Долгорукая (Екатерина Федоровна, дочь Ф.С. Барятинского и жена В.В. Долгорукова. – О. И.) просила государя помиловать ее отца, князя Барятинского, но получила отказ. Она заинтересовала м-ль Нелидову, обещавшую ей свое содействие. Я находилась среди них, когда княгиня возобновила свои просьбы перед Нелидовой о ходатайстве за ее отца. Государь подошел к Нелидовой, которая стала ему говорить о княгине Долгорукой, как о дочери, страдающей от несчастья, постигшего ее отца. Император ответил: “У меня тоже был отец, сударыня!”»[963] Несмотря на этот отказ, попытки смягчить участь Барятинского не прекращались. Ф. Головкин сообщает, что, предложив бриллиант некой Гербер, компаньонке А.П. Гагариной, Екатерина Федоровна все-таки достигла своего[964]. По-видимому, речь шла об упомянутом указе от 18 апреля 1798 года.

24 апреля Ф.С. Барятинский отвечал Куракину: «Милостивый государь князь Алексей Борисович! Получа чрез ваше сиятельство высочайшее милостивейшее изволение о въезде мне в Москву, принял я с тем чувством, как вы можете себе вообразить. Иного мне не остается, как молить Бога о продолжении здравия его императорскаго величества. Уверен, что все его верноподданные молют Бога о продолжении его императорскаго величества здравия, ибо его императорское величество на всех своих верноподданных изливает свои щедроты и милости. Вас же прошу, милостивый государь, избрав время, повергнуть меня к освященным стопам его императорскаго величества…» (л. 10).

Но Павел, по-видимому, не хотел так просто отпускать на волю Ф.С. Барятинского, играя с ним как кошка с мышкой. Из дела не совсем ясно, что происходило после указа 18 апреля 1798 года. В нем присутствует письмо князя Федора Сергеевича от 9 мая 1799 года генерал-прокурору П.В. Лопухину: «Светлейший князь, милостивый государь Петр Васильевич! Получа от Вас извещение высокомонаршей воспоследовавшей ко мне милости, не остаетца мне инова, как молить Бога о здравии его императорскаго величества за все щедроты, которые он изливает на всех своих верноподданных. Бог ему пошлет в его подвигах все успехи. Ежели найдется случай повергнуть меня к освященным монаршим стопам, не пропустите случай, ваше сиятельство, объяснить мою чувствительнейшую всеподданничейскую благодарность…» (л. И). По-видимому, речь идет о случае, который упомянул в своих воспоминаниях Ф. Головкин.

Однако секретный надзор не был снят. Об этом свидетельствует письмо генерал-прокурора П.Х. Обольянинова военному губернатору Москвы И.П. Салтыкову от 20 мая 1800 года: «Милостивый государь граф Иван Петрович! Имею высочайшее повеление наблюдать чрез губернское начальство о образе жизни и поведении князя Федора Сергеевича Барятинскаго и, не зная настоящего места его пребывания, отношуся к вашему сиятельству с просьбою моей, дабы осведомись, где теперь он живет, объявили Вы, милостивый государь, гражданскому губернатору сию высочайшую волю, во исполнение коей должен он будет присылать ко мне ежемесячные сведения…» (л. 12).

Получив это распоряжение, граф И.П. Салтыков тут же уведомил гражданского губернатора Москвы П.Я. Аршеневского о высочайшем повелении, а в рапорте Обольянинову сообщил о том, что Ф.С. Барятинский проживает в деревне зятя в Рузском уезде. Генерал-прокурор счел необходимым непосредственно обратиться к Аршеневскому с требованием ежемесячных рапортов об образе жизни Барятинского. Однако в Петербурге посчитали это малым и потребовали сведений за каждые две недели (л. 13–14 об.). По первому же рапорту Аршеневского последовал следующий императорский указ: «Князю Федору Барятинскому жить в своей деревне безотлучно и никому к нему не въезжать» (л. 15 об.).

Получив распоряжение из Петербурга, П.Я. Аршеневский не знал, что делать, поскольку в нем говорилось о собственной деревне Барятинского. 25 июня он отправил П.Х. Обольянинову рапорт, в котором сказано: «Я имел честь вчерашнего дня получить, и того ж самого часа чрез нарочного предписал рузскому земскому комиссару. Но как я имел честь вашему высокопревосходительству доносить, что сей князь Барятинской живет не в своей, а зятя своего деревне и едва ли в сей губернии имеет собственную деревню, а имеет оную, сколько мне известно, в Ярославской, то и осмеливаюсь нижайше просить милостивого наставления: оставить ли его жить, где теперь находится, или выслать в свою деревню, и буде оная в другой губернии, то позволите ли мне сообщить к тамошнему гражданскому губернатору о повеленном наблюдении. Впрочем, осмеливаюсь уверить, что ничего относительно его из виду упущено не будет» (л. 17).

Через три дня Аршеневский, узнавший, что Ф.С. Барятинский владеет в Дмитровском уезде сельцом Волобоновом с деревней Бездедово, писал генерал-прокурору: «…Следуя точным словам высочайшего повеления, чтоб он жил в своей деревне, предписал с нарочным рузскому земскому исправнику о немедленном сего исполнении, а затем для наблюдения во всех частях препоручил дмитровского земского суда заседателю Алфимову с достаточным наставлением и с таковым предписанием, чтоб первый по выезде его из Рузского уезда, а последний по приезде в Дмитровский уезд, немедленно рапортовали…» Рапорт губернатора завершался словами: «Недостатки мои в сем толикой осторожности требующем деле поручаю милостивому покровительству вашему…» (л. 18–18 об.).

Получив высочайшее повеление, Ф.С. Барятинский тотчас, 27 июня, выехал в свою деревню (л. 19). Через два дня он прибыл на место. В рапорте от 2 июля Аршеневский сообщал, что Барятинский «живет тихо и с того времени, как объявлено высочайшее повеление, в предписании вашем от 18-го изображенное, никто теперь к нему не ездит и он никуда не выезжает…» (л. 20). Аналогичными были и другие сохраненные в деле рапорты. Примечательно, что все они докладывались императору.

Последним документом в деле Ф.С. Барятинского является запрос П.Х. Обольянинова к П.Я. Аршеневскому от 9 февраля 1801 года: «Получил уведомление вашего превосходительства от 4 сего месяца о поведении пребывающего в Москве князя Барятинского. Его императорскому величеству угодно ведать: не живет ли у него с ним мамзель Мишле или не осталась ли она где? Вследствие чего благоволите, милостивый государь мой, узнать о сем под рукою и меня уведомить» (л. 23).

Заканчивая рассказ о деле Ф.С. Барятинского, зададим себе вопрос: чего хотел достигнуть Павел I, ограничивая свободу перемещения, контактов, а также устанавливая секретное наблюдение над образом жизни Барятинского (как и Пассека и Дашковой)? Было ли это наказание за 28 июня 1762 года или за нечто другое? Почему Павел не пошел на их открытое осуждение, и даже более того – на суд и приговор? Только ли «непоследовательность» и «вздорность» характера сына Екатерины Великой тут виной?

Мог ли князь Ф.С. Барятинский убить Петра Федоровича?

Был ли Ф.С. Барятинский убийцей Петра III? Напомним, что его пребывание в Ропше подтверждается несколькими свидетельствами, включая и саму Екатерину II. О том, что Барятинский привез известие о смерти Петра Федоровича к Н.И. Панину, пишет Шумахер. Не называя Панина, о том, что известие о смерти бывшего императора привез ко двору Барятинский, сообщает французский дипломат Л. Беранже. Он также пишет, что на лице князя было множество «знаков, доставшихся ему, как говорят, от свергнутого императора, защищавшегося от покушения на свою жизнь»[965]. Одним из убийц Петра Федоровича считает князя Федора Сергеевича Рюльер. Позднее Ж. Кастера повторил историю, рассказанную Беранже и Рюльером, не забыв упомянуть, что царапины на лице Барятинского долго не заживали[966]. Ш. Массон назовет его «вторым палачом» (после, по-видимому, А.Г. Орлова)[967]. Кроме того, он вспоминает о шутке, которая ходила среди иностранцев о «должностях» некоторых русских вельмож. «Князю Барятинскому, обер-гофмаршалу, – говорилось в ней, – достанется должность главного палача. Поскольку есть проект ввести менее жестокую казнь, чем смерть под кнутом, он будет тайным давителем и душителем тех, от кого пожелают отделаться, будь то император или его сын, – с условием, однако, не позволять им кричать, как он сделал это около тридцати лет назад»[968].

В нашем первом очерке доказывалось, что «третье письмо А.Г. Орлова из Ропши» является фальшивкой. Но случайно ли то, что в нем оказалось упомянутым имя князя Федора Барятинского? Является это чистой выдумкой Ростопчина или какая-то доля правды тут присутствовала? Мог ли Федор Васильевич послать великой княгине Екатерине Павловне полную липу? Думаем, что нет. Еще жив был сам Ф.С. Барятинский (он умер в 1814 году), жив был его брат – Иван Сергеевич (умерший в конце 1811 года). Содержание фальшивки могло стать им известно, и тогда Ростопчину, полагаем, пришлось бы несладко (если вспомнить его конфликт с И.И. Барятинским). Весьма вероятно, что у императорской фамилии имелись точные сведения о том, что произошло в Ропше с Петром III и кто был виновником его смерти. Так что по этому адресу нельзя было писать что-нибудь выдуманное.

О том, какого мнения придерживался по этому вопросу Александр I, можно отчасти узнать из упоминавшихся «Записок» В.Н. Головиной, которые писались для жены императора и были Елизаветой Алексеевной прочитаны и одобрены. Напомним, что там Ф.С. Барятинский определяется как «один из содействовавших смерти Петра III». Возможно, что Головина смягчила здесь обвинение. Но ответ

Павла дочери Барятинского о смягчении участи ее отца она слышала лично, ответ, который назвала «замечательным». Следовательно, и Варвара Николаевна не сомневалась в виновности Барятинского.

Очень любопытны в этом отношении «Записки» Е.Р. Дашковой. Она, несомненно, знала значительно больше о смерти Петра III, чем говорит в своих воспоминаниях. Об участии в этом деле Барятинского она молчит, а всю вину перекладывает на А.Г. Орлова. Но ведь Ростопчин сообщил ей содержание третьего письма Орлова, в котором, собственно говоря, речь шла не о преднамеренном убийстве, а о случайном несчастье во время пьяной ссоры бывшего императора с князем Федором. Правда, не исключено, что Ростопчин передал содержание «письма Орлова» по-другому, не упомянув имя Барятинского. Последнее отчасти сомнительно, поскольку сохранилась запись в дневнике подруги Дашковой, Марты Вильмот, от 8 февраля 1806 года, где убийцей Петра III – «именно его руками» – называется Федор Барятинский[969]. Эта запись, несомненно, была инициирована рассказом Ростопчина о письме А.Г. Орлова к Екатерине II. Кроме того, Дашкова хорошо знала обвинения, которые содержались в иностранных книгах против Барятинского. Так, опровергая К. Рюльера, который прямо указывает на участие «младшего князя Барятинского» в убийстве Петра Федоровича, княгиня Екатерина Романовна отрицает только участие в этом деле Теплова, но не Пассека и Барятинского. Не за свои ли большие знания (и, возможно, не только за знания) понесла Дашкова наказание от Павла I, подобное или даже более значительное (учитывая ее пол), чем Орлов, Барятинский и Пассек?

Читала Екатерина Романовна и сочинение Ж. Кастера (наверняка использовавшего «Историю» Рюльера), где в числе главных убийц Петра III называется также «младший Барятинский». Кастера путает, указывая, что последний был впоследствии послом во Франции; известно, что туда был направлен И.С. Барятинский. Правда, сохранился следующий удивительный рассказ А.О. Смирновой-Россет: «Фельдмаршал (князь А.И. Барятинский. – О. И.) совсем иначе рассказывал историю убийства Петра III. Он говорил, что князь Иван Барятинский играл в карты с самим государем. Они пили и поссорились за карты. Петр Третий рассердился и ударил Барятинского, тот наотмашь ударил его в висок и убил его»[970]. Если бы в этом тексте не было слов «совсем иначе», то можно было бы думать, что что-то запамятовала сама Смирнова-Россет. Но все-таки, следуя более вероятному, можно думать, что князь Иван Сергеевич Барятинский к этому убийству непричастен.

Еще в юном возрасте великий князь Павел Петрович интересовался тем, почему умертвили его отца, и обещал разобраться во всем, когда вырастет. Нет оснований сомневаться, что он выполнил это обещание и с трудом, через многочисленные обманы узнал, кто готовил и кто осуществил убийство Петра Федоровича. Что стоят его слова, сохраненные для нас графом Р. Дама: «Я покажу этим несчастным, что значит убить своего императора!» К князю И.С. Барятинскому Павел Петрович относился с детских лет хорошо. Так, будучи в Париже, он остановился в доме Ивана Сергеевича и подарил ему свой портрет с надписью: «В память о дружбе». Любопытно, что в день коронации 5 апреля 1797 года Павел I подарил И.С. Барятинскому украшенную бриллиантами табакерку со своим портретом, а в начале мая повелел из сумм кабинета заплатить его долги, насчитывающие 111 700 рублей[971]. Камер-фурьерский журнал фиксирует большое количество пребываний в январе – марте 1797 года при дворе князя Ивана Сергеевича. Благоволением императора на первых порах пользовался и сын последнего И.И. Барятинский. 31 декабря 1796 года он из камер-юнкеров был произведен в церемониймейстеры. Только благодаря, как утверждают, интригам Ростопчина, И.И. Барятинский был удален от двора. И это несмотря на то, что он приходился дальним родственником императору. Его мать, Екатерина Петровна, являлась дочерью принца Августа Гольштейн-Бека и графини Натальи Николаевны Головиной. Принц Петр-Август прибыл в Россию в 1738 году. Он участвовал в нескольких походах; он был пожалован чином генерал-фельдмаршала, был эстляндским и санкт-петербургским генерал-губернатором. Как утверждал П.В. Долгоруков, Екатерина II выдала Екатерину Петровну за Ивана Сергеевича, находившегося со своей будущей женой в свойстве. Это произошло в самом конце 1766 года. Вполне возможно, что Екатерина II так отблагодарила князя Ивана Сергеевича за то, что тот спас ее от ареста по повелению Петра III.

П.В. Долгоруков сообщает еще один факт (если это факт), касающийся убийства Петра Федоровича Барятинским. «Граф Семен Воронцов, – пишет он в «Правде о России», – живя на старости лет в отставке в Лондоне, рассказывал князю Г. (от которого мы и слышали этот анекдот), что после убийства Петра III он, встретив как-то одного из убийц, князя Федора Барятинского[227], спросил его: “Как ты мог совершить такое дело?” На что Барятинский ответил ему, пожимая плечами: “Что тут было делать, мой милый? У меня было так много долгов”»[972]. Если учесть тот факт, что «души», предназначенные первоначальным проектом награждения участников революции 1762 года, были заменены деньгами, то сказанное выше получает существенное подтверждение.

Знала ли Екатерина II о том, что сделал Ф.С. Барятинский в Ройте? Скорее всего, знала. И однако, она приняла его на службу, приблизила к себе… Что произошло между ними, какой был разговор, мы, скорее всего, никогда не узнаем. Можно предположить, что Екатерина воспринимала Барятинского как исполнителя чужого замысла и поэтому со временем простила его, следуя русской мудрости: «Кто старое помянет…» Возможно, тут сказалось особое отношение к людям, которое выработалось у нее за время пребывания в России. Так, она писала в своих «Записках»: «Я больше, чем когда-либо, старалась приобрести привязанность всех вообще, от мала до велика; я никем не пренебрегала со своей стороны и поставила себе за правило считать, что мне все нужны, и поступать сообразно с этим, чтобы снискать себе всеобщее благорасположение, в чем и успела» (курсив наш. – О. И.)[973].

Весьма ярко позиция Екатерины II высказана по этому вопросу в заметке о «деле Волынского»[228]. Она писала: «…Волынский был горд и дерзостен в своих поступках, однако не изменил, но напротив того [был] добрый и усердный патриот и ревнителей к полезным поправлениям своего отечества, и так смертную казнь терпел, быв невинен, и хотя б он и за подлинно произносил те слова в нарекание особы императрицы Анны, о которых в деле упомянуто, то б она, быв государыня целомудрая, имела случай показать, сколь должно уничтожить подобные малости, которые у ней не отнимали ни на вершка величества и не убавили ни в чем ее персональные качества. Всякий государь имеет неисчисленные кроткие способы к удержанию в почтении своих подданных: если б Волынский при мне был и я усмотрела его способность в делах государственных и некоторое непочтение ко мне, я бы старалась всякими для него неогорчительными способами его привести на путь истинный. А если б я увидела, что он не способен к делам, я б ему сказала или дала разуметь, не огорчая же его, будь счастлив и доволен, а мне ты не надобен!»[974]

То, что это были не пустые слова, мы видим из письма императрицы от июня 1763 года Д.В. Волкову, человеку с весьма сомнительными добродетелями, кроме умения работать. «…Я всегда радуюсь, – пишет Екатерина II, – когда в подданных моих вижу проворство к делу и ревность к службе, а в реляции вашей и то и другое усматриваю. Когда подданные желают иметь трудолюбивого и попечительного о их благе государя, то и государь не меньше веселится, видя подданных, себе помогающих. Не скучайте своими обстоятельствами, а трудитеся делом самим, так как вы мыслите изрядно. Прямая заслуга обстоятельствы ваши исправит, о чем вы и не сумневаетеся…Я вам, усмотря полезное, помогать буду. И не опасайтесь, чтоб кто в глазах моих доброе ваше намерение злощастным сделал. Мне кажется, я руки вам развязала, только бы вы труда своего не жалели. Все будет зависеть от прилежания вашего…»[975]

Тут стоит вспомнить и яркий набросок, названный составителем сочинений «Нравственные идеалы Екатерины II». В нем говорилось: «Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть бы оно было на краю света: по большей части оно скромно и [прячется где-нибудь] в отдалении. Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Будьте мягки, человеколюбивы, доступны, сострадательны и щедры; ваше величие да не препятствует вам добродушно снисходить к малым людям и ставить себя в их положение, так чтобы эта доброта никогда не умаляла ни вашей власти, ни их почтения. Выслушивайте все, что хоть сколько-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя. Страшитесь всякой искусственности. Зараза пошлости да не помрачит в вас античного вкуса к чести и доблести. Мелочные правила и жалкие утонченности не должны иметь доступа к вашему сердцу. Двоедушие чуждо великим людям; они презирают все низости. Молю Провидение, да напечатлеет оно эти немногие слова в моем сердце и в сердцах тех, которые их прочтут после меня»[976].

В заключение приведем две характеристики лиц, данные князем Ф.С. Барятинским участникам событий 1762 года и сохраненные для нас П.Ф. Карабановым. Так, о П.Б. Пассеке там говорится: «…Избранный губернский предводитель дворянства генерал-поручик Дмитрий Михайлович Будкевич с прочими особами отправлены в Петербург для донесения императрице (об открытии Новгородской губернии. – О. И.). Депутация представлена была 27-го декабря месяца, и губернский предводитель затруднился в продолжении говоренной им речи. Екатерина, желая вывести его из смущения, подала руку, а Будкевич отвечал: “Государыня, я договорю”. Генерал-адъютант Пассек засмеялся и мгновенно почувствовал в движении лица неудовольствие императрицы, которая, пройдя за кавалергардов, с гневом сказала ему: “Никогда не воображала, чтоб вы могли иметь столь дурное сердце: что подданный пред государем ошибся, это, сударь, достойно слез”»[977]. Характеристика Пассека явно отрицательная.

А вот рассказ о другом деятеле – Г.Н. Теплове: «Екатерина за большим обедом, разговаривая с послами, с горячностью поддерживала мнение, несвойственное ее разуму. В некотором отдалении Григорий Николаевич Теплов сказал, что сожалеть надо о сем разговоре предосудительном ее уму и сердцу. Государыня, имея тонкий слух, поняла разговор, и, обратясь к Теплову, спросила: о чем он говорит? Теплов, к удивлению всех, отвечал ей сущую правду. Императрица замолчала, но приметны были на лице пятна и в губах движение. После кофию, по обыкновению подойдя к дверям, откланялась и ушла во внутренние комнаты. Теплов, окруженный толпою царедворцев, сказал, что, зная нрав государыни, должен был говорить истину, а, в противном случае, невозвратно бы лишился хорошаго о себе мнения. Вскоре приходит за ним камердинер Попов, и все придворные с нетерпением ждут развязки. После продолжительной конференции Теплов возвращается с богатой табакеркой, осыпанной крупными бриллиантами; он получил ее из рук Екатерины при следующем приветствии: “Вот знак признательности за данный урок, но прошу быть снисходительнее в большом обществе; открывайте табакерку мне в осторожность, когда заметите ошибки в моих суждениях”»[978]. Поверить во все сказанное тут весьма трудно, если знать, насколько нечестным человеком был Теплов. Об этом мы поговорим в следующем очерке, ему посвященном. А сейчас зададимся вопросом: почему через столько лет князь Ф.С. Барятинский так уважал Теплова и не любил Пассека? Нет сомнения, что тут играла роль партийная принадлежность (панинская группировка), а также, вероятно, события 1762 года и, не исключено, в самой Ропше.

Глава 3

Из «Первых пособников Екатерины Великой»

В третьей книге «Семнадцатого века» в 1869 году была опубликована статья М. Лонгинова «Несколько известий о первых пособниках Екатерины Великой». К сожалению, этих известий было действительно «несколько», да и не все правильные. Правда, до сих пор мы не можем похвастаться полнотой знаний об людях, помогавших Екатерине II взойти на престол, а об участниках ропшинской трагедии известно еще меньше. В данной главе речь пойдет о М.Е. Баскакове, Е.А. Черткове и Г.А. Потемкине.

М.Е. Баскаков

О Михаиле Егоровиче Баскакове почти ничего не известно; о нем нет статьи в «Русском биографическом словаре», а ведь он, если верить Е.Р. Дашковой, был один из «главных заговорщиков» – участников переворота 1762 года[979].

Пока удалось установить, что родился он, вероятно, в 1735 году в семье адъютанта Преображенского полка Егора Ивановича Баскакова. Сохранилось прошение последнего, поданное в феврале 1743 года на имя Елизаветы Петровны, об определении сына в военную службу. В нем говорилось: «1. Имею я у себя сына Михаила, которому от рождения толка 7 год и за малолетством ево ни в какую еще службу не определен, а о определении ево в службу и прошлого 1742 году в сентябре месеце поданным прошением просил, толко не определен. 2. А ныне желаю, что, по силе состоявшихся предков Вашего императорского величества указов, определен он был лейбгвардии в Преображенский полк в солдаты, так как и преде сего обер афицерские дети определены были. И дабы высочайшим Вашего императорского величества указом повелено было помянутого сына моего написать в солдаты и до совершенного возраста и обучения наук отдать мне на сколько указом повелено будет…»[980]

Следует напомнить, что в ту пору жизнь молодого дворянина – недоросля – регламентировалась указом императрицы Анны Иоанновны от 9 февраля 1737 года «О явке недорослей…»[981]. Этот указ определял, какими знаниями и когда должен овладеть до двадцатилетнего возраста дворянин. Устанавливалось четыре срока явки на смотры недорослей для оценки их успехов в образовании. Первый смотр — 7 лет; на этом смотре дворянский отпрыск должен был быть записан в особую книгу с указанием того, чему его учат.

Ко второму смотру – в 12 лет – недоросль должен был хорошо читать и писать. Отцы и родственники, имеющие более 100 душ крестьян, могли после проверки брать мальчика домой для дальнейшего обучения Закону Божьему, арифметике и геометрии[229]; предполагалось, но не требовалось обучение недорослей иностранным языкам. Родители или родственники, не имевшие возможности обучать детей дальше (или не имевшие 100 душ), согласно указу, должны были отдавать своих детей «в государственные академии и в другие школы, как кто к чему способен явится».

Третий смотр предполагался в 16 лет. Указ строго требовал, чтобы освидетельствование недорослей в знании арифметики и геометрии проходило только в двух местах – Санкт-Петербурге и Москве. Прошедших испытание недорослей родители и родственники могли забирать до достижения двадцатилетнего возраста домой для продолжения обучения географии, фортификации и истории. Указ разрешал одного из сыновей оставлять после этого смотра дома «для управления экономии», он освобождался от явки на государственную или военную службу.

Родители и родственники, не имевшие возможности продолжать образование своих недорослей, могли отдать их в государственные школы, а наиболее способные имели возможность поступить на государственную службу. Не обучившимся арифметике и геометрии к 16 годам недорослям указ грозил «определением в матросы без всякого произвождения»[230]. Прошедшим смотр предполагалось выдавать паспорта с отметкой о его прохождении.

Достигшие 20 лет должны были являться в Москве и Санкт-Петербурге в Герольдию для определения их в военную службу. Указ предусматривал, что показавшие себя наиболее подготовленными «прежде других в чины произведены были, и тако за свое прилежание к наукам и награждение получить могли».

У Е.И. Баскакова было 456 душ, поэтому его сын мог бы остаться дома[982]. Однако возникли трудности с заочным зачислением в солдаты: «А что они (родители детей. – О. И.) просили, дабы определили в Преображенский полк в солдаты, токмо того, по силе вышеписанного указа, учинить не можно…»[983] По-видимому, была найдена другая формула. М. Баскакова включили в специальный список: «Именной регистр желающим лейбгвардии в Преображенский полк обер офицерским и других чинов малолетным детям для обучения бомбардирских и инженерных наук и недорослям, пришедшим в возраст в действительную службу»[984]. Наконец 23 апреля 1743 года состоялся указ об определении Михаила Баскакова в бомбардирскую роту Преображенского полка «для обучения артиллерийской и инженерной науке»[985].

Как проходила учеба и служба М. Баскакова дальше, мы не знаем. В 1762 году он в числе других офицеров Преображенского полка примыкает к заговору. Согласно рассказу Рюльера, Баскаков вместе с Пассеком незадолго до переворота дважды подстерегали Петра III с целью его убийства[986]. Люди это были несомненно решительные, и, если бы не просьба Екатерины, жизнь ее супруга прекратилась бы раньше. Правда, С.Р. Воронцов, напротив, рассказывает, что, когда он прибыл в свой Преображенский полк с тем, чтобы убедить его оставаться верным Петру III, он увидел Бредихина, Баскакова и Ф. Барятинского, которые были «бледны и расстроены» и которых он принял «только за трусов»[987]. Но тут, по-видимому, сказывалось желание проигравшего участника событий изобразить победившего противника жалким и трусливым.

Если верить Дашковой, Баскакову Екатерина II поручила совместно с Барятинским и Пассеком (под начальством А.Г. Орлова) охрану Петра Федоровича[988]. По непонятным нам причинам, Екатерина II в своих «Записках» ни слова не говорит о Баскакове. Однако за участие в перевороте Баскаков был пожалован в капитан-поручики, получил придворный чин камер-юнкера и 600[231] душ[989]. Кроме того, в августе 1762 года он получил 6 тысяч рублей, а в 1765 году совместно с другими основными участниками переворота серебряный сервиз[990]. В 1767 году «в награждение» Баскакову было выдано 500 рублей[991].

При дворе М.Е. Баскаков бывал крайне мало: один раз в 1762 году и один раз в 1763. В заговоре Хитрово Баскаков не участвовал. Напротив, он вместе с Чертковым, по-видимому, встал на сторону Орловых и Екатерины II[992]. К. Писаренко обнаружил следующий указ, подписанный графом А.Г. Орловым 25 июля 1766 года: «Ея императорскаго величества от дежурнаго генерал-адъютанта в лейб гвардии в Преображенской полк. Ея императорское величество высочайше указать соизволила онаго полку капитана и камер-юнкера Михаилу Баскакова уволить для излечения ево болезни, а при нем и парутчика Сергея Баскакова и лекаря Паркенсона до высочайшаго ея императорскаго величества присудствия в Москву, о чем чрез сие и сообщается. Граф Алексей Орлов. Июля 25 дня 1766 году»[993]. Что было дальше с М.Е. Баскаковым, неизвестно.

В начале 70-х годов XVIII века он был еще жив. Об этом свидетельствуют письма В.Г. Орлова (вероятно, 1771 года) к братьям, находившимся в Средиземноморье: «Федор! Я собираюсь твоего Гельвециуса читать, отпишу я к тебе – каков он по моему мнению»[232]. Через некоторое время Владимир Григорьевич сообщал брату: «Федя, ты приобрел себе сообщника: Баскакову я дал читать любимую твою книжку; он ее два раза уже прочел и еще читает, и она ему очень полюбилась. Я еще времени не имел ее со вниманием прочесть; а без того и приниматься не хочу; а когда прочту, то и скажу мое мнение прямо между Руссо и им, – разумеется, ежели сие сравнение смогу сделать»[994]. К этому же времени относится и упоминание о пребывании в Москве с Г.Г. Орловым «вице-президента Баскакова»[995]. Известно, что 16 сентября 1771 года там произошел знаменитый Чумной бунт, а 26 сентября Г.Г. Орлов прибыл в Москву.

Здесь можно только добавить, что друг А.И. Герцена – Н.П. Огарев был родственником Баскакова, который приходился дядей его матери – Елизаветы Ивановны Баскаковой. Огарев унаследовал от Баскакова пожалованное тому Екатериной II имение Верхний Белоомут, насчитывающее 8127 десятин и населенное 1820 ревизскими душами[996]. Друг Герцена заложил баскаковское имение за очень большие деньги – 240 тысяч рублей серебром (но утверждают, что он сильно продешевил)[997].

Е.А. Чертков

Автор заметки о Евграфе Александровиче Черткове в «Русском биографическом словаре» особо подчеркивал, что «биографические сведения о нем отрывочны и скудны», имея в виду прежде всего годы, предшествующие перевороту. Нам удалось установить, что в 1752-м он вступил солдатом в Преображенский полк. Пройдя последовательно все нижние чины (капрала, в 1755 году – фурьер– и каптенармуса, в 1757 году – сержанта), 25 декабря 1761 года он был пожалован подпоручиком[998].

Е.А. Чертков находился в числе основных заговорщиков. Во всяком случае, среди них его упоминает Дашкова[999]. Среди записок Екатерины II его имя не упоминается, но благодаря первому письму А.Г. Орлова известно, что Чертков был в Ропше. Неизвестно, правда, использовала ли его императрица как курьера, или он входил в состав команды Орлова.

За участие в перевороте Чертков получил 800 душ, а в дни коронации чин камер-юнкера[1000]. В январе 1764 года он стал поручиком, но по каким-то неизвестным причинам в ноябре того же года был «из полка выключен»[1001]. В 1765 году Чертков получил серебряный сервиз[1002]. 22 сентября 1767 года (совместно с Ф. Барятинским и Г. Потемкиным) пожалован камергером, а в октябре 1768 года Чертков стал действительным камергером[1003]. В июле 1775 года (одновременно с Ф. Барятинским) он получил тайного советника[1004]. В 1777 году Чертков был пожалован орденом Анны I степени, а в 1793 – орденом Александра Невского. В апреле 1795 года он получил чин действительного тайного советника[1005]. Все эти награды и чины совершенно ясно говорят об отношении Екатерины II к Евграфу Александровичу. Об этом свидетельствуют и записи в камер-фурьерских журналах: в 1770 году имя Черткова зафиксировано 5 раз, в 1771 – 2, в 1773 – 60, в 1774 – 85 раз[1006]. И далее Чертков бывал при дворе почти постоянно.

В.Н. Головина пишет, что императрица его очень любила, и сообщает любопытный эпизод из их взаимоотношений: «Я вспоминаю, что однажды Чертков, бывший плохим игроком, рассердился на императрицу, заставившую его проиграть. Ее величество была оскорблена тем, как он бросил карты. Она не сказала ничего и прекратила игру. Это случилось как раз около того времени, когда обыкновенно расходились. Она встала и простилась с нами. Чертков остался уничтоженным. На следующий день было воскресенье. Обыкновенно в этот день бывал обед для всех, входивших в администрацию. Великий князь Павел и великая княгиня Мария приезжали из Павловска, замка, в котором они жили, находившемся в четырех верстах от Царского Села. Когда они не приходили, то был обед для избранных лиц под колоннадой. Я имела честь быть допущенной на эти обеды. После обедни и приема, когда императрица удалялась в свои покои, маршал двора, князь Барятинский, перечислял лиц, которые должны были иметь честь обедать с ней. Чертков, допущенный на все небольшие собрания, стоял в углу, крайне огорченный происшедшим накануне. Он почти не смел поднять глаза на того, кто должен был произнести над ним приговор. Но каково же было его удивление, когда он услышал свое имя. Он не шел, а бежал. Мы пришли к месту обеда. Ее императорское величество сидела в конце колоннады. Она встала, взяла Черткова за руку и молча обошла с ним кругом колоннады. Когда она возвратилась на прежнее место, она сказала ему по-русски: “Не стыдно ли вам думать, что я на вас сержусь? Разве вы забыли, что между друзьями ссоры остаются без последствий?” Никогда я не видела человека в таком волнении, в каком был этот старик; он расплакался, беспрестанно повторяя: “О, матушка, что сказать тебе, как благодарить тебя за такие милости? Всегда готов умереть за тебя!”»[1007]. Головина пишет, что «Чертков был добрым и отличным русским человеком, в полном смысле этого слова. Он соединял благородство характера с большим природным умом. Императрица была предметом его обожания»[1008].

Нам известно, что императрицу связывали с Чертковым и общие интересы – по-видимому, русская история. Так, А.В. Храповицкий записал 2 ноября 1791 года: «Историю Курбского приказали мне для прочтения отослать к Евграфу Александровичу Черткову»[1009].

Возможно, теплые отношения императрицы к Черткову определялись тем, что, согласно преданию, он присутствовал свидетелем при браке Екатерины II и Г.А. Потемкина, который состоялся, как полагают, 8 июня 1774 года в храме Святого Сампсония Странноприимца, основанного по повелению Петра I в честь Полтавской победы. Как указывает В.С. Лопатин, имеются свидетельства того, что Е.А. Чертков дружески относился к Потемкину и высоко ценил его достижения на юге[1010]. Есть, правда, основания сомневаться в легенде об участии Черткова в этом браке. Речь идет об отношении к нему Павла I, ненавидящего князя Потемкина.

Можно было ожидать, что со смертью Екатерины II Чертков подвергнется преследованию, как и многие другие лица, которые участвовали в перевороте 1762 года на стороне императрицы. Но нет. Евграф Александрович и при новом императоре часто был при дворе, участвовал в различных церемониях, а в дни коронации Павла I получил орден Андрея Первозванного[1011]. Что стало основанием такого расположения императора к Черткову, неизвестно. Правда, прожил он после этого недолго: 29 декабря 1797 года его приняла земля Лазаревского кладбища Александро-Невской лавры.

Г.А. Потемкин

Из всех участников «ропшинского караула» Павел I особенно не любил Потемкина. Мы знаем об этом из разных источников – отечественных и иностранных. Е.Ф. Комаровский передает слова Павла I, обращенные к сыну, предложившему образец военной формы, напоминавшей екатерининскую: «Я вижу, ты хочешь ввести потемкинскую одежду в мою армию, чтобы они (солдаты-манекены. – О. И.) шли с глаз моих долой, – и сам вышел из комнаты…»[1012] А вот слова, якобы сказанные Павлом Петровичем Л.Н. Энгельгардту, сообщившему, что он был адъютантом Г.А. Потемкина: «Тьфу, в какие ты попал знатные люди; да как ты не сделался негодяем, как все при нем бывшие? Видно, много в тебе доброго, что уцелел и сделался мне хорошим слугою»[1013]. А.М. Тургенев (источник, правда, весьма ненадежный) рассказывает, что ему, адъютанту Екатеринославского полка, при 200 или даже 300 офицерах Павел будто бы заявил: «Скажите в полку, а там скажут далее, что я из вас потемкинский дух вышибу, а вас туда зашлю, куда ворон костей ваших не занесет». Это было повторено, по словам мемуариста, пять или шесть раз[1014].

Граф Р. Дама писал, что Павел Петрович ненавидел князя Потемкина и что это чувство не проходило с годами[1015]. Л.-Ф. Сегюр, рассказывая об одном из разговоров с великим князем, вспоминал: «В течение нескольких часов он говорил со мной почти исключительно о мнимых обидах со стороны императрицы и князя Потемкина, о неприятных сторонах его положения, о страхе, с которым относились к нему, и о печальной участи, которую готовил ему двор, привыкший желать и переносить лишь владычество женщин: печальная судьба его отца пугала его; он постоянно думал о ней; это была его господствующая мысль»[1016].

Отрицательные взаимоотношения Павла Петровича с Потемкиным возникли не сразу, а развивались. Напомним, что 7 марта 1774 года английский посланник Р. Гуннинг сообщал своему министерству о Потемкине: «Новый любимец, вероятно сознавая, что положение, им занимаемое, не может быть приятно Орловым, кажется, усердно ухаживает за г. Паниным, надеясь тем победить нерасположение великого князя к его повышению…» (курсив наш. – О. И.)[1017]. Как мы писали выше, подобное поведение бросилось в глаза и другим иностранцам. Однако оно не смягчало отношение великого князя. Потемкин это хорошо видел. Получив со временем большую власть, он стал нажимать на великого князя. Первый серьезный конфликт можно отнести к марту 1775 года, когда Павел Петрович решил настоять на том, чтобы доклады его полка делались именно ему, а не Потемкину.

После этого отношения двух крупнейших лиц в государстве только ухудшались. Английский посланник Гаррис в своей депеше от 29 января 1779 года сообщал: «…С великим князем и с великой княгиней Потемкин и его партия обращаются как с лицами, не имеющими никакого значения. Великий князь чувствует это пренебрежение и имеет слабость высказывать это в разговорах, хотя не властен сделать ничего более. Великая княгиня поступает в этом случае с гораздо большей осторожностью и осмотрительностью, и я думаю, что ее поведение вполне согласуется с письмами, получаемыми ею от его прусского величества»[1018]. Выше мы уже приводили депешу английского посланника от 24 мая 1779 года, в которой он писал, что князь Потемкин держит императрицу «в постоянном страхе [относительно] великого князя…».

Весьма любопытную причину отрицательного отношения Павла Петровича к Потемкину рисует Массон. Он пишет: «Смерть застигла Екатерину врасплох. Для тех, кто знал ее двор и ненависть, к несчастью, столь прочно установившуюся между матерью и сыном, было очевидно, что она жаждала назначить себе другого преемника. Ужас, охватывавший ее при мысли о собственной кончине и закате ее царствования (этого она страшилась более всего), и смерть Потемкина помешали ей осуществить этот проект, пока для этого еще оставалось время, или же утвердить его посредством завещания. Молодость великого князя Александра и еще более доброта его ума и сердца были другим препятствием на пути воплощения ее замысла…Если бы он пожелал, если бы Екатерина могла вымолвить перед смертью одно только слово, то Павел, по всей видимости, не царствовал бы. Он был ненавистен и страшен для всех его знавших, и кто бы поддержал его? На какие права он сослался бы? Если русские не имеют никакого прочного права, то их самодержцы обладают им еще в меньшей степени…» (курсив наш. – О. И.). Что касается роли в этом деле князя Г.А. Потемкина, то Массон прибавлял: «Многие были убеждены, что она намеревалась опереться на Потемкина, чтобы лишить наследства Павла. Александр был бы провозглашен царевичем в то самое время, что Потемкин – властелином Тавриды»[1019]. Подобную версию событий передает, как мы говорили выше, П.В. Долгоруков, опираясь на существовавшие в его время предания.

Так ли обстояло дело или не совсем так, трудно сказать. Однако действия Павла I относительно тела князя Потемкина, кажется, подтверждают это. 27 марта 1798 года генерал-прокурор князь Куракин сообщил новороссийскому гражданскому губернатору, тайному советнику Селецкому, следующее секретное предписание: «Известно государю императору, что тело покойного князя Потемкина доныне еще не предано земле, а держится на поверхности в особо сделанном под церковью погребу[233] и от людей бывает посещаемо, а потому, находя сие непристойным, высочайше соизволяет, дабы все тело, без дальнейшей огласки, в самом же том погребу погребено было в особо вырытую яму, а погреб засыпан землей и изглажен так, как бы его никогда не бывало». Повеление, сообщенное князем Куракиным, было исполнено в ночь 28 апреля. Из-за того что все это делалось секретно, возникла легенда, быстро облетевшая Россию и проникшая даже за границу, о том, что будто бы тело князя Потемкина вынуто было из гроба и выброшено[1020].

Ненависть Павла к Потемкину была так велика, что он предпринял и другие меры в борьбе с покойником. Он приказал уничтожить памятник последнего, сооруженный по повелению Екатерины II в Херсоне[1021]. Кроме того, Павел 24 сентября 1800 года подписал указ, согласно которому город Григориополь, названный, по-видимому, так в честь Потемкина[234], «отныне так не именовать, а называть его и быть ему под прежним названием того места городом Черным»[1022].

Было ли это наказанием за попытку отстранения от власти, долговременное третирование или за участие в перевороте 1762 года? Трудно сказать. К. Рюльер считает, что Потемкин принимал непосредственное участие в убийстве Петра Федоровича[1023]. Весьма любопытно, что этого не опровергла Дашкова, которая, как уже говорилось, отрицала участие в убийстве Петра Федоровича Теплова. Князь Лобкович, австрийский посланник, сообщал в свое министерство в шифрованной депеше от 20 марта 1774 года о Потемкине, что «он был одним из тех, кто сопровождал Петра Третьего в Ропшу и который там его прикончил» (einer von dennen ware, welche Peter dem Drit-ten nach Ropsch begleitet und ihm allda den Geraus gemachty[1024]. Правда, знаменитый Кастер категорически отрицал это мнение. Он писал: «Ложь, что Потемкин, как иногда утверждают, был при этом. Достойные доверенности персоны, которые тогда были в России, отрицали это дело, и Потемкин всегда его с негодованием отрицал»[1025]. Гельбиг подтверждает, что среди гусар и гвардейских унтер-офицеров, сопровождавших на конях от Ораниенбаума повозку с арестованным Петром Федоровичем, Потемкин выделялся своей прекрасной внешностью (schöne Gestalt)[1026]. Согласно первому письму А.Г. Орлова из Ропши (ОР1), Потемкин бескорыстно участвовал в команде, караулившей бывшего императора. Факт примечательный, который не мог пройти мимо Павла Петровича, скорее всего читавшего после смерти матери ропшинские документы, и в частности ОР1.

Глава 4

Врачи

Смерть Петра Федоровича и проблемы врачей

Несомненно, что врачи в ропшинской трагедии играли значительную роль: они многое узнали и увидели своими опытными глазами; кое-кто из них даже дожил до павловских времен, и отношение к ним Павла I весьма интересно. Об этих людях пойдет речь в этой главе.

7 июля 1762 года появился следующий манифест о смерти Петра Федоровича: «В седьмой день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, что бывший император Петр III обыкновенным, прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим впал в прежестокую колику. Чего ради, не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой, которою мы одолжены к соблюдению жизни ближнего своего, тотчас повелели отправить к нему все, что потребно было к предупреждению следств из того приключения, опасных в здравии его и к скорому вспоможению врачеванием. Но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего вечера получили мы другое, что он волею всевышнего Бога скончался. Чего ради мы повелели тело его привезти в монастырь Невский для погребения в том же монастыре, а между тем всех верноподданных возбуждаем и увещеваем нашим императорским и матерним словом, дабы без злопамятствия всего прошедшего с телом его последнее учинили прощание и о спасении души его усердные к Богу приносили молитвы. Сие же бы нечаянное в смерти его Божие определение принимали за промысл его божественный, который он судьбами своими неисповедимыми нам, престолу нашему и всему отечеству строит путем, его только святой воле известным» (курсив наш. – О. И.)[1027].

Заметим, что слова «все, что потребно» звучат как-то туманно; включают ли они и хорошего врача? В следующем документе императрица говорит вполне определенно о докторах, которые пытались спасти Петра Федоровича. Речь идет о письме Екатерины II к

Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года. В нем императрица более подробно рисует картину болезни и смерти Петра Федоровича. После прибытия в Ропшу, по словам Екатерины, «страх вызвал у него понос, который продолжался три дня и прошел на четвертый; он чрезмерно напился в этот день, так как имел все, что хотел, кроме свободы… Его схватил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу; он был два дня в этом состоянии, за которым последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он испустил дух, потребовав [перед тем] лютеранского священника. Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела его вскрыть, но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа [отравы][235]; он имел совершенно здоровый желудок, но умер он от воспаления в кишках и апоплексического удара. Его сердце было необычайно мало и совсем сморщено» (курсив наш. – О. И.)[1028]. Никаких заключений безымянных докторов ни о ходе болезни («скорбный лист»), ни о результатах вскрытия не сохранилось, да и вряд ли они существовали.

Екатерина II не особенно почитала медиков. В 1784 году к русскому императорскому двору прибыл доктор М.А. Вейкард, пожалованный званием камер-медика. Так вот он писал в своих воспоминаниях об отношении к медицине при дворе Екатерины II: «Все эти господа, по примеру государыни, хотели быть философами и отличительною чертою их философии было презрение к лекарству и врачам. К этому разряду людей принадлежал Потемкин и другие»[1029]. Правда, известно, что Екатерина II первой в России привила оспу себе и сыну Павлу. Нет сомнения, что она прибегла и к вскрытию Петра Федоровича. Традиция «анатомирования» при русском дворе была. Так, Петр II приказал вскрывать умерших граждан с целью выяснения причин заболевания[1030]. Знала, вероятно, Екатерина II и о распоряжениях Елизаветы Петровны по поводу членов Брауншвейгского семейства. Камергер Корф, отправленный в Холмогоры в ноябре 1744 года, получил от императрицы секретный приказ, в котором говорилось: «Ежели, по воле Божией, случится кому из известных персон смерть, особливо же принцессе Анне или принцу Иоанну, то, учтя над умершим телом анатомию и положа в спирт, тотчас то смертное тело к нам прислать с нарочным офицером…» (курсив наш. – О. И.)[1031]. Екатерина II, судя по письму ее к М.Н. Волконскому, о смерти великой княгини Натальи Алексеевны, интересовалась подлинными причинами смерти последней, основываясь на вскрытии. «…По кончине, при открытии тела, – писала императрица, – оказалось, что великая княгиня с детства была повреждена, что спинная кость не токмо была такова S, но часть та, коя должна быть выгнута, была вогнута и лежала [у] дитяти на затылке; что кости имели четыре дюйма в окружности и не могли раздвинуться, а дитя в плечах имел до девяти дюймов. К сему еще соединялись другие обстоятельствы, коих, чаю, примера нету…»[1032]

Если бы Петра Федоровича действительно пытались отравить, как утверждает большинство иностранцев, то следы этого наверняка были бы найдены в ходе вскрытия. Может быть, Екатерина II не обманывала Ст.-А. Понятовского, когда писала о том, что Петр Федорович «имел совершенно здоровый желудок»?

Как иностранцы, так и русские писатели и историки подсмеивались над формулировкой причин смерти Петра Федоровича: «припадком геморроидическим впал в прежестокую колику». Когда в ноябре 1762 года Екатерина II хотела пригласить в качестве воспитателя к Павлу Петровичу знаменитого Даламбера, то он, отклонив предложение, в письме к Вольтеру, намекая на приведенную причину, заметил: «Я очень подвержен геморрою, а он слишком опасен в этой стране»[1033].

Однако следует заметить, что как русские, так и иностранцы очень часто прибегали к «диагнозу» – «колика». Так, знаменитый Б.Х. Ми-них писал об одном эпизоде из своей жизни: «В то время я заболел коликой столь жестокой, что, не испытывавший до тех пор никогда ничего подобного, я думал, что умру в тот же день; врачи, а с ними и все остальные полагали, что я был отравлен; однако через три недели я оправился от болезни…» (курсив наш. – О. И.)[1034] Штелин рассказывал так о причинах смерти известного художника-портретиста итальянца П.А. Ротари: «В июле 1762 года у него был приступ колик из-за запора. Он никому ничего не сказал и хотел вылечить себя сам чрезмерным употреблением ревеня, но от этого у него началось внутреннее воспаление, и он скончался прежде, чем к нему приехал вызванный врач» (курсив наш. – О. И.)[1035]. Обращает на себя внимание не только «диагноз», но и дата события.

5 января (по и. ст.) 1762 года английский посланник в России Р. Кейт сообщал своему двору о смерти императрицы Елизаветы Петровны следующее: «Сегодня в два часа пополудни скончалась императрица (25 декабря ст. ст.). Вечером в прошлое воскресенье учинилась с нею прежестокая геморроидальная колика, и после сего уже не оставалось никакой надежды…» (курсив наш. – О. И.).

Екатерина II также охотно употребляла этот «диагноз». Так, рассказывая о болезни Елизаветы Петровны в 1749 году, она замечает: «…императрица опасно заболела от колик вследствие запора»; через некоторое время «…у императрицы был снова приступ колик от запора, от которых ей было так плохо зимою того года»[1036]. В «Записках» Екатерины II встречается термин «сухая колика» (у Н.Н. Чоглокова)[1037].

А вот что сообщает Екатерина II вполне откровенно о своих болезнях: «В ночь накануне дня приезда принца Карла я почувствовала такую сильную колику с таким поносом, что мне пришлось больше 30 раз ходить на судно; несмотря на это и на схватившую меня лихорадку, я на следующий день оделась, чтобы принять саксонского принца» (курсив наш. – О. И.)[1038].

Полагаем, однако, что кто-то подсказал Екатерине некоторые формулировки болезни Петра Федоровича, которые она использовала в письме к Ст.-А. Понятовскому. Например, обращает на себя внимание упоминание о необычайно малом и сморщенном сердце[236]. На последнее обстоятельство почти никто из исследователей – ни историки, ни судмедэксперты, как в прошлом, так и настоящем, насколько нам известно, не обратили внимания. Только А.Б. Каменский в своей книге «Под сению Екатерины» указал, что «маленькое сердце» означает дисфункцию других органов и вместе с тем ведет к вероятному нарушению кровообращения[1039].

Обратимся теперь к рассказу датского дипломата А. Шумахера. Он сообщает, что по приезде в Ропшу из-за нервного потрясения у бывшего императора испортилось пищеварение (о чем писала и Екатерина) и начались мучительные головные боли. 1 июля в Петербург прибыл курьер с известием, что Петр Федорович нездоров и требует своего гоф-хирурга Людерса, а также своего мопса и скрипку. «Согласно устному докладу о болезни императора, – продолжает Шумахер, – Людерс выписал лекарства, но их не прислали[237]. Императрица стала уговаривать Людерса и даже велела ему отправиться к своему господину, с которым ему следовало обойтись самым наилучшим образом, однако Людерс опасался оказаться в продолжительном заключении вместе с императором и некоторое время пребывал в нерешительности. Только 3 июля в полдень ему пришлось волей-неволей сесть в плохую русскую повозку, рядом с мопсом и императорской скрипкой, и отправиться с максимальной скоростью».

Тем временем, по словам Шумахера, «один принявший русскую веру швед из бывших лейб-компанцев – Шванвич (о нем подробнее пойдет речь в главе «Фантомы». – О. И.), человек очень крупный и сильный, с помощью еще некоторых других людей жестоко задушил императора ружейным ремнем. О том, что этот несчастный государь умер именно такой смертью, свидетельствовал вид бездыханного тела, лицо у которого было черно, как это обычно бывает у висельников или задушенных». В тот же день, то есть 3 июля, в Ропшу был послан гоф-хирург Паульсен. При этом датский дипломат сообщает следующую подробность: «Стоит заметить, что Паульсен поехал в Ропшу не с лекарствами, но с инструментами и предметами, необходимыми для вскрытия и бальзамирования мертвого тела…»[1040]

О немецком хирурге по фамилии Людерс (Ltiders) упоминает и Г. Гельбиг в своей «Биографии Петра III». Он пишет: «Острые переживания со времени переворота привели императора к болезни. Государыня по своей инициативе послала к нему в Ропшу искусного немецкого хирурга (geschickten deutschen Wundartz) по фамилии Людерс, где он должен был оставаться и помогать больному»[1041]. Гельбиг утверждает, что Людерс был свидетелем сцены убийства Петра III: он якобы остановился в дверях от удивления, но вскоре был вытолкан двумя гренадерами на террасу, где видел отчаяние А.Г. Орлова. После убийства убийцы, пытавшиеся представить смерть Петра Федоровича естественной, вызвали Людерса и будто бы сказали ему, что у бывшего императора произошло сильное кровотечение из легких (Blutsturz). Людерс нашел Петра Федоровича уже мертвым и следы убийства на полу[1042]. О присутствии в Ропше Паульсена Гельбиг, вероятно, ничего не знал.

Тело Петра Федоровича, по-видимому, действительно вскрывали (как и сообщается в письме Екатерины II к Ст.-А. Понятовскому), но дошли ли до императрицы истинные результаты вскрытия – вот вопрос. Гельбиг сообщает, что полноценного вскрытия не было. Он пишет, что 18 июля (нового стиля) в Ропшу был послан императорский лейб-медик (kaiserlicher Leibartz). Когда он возвратился в Петербург, то сделал доклад (Гельбиг не указывает кому), содержание которого намеренно, как бы по секрету (unter der Hand), сделали достоянием гласности. В нем говорилось, что в теле покойного был найден полип…. «Но истинная история этого “вскрытия”, которую врач доверил по секрету своим ближайшим друзьям, – пишет Гельбиг, – была следующей: этот человек нашел покойного лежащим на столе в темной комнате, покрытым большой тряпкой (großen Tuche). Придворный, которому было поручено дежурство у тела, приподнял уголок тряпки, где были ноги, и сказал: “Оставьте это. Я достаточно долго знал императора, чтобы понимать, что он не слишком долго мог бы прожить”»[1043]. Сразу же после того, как лейб-медик закончил «свою напрасную работу» (sein vorgebliches Geschaft), поспешили приготовить труп к церемонии прощания. Стоит еще раз обратить внимание на указание А. Шумахера о том, что гоф-хирург Паульсен приехал в Ропшу «с инструментами и предметами, необходимыми для вскрытия и бальзамирования мертвого тела». Но Гельбиг пишет не о гоф-хирурге, а о лейб-медике. Полагаем, что он хорошо понимал разницу в этих чинах.

Гельбигу, несмотря на его уверения в том, что он получал свои сведения не только от современников, но и от некоторых участников событий, трудно поверить, и прежде всего потому, что неверно указана дата смерти Петра Федоровича – 17 июля[238] (по и. ст.)[1044]. Следовательно, человек, сообщавший сведения Гельбигу, не знал важнейшей подробности – ранней смерти Петра Федоровича. Знал ли он тогда достоверно и остальное? Странно, что Гельбиг почему-то не сообщает имя лейб-медика, будто бы разболтавшего друзьям государственную тайну; ко времени выхода его книги[239] почти все главные действующие лица были в могиле. Возможно, ему это имя не сообщили. Но Людерса он все-таки назвал!

Есть основания полагать, что участвовавшие в лечении и вскрытии Петра Федоровича хирурги получили за это деньги. Так, в записке Екатерины II к Олсуфьеву от 31 августа 1762 года сказано: «Лекарю Паульсину две тысячи. Лидерсу тысячу рублей. Урлиху тысячу рублей. Отдать им из кабинета. Екатерина»[1045]. Примечательно, что имена медиков не были скрыты и им не платили по секретным статьям, как следует из некоторых записок Екатерины II к

А.В. Олсуфьеву (например: «Ад. Васчу. Отпустить г-ну Теплову для ему известной посылки четыре тысячи рублей»; «О некоторой секретной выдаче 8000 рублей» и т. д.)[1046]. Правда, возникает одна только проблема: Гельбиг пишет о лейб-медике, а Паульсен, Ульрих и Людерс были гоф-хирургами. Говоря о Людерсе, например, Гельбиг величает его просто хирургом (Wundartz). Но он мог и ошибиться.

«Я опасалась, не отравили ли его офицеры», – пишет Екатерина II в цитированном письме Ст.-А. Понятовскому. О том, что Петра Федоровича пытались устранить подобным образом, говорили многие современники событий. Голштинец Д.Р. Сивере рассказывал о слухах, что убийцы первоначально использовали отравленную землянику, но потом задушили бывшего императора[1047]. Л. Беранже 10 (21) августа сообщал своему двору о том, что Теплов пытался заставить Петра Федоровича «силой глотать микстуру, в которой он растворил яд, коим хотели убить его». «Государь, – пишет француз, – долго сопротивлялся приему микстуры, выражая сомнения в том, что содержимое бокала – лекарство, и полагают, что он уступил только силе и угрозам. Добавляют, что после этого он попросил молока, в чем ему бесчеловечно было отказано, и что яд не произвел скорого действия и тогда решили его задушить». Беранже особо оговаривал достоверность этого сообщения, прибавлял, что «врач Крузе, которого он ненавидел и которого послали к нему, подозревался в приготовлении этого яда. Он сделался после этого лекарем великого князя»[1048]. А. Шумахер без колебаний указывает на изготовителя яда: «Так, статский советник доктор Крузе приготовил для него отравленный напиток, но император не захотел его пить»[1049]. Кастера пишет, что отраву приготовил придворный медик, имя которого он принципиально не хочет называть («Без сомнения, этот подлец не заслуживает того, чтобы его имя стало известно»)[1050].

Гельбиг считал, что в этом деле участвовал лейб-медик императрицы, имя которого он отказывался (как и Кастера) называть, сообщая только, что яд был в бургундском[1051]. Об этом враче Гельбиг говорил только то (в сноске на той же странице), что когда Г.Г. Орлов попал в немилость и должен был под предлогом болезни остановиться в Гатчине, то ему прислали именно этого врача[1052]. Как только тот вошел в комнату, Орлов закричал: «А, ты, конечно, принес мне бургундского вина!» Что касается последнего, то Дашкова подтверждает особую любовь к нему Петра Федоровича[1053]. Она же, кстати сказать, намекает на яд как способ решения политических проблем. «Во время своего первого вояжа за границу в 1770 году, – пишет Дашкова по поводу обвинений Екатерины II в смерти Ивана Антоновича[240], – мне с большим трудом удалось снять с императрицы подозрение в подобной двойной измене…Еще до приезда в Спа я говорила господину и госпоже Неккер, а затем то же повторяла в Париже, что именно французам, имевшим министром кардинала Мазарини, совсем не следовало бы полагать, будто у монархов и министров нет другого средства избавиться от неугодных лиц; очевидно, всем известно, что некоторое количество какого-либо питья кончает дело и быстрее, и без огласки» (курсив наш. – О. И.)[1054].

Правда, русским было далеко до европейцев, проявлявших чудеса жестокости и коварства. В памяти всплывает лишь медик Елисей Бомелий (Elias van Bommel), или, как его называли русские, «дохтур Елисей», голландец, ставший лейб-медиком Иоанна Грозного, который его так полюбил, что безотлучно держал при себе в Москве и в Александровской слободе. Бомелий принимал постоянное участие в казнях; он, как утверждают, предложил Иоанну расправляться с его противниками ядами и готовил их с таким искусством, что намеченные царем жертвы умирали в назначенный день и час. Кому он передал (и передал ли) свои секреты в России, неизвестно. Бомелий был обвинен в посягательстве на жизнь царя, жестоко пытан и быстро скончался.

Известно, что Павел I боялся отравления и, как утверждает А. Коцебу, за несколько дней перед своей кончиной он приказал, чтобы кушанья его готовились не иначе, как шведской кухаркой, которая была помещена в небольшой комнате возле собственных его покоев[1055]. Эта реакция, как считают, не была случайной.

Здесь возникает проблема яда, которым могли попытаться отравить Петра Федоровича. Гельбиг пишет, что А.Г. Орлов якобы надеялся, что яд будет действовать «незаметно, надежно и быстро». Если хотели применить стандартный яд, например мышьяк, то должны были понимать, что у умершего будут характерные признаки, как внешние, так и те, которые обнаружит вскрытие. Кроме того, тем, кто хотел скорой смерти бывшего императора, нужно было выбирать быстродействующий яд, который к тому же мог быть помещен в среду (например, вино), которая не устраняла его действия. Над решением этих проблем должен был думать, несомненно, специалист.

Ролан Вильнёв в книге «Яды и знаменитые отравители» пишет, что в XVII–XVIII веках у преступников, кроме мышьяка – «отца ядов»[241], имелся на вооружении целый арсенал ядов, простых и сложных, способных нанести вред здоровью или вызвать немедленную смерть. Часто прибегали к получению птомаинов[242] – смешивали мышьяк с алкалоидами – продуктом гниения животных клеток. Были известны также ядовитые свойства сурьмы, ртути, опия, грибов, «колдовских трав», в Италии даже был открыт яд «аква тофана»[243] – сильнеишее по своему действию вещество, составление которого некоторые ошибочно приписывают Борджиа[1056]. Считают, что названный яд не терял своей силы, если добавлялся в кофе или шоколад, но вино могло его частично нейтрализовать (вспомним, что яд убийцы Петра Федоровича якобы подали ему, по одной версии, в водке, а по другой – в его любимом бургундском).

Жан де Малесси сообщает о группе сильных растительных ядов, известных в то время. Он пишет: «Совсем не сложно подмешать в кушанье белены, белладонны, волчьего корня или анемоны. Неудивительно, что жертва являлась на суд Божий почти что в срок; а обнаружить в теле жертвы смертельно опасные алкалоиды медицина в то время еще не могла»[1057].

Следует также иметь в виду, что ядом могло стать и лекарство в случае его передозировки; аптекарь, врач становились убийцами. Яд могли дать не только в напитках, но и в растворе для клизмы, столь популярной в свое время[1058].

Что касается противоядий, например против мышьяка, то они, по словам Вильнёва, были «самыми странными». Ученые того времени советовали употреблять обыкновенные чернила, мыло, молоко и минеральную сернистую воду, рекомендовали также легкие наркотики, ванну и кровопускание[1059]. По-видимому, об одной из таких рекомендаций вспомнил, если верить иностранным известиям, Петр Федорович, будто бы потребовавший себе молока[244].

Остается также не совсем ясным, когда начали травить бывшего императора: в день смерти (как пишут большинство иностранцев) или по приезде в Ропшу? Последнее предположение, как нам представляется, совершенно исключить нельзя. А.Г. Орлов в своих письмах указывает на плохое самочувствие Петра Федоровича; не было ли оно результатом тайного отравления, на которое намекала княгиня Дашкова? В этой связи можно с известной долей вероятности предположить, что отравлению (не полному) подвергся и слуга Петра Федоровича, о котором Орлов замечает во втором письме: «А теперь и тот приставленный к нему для услуги лакей Маслов занемог». Лакей мог попробовать то, что давали есть и пить его господину; нельзя совершенно исключить, что от самого Маслова, как нежелательного свидетеля, попытались избавиться подобным образом. Правда, мы, к сожалению, не знаем признаков его болезни.

Вопрос о симптомах болезни (отравления?) Петра Федоровича является весьма интересным. Выдающийся французский ученый XIX века Амбруаз Огюст Тардье (Tardieu) в книге «Судебно-медицинское изучение отравлений» дал следующую классификацию отравлений:

1. Отравления раздражающими и разъедающими ядами, оказывающими местное раздражающее воздействие на пищеварительные органы (кислоты, щелочь, кислые соли, хлор, йод, бром, щелочные сернистые соединения и сильнодействующие вещества).

2. Отравления ядами, вызывающими астению[245] или заболевания, напоминающие холеру, оказывающими общее отрицательное воздействие на организм, быстро приводящими к глубокой депрессии и упадку жизненных сил (мышьяк, фосфор, медные соли, соли ртути, этана, висмута, рвотные средства, селитра, сок щавеля, дигиталис[246] и глюкозид дигиталиса).

3. Отравления дурманящими ядами, оказывающими отрицательное воздействие на нервную систему (вещества на базе свинца, углекислый газ, окись углерода, углеродный водород и сероводород, эфир, хлороформ, белладонна, табак и другие ядовитые пасленовые, крапчатый болиголов и ядовитые грибы).

4. Отравления столбнячными ядами, оказывающими сильнейшее воздействие на нервные центры, способными привести к летальному исходу (стрихнин, рвотный орешек, синильная кислота, аконит, сульфат хинина, кантаридины, камфара и алкоголь)[1060].

Похоже, что симптоматика Петра Федоровича больше соответствовала второму пункту; правда, подобную картину могли дать и другие недуги бывшего императора. Кастера сообщает почти фантастическую подробность: «Яд, который заставили принять царя, должен был быть очень сильным, потому что у всех, кто имел смелость приблизить свои уста к его, распухли губы»[1061]. Не исключено, что подобное явление обусловливалось веществами, которые применяли при нанесении грима на лицо покойника, а также препаратами, использовавшимися для мумификации.

Нет сомнения, что Екатерина II хотела помочь Петру Федоровичу. Об этом свидетельствует упоминавшееся выше ее письмо от 30 июня В.И. Суворову в Ораниенбаум. Екатерина пыталась обеспечить бывшего императора любимыми вещами и даже собакой. Кроме того, если верить Дашковой, Петр Федорович сам выбрал место своего заключения – Ропшу, которой владел, будучи великим князем (о Ропше пойдет особый разговор ниже)[1062]. Как следует из письма Екатерины II к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа, она эти просьбы выполнила. Странно, что императрица не упомянула врача. Заметим, что иностранные дипломаты знали о просьбах Петра Федоровича и, кроме названных «вещей», упоминали еще немецкую Библию и романы[1063]. Заметим, что в то время Петр Федорович, по-видимому, был еще в состоянии забавляться с собакой, играть на скрипке и читать романы. В противном же случае речь шла только о присылке врача.

Как видно из приведенных выше данных, смерть Петра Федоровича остается до сих пор загадкой. Понимая, что этот вопрос нельзя решить без профессионала, мы в феврале 2010 года обратились к известному петербургскому судмедэксперту, профессору Ю.Н. Молину с просьбой дать оценку того, что было сказано в манифесте о смерти бывшего императора и в письме Екатерины II к Ст.-А. Понятовскому. Юрий Николаевич не только нашел время ответить нам, но и разрешил этот ответ опубликовать. Полагаем, что мнение специалиста имеет первостепенный интерес для нашей темы. Профессор Молин писал:

«Несколько строк о присланном Вами для комментария письме Екатерины И. Врачу трудно оценить текст императрицы, обсуждающей причину смерти Петра III на бытовом уровне. Так называемые нейропсихогенные поносы не являются редкостью, но, как правило, протекают доброкачественно и быстро без лечения.

Далее. “Коликами” в XVIII веке называлась большая группа симптомов, а не только тяжелый болевой приступ, как это принято сейчас. Поэтому понять, что имела в виду Екатерина под “геморроидальными коликами”, очень трудно. Если обострение геморроя – то такое состояние не сопровождается угрожающими приливами крови к мозгу (возможно, повышением артериального давления?).

Теперь о “результатах вскрытия”. “…Не нашли ни малейшего следа отравы” – голословное утверждение! Даже сегодня остается обширная группа ядов (так называемых общефункциональных), не выявляемых судебно-химическим исследованием, даже с использованием новейшей диагностической аппаратуры. “Умер от воспаления в кишках…” – с учетом известных обстоятельств – невероятная причина смерти, которой должен предшествовать перитонит (воспаление брюшины), имеющий характерную клиническую картину, либо опасная инфекция (холера). Их у Петра III не было.

“…Его сердце было чрезвычайно мало…” Опять бытовая профанация. Размеры сердца взрослого коррелируют с общей анатомо-физиологической характеристикой (условно принято считать размеры сердца примерно равными величине сжатого кулака). Естественно, у низкорослого худощавого Петра III сердце было мало по размерам, если сравнивать его с сердцем высокого атлетически сложенного мужчины.

О главном. Умер… от апоплексического удара; пишет Екатерина II, преподнося кровоизлияние в мозг, как следствие болезни. Мне думается, что кровоизлияние действительно было, но не вследствие болезни (обычно бывает у пожилых людей с явлениями атеросклероза и гипертонической болезни), а вследствие травмы головы. Морфологически они часто выглядят похоже, что, возможно, и использовала императрица. Может быть, это было подсказано ее придворными медиками.

Что касается механической асфиксии (от сдавления шеи, груди, закрытия дыхательных отверстий) как одной из вероятных причин смерти, обсуждаемых современниками, а затем историками. Дело в том, что наступление смерти от асфиксии может не сопровождаться внешними травматическими проявлениями (сдавление шеи широкой петлей из мягкого материала, не формирующей странгуляционной борозды; удавление руками в перчатках или через ткань, например шейный платок (шарф) – без следов на коже от ногтей и пальцев; закрытие дыхательных путей мягким предметом, например подушкой и др.). Наряду с отравлениями асфиксия широко применялась для убийств во все времена. При этом зачастую травма головы с возникновением, например, оболочечного кровотечения с обездвиживанием жертвы являлась первым этапом процесса убийства, с его завершением путем механической асфиксии.

Таким образом, суждения Екатерины II о причине смерти мужа и в обсуждаемом письме, и в официальном Манифесте с профессиональной точки зрения не внушают ни малейшего доверия…»

Получив эти разъяснения, мы поставили перед Ю.Н. Молиным следующий вопрос: с точки зрения науки того времени выглядел ли диагноз манифеста и письма к Ст.-А. Понятовскому нелепо? Другими словами: тот, кто составлял манифест, не думал ли именно о нелепом его звучании?

Юрий Николаевич отвечал на поставленный вопрос так: «Выглядел ли диагноз манифеста нелепо? Думаю, что для нескольких сотен человек в России (врачебная корпорация с университетской подготовкой и очень узкий круг образованных аристократов, получивших солидное гуманитарное образование) – конечно, да. Что касается миллионов жителей страны, в массе своей неграмотных, которым манифесты читались уполномоченными властью чиновниками – документ этот составлен, для того времени, достаточно адекватно. Кстати, именно неясности с причиной и родом смерти Петра III явились, по мнению ряда специалистов (разных отраслей знаний), одним из поводов к распространению слухов о спасении государя и появления “Лже-Петров”, в т. ч. Пугачева».

Не можем не привести нашего замечания, которое мы послали по поводу его последнего ответа: «Говоря о “нелепости диагноза”, я имел в виду, прежде всего, иностранцев (миллионы русских были в основном неграмотны), для которых манифест о смерти ПФ был немедленно переведен и в самой России (на немецкий и, кажется, французский языки). А с их мнением еще долго приходилось считаться. Согласилась бы Екатерина на подобное косвенное доказательство своей вины? Здесь есть о чем подумать».

Иоганн Людерс

Около середины XVIII века в России работало несколько Людерсов (Lüders). Так, известно, что с 1758 по 1759 год в качестве портретиста подвизался Давид Людерс (1710–1759), автор портретов супругов Яньковых (хранящихся в Третьяковской галерее)[1064]. Кроме того, советником русского посольства в Англии до декабря 1762 года служил Федор Людерс[1065]. В архиве Медицинской канцелярии сохранилось несколько приказов, касающихся Людерсов. Так, в августе 1758 года появился указ «О увольнении находящегося при Санктпетербургской генеральной сухопутной гошпитали на своем коште волонтера Карла Людерса»[1066]. В конце января 1760 года в Сухопутный госпиталь был определен лекарем Август Людерс[1067]. В августе того же года на должность лекаря в Преображенский полк поступил Людерс, который был лекарем в Генеральном сухопутном госпитале[1068]. Вероятно, речь шла о Карле Людерсе. В деле Медицинской канцелярии «О повышении состоящих в медицинском факультете чинов рангами» нам удалось найти его подпись под «Клятвенным обещанием» (Eides Formular)[247] по поводу того, что он, хирург, получал ранг капитана: Carl Marcus Lüders[1069]. В конце апреля 1762 года он, в ту пору уже лекарь Преображенского полка, пытался получить разрешение «пользовать шпалерной мануфактуры служителей»[1070].

Иоганн Людерс ([Bernhardt] Iohann Lüders), переименованный в России в Ивана Лидерса, прожил большую жизнь: он дожил до времен Павла I, вступив в службу в 1758 году[1071]. Откуда он прибыл в Россию – неизвестно. В записках А.И. Михайловского-Данилевского он назван голштинцем (и дедом графа А.И. Лидерса)[1072]. Возможно, историк узнал это от последнего, а возможно, и заключил сам, подумав, что Петр Федорович мог приблизить только голштинца. Кстати сказать, упомянутый выше Д. Людерс происходил из Нижней Саксонии[1073].

20 февраля 1762 года Иоганн Людерс по именному указу Петра III был пожалован чином «придворного гоф-хирурга» из лекарей[248], а 27 марта по этому поводу состоялся указ Правительствующего сената[1074]. Однако не было определено, откуда Людерс должен получать жалованье и деньги на квартиру и экипаж[1075]. Возникли даже какие-то сомнения в Медицинской канцелярии, почему 30 марта был заслушан вопрос «О бытии в силе именного указу лекарю Иоганну Лидерсу придворным гоф-хирургом»[1076]. Но все закончилось для него положительно. В упомянутом выше деле Медицинской канцелярии «О повышении состоящих в медицинском факультете чинов рангами» под «Клятвенным обещанием», подписанным И. Людерсом в конце апреля 1762 года, значится: «Гоф-хирург Бернгард Иоганн Людерс в секунд-майорском ранге» (Bernhardt Johann Lüders)[1077].

А.И. Михайловский-Данилевский называет Людерса «любимым лейб-медиком» Петра Федоровича[1078]. Но это ошибка: Людерс не был лейб-медиком. Что касается термина «любимый», то и тут не все ясно. С одной стороны, за это говорит именной указ Петра III о пожаловании его гоф-хирургом. Согласно Плану о рангах, принятому в конце февраля 1762 года, именными указами назначались только лейб-медики (которым самим императором устанавливался особый оклад и военный ранг)[1079]. Но с другой стороны, гоф-хирург должен был лечить придворных служителей – лакеев, гайдуков, истопников и т. п., а не придворных. Эту функцию должен был выполнять гоф-медик (имевший ранг полковника), которому назначался оклад в 1500 рублей в год, в то время как оклад гоф-хирурга составлял 600 рублей[1080]. Таким образом, И. Людерс был поставлен от особы императора достаточно далеко, а Петр Федорович его положение почему-то не изменял (что мог, конечно, легко сделать, если бы он действительно хотел приблизить этого человека). Напомним, что

Людерс стал лейб-медиком при Павле I. Вместе с тем за близость к императору говорит упоминание его имени в короткой записке Екатерины II к В.И. Суворову от 30 июня об отыскании его в Ораниенбауме и скорейшей отправке в Петербург. Вполне возможно, что плененный государь хотел видеть рядом в качестве врача земляка, несмотря на то что ему могли и должны были помогать первый лейб-медик Я. Монсей и лейб-медик И. Гюйон.

У Я.Я. Штелина в дневнике сохранилась запись от 15 апреля 1762 года о пребывании Людерса (вместе с Монсеем) в свите Петра Федоровича, приехавшего в Ораниенбаум. Правда, это упоминание единственное[1081]. Ничего не сообщает Штелин о пребывании Людерса в Ораниенбауме и после переворота, хотя под записью 28 июня в 6 часов пополудни значится: «По приказанию государя лейб-хирург его дает ему несколько приемов стального порошка»[1082]. То, что речь идет не о Монсее, следует из примечания Штелина, в котором говорится, что «лейб-медик (так он назван у Штелина) Моунстей» был отпущен (как и некоторые другие) «по своим делам в город, откуда должны были приехать в Петергоф в Петров день», то есть 29 июня[1083]. Но что это был за «лейб-хирург» – осталось неизвестным (и нельзя уже проверить правильность перевода этого термина из-за отсутствия подлинника и даже копии записки Штелина).

Среди плававших с императором к Кронштадту Штелин упоминает гоф-медика Унгебауера[249], который, однако, не был с императором в Ораниенбауме, а находился в Петергофе, откуда был им забран и попал на яхту[1084]. По-видимому, последний не мог давать Петру Федоровичу «стальной порошок», да и вообще не особенно помогал. Этот вывод мы делаем на основании записи Штелина, сделанной в 4 часа пополуночи 29 июня: «Тут ему (Петру III. – О. И.) несколько раз делается дурно, и он посылает за священником тамошней русской церкви»[1085]. Ни о какой медицинской помощи в данном тяжелом эпизоде Штелин не упоминает. Не исключено, что ему не особенно нравился лейб-хирург, дававший Петру Федоровичу стальной порошок и имя которого он не захотел называть. Примечательна также и формула записки Штелина: «По приказанию государя…» Из этого следует, что Петр Федорович уже имел авторитетный для себя рецепт и использовал лейб-хирурга только как аптекаря (что, правда, странно, поскольку тот был если не лейб-медиком, то гоф-медиком). Кстати сказать, в Ораниенбауме имелась своя придворная аптека[1086].

Что же касается «стального порошка», то человеком, его прописавшим, как нам представляется, является лейб-медик Яков Моисей. В книге В. Рихтера «История медицины в России» приводится следующий рецепт от 16 февраля 1762 года для Петра Федоровича:

R. Pulveris antispasmodici Stahlii,

Salis polichresti aa drachman unam.

Misce f. pulvis divid. in jv partes aequales.

Detur.

et

R. Florum Sambuc. unciam semis.

Fol. Meliss. drachmas. duas.

Corticis citri drachmam semis.

Concisa D. S. usurpentur ad modum theae.

Pour sa Majesté l’Empereur

1762 d. 16 Februarii Mounsey[1087].

Кажется, что первая фраза – «Pulveris antispasmodici Stahlii» – может быть переведена так: «порошок антиспазматический стальной».

Чтобы понять, почему Петр Федорович потребовал то, что рекомендовал ему Монсей, нужно сказать несколько слов о биографии последнего. Яков Монсей (James Mounsey) родился в 1700 году вблизи Лочмабена (Шотландия), в семье купца[1088]. До сих пор не удалось установить, где он учился медицине. В 1736 году Монсей вступил в российскую службу, первоначально сроком на три года. Практиковал как военный врач. В 1740 году, будучи во Франции, в Университете Реймса защитил диссертацию и получил диплом доктора медицины. Возвратившись в Россию, Монсей в Петербурге успешно выдержал установленный экзамен, был признан доктором медицины и сразу же взят на государственную службу.

В 1741 году Монсей вновь стал военным врачом. Во время Русско-шведской войны в 1743 году он показал себя превосходным хирургом – «оператором». В 1749 году Монсей был избран членом Королевского общества в Лондоне. В 1751 году хирург прибыл в Москву, где занимался «с отличною славою» медицинской практикой. Через некоторое время по указанию императрицы Елизаветы Петровны на него было возложено лечение находившейся в ссылке в Ярославле жены герцога Э.И. Бирона, которое было успешным.

В 1756 году Монсей решил выйти в отставку, но после скоропостижной смерти архиатра П.З. Кондоиди оказалось, что при дворе не осталось ни одного лейб-медика. 29 сентября 1760 года Яков Монсей указом императрицы был назначен лейб-медиком и пожалован чином действительного статского советника. Он переехал в Петербург и приступил к службе при дворе. В новой должности основное внимание доктор Монсей уделял здоровью императрицы, часто болевшей.

24 декабря 1761 года императрица Елизавета скончалась: Монсей находился у ее постели (вместе с К. Крузе и И. Шиллингом). Сохранилось его письмо, написанное в Ораниенбауме в январе 1762 года. В нем хорошо видна своеобразная натура Монсея. «…Меня позвали ко двору, – писал он, – без всякого желания с моей стороны, и назначили первым врачом императрицы и государственным советником, что соответствует чину генерал-майора. Мне посчастливилось заручиться доверием императрицы, и, проживи она дольше, я убежден, что она осчастливила бы мою семью. Мое поведение во время ее болезни, успехи в лечении и оправданность моих прогнозов увеличили мою репутацию. Так, после смерти императрицы я обнаружил, что завоевал доверие как правительства, так и публики». Далее Монсей пишет: «Нынешний император (Петр III. – О. И.), который давно знал и уважал меня, после своего воцарения сделал меня тайным советником, первым врачом и архиатром. Последние два слова покажутся вам синонимами, но это не всегда так, поскольку в этой стране архиатр является главным директором Медицинской канцелярии и всего факультета, и всех медицинских дел по всей империи, что вы и представить себе не можете. Первые врачи других монархов могут быть велики сами по себе, но их величие не идет ни в какое сравнение с моим, и, благодаря Богу, я не только уважаем и любим моим государем, но также обладаю доверием и дружбой всей нации».

Действительно, 20 января 1762 года появился указ Петра III, в котором говорилось: «Во всевысочайшем уважении искусства, прилежания и трудов, с каковыми действительный статский советник лейб-медик Яков Монсей, по его знанию и искусству всеусердствуя службу оказывал блаженныя и вечной славы достойный памяти государыне императрице, вселюбезнейшей е. и. в. тетке Елисавете Петровне, е. и. в. всемилостивейше пожаловали его, Монсея, за эту его верноусерднейшую и долговременную службу е. и. в. архиатром, первым лейб-медикусом и главным директором над медицинскою канцеляриею и всем медицинским факультетом во всей российской империи, с рангом тайнаго советника и с жалованьем по 7000 рублев ежегодно, и притом он собственною своею персоною в единственном е. и. в. ведении состоять и прямо от е. и. в. повелений зависеть имеет, о чем сенат имеет ведать и куда надлежит послать указы».

В конце упомянутого письма, однако, доктор Монсей, вероятно рисуясь, говорит о том, что он не стремится к большим титулам и высоким должностям. «Тем не менее смею заверить вас, что все это величие было навязано мне, – доверительно пишет он. – Также не могу сказать, что мне это доставляет удовольствие, как можно было бы подумать; действительно, мне немного льстит, что я могу сделать больше добра для моих подчиненных, чем мог любой из моих предшественников…» Речь прежде всего шла о реформе подведомственного ему учреждения.

28 февраля 1762 года Монсей представил Петру III доклад о состоянии медицинского дела в России и о потребностях медицинской службы, «о приведении управления медико-хирургической и аптекарской наук, яко самонужнейшее для пользы общества дело, в лучшее состояние». Монсей считал целесообразным, во изменение существовавшего положения, присваивать ранги и платить жалованье врачам «по старшинству, искусству и заслугам», а военным врачам «производить рационы или рационные деньги» и давать им денщиков «с денежным и хлебным жалованьем». Представленный «План о рангах принадлежащих его императорского величества к медицинскому факультету чинов и о окладах их…» в тот же день был утвержден императором[1089].

В начале июня 1762 года Монсей представил Петру III новые предложения, предусматривавшие, в частности, пенсии состарившимся и отставным врачам. Эти предложения 3 июня 1762 года были также утверждены Петром III. Кстати сказать, Штелин зафиксировал в своем дневнике пребывание лейб-медика Моисея 2 июня в Ораниенбауме.

После переворота Монсей пробыл в своей должности недолго. 22 июля 1762 года вступившая на престол императрица Екатерина II именным указом уволила Моисея в отставку «по слабости здоровья». В указе Сената в Медицинскую канцелярию говорилось: «Указ ея императорскаго величества из Правительствующего Сената Медицинской канцелярии. В имянном ея императорскаго величества высочайшем указе, данном Сенату сего июля 22 дня за подписанием ея императорскаго величества собственный руки написано: тайный советник и лейб-медикус Монсей по причине своего слабого здоровья просил у ея императорскаго величества от двора ея императорскаго величества увольнения и ея императорское величество, в разсуждении долговремянной его в России доктором, а напоследок и у двора ея императорскаго величества лейб-медикусом службы, уволяет[250] его и повелевает Сенату ему, Моисею, производить из Медицинской канцелярии пенсии по тысячи рублей на год, где б он ни находился, по смерть ево. А в Коллегии иностранных дел заготовить к ея императорскаго величества подписанию пристойный апшит и Медицинской канцелярии о том ведать и чинить по ея императорскаго величества указу… Июля 28 дня 1762 года»[1090].

Тут же в деле находится и копия «апшита»: «Божиего милостию мы Екатерина вторая императрица и самодержица всероссийская и прочая, и прочая, и прочая. Известно и ведомо да будет каждому, что наш тайный советник лейб-медикус и архиатер медицинского факультета Монсей, будучи здесь долговременно сперва доктором при армии, а напоследок и при дворе нашем лейб-медикусом, служил и по должности своей так поступал, что оное не инако как к нашей благоугодности было; а понеже ныне он всеподданнейше просил по притчине своего слабого здоровья от нашего двора увольнения, того ради мы его по такому прошению из нашей службы всемилостивейшее уволили и во свидетельство того сей абшит собственноручно подписали и государственною нашею печатью укрепить повелели. Дан в Санкт Петербурге августа 9 дня 1762 года. Екатерина»[1091].

О действительных причинах увольнения Монсея можно только догадываться. Известно, что в письме от начала сентября 1762 года к Ст.-А. Понятовскому Екатерина II заметила: «Монсей негодяй, и я уволила его в отставку»[1092]. Наверно, лейб-медик доставил императрице столь большие неприятности, что она и через два месяца помнила о них. Не проболтавшегося ли Монсея имел в виду в своем рассказе Гельбиг, скрыв его под названием лейб-медика? Есть, правда, и другие возможные объяснения, о которых пойдет речь ниже. В 1763 году Монсей уехал в Шотландию. Он был избран почетным членом Королевского колледжа врачей в Эдинбурге, где и умер 2 февраля 1773 года.

М.Б. Мирский полагает, что наряду с руководством Медицинской канцелярией и всем «медицинским факультетом» России «Монсей как первый лейб-медик неусыпно следил за здоровьем императора, давал ему советы гигиенического характера, лечил в случае какого-либо заболевания». В доказательство этого историк медицины приводит, правда, только упомянутый выше рецепт. Однако рядом находится другой подобный рецепт, выписанный Петру III 3 января 1762 года Иоганном Гюйоном (Gyon или Guyon)[251].

Имя этого врача, как гоф-хирурга, упоминается Штелиным еще при первых болезнях Петра Федоровича[1093]. Несколько раз поминает его в своих «Записках» и Екатерина II. Так, она почти везде пишет: «Мой хирург Гюйон» (116; 131; 172; 292; 298); в одном из мест воспоминаний Екатерина II добавляет: «У меня был старый хирург, француз, по имени Гюйон…» (374, а также 386). Я. Штелин в своих записках «Об архитектуре» рассказывает, что лейб-хирург Гийон критиковал проекты архитектора Ринальди, и ядовито замечает: «Потому что касса великой княгини, из которой мосье Гийон чем чаще, тем охотнее хотел бы кое-что получать, по этой причине постоянно была пустой»[1094].

В. Рихтер, однако, пишет, что Иоганн Гюйон (происхождение которого ему не удалось выяснить) во время царствования Елизаветы Петровны находился в придворной службе и определен был к наследнику престола Петру Федоровичу, который произвел его в лейб-медики и действительные статские советники с жалованьем 4 тысячи рублей в год[1095]. Действительно, согласно документам, у Петра Федоровича в 1756 году был «лейб-хирург Иоганн Гион»[1096]. Нашелся и указ, цитированный Рихтером (правда, подписанный не 20, а 9 февраля), о назначении Гиона «за долговременную и усердную при нас службу в наши лейб-медики…»[1097].

Примечательно, что подобное приближение бывшего императора не испортило хороших отношений к своему старому врачу императрицы. Известным знаком доверия со стороны Екатерины II, отправлявшейся на коронацию в Москву, было включение Гюйона в свою свиту (совместно с Людерсом и Реслейном[252])[1098]. Однако никаких благ, насколько нам известно, во время и по случаю торжеств Гюйон не получил. 31 мая 1763 года он скончался в Москве в возрасте 61 года[1099].

Однако вернемся к И. Людерсу. В старинной описи фонда «Медицинской канцелярии» мы обнаружили дело «Об отсылке придворного лекаря Лидерса к статскому действительному советнику Теплову»[253]. Казалось, будет получено прямое доказательство рассказа А. Шумахера. Но все обстояло значительно сложнее. В тексте первого документа дела (№ 286) говорилось следующее: «В Медицинскую канцелярию. По имянному ея императорскаго величеству указу потребно мне ведать, придворной лекарь Лидере откуды жалованье свое получает, по сколку в год и сколко имеит заслуженого невыданого, и кто у него брат родной, которого сыскать и немедленно прислать во дворец ее императорского величества. Статской действительной советник Григорей Теплое»[254][1100].

В ответе на этот запрос, данном в тот же день, сообщалось: «Из Медицинской канцелярии превосходителному господину действителному советнику Григорью Николаевичу Теплову, на полученное требование соответствуется. Указом не Правителствующаго Сената в Статс-контору апреля 15 дня сего 1762 года велено гоф-хирургу Иоганну Готфрид Лидерсу определенное жалованье по шестисот да на квартиру по сту по дватцати рублев и по сту рублев на екипаж, всего по осмисот по дватцати рублев в год производить ис той Статс-конторы, а получил ли он по которое число, в Медицинской канцелярии неизвестно; в гоф-хирургии определен с тем жалованьем февраля 20 сего ж года, а брат ево лейб-гвардии в Преображенском полку лекарь Карл Маркус Лидере. Июля 3 дня 1762 году. Отослать того ж числа»[255][1101].

Сразу бросается в глаза противоречие между названием дела и его содержанием: вызывается в императорский дворец не придворный гоф-хирург Иоганн, а его брат – лекарь (точнее – штаб-лекарь) Карл Людерс. По-видимому, речь шла о том Людерсе, который был «на своем коште волонтером при санктпетербургской Генеральной сухопутной гошпитали» и был уволен еще в августе 1758 года. В то время он служил лекарем в Преображенском полку. Неясно, для чего брата Иоганна, а не его самого затребовали во дворец? Очень странно, что сведения о Карле Маркусе Теплов не мог получить непосредственно от Иоганна. Из ответа Медицинской канцелярии не следует, что Карл Маркус был вызван. Возникает и следующий вопрос: почему среди важнейших государственных дел (шел шестой день после переворота!) Теплов, «по именному ее императорского величеству указу», интересуется жалованьем гоф-хирурга и его братом?

Ответ на этот вопрос нашелся неожиданно в книге Л. Левина «Российский генералиссимус герцог Антон Ульрих», изданной в 2000 году. Упомянутый исследователь, изучая дело «О содержании Брауншвейгской фамилии под надзором», обнаружил челобитную Людерса[256] на имя Екатерины II. К сожалению, Левин не перевел этот важнейший документ, только указав, что Людерс был назначен в Холмогорскую комиссию лекарем к Брауншвейгскому семейству, но туда не поехал[1102]. Вот текст этой челобитной, переведенной для нас сотрудником РГАДА – Е.Е. Рычаловским, большим знатоком немецких рукописных текстов:

«Всепресветлейшая, державнейшая государыня императрица, самодержица всероссийская. Всемилостивейшая государыня императрица! Да соизволит Ваше императорское величество благосклоннейше разрешить мне при отъезде отсюда с глубочайшим благоговением настоящим еще просить и умолять о высокомилостивейшем повелении:

1) дабы ныне выплачено мне было заслуженное мною жалованье и кроме того треть вперед;

2) дабы я впредь, как и доселе происходило, оставлен был хирургом при российском императорском дворе и с тем же жалованьем, и оное жалованье выплачивалось всякую треть года моему брату или кому я сие поручу.

Особливо же умоляю сим Ваше императорское величество, смиреннейше припадая к стопам, и впредь оказывать мне в мое отсутствие высокую Вашу и бесценную милость и благоволение, с каковыми я по смерть пребуду Вашего императорского величества всепокорнейший слуга Бернгард Иоганн Людерс. Санкт-Петербург июля 2 дня 1762 года»[257][1103]. Этот документ ставит под сомнение сложившуюся версию событий, принятую в исторической литературе, и требует внимательного изучения и понимания его связи с другими известными фактами и документами.

Начнем с текста. Если временно отвлечься от того дела, в котором эта челобитная находилась (а попасть она и следующий за ней ответ Медицинской канцелярии могли случайно или преднамеренно из других дел), то в глаза бросаются следующие обстоятельства: Людерс уезжает, но куда – не пишет (по-видимому, сохраняя секретность); командировка предстоит длительная, поскольку гоф-хирург просит выплачивать свое жалованье каждую треть года (значит не одну!) и первую треть – вперед; все решалось, по-видимому, так быстро, что Людерс точно еще не знал – кто будет получать его жалованье (вероятно, он не успел даже поговорить об этом с братом); понимая, что отлучка предстоит длительная, гоф-хирург просит о том, чтобы его не только не забыли, но сохранили в придворном штате новой императрицы. Бросается в глаза и то, что Людерс не пишет о части жалованья, имея в виду, что другая его часть будет нужна ему в месте командировки. Следовательно, он подразумевает, что там будет получать особую зарплату. Из этого, кстати сказать, просматривается один из мотивов этой длительной и трудной поездки – деньги. Мы не знаем точно, была ли в то время у Людерса семья, но, будучи гоф-хирургом, он наверняка должен был тратить много для поддержания своего статуса (одежда и т. п.). Заметим, что его брат, Карл, будучи штаб-лекарем Преображенского полка, подрабатывал, пользуя с начала февраля 1762 года работников шпалерной мастерской. Он даже решил узаконить эту работу и в апреле того же года обратился в Медицинскую канцелярию с просьбой выплачивать за нее 200 рублей в год. Однако последняя предложила всего 60 рублей[1104]. Чем закончилось это дело, неизвестно.

Необходимо заметить, что в царствование Елизаветы Петровны положение с выплатой денег в Холмогорскую комиссию было крайне нерегулярным, о чем И. Людерс не мог не знать. Хотя туда и ассигновалось ежегодно 6 тысяч рублей, но отпуски этой суммы, как указывает М. Корф, постепенно все более и более замедлялись, и еще в 1751 году офицер Вымдонский жаловался, что уже за целых пять лет не плачено жалованья команде. Деньги на мундиры с 1744 по 1749 год могли быть выданы лишь в июне 1751 года, а жалованье и амуниция с 1750 по 1754 год – лишь в конце 1753 года и т. д. Когда наконец приходили давно просимые деньги, составлявшие всегда только часть годичной ассигновки, то их едва ставало на уплату главнейших долгов, и после того комиссия снова начинала бедствовать до новой присылки. Иногда задержка денег была так длительна, что никто из купцов и поставщиков не хотел более отпускать комиссии в долг даже съестные припасы. 5 мая 1753 года один из старших офицеров комиссии писал: «Крайняя от толь долговременной неприсылки денежной суммы нужды истинно всякаго рассуждения лишили, ибо как известный персоны (Брауншвейгской фамилии. – О. И.) с служителями по требованиям их обуви и прочих потребностей не получают, так и для придворных служителей не точию чего другаго, но и самой необходимой вещи – ржаной муки (которой теперь недели на 1/2 только осталось) – не имею; а солдаты как пробавляются, уже Бог один знает, а в долг как здесь, так и у города за толь долговременным неплатежом более ни на копейку не дают, разве обманом: что завтра отдадим, завтра деньги будут. В такой крайности я бы из своих сколько-нибудь денег употребил, но ей-ей не имею: четыре трети[258] жалованья ни пяти рублей не получаю, и который были, те роздал солдатам и прочим служителям»[1105].

Положение начало изменяться к лучшему лишь с приходом к власти Екатерины II. Повторяем: обо всем этом не мог не знать И. Людерс, поскольку информация из Холмогор просачивалась по различным каналам. Так, 20 апреля 1751 года из Холмогор в Петербург ушел тревожный доклад, в котором говорилось: «А что же бы про нашу комиссию посторонние люди не знали, и на оное всенижайше вашему высокопревосходительству доношу, что не только здесь или у города Архангельскаго про нее знают, но уповаю, что во всей немецкой земле и во всей Голландии об ней известны, понеже прежде купцы иностранные, которые поехали от города Архангельскаго зимою через немецкия земли в Голландию, и те здесь на дворе были и кушали у него, господина капитана, тако ж нередко от города к нему ж, капитану, в гости приезжают, как прокурор и другие офицеры и купцы иностранные, и живут суток по пяти и более»[1106].

Осведомленность посторонних лиц была так велика, что буквально через две недели после увоза Ивана Антоновича из Холмогор об этом стало известно. «Дворцовая заготовщица» Авдотья Кирова заявила офицерам комиссии, что в Холмогоры прибыли за принцем люди и увезли его. На все опровержения Кирова упорно говорила: «Были и вывезли принца, и он теперь в Шлиссельбурге». И это несмотря на то, что у пустых покоев Ивана Антоновича оставили для вида караул, который держали там до его смерти. Попав в Тайную канцелярию, Кирова сказала несколько слов и об остальных членах Брауншвейгского семейства: «Безвестные арестанты наги, босы и голодны, а потолки в покоях ветхи и арестантов могут задавить»[1107].

Наверняка доходили до Петербурга (вероятно, и до Людерса) слухи и о тяжелейшей ситуации в Холмогорской комиссии. Солдаты часто дрались между собой, офицеры издевались над подчиненными, все вместе терроризировали население Холмогор. Они бродили по селу, иногда врывались в дома, избивали хозяев, насиловали женщин, издевались даже над местным священником в церкви, которую раз и ограбили, унеся оттуда утварь с жемчугом; воровали они и в Комиссии: посуду и другие вещи, продавая их в окрестных деревнях. Вымдонский подвергал своих солдат за малейшие проступки мучительным наказаниям – битью палками, заковыванию в кандалы. Некоторые солдаты, не выдержав, решались на самоубийство, а другие умирали от старости и болезней. Переменить место службы или выйти в отставку было невозможно не только для солдат, но и для офицеров; смену и тем и другим присылали очень редко; некоторым охранникам было по 60–70 лет.

Постоянно происходили скандалы по разным поводам и между офицерами. Миллер в подробных рапортах постоянно уличал Вымдонского в растрате казенных денег, в присвоении продуктов, вина и одежды, предназначенных для узников и т. и.[1108] Сам Вымдонский неоднократно (с последних лет царствования Елизаветы Петровны) постоянно просился в отставку; он ссылался на ипохондрию, меланхолию, подагру, хирагру, почти совершенное лишение ума, необходимость оставаться в постели иногда по полугоду, невозможность выходить из избы когда бы то ни было, наконец, на 18-летнюю службу свою в Холмогорах и 40-летнюю в Семеновском полку[1109].

Как замечает Л. Левин, и принцы вместе с немногими придворными, и слуги, и их охранники – все были обречены жить в Холмогорах на положении арестантов, лишь несколько различаясь по степени предоставляемой свободы. Первые могли выходить из дома лишь на прогулку в огороде под присмотром конвоиров, вторые – по служебной надобности ходить по двору, а солдаты и офицеры имели право в свободное от службы время выходить за ограду, чтобы шататься по заснеженным или раскисшим от грязи нескольким улочкам Холмогор и гасить тоску в тамошнем кабаке[1110]. Для согласия на длительное пребывание в подобном месте нужны были очень серьезные мотивы или жесткий приказ.

Однако вернемся к челобитной. Петр Федорович еще жив, а Людерс изменяет ему и подтверждает это письменно; кажется, не было другого смысла хранить подобный документ – без резолюции и без исполнения. Кстати сказать, рассказ Михайловского-Данилевского о том, что Людерс «отказался присягать Екатерине II»[1111] – выдумка, которая опровергается и приводимыми ниже документами.

Любопытно, что в справке Медицинской канцелярии, идущей сразу за цитированной челобитной и подписанной ее начальником (архиатром) Яковом Моисеем, Людерс назван Иоганном Готфридом, а не Бернгардом Иоанном! Только расположение рядом этих документов заставляет нас принять версию, что речь идет об одном и том же человеке, а не о каких-нибудь родственниках[1112]. Странно, что Монсей не знал имени гоф-хирурга (их было не так много), с которым, как мы говорили выше, бывал в Ораниенбауме, и подписал текст справки с явной ошибкой.

Весьма странно и то, что просьба Иоганна о выдаче денег брату вызвала требование Теплова к Медицинской канцелярии выяснить, «кто у него брат родной, которого сыскать и немедленно прислать во дворец ее императорского величества». Зачем «немедленно прислать»? Чтобы получить причитавшиеся Иоганну деньги? Но их мог получить и сам последний, если его миссия была так важна. Да, и на отправление в дальний путь ему должны были дать, говоря современным языком, командировочные. Но об этом не было ни слова, как и о паспорте (вдвойне обязательном в то тревожное для новой власти время) и подорожной. Не Карла ли Маркуса хотели отправить в Ропщу или, наоборот, в Холмогоры?

Обращает на себя внимание, что в деле Медицинской канцелярии нет ни подлинника, ни копии челобитной И. Людерса. По-видимому, это сделано преднамеренно для того, чтобы сохранить тайну его поездки, цель и конечный пункт которой не называются. Сальдерном высказывалось мнение, что власти, дабы скрыть местонахождение бывшего императора, распускали слух, что Петра Федоровича отправят в Архангельск[1113]. Такой вариант нельзя совершенно исключить.

30 июня императрица приказала найти И. Людерса. Если он был в Ораниенбауме, то В.И. Суворов обнаружил его в тот же день, поскольку с 15 до 19 часов произвел перекличку задержанных там военных и, конечно, отослал в Петербург[1114]. По логике вещей, Людерс в тот же день или рано утром 1 июля должен был отправиться в Ропшу. Нельзя утверждать, что он туда не поехал и не вернулся в тот же день назад с отчетом о здоровье Петра Федоровича. Но это лишь возможность. Фактом является то, что Людерс неожиданно был направлен к Брауншвейгскому семейству, с чем, по-видимому, и согласился (2 июля, но не исключено, что и 1-го), пытаясь выторговать за это задолженную зарплату и сохранение своего придворного статуса.

Все это действо окружено загадками. Первая тайна состоит в причинах столь быстрого изменения принятого незадолго решения: Екатерина II требовала направить Людерса к Петру Федоровичу, но тот в Ропшу не поехал, а согласился на не менее (а может, и более) трудную и длительную работу – следить за здоровьем Брауншвейгского семейства в далеких Холмогорах, сменив блистательный Петербург на секретное, чуть ли не тюремное положение. Любопытно, что Людерс боится, что его за это время могут совсем забыть и даже исключить из штата. Было ли это свободным решением Людерса, или выбором из двух зол, или выполнением приказа? Приказа кого?

Делом этим, судя по запросу, занимался Теплов, но насколько был он самостоятелен? Все ли могла знать Екатерина? Кажется, нет. Так, 2 июля она в краткой записке к Ст.-А. Понятовскому замечала: «…Я завалена делами и не могу сделать Вам подробную реляцию (рассказ о перевороте. – О. И.)… В настоящий момент все здесь полно опасности и чревато последствиями. Я не спала три ночи и ела только два раза в течение четырех дней…» (561). 9 августа, когда напряжение первых дней несколько спало, императрица писала Понятовскому: «Меня не выпускают из вида. Я отнюдь не должна быть в подозрении…» (572).

Действительно, иностранцы внимательно следили за императрицей и за ее двором. Вот, к примеру, внимательный Шумахер замечает о внешних событиях двух дней, в которые происходили важнейшие скрытые события: «2 июля по приглашению, полученному накануне, иностранные посланники посетили двор и принесли свои поздравления императрице. 3 июля после обеда императрица выехала на прогулку. Ее сопровождало несколько карет и отряд рейтар. Она выходила у нескольких церквей, прежде всего у Казанской, и совершала в них короткие молитвы. 4-го она присутствовала в крепостной церкви на службе за упокой души усопшей императрицы Елизаветы…»[1115]

Но скрытно шли сложные и опасные процессы. В упомянутом письме от 9 августа Екатерина II замечала: «…Меня заставят проделать еще много странных вещей, и все это естественнейшим в мире образом. Если я соглашусь на это, меня будут боготворить; если нет – право, я не знаю, что тогда произойдет» (573). Раньше эти слова целиком относили к действиям Орловых, забывая, что была еще мощная панинская партия (куда, как будет показано ниже в специальном очерке, входил Г.Н. Теплов), требовавшая, чтобы Екатерина II стала регентшей.

Знала ли Екатерина II о челобитной Людерса, прочла ли ее? Достоверно утверждать этого нет оснований, учитывая ее страшную загруженность и переутомление. Только через две недели после переворота Екатерина II смогла начать заниматься Брауншвейгским семейством (а до этого у нее «висели на шее» два свергнутых императора). Это подтверждает и текст расположенного на следующем листе (после справки Монсея) документа дела о Брауншвейгском семействе – указа Екатерины II архангелогородскому вице-губернатору Сухотину, в котором говорилось: «В Колмогорах обретается с некоторою важною и секретною коммисиею секунд-майор Семеновского полку Вындобский. Мы, имея к вам всемилостивейшее доверенность, чрез сие повелеваем, не мешаяся ничем в команду и коммисию помянутого Вындобского, о той коммисии только ведать, а в случае от каких-либо плутов или недоброжелателей непристойных разсуждений, паче же и злых умышлений, имеете быть в осторожности, предупреждая и искореняя всякое зло и донося притом нам самим обо всем немедленно. Сие же вам повеление хранить имеете в глубочайшем секрете. Екатерина»[1116]. М. Корф относит этот документ к 12 июля[1117]. Это та дата, с которой Екатерина II, скорее всего, начинает внимательно заниматься проблемой Брауншвейгского семейства. К 20 июля 1762 года относится ее первое предписание на имя Вымдонского, просившегося в отставку, которая и последовала 13 августа[1118].

Направляя письмо принцу Антону-Ульриху, Екатерина II послала в Холмогоры четыре больших сундука с платьями, бельем и всякими туалетными принадлежностями и сверх того на двух возах большое количество разного вина, ликера и водки. К середине ноября императрица организовала особую поездку своего доверенного лица генерал-майора А.И. Бибикова в Холмогоры для выяснения ситуации на месте[1119]. Итак, Екатерине II потребовалось как минимум четыре месяца, чтобы произвести некоторые изменения в быту Брауншвейгского семейства.

В день обращения Людерса императрица получает первое сохранившееся донесение А.Г. Орлова из Ропши к Екатерине II от 2 июля, в котором говорится о сильной болезни Петра Федоровича. Однако 2 июля ничего не произошло. Более того, на следующий день Теплов от имени императрицы запрашивает Медицинскую канцелярию, реализуя план отъезда Людерса в Холмогоры. Потребовалось второе письмо Орлова с описанием безнадежного состояния Петра Федоровича, чтобы упомянутый план был отменен и, по-видимому, реализован первоначальный приказ Екатерины II об отправлении Людерса в Ропшу. В этой связи возникает естественный вопрос: почему туда не едут опытные лейб-медики Монсей или Гюйон? Создается впечатление, что кто-то бойкотировал распоряжение императрицы, пытаясь заслать далеко Людерса, не посылая срочно к больному лейб-медиков, которые хорошо знали организм и болячки Петра Федоровича. Что касается поездки последних, можно принять формальный аргумент, состоящий в том, что узник Ропшинского дворца уже не был императором и не мог поэтому обслуживаться лейб-медиками. Но тогда кем?

В этой связи весьма любопытно знать статус врачей, которые пользовали Брауншвейгскую фамилию. Их уровень, несомненно, определялся уровнем отношения к ней в Петербурге. М. Корф писал: «В первые три года заключения Брауншвейгского семейства при нем находились, как мы видели, лица, высоко поставленные в государственной службе и при дворе. Со времени переезда в Холмогоры и эта обстановка исчезла: надзор за семейством, еще недавно занимавшим русский трон, был поручен Гурьеву, простому майору гвардии, а от него скоро ниспал к лицу еще более малозначащему, пьяному, вороватому и жестокому капитану Вымдонскому, тому самому, который, в предшествовавшие перевозки, был употреблен к заготовлению подвод; наконец, перешел в руки достойного его наследника и, можно сказать, ученика капитана Зыбина»[1120].

Первый врач, который побывал в Холмогорах, – штаб-лекарь Манзей. Это, конечно, не лейб– или гоф-медик или гоф-хирург. П.И. Бартенев из беседы с К.Н. Манзеем узнал, что его предок – медик-доктор Эдинбургского университета «приехал в Россию по воцарению у нас Елизаветы Петровны, в числе тех шотландцев, которые надеялись, что новая русская государыня поможет Стюартам возвратиться на английский престол, свергнув с него немца Георга II, так как и сама Елизавета воцарилась, свергнув тяготевшее над нами немецкое иго…»[1121]. Обстоятельство примечательное, особенно если учесть дальнейший рассказ Бартенева. «Не знаем, тогда или еще ранее, – пишет издатель «Русского архива», – Елизавета Петровна захотела воспользоваться врачебным искусством ученого шотландца. Манзей определен был состоять при Анне Леопольдовне, ее супруге и детях с обязанностью совершенно отречься от сношений с остальным миром. Дети его были взяты государыней на ее попечение и, конечно, одарены (кажется, поместьями в Вышневолоцком уезде)…» (курсив наш. – О. И.)[1122]. Выдумал ли К.Н. Манзей эту «обязанность», или она на самом деле имела место, неизвестно. Но что-то подобное могло быть. Однако не во всем потомок говорил правду П.И. Бартеневу.

Существует мнение, что Михаил Манзей (Monsey) прибыл в Россию в 1733 году с принцем Антоном-Ульрихом Брауншвейгским и был гоф-хирургом императора Иоанна Антоновича. Из документов же следует, что Манзей был бедным; в 1745 году о нем записано в инструкции, касавшейся пребывания Брауншвейгского семейства в Холмогорах: «Штаб-лекарю Манзе выдавать “для бедности его” из сумм комиссии по 200 руб. в год». К тому же М. Корф считает, что Манзей был слабо подготовленным врачом, что могло способствовать смерти Анны Леопольдовны. «В этом случае, – пишет историк, – немаловажную роль играло неискусство находившегося при комиссии штаб-лекаря Манзе и несчастная система тогдашнего леченья всех вообще, а в особенности родильниц. Мы уже выше видели, как часто, при каждой беременности Анны Леопольдовны, Манзе пускал ей кровь; если прежде ее натура могла выдержать такие героические средства, то на этот раз, измученная, истомленная разбитыми надеждами, тюрьмою, разлукою с сыном и с любимицею, бывшая правительница более не вынесла и за немногие месяцы, проведенные ею на русском престоле, окончательно расплатилась, посреди снегов архангельских, своею жизнию»[1123].

Тут, правда, следует сделать замечание, противоречащее сказанному. У лекаря первоначально даже не было необходимых хирургических инструментов. Сам же Корф приводит слова инструкции, в которой майору Гурьеву предписывалось заботиться о приобретении «для больных при комиссии анатомических инструментов и для пущения крови ланцетов за неимением оных у тамошняго штаб-лекаря, ибо по требованию его из Медицинской канцелярии к нему не отпущено». Однако это требование оставалось еще долго без ответа. Примечательно, что 3 августа Гурьев писал своему начальству – барону Черкасову: «По требованиям нашим и поныне анатомических инструментов в присылке не имеется, а впредь какая может воспоследовать нужда, что можем в то время делать; не поведено ли чрез какую оказию упоминаемые инструменты прислать, чтоб впредь паче чаяния в том не воспоследовало остановки». Через некоторое время после этого «лекарские инструменты» были наконец отправлены из императорского кабинета. Примечательно также, что, согласно упомянутой инструкции, медикаменты должны были покупаться «из архангелогородской адмиралтейской аптеки»[1124].

В конце 1746 или начале 1747 года штаб-лекаря Манзея сменил лекарь Никита Ножевщиков. Он получил первоначальное медицинское образование при Московском госпитале и стал лекарским учеником. В 1741 году Ножевщиков был послан «для лучшего в анатомии и хирургии обучения» на три года в Париж[1125]. Защитил ли он там докторскую диссертацию, неизвестно. Вернувшись оттуда, он был послан в Холмогоры. Там Ножевщиков вступил в жаркие споры с М. Вымдонским, да и сам провинился (фрейлина Якобина Менгден 8 октября 1749 года родила от него). Жаловался о малом количестве его посещений и Антон-Ульрих. Потом Ножевщикова обвинили в содомии и в довершение всего в августе 1754 года объявили против него «слово и дело». Он был отправлен скованным в Петербург со своими обвинителями в Тайную канцелярию. Там быстро выяснили ложность доносов, но в Холмогоры его больше не отправили[1126]. Как выяснил М.Б. Мирский, в 1758 году штаб-лекарь Н.Г. Ножевщиков по поручению Медицинской канцелярии создал госпитальную школу в Сибири, в Барнауле, при Колывано-Воскресенском горнозаводском госпитале[1127].

После отъезда Ножевщикова в Холмогорах, если верить Корфу, долгое время не было врача. Дело дошло до того, что граф А.И. Шувалов 15 марта 1759 года писал Вымдонскому: «Из рапорта вашего усмотрено, что большая дочь известной персоны больна, а чем – не написано, чего ради впредь писать, какою именно болезнию кто из известных персон будет болен». 10 июля умер служитель Антона-Ульриха – И. Трейбен. Не имея врача, принц, как пишет М. Корф, сам принялся лечить больного и потребовал, чтобы ему пустили кровь (что и было, вероятно, причиною смерти)[1128].

Наконец в феврале 1761 года в Холмогоры приехал лекарь Ледовский, служивший до того в Петербургском военном госпитале. Чин его точно не известен, но наверняка он был не выше штаб-лекаря. Вымдонский, по приказанию графа Шувалова, дал своему помощнику Зыбину инструкцию, в которой говорилось о недопущении Ледовского одного к «известным персонам» и к фрейлине Менгден. Лекарь, обиженный тем, что ему не позволяли без присмотра ни ходить к принцам, ни лечить их, в рапорте от 3 июля 1763 года просил смены, говоря, что «не умеет пользовать женщин, а особливо знатных». А болезни все более и более преследовали Антона-Ульриха и его детей. Но в ноябре умер сам Ледовский[1129]. Как пишет Л. Левин, он уже давно болел[1130]. Если этот факт справедлив, то поиски для Ледовского замены могут несколько прояснить челобитную И. Людерса и вызов во дворец его брата, Карла. Последний, имевший более низкий чин (штаб-лекаря) и связанный с воинской дисциплиной, да еще желавший заработать, более подходил на место врача Брауншвейгской комиссии.

Зыбин тотчас же стал просить о присылке нового врача, и в начале 1764 года прислали из Петербурга лекаря Петра Лунда, что и действительно оказывалось необходимым, потому что редкая неделя проходила без того, чтоб кто-нибудь из Брауншвейгского семейства не хворал. Заметим, что Н.И. Панин тщательно подыскивал эту кандидатуру. Медицинская коллегия представила список лекарей с пометками об их благонадежности. Панин остановил выбор на Лунде, происходившем «из здешних немцев». При отъезде лекарь получил от Панина инструкцию (на немецком языке) с предписанием, кроме прямых обязанностей, вникать в хозяйственные и финансовые дела комиссии и сообщать лично ему «по-немецки»[1131].

В связи со сказанным интересно вспомнить опять версию событий, изложенную А. Шумахером. «1 июля по старому стилю в Санкт-Петербург, – пишет датский дипломат, – прибыл курьер с известием, что император нездоров и требует своего придворного хирурга Людерса, а также своего мопса и скрипку. Согласно устному докладу о болезни императора, Людерс выписал лекарства, но их не стали пересылать. Императрица стала уговаривать Людерса и даже велела ему отправиться к своему господину, с которым ему следовало обойтись самым наилучшим образом. Людерс же опасался оказаться в продолжительном заключении вместе с императором и потому некоторое время пребывал в нерешительности. Только 3 июля около полудня ему пришлось волей-неволей усесться с мопсом и скрипкой в скверную русскую повозку, в которой его и повезли самым спешным образом»[1132].

Весьма любопытно, как действительные события преобразовывались в этом сообщении. Прежде всего, письмо или устная просьба о докторе, собаке и скрипке поступили не позднее 30 июня, когда Петр Федорович не был опасно болен (ибо, как уже говорилось, он не попросил бы скрипку и собаку). Если верить Шумахеру, то рядом с бывшим императором находился человек, бывший в состоянии изложить устно симптомы больного так, что по этому рассказу (а не жалобам пациента) мог быть поставлен диагноз и выписаны лекарства. Шумахер или не знал, кто это был, или скрыл его имя преднамеренно. Людерс будто бы выписал нужные лекарства, которые не были отправлены в Ропшу. Утверждение, носящее явно обвинительный характер, но на самом деле, возможно, объяснимое тем, что в Ропшинском дворце (как и в Ораниенбауме), скорее всего, была своя аптека. Рассказ Шумахера об уговорах Людерса, который «опасался оказаться в продолжительном заключении вместе с императором», вызывал и до обнаружения челобитной Людерса удивление (императрица уговаривает гоф-хирурга\), а после – ясно доказал, что информатор Шумахера не знал важных деталей или сознательно обманывал его. Им, кстати сказать, мог быть сам Людерс, пытавшийся изобразить себя в героическом свете. Поэтому Шумахер ничего не узнал о его согласии поехать к Брауншвейгскому семейству в качестве лекаря и о полном принятии им нового правления.

Конечно, можно предположить, что упиравшегося Людерса в наказание за строптивость решили заслать подальше в Холмогоры. Но этому противоречат как характер челобитной, так и деликатность миссии, которая ни в коем случае не должна была стать по своей серьезности наказанием. К Брауншвейгскому семейству мог быть направлен только преданный новому правительству человек. Можно предположить и то, что, чувствуя недоброе, Людерс попытался укрыться в Холмогорах. Но и этому опять-таки противоречит его челобитная, согласно тексту которой гоф – хирург не мог сам выбирать свой жребий, а был направлен властью, у которой смиренно просил о сохранении своего придворного статуса и своевременной выплате зарплаты. А власть, как мы полагаем, желала отослать его подальше от Петра Федоровича… Почему? Последний мог рассказать Людерсу нечто такое, что было крайне опасно для некоторых лиц в Петербурге. Например, предположим на мгновение об отсутствии подписанного Петром Федоровичем отречения. А этим делом также, кстати сказать, занимался Г.Н. Теплов (см. о том подробно ниже, в очерке ему посвященном), как потом и Брауншвейгским семейством[1133].

После писем Орлова из Ропши брать скрипку и мопса Людерсу казалось излишним; было совершенно ясно, что изменение приказа о его отправлении в Холмогоры связано с чрезвычайными событиями в Ропше. Согласно Шумахеру, Людерс застал Петра Федоровича уже мертвым[1134]. Было ли все это так, мы не знаем. Согласно рассказу Михайловского-Данилевского, Людерс нашел Петра Федоровича еще живым, но ему не дали оказать тому помощь[1135]. Это же подтверждается приведенным выше рассказом Гельбига. Есть и еще одна странность в рассказе Шумахера. Так, он пишет, что в тот же день, то есть 3 июля, в Ропшу был послан гоф-хирург Паульсен. При этом датский дипломат сообщает следующую потрясающую подробность: «Стоит заметить, что Паульсен поехал в Ропшу не с лекарствами, но с инструментами и предметами, необходимыми для вскрытия и бальзамирования мертвого тела, и, следовательно, в Петербурге с достоверностью знали, что здесь должно было бы произойти»[259] (курсив наш. – О. И.). В этом отношении удивляет бессмысленная поездка Людерса. Однако можно предположить, что он поехал, несомненно, по инициативе императрицы, повторившей свое распоряжение от 30 июня и не знавшей точно о том, что произошло в Ропше.

Что же касается независимого отправления в Ропшу Паульсена, то оно представляет загадку. Как можно было тому же Людерсу, привезшему скрипку, объяснить прибытие Паульсена с хирургическими инструментами и предметами для бальзамирования? Если все происходило действительно так, то было как будто два центра распоряжений, одним из которых, как мы полагаем, являлась императрица. Другим же был центр, желавший поскорее завершить историю с Петром Федоровичем. Но послать хирурга с инструментами для вскрытия и бальзамирования – это какая-то нелепость, выдающая организаторов убийства, которым была нужна только смерть бывшего императора, а не его бальзамирование. Хотя, возможно, они боялись следов удушения на трупе, которые попытались немедленно скрыть, но не с «помощью инструментов для бальзамирования», конечно.

31 августа И. Людерс получил 1000 рублей (с Паульсеном и Ульрихом), а на следующий день (с лейб-медиками Гюйоном и Реслеином) выехал в свите, сопровождающей Екатерину II на коронацию в Москву[1136]. Кроме того, именным указом от 23 октября 1762 года гоф-хирургу Людерсу было поручено «пользование больных чинов кавалергардского корпуса»[1137]. Полагаем, что все это свидетельствует об известном доверии к И. Людерсу.

В сентябре 1771 года Людерс подал челобитную[260] на высочайшее имя, в которой просил выдать на давно пожалованный ему чин «гоф-хирурга в ранге майора» патент[1138]. По непонятным причинам это прошение рассматривалось дважды. После наведения соответствующих справок Герольдмейстерская контора постановила: «Для напечатания гоф-хирургу Лидерсу патента дать в типографию известие»[1139]. Казалось, вещь вполне обыкновенная. Однако 21 декабря Герольдмейстерская контора меняет свое решение и постановляет: «О напечатании ему на оной чин патента в типографию известия не давать, а доложить об оном прежде Правительствующему сенату»[1140]. Челобитную Людерса Сенат заслушал 13 января 1772 года «в общем всех департаментов собрании» и принял следующее решение: «Гоф-хирургу Лидерсу объявить, чтоб он на оный пожалованной ему чин патента просил по команде в Медицинской коллегии, а когда от оной предъявлено будет, тогда об оном и надлежит в Правительствующем сенате определение учинено быть имеет…»[1141] Была ли это просто обыкновенная волокита или проявление отрицательного отношения к Людерсу каких-то высокопоставленных чинов – сейчас трудно сказать. Странно вместе с тем, что он, имея определенные заслуги, столь долго ждал своего патента.

В 1779 году И. Людерс был пожалован в надворные советники[1142]. Вплоть до смерти Екатерины II он так и оставался гоф-хирургом. Видимо, императрица его действительно не очень-то ценила. В «Памятных записках» А.В. Храповицкого дважды (под 1788 и 1789 годами) упоминается о каком-то скандальном деле «Лидерса с Поповым»[1143]. Но об Иоганне Людерсе шла ли тут речь – неизвестно.

Напротив, Павел I через две недели после своего вступления на престол – 19 ноября 1796 года – пожаловал Людерса в лейб-медики, то есть причислил к врачам, обслуживавшим самого императора и его семью[1144]. Факт этот весьма примечательный: Павел I, как известно, отмечал тех, кто был верен Петру III. Вполне возможно, что Людерс, или еще до воцарения Павла Петровича, или сразу же после, рассказал все, что знал о судьбе свергнутого императора и его последних днях. Причем Павел I мог проверить сказанное Людерсом, поскольку жив был лейб-медик Карл Крузе (о нем пойдет речь ниже). Но нужны ли были Павлу Петровичу на самом деле эти сведения? – вот вопрос!

В РГАДА нам удалось найти прошение, написанное Иоганном Людерсом 16 марта 1797 года на имя Павла I[1145]. В нем он благодарил императора за полученные милости (по-видимому, речь идет о чине лейб-медика) и просил обеспечить будущее своих детей, поскольку, будучи 70-летним стариком, обремененным болезнями, и не скопив ничего за 34 года утомительных трудов (то есть всего предшествующего царствования Екатерины II), ничего не может им оставить. В своей челобитной Людерс подчеркивал, что он имел счастье быть верным слугой отца Павла. Видимо, желая подчеркнуть это обстоятельство, текст челобитной написан по-немецки (писарем) и так же подписан самим челобитчиком – Iohann Lüders.

Удовлетворил ли это прошение Павел I, неизвестно: никаких пометок на его листах нет. Что касается детей, то А.И. Михайловский-Данилевский указывал на то, что Иоганн Людерс является дедом графа Александра Николаевича Лидерса, генерал-адъютанта, генерала от инфантерии, родившегося в 1790 году. Отец графа Лидерса был комендантом Хотина, генерал-майором и шефом Брянского мушкетерского полка.

К сожалению, об Урлихе (точнее, Ульрихе – Christian Ulrich), хотя он получил такую же награду, как и Лидере, почти ничего не известно. В. Рихтер упоминает Христиана Ульриха, «уроженца бреславского», который в 1751 году служил лекарем в артиллерии[1146]. В упомянутом уже выше деле Медицинской канцелярии «О повышении состоящих в медицинском факультете чинов рангами» находится его подпись под «Клятвенным обещанием» по поводу того, что он, гоф-хирург, получал (и что примечательно – одновременно с И. Людерсом и Хр. Паульсеном) ранг секунд-майора[1147]. Нам удалось найти только один приказ, его касающийся, от 24 августа 1762 года: «О про-извождении отныне придворному гоф-хирургу Улриху жалованья с квартирными и на экипаж из Штатс-конторы»[1148]. Среди сохранившихся дел придворного ведомства его имя не встречается (по крайней мере, мы его не обнаружили). Что сталось с Ульрихом дальше и почему о нем молчат документы – остается пока загадкой.

Христофор Паульсен

О лекаре Христофоре Паульсене (Christoff Paulson) удалось узнать больше. Наиболее раннее упоминание, найденное нами, относится к февралю 1742 года в деле «О бытии при Конюшенном дворе лекарю Христофору Паулсону для пользования служителей за отправлением в Москву лекаря Гаса»[1149]. Возможно, о нем идет речь в «Распределении занятий придворных докторов 1754–1757 годов», где он определяется «для ливрейных служителей, живущих по квартирам, яко лакеев, хайдуков, истопников, помощников и прочих», чтобы «дежурствовать им при дворе ея императорскаго величества для незапных случаев попрежнему»[1150].

В упомянутом деле «О повышении состоящих в медицинском факультете чинов рангами» (апрель 1762 года) находится подпись Паульсена под «Клятвенным обещанием» по поводу получения им (гоф-хирургом) секунд-майорского ранга[1151].

Сохранились три его челобитные. В апреле 1762 года он обратился в Медицинскую канцелярию со следующим «Доношением»: «В службе при дворе его императорского величества нахожусь я, именованный, с 1721 года и был, во-первых, лекарем, а в 1750-м году переименован гоф-хирургом с жалованьем от Придворной конторы по шести сот рублев на год, а на квартиру и экипаж против других гораздо младше меня гоф-хирургов[261] не производитца и поныне. Того ради Медицинскую канцелярию прошу о произвождении именованному против других гоф-хирургов по немаловременной и усердной его императорского величества службе на квартиру и экипаж куда надлежит сообщить. Апреля… дня 1762 года [подпись]»[1152].

В деле имеется ссылка на указ Елизаветы Петровны от 21 декабря 1761 года, согласно которому гоф-хирурги должны были получать 600 рублей и на квартиру с экипажем – 220 рублей[1153]. Кроме того, в одной из справок (от 24 июля 1762 года) говорится, что Паульсен был при дворе с 1 сентября 1733 года[1154]. В мае 1762 года последовало решение начальника Медицинской канцелярии Я. Монсея удовлетворить его просьбу[1155].

В июле 1762 года Паульсен подает новое прошение. В нем сказано:

«Бьет челом двора Вашего императорскаго величества лекарь[262] Христофор Михайлов сын Паулсен, а в чем, о том следуют пункты:

1. В высокославной Вашего императорскаго величества службе нахожусь я, нижайший, с 1720 году, и в ту мою службу еще при жизни его императорскаго величества блаженной и вечной славы достойныя памяти великаго государя императора, а Вашего императорскаго величества вседержавнейшаго деда Петра Первого при его величестве не толко во всех случаях и походах, но и при самой кончине его величества находился, находился всегда придворным лекарем; да и после кончины его величества при их императорских величествах блаженный ж и вечной славы достойныя памяти государыне Екатерине Алексеевне, государе императоре Петре Втором, государыне императрице Анне Иоанновне и при государыне императрице Елизавете Петровне был всегда безотлучно, как-то и ныне при дворе Вашего императорского величества нахожусь придворным же лекарем.

2. А за всю вышеписанную мою всеподданническую и усердную службу мне, нижайшему, награждения против моей братьи никакого не учинено, и дабы Вашего императорскаго величества указом повелено было за долговременную мою и беспорочную службу и понесенныя особливо при его императорскаго величества блаженной и вечной славы достойный памяти государе императоре Петре Великом, так и при других предках Вашего императорскаго величества труды по высочайшему Вашего императорскаго величества разсмотрению из высокомонаршаго Вашего императорскаго величества милосердия всемилостивейшее пожаловать. Всемилостивейшая государыня! Прошу Вашего императорскаго величества сем моем прошении решение учинить…»[1156] Но, судя по отсутствию каких-либо помет, резолюции не последовало. Возможно, не было времени еще заниматься такими вопросами. Кое-что, правда, было сделано.

В ноябре 1763 года X. Паульсен подает через Г.Н. Теплова новую челобитную. В ней он формулирует свои заслуги по-другому: «В службе при высочайшем дворе Вашего императорскаго величества нахожусь я, нижайший, сорок три года со всяким усердием и прилежностию, и был в Персии и в Дербенте и в других походах с его величеством блаженный и вечныя славы достойныя памяти государем императором Петром Великим, где понес довольные труды, да и ныне, бывая при высочайшем дворе всегда безотменно».

Свои просьбы Паульсен обосновывает следующим образом: «А по конфирмованному минувшаго 1762 года февраля 28-го дня о рангах принадлежащих к медицинскому факультету чинов и окладу их плану положены гоф-хирургам ранги маэорские, в котором ранге я, нижайший, також и протчия гоф-хирурги, которые гораздо младше меня, нижайшаго, находятся. А находящийся лейб-гвардии в конном полку племянник мой штап-лекарь Крестьян Паулсон, которой служит толко тридцать лет, пожалован рангом надворного советника[263], а я, нижайший, служа при высочайшем дворе Вашего императорского величества сорок три года, оного рангу не удостоился, ис чего против находящихся в службе меня, нижайшаго, младших имею крайнее безавантажие. И дабы высочайшим Вашего императорскаго величества указом повелено было меня, нижайшего, за вышеписанную долговременную и беспорочную мою при высочайшем Вашего императорскаго величества чрез сорок три года службу и доволно понесенные в бытность в походах и в других по должности моей исправлениях труды всемилостивейше наградить рангом, чтоб мне, нижайшему, против находящихся в службе младшее меня, нижайшаго, было безобидно»[1157].

По этой челобитной Г.Н. Теплов 3 декабря сделал доклад Екатерине II, на котором последовала ее резолюция: «Заготовить указ»[1158]. Сохранился текст этого указа, написанный рукой Теплова: «Всемилостивейше пожаловали мы нашего гоф-хирурга Христофора Паульсена за долголетнюю и безпорочную его при дворе нашем службу в надворные советники. Декабря 3 дня 1763»[1159]. Патент на чин надворного советника Паульсен получил лишь в мае 1765 года[1160]. Где и как умер он, пока ничего не удалось узнать. Этому человеку, перевидавшему со времен Петра I несколько переворотов, по-видимому, можно было доверять самые деликатные вопросы.

Карл Фридрих Крузе

Карл Фридрих (Федорович) Крузе родился в 1727 году в Голштинии, в городе Киле. Образование получил в Лейдене, где в 1749 году защитил диссертацию[1161]. Как указывается в «Русском биографическом словаре», вскоре он прибыл в Россию и был назначен старшим доктором в адмиралтейский генеральный госпиталь и профессором в училище при госпитале. В списке под названием «О распределении занятий придворных докторов 1754–1757 годов» мы нашли следующую запись: «Лейбгвардии к полкам изобретаетца по науке и достоинству доктор Крузе с рангом жалованьем и прочим довольствием против прежде бывшаго при лейбгвардии полках доктора»[1162]. По данным же «Алфавита, состоящим в статской службе чинам первых осми классов на 1796 год», он вступил в службу в 1757 году[1163].

2 июля 1761 года коллежский советник Крузе стал неожиданно действительным статским советником, а 13 июля 1761 года был пожалован лейб-медиком[1164]. Такой стремительный взлет связан был не столько с познаниями новоиспеченного лейб-медикуса, но и с его удачным браком на дочери любимого врача Елизаветы Петровны – Г.К. Бургаве. Любопытно, что М.А. Вейкар, служивший во второй половине 80-х годов гоф-медиком при Екатерине II, называет Крузе «первейшим хвастуном и шарлатаном», что следует, возможно, отнести на счет обыкновенной конкуренции и зависти[1165]. Известно, что во время последнего обострения болезни у императрицы Елизаветы Петровны в числе врачей, бывших при ней, находился и Крузе (с Шиллингом и Монсеем).

Однако при Петре Федоровиче доктору Крузе пришлось уйти в отставку. В апреле 1762 года последовал указ, в котором говорилось: «Всепресветлейший державнеший великий государь император Петр Федорович самодержец всероссийский изустным указом сего 1762 года апреля 19 дня всемилостивейшее архиатеру первому лейб-медикусу Монсею повелеть соизволил: лейб-медикуса статского действительного советника Карла Круза по прошению ево из службы его императорского величества уволить и дать ему апшит из Медицинской канцелярии…»[1166] В цитированном деле имеется черновик, вероятно, абшида, в котором о Крузе написано: «…пребывая в российской службе медицине доктором и профессором, с 1750 года, во-первых, находился при Генеральном адмиралтейском госпитале, потом при полках лейб-гвардии, продолжая оную свою службу со всегдашним усердием и верностию, почему в 1761 году от ея императорскаго величества Елизаветы Петровны пожалован в лейб-медикусы с чином статского действительного советника…»[1167]

Что послужило причиной увольнения Крузе, неизвестно. Можно предположить, что Крузе помогал императрице Екатерине Алексеевне, 11 апреля родившей сына от Г.Г. Орлова (А.Г. Бобринского). Л. Беранже, как уже говорилось выше, писал в своей депеше от 10 августа 1762 года, что Петр Федорович его ненавидел[1168].

После переворота Карл Крузе опять получает назад свою должность. 15 июля состоялся именной указ Сенату (через канцелярию Теплова), в котором говорилось: «Статскому действительному советнику и лейб-медику Крузе с прошлым его жалованьем по четыре тысячи рублей на год и статскому советнику и лейб-хирургусу Фузадье с жалованьем прошлым же по две тысячи рублей на год быть мы всемилостивейшее повелеваем по-прежнему у нашего двора и обоих определили при нашем любезном сыне и наследнике великом князе Павле Петровиче…»[1169] В связи с восшествием Екатерины II на престол Крузе получил 1500 рублей[1170].

То, что Крузе стал опять лейб-медиком, не обошлось без помощи его друзей – Н.И. Панина, Е.Р. Дашковой и Г.Н. Теплова. Сохранилось письмо последнего к Никите Ивановичу, в котором, между прочим, говорилось: «Прошу от меня Карлу Федоровичу г. Крузу засвидетельствовать мое почтение и сказать, что жена моя, а его всегдашняя пациентка, выздоравливает совсем и, думаю, в неделю выедем из Петербурга. Прилагаю к нему письмо от его фамилии…»[1171] Дашкова пишет о времени, когда она узнала о смерти мужа, что «мой врач, добрый господин Крузе своими заботами и искусством спас мне жизнь»[1172]. А в другом месте, не называя имени Крузе, она замечает: «Мой доктор, бывший также придворным врачом, проживал во дворце…»[1173]

С Паниным Крузе неоднократно встречался у великого князя и, по свидетельству Порошина, играл с Никитой Ивановичем в шахматы. Во время одной из таких встреч состоялся странный разговор о ядах с участием лейб-медика[1174]. Почему Порошин занес это в свой дневник, не совсем ясно. Что, если бывший адъютант Петра III сделал это нарочно?! Тут необходимо заметить, что Крузе, бывший с 1756 года почетным членом Академии наук, в 9-м томе «Комментарий Академии» напечатал исследование Бургаве о Меркурии (ртути)[1175]. Был ли выбор Крузе случайным? Или он отражал какие-то скрытые его интересы? Известно, что к сильным ядам относятся растворимые соли ртути: в первую очередь дву хлористая ртуть – сулема (HgCl_2), а также нитраты ртути. Это белые кристаллические порошки вяжуще-жгучего вкуса. Их крепкие растворы можно добавлять в напитки, однако они очень неприятны на вкус, и сама жертва отравления не способна без внешнего принуждения выпить их много. Смертельная доза для сулемы составляет 0,1–0,4 грамма, а для нитрата ртути – 1 грамм. Попадая в организм, соли ртути быстро всасываются через желудочно-кишечный тракт. Клиническая картина отравления соединениями ртути зависит от соединения ртути, от пути его поступления в организм и от количества всосавшейся ртути. Отравления ртутью могут быть острыми и хроническими. Острые отравления наступают при быстром поступлении в организм больших доз яда. Они проявляются в том, что отравленный ощущает металлический вкус во рту, повышается температура, наблюдается общая слабость, пропадает аппетит, наблюдается рвота, понос и острые боли в животе, набухают и кровоточат десны. При действии больших доз солей ртути смерть наступает через 1–1,5 суток. Необходимо заметить, что существуют ртутьорганические соединения, которые во много раз токсичнее паров ртути, сулемы, цианида ртути. Не чем-то из этого набора пытались отравить Петра Федоровича? Стоит заметить, что при царском дворе это было не первое подобное отравление. Теперь благодаря исследованиям ученых известно, что первая жена Ивана Грозного – Анастасия Романова-Захарьина ушла из жизни в 27 лет, отравленная солями ртути.

Из имеющихся данных не видно, чтобы Екатерина II особенно жаловала доктора Крузе: он остался в той же должности до воцарения Павла I. Возможно, тут сыграла роль близость его к панинской партии, а также неудача с родами великой княгини Натальи Алексеевны, для облегчения которых он был вызван и в результате чего жена великого князя умерла[1176]. О некотором охлаждении императрицы свидетельствуют и посещения Крузе двора. Согласно камер-фурьерским журналам, он был 1 раз в 1763 году, а потом до 1772 года там почти не появлялся (2 раза); пик его посещений относится к 1773 году (20 раз), когда достигло максимума и число посещений двора Н.И. Паниным; в следующем году Крузе был при дворе всего 4 раза; затем наступает перерыв до 1778 года, когда он был 13 раз; на следующий год – 4, последующие два года (1780 и 1781) по 1 разу, затем был перерыв до единственного посещения в 1787 году и отсутствие до смерти Екатерины II (в 1796 году был 1 раз). Предпоследнее посещение Крузе двора было связано, возможно, с тем, что в 1781 году он был включен в свиту Павла Петровича, отправляющегося за границу[1177].

Кроме того, что Крузе был личным врачом наследника престола, он, по-видимому, занимался лечением приближенных императрицы. Сохранилась записка Екатерины II к Н.И. Панину от 1 мая 1767 года, в которой говорилось: «Никита Иванович! Сейчас получила письмо от 30 апреля, где вы меня уведомляете о здоровье сына моего; я также здорова и все при мне находящиеся и думаю завтра отсель (из Твери. – О. И.) ехать. Несколько доктора Круза письмо о Алексее Григорьевиче (Орлове. – О. И.) заставляет думать, что ему хуже стало, а ваша об нем к Елагину цидулка нас было обрадовала…»[1178]

Восшествие на престол Павла Петровича резко изменяет положение. Крузе принимает активное участие в перезахоронении останков Петра III: назначается (совместно с Роджерсоном) в процессию лейб-медиков, лейб-хирургов и хирургов[1179]. Согласно камер-фурьерскому журналу, он бывает при дворе Павла Петровича, но не часто (последний раз – 16 сентября 1797 года). 22 февраля 1797 года император пожаловал ему имение, а в день коронации Крузе был сделан действительным тайным советником[1180].

К.Ф. Крузе умер 29 июня 1799 года. После его смерти библиотека и рукописи Бургаве, у него хранившиеся, по указу Павла I были куплены за 63 тысячи рублей, которые пошли на уплату долгов покойного[1181].

Глава 5

Ропша

Судьба места, где прервалась жизнь Петра Федоровича, также представляет интерес. Можно с большой степенью вероятности утверждать, что это произошло именно здесь. Любопытно, но маловероятно свидетельство Ж. Кастера, что трагедия случилась на какой-то маленькой загородной даче К.Г. Разумовского – Мопсе (Mopsa), куда Петр Федорович будто бы был секретно привезен вместо обещанной ему Ропши[1182]. Е.Р. Дашкова говорит, что свергнутый император сам выбрал это место, то есть Ропшу, поскольку она принадлежала ему, когда он был великим князем; Елизавета Петровна незадолго до смерти подарила ее Петру Федоровичу[1183]. Екатерина II в письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года сообщала: «Я послала, под начальством Алексея Орлова, в сопровождении четырех офицеров и отряда смирных и избранных людей низложенного императора за 25 верст от Петергофа, в местечко, называемое Ропша, очень уединенное и очень приятное, на то время, пока готовили хорошие и приличные комнаты в Шлиссельбурге и пока не успели расставить для него на подставу»[1184].

О том, как выглядела Ропша, в которой разместили арестованного императора, оставил в «Отечественных записках» (1821) любопытный рассказ П.П. Свиньин. Он писал: «Императрица Елисавета Петровна, избрав Ропшу местом своего отдохновения, на пути из Петербурга в Царское село, приказала отделать и увеличить каменный дом, выстроенный гр. Головкиным, который имел 40 сажен длины и 5 ширины. В числе комнат замечательна была зала освещавшаяся сверху – семь сажен в длину и 5 в ширину; также обширные погреба, проведенные под всем зданием. Тогда прибавлены были к нему по обеим сторонам галереи, в 12 саж. длины и 4 ширины; потом, отступив две сажени в линию, пристроены на одном конце крестообразная церковь, а на другом в симетрию павильон с криденетафлем (т. е. столиком, на коем подаются тарелки, бутылки и проч. с помощью машины, подобно тому, какой находится теперь в одной беседке Царскосельского сада). Но здания сии не были окончены за наступившею семилетнею войною. Тогда же на задней стороне двора выстроено было тройное каре одноэтажное, в коем заключались службы и кухни. Пред дворцом был большой двор, окруженный также жилыми строениями или флигелями: на нем посажены были в четырех дерновых квадратах высокия белые ели, кои еще при графе Головкине обрезаны были наподобие пирамид. По обеим сторонам двора насажены были яблони любимых родов императрицы Елисаветы, в том числе наливчатыя. Восточная сторона сада пред дворцом разбита была в старом французском виде – звездообразными аллеями из испанских лип; другая же части сада, по господствовавшему тогда нидерландскому вкусу, украшены были попеременно то зеленым дерном, то цветниками. Пред дворцом сделана была земляная терраса в четыре аршина вышины, с каменными лестницами; вообще сад сей был длиной 120 и шириною 100 сажень. С северной стороны окружен был каналом, а с южной оранжереями и парниками. Недалеко от сих последних находился большой пруд, вмещавший в себя великое множество разного рода рыбы: форелей, карпов и карасей. На берегу пруда сего построены были два павильона, в одном из них хранились уды и разныя снасти, нужные для рыболовства, а из другова императрица смотрела с придворными своими на сию приятную забаву…»

О посылке Петра III в Ропшу пишет подавляющее число современников названных событий, так считают и все историки. Однако, насколько нам известно, никто не задумывался над странной историей Ропши после его смерти.

Известно, что обладателем усадьбы стал Г.Г. Орлов. 10 ноября 1764 года Екатерина II подписала следующий акт: «Указ нашему Сенату. Всемилостивейше пожаловали мы нашему генерал-поручику графу Григорию Орлову в вечное и потомственное владение в Копорском уезде мызы Ропшу, Елизаветгоф и Кипень с принадлежащими к ним деревнями и всякими угодьями, как оные состояли в ведомстве собственной вотчинной канцелярии при Ораниенбаумском дворце и конюшенной канцелярии»[1185]. В ту пору мыза Ропша включала 4 деревни, в которых (вместе с новорожденными) насчитывалось 472 души[1186].

Судя по всему, Г. Орлов первое время был рад подарку: бывая у великого князя, он рассказывал о своей новой деревне, а один раз поведал о том, как принял там на рогатину медведя[1187]. Несмотря на то что в конце 1766 года Екатерина II забрала большую часть пожалованного (37 деревень и более 2 тысяч душ крестьян) назад для содержания Ораниенбаумского дворца, Ропша осталась за Орловым[1188].

Могла ли Екатерина II подарить Ропшу Орлову, если бы Григорий Григорьевич (или его брат Алексей) был виновен в убийстве там Петра III? Такой подарок можно было сделать действительно убийце, которому это было бы скрытым наказанием. Но любимому человеку (а в то время Екатерина, несомненно, любила Григория Орлова)? В это трудно поверить, тем более что Екатерина II очень внимательно относилась к общественному мнению, особенно после дела Ф. Хитрово. Не хотела ли императрица этим пожалованием показать, что Г. Орлов (или Орловы) невиновен в смерти Петра Федоровича? Но зачем было привлекать дополнительное внимание к столь неприятной проблеме? И это после убийства Ивана Антоновича? Не верится, что Екатерина II не просчитала все последствия подобного шага.

Но может быть, ее уговорил сам Г. Орлов, польстившийся на красивое место для развлечений и охоты? Мог ли он быть так неосторожен, чтобы не представлять возможных последствий подобного приобретения, или столь безнравствен, что жажда удовольствий и стремление к накоплению застлали ему глаза и заставили молчать голос совести? Ведь сама Екатерина, характеризуя, по-видимому, вполне искренне своих сподвижников, о Григории Орлове пишет: «У графа Григория Орлова орлиная проницательность; я никогда не видела человека, который бы в таком совершенстве овладевал всяким делом, которое он предпринимал, или даже таким, о котором ему говорят; все дурное и хорошее в этом деле приходит ему сразу на ум и одно за другим стремится из его уст, как поток…»[1189] Как же Орлов с его «орлиной проницательностью» был так невнимателен к этому дару? Почему же тогда он все-таки принял Ропшу – место, которым владел и где был убит Петр III? Это для нас представляет психологическую загадку. Тут следует заметить, что большинство современников, насколько нам известно, не особенно порицали Г.Г. Орлова за полученную им Ропшу.

Правда, существует иное мнение, высказанное писателем и журналистом П.П. Свиньиным, что князю больше приглянулась Гатчина, почему он «не радел о Ропше; а от того вскорости засыпались светлые пруды ея и наполнились илом, сады заросли густым, непроходимым репейником и крапивою, здания превратились в развалины». Дело кончилось тем, что известный купец и придворный ювелир И. Лазарев (у которого был, кстати сказать, куплен Г.Г. Орловым знаменитый алмаз, подаренный в 1773 году Екатерине II и получивший наименование «Орлов») купил у наследников князя Григория Григорьевича это имение с 1100 душами крестьян и 12 тысяч десятин земли за 12 тысяч рублей.

И. Лазарев решил перестроить усадьбу, на что, кстати сказать, затратил около 300 тысяч рублей. Всеми работами по реконструкции Ропшинской мызы руководил инженер Г.И. Энгельман, помощниками которого были архитекторы Антонио де Ла Порта, Луиджи Руска, Е.Т. Соколов, Фельтен, также «садовых дел мастер» Томас Грей. Прежде всего, по рассказу Свиньина, Энгельман отделал один из флигелей для приезда Г. Лазарева, потом другой для гостей, соединив их прекрасной оранжереей в виде зимнего сада. Сразу за тем придворным архитектором де Л а Портой был перестроен и «большой дом». Наружность его украшена портиками с колоннами ионического ордера, а внутренность расположена очень хорошо и удобно… Но из этого рассказа следует, что ничего от помещений, в которых содержался Петр Федорович, не осталось (и делалось это, вероятно, намеренно).

Впоследствии у Лазарева Ропшу будто бы за 400 тысяч рублей купил Павел Петрович. Этот шаг сына Екатерины II, полагаем, не так просто понять. Существует предание, что Павел I называл Ропшу «Кровавым полем»[1190]. Внешне это кажется вполне понятным. Однако, согласно воспоминаниям его адъютанта Н.О. Кутлубицкого, в день удара у Екатерины II он ездил «для развлечения на мельницу в Ропшу»[1191]. По-видимому, это была не единственная поездка такого рода. Хорошо понимая известную легковесность подобных наблюдений, мы, однако, не имеем права не обратить на них внимание. Более того, нам кажется, что за подобным поведением Павла стоит подлинное его отношение к Петру III.

В РГАДА нам попался документ, который должен был определить судьбу Ропши после смерти Павла I. 3 апреля 1801 года генерал-прокурор А.А. Беклешов обратился к князю А.Б. Куракину со следующим письмом: «Милостивый государь мой, князь Александр Борисович! При всеподданнейшем докладе моем его императорскому величеству о купленных покойным государем императором деревнях Ропше и прочих, его величество повелеть мне соизволил испросить у вашего сиятельства копию с хранящегося у вас акта о назначении сих деревень. Вследствие чего сообщая о сем высочайшем соизволении, покорнейше прошу ваше сиятельство доставить ко мне копию с упомянутого акта лично завтра поутру, дабы я мог успеть сообразно оному доложить об обстоятельствах тех деревень». Однако о Ропше никакого письменного распоряжения не оказалось. Князь Куракин в своем ответе, тотчас же отправленном, писал: «…В Ропше же, сколько мне известно, [покойный государь] имел намерение учредить непременное местопребывание для инвалидов…»[1192] К сожалению, мы не имеем сведений о том, была ли исполнена воля Павла I.

История Ропши стала зависимой от трагического события, которое тут произошло. Ю.А. Дружников пишет: «Дворцово-парковый ансамбль в Ропше оказался, сравнительно с другими пригородами, “белым пятном”. Он был предан забвению еще в XVIII веке – в связи с убийством здесь Петра III. На одном из дореволюционных архивных документов сохранилась резолюция цензора: “Упоминание о Ропше неугодно”»[1193]. Стоит заметить, что упомянутым автором было сделано важное открытие. Ему удалось найти среди «чертежей неизвестных зданий», хранящихся в рукописном отделе Государственной публичной библиотеки имени М.Е. Салтыкова-Щедрина, крупный план Ропшинского дворца, который он датирует 1758 годом.

Приведенный в книге Ю. Дружникова план из-за величины книги плохо различим. Но автор, к счастью, поясняет его своим описанием.

Исследователь пишет: «Постройки, окаймляющие центральный дворик, уже в середине XVIII века имели по периметру длину 320 метров. В них насчитывалось более 50 помещений, расположенных анфиладой. Внутренние переходы соединяли дворец с четырьмя гостевыми флигелями, расположенными перпендикулярно к основному зданию. Два других флигеля, а также церковь и эрмитажный павильон показаны стоящими отдельно. Во всем комплексе имелось только две печи – он был летним, что подтверждают и документальные свидетельства о посещениях Елизаветой Петровной Ропши только в летнее время. В центральной части дворца – большой зал. Шаг оконных проемов неравномерен. План Ропшинского дворца раскрыл многое, но, к сожалению, отсутствовало изображение фасада. Трудно было судить об облике постройки…»[1194]

Но Ю.А. Дружникову повезло и тут. Как он рассказывает, ему с помощью сотрудницы отдела «Россики» ГПБ И.Г. Яковлевой удалось отыскать изображение фасада Ропшинского дворца. «Находку трудно переоценить, – пишет исследователь, – тем более что это оказалась гравюра с рисунка известного архитектора Джакомо Кваренги, подпись которого стоит под изображением». Рисунок Ропшинского дворца, по мнению Дружникова, был выполнен между 1780 годом (приезд Кваренги в Россию) и 1785-м, когда дворец получил иное оформление.

Автор, к счастью, подробно описывает изображение, которое нам недоступно. «В центре гравюры, – пишет Дружников, – изображены палаты Головкина, которые в середине столетия, как видно, не подверглись существенному изменению. Палаты представляли собой вытянутую постройку, состоявшую из большого центрального двухэтажного корпуса, боковых одноэтажных галерей, заканчивавшихся двумя флигелями в полтора этажа. Перед палатами – прямоугольная терраса с балюстрадой и три лестницы, ведущие в Нижний парк. Это восточный, главный фасад. Западнее палат видны деревья Верхнего парка. Количество и шаг оконных проемов, совпадающие с планом Ропшинского дворца, еще раз убеждают, что Кваренги, будучи и архитектором и художником, строго рисовал натуру, что это не просто вольная зарисовка, а точный документ. По сторонам палат Головкина уже пристроены дополнительные крылья – одноэтажные галереи. Причем там, где на крупном плане Ропшинского дворца севернее головкинских палат показан круглый зал, на гравюре изображена башенка с шатровой кровлей. Видимо, такие же башенки были и в других местах комплекса, где на плане показаны круглые залы. Башенки и высокие кровли придавали архитектурному ансамблю живописный вид. На гравюре изображен вдали Кухонный флигель. Дымовые трубы возвышаются только над этой постройкой. У других построек, кроме центральной, дымовые трубы отсутствуют, – дворец был летним. В правой части гравюры – пышная дворцовая церковь, более поздняя, чем Петропавловская на Княжьей горке. Изображение дворцовой церкви тоже точно совпадает с показанной на плане Ропшинского дворца…» Автор подробно описывает упомянутую церковь, предполагая, что она построена В. Растрелли (размеры церкви: 16 х 9,5 метра).

Далее Дружников пишет, что на плане Ропшинского дворца середины XVIII века показан расположенный симметрично церкви павильон – Эрмитаж. Его изображение тоже характерно для архитектурных форм барокко. В центре павильона – восьмиугольный зал, фасады постройки оформлены спаренными колоннами, типичными для творчества В. Растрелли. Однако на обнаруженной гравюре этот павильон «меж кухонь и палат» отсутствует, хотя и встречается упоминание, что он «начат строительством». Дружников полагает, что строительство Эрмитажа прервала начавшаяся в 1756 году Семилетняя война. Уже сложенная из кирпича часть павильона была позже разобрана. Но предназначавшийся для Ропши проект Эрмитажа все-таки был с некоторыми изменениями реализован[1195].

Любопытна находка рисунка Ропшинского дворца. Дружников пишет: «Судьба самого рисунка специалистам неизвестна, но в начале XIX века с него была сделана Р. Поллярдом[264] гравюра, опубликованная в Лондонском издании книги профессора Эдварда Даниеля Кларка “Путешествия по Европе, Азии и Африке”. Под гравюрой кроме подписей Кваренги и Поллярда имеется пояснение: “Вид на дворец и апартаменты в Ропше, в которых был убит Петр III” и “Опубликовано 1 января 1823 года Т. Гаделем в Стренде, Лондон”. Это пока единственное изображение Ропшинского дворца второй половины XVIII века. Понятен и большой интерес к обнаруженной гравюре». Прежде всего, следует заметить, что упомянутый рисунок Кваренги наверняка находится за границей. Устроители выставки «Гармония стиля в архитектуре. Рисунки и чертежи Джакомо Кваренги (1744–1817) из муниципальных собраний Италии», проходившей с 28 мая по 29 июня 2003 года, обращают внимание на то, что большая часть рисунков мастера сосредоточена в Италии: в Бергамо, Милане, Венеции, Бассано. Во время пребывания в России архитектор отправлял друзьям и родным свои проекты зданий, рисунки с изображением Петербурга и окрестностей. В 1810 году сам Кваренги вывез часть материалов – это был единственный раз, когда ему удалось побывать на родине. Вероятно, часть работ могли увезти вдова и сын художника в 1817 году, когда они покинули Россию, при этом они передали Эрмитажу 164 проекта[1196].

Что касается судьбы гравюры, то и тут далеко не все ясно. Перебрав все доступные в Интернете издания книги Э.Д. Кларка, мы так и не нашли такого, в котором был бы приложен упомянутый рисунок.

Сошлемся на одно из изданий: Travels in Various Countries of Europe, Asia and Africa by E.D. Clarke LL.D. Part the third. SCANDINAVIA. Volume the Elevent. London. Printed for T. Cadell in the Strand. By R. Watts Crown Court Temple bar. MDCCCXXIV.

Кстати сказать, в этом издании Кларком рассказывается история свержения с престола и убийства Петра III в Ропше (Chap. XI. Р. 454–456), но ни слова не говорится, что автор сам там побыл; в то же время он сообщает о своем пребывании в Петергофе и Ораниенбауме (р. 415, 416).

И наконец, еще одно важное примечание: в 2010 году на Ozon.ru[265] появилось сообщение о продаже гравюры View of the Palace and Apartments at Ropscha («Вид апартаментов и дворца в Ропше»), выполненной гравером Робертом Поллардом в 1823 году в Лондоне (приводится изображение). Гравюра, находившаяся в паспарту, была хорошей сохранности. Ее размеры: изображения – 22,1 х 15,5 сантиметра, паспарту – 25,9 х 34,9 сантиметра. Продавец оценивал гравюру в 15 600 рублей. Через некоторое время она была продана, но упоминание о ней до сих пор находится по указанному адресу. Владельцы не указали, а вероятно, и не знали источника гравюры: иллюстрация в книге или самостоятельная гравюра. Естественно, возникает вопрос: откуда взялся тот экземпляр гравюры, который видел Дружников и на котором «кроме подписей Кваренги и Поллярда имелось пояснение: “Вид на дворец и апартаменты в Ропше, в которых был убит Петр III”»?

Завершим эту главу воспоминаниями о пребывании в Ропше А. Дюма, который в 1858–1859 годах путешествовал по России и оставил для нас три тома описания своих впечатлений. «Обычно, – пишет известный романист, – выискивают аналогию между колоритом местности и происшедшими там событиями. Я представлял себе Ропшу старым и сумрачным замком времен Владимира Мономаха или хотя бы Бориса Годунова. Ничуть не бывало: Ропша – это строение во вкусе прошлого века, окруженное прекрасным английским парком, осененное великолепными деревьями, с множеством ручейков, откуда сотнями поставляют форель для императорского стола в Санкт-Петербурге. Что касается замка, то по размеру он был не больше и не меньше, чем шале Монморанси, а сейчас там царила страшная неразбериха, и целый полк рабочих оклеивал стены персидской бумагой. Именно в одной из двух комнат, образующих левый угол замка, в ночь с 19 на 20 июля разыгралась ужасная драма, о которой мы пытались рассказать» (курсив наш. – О. И.)[1197]. Но ничего из старого елизаветинского дворца после перестроек, скорее всего, не осталось; так что «две комнаты» – миф, который для придания экзотики «поведали» известному писателю.

Глава 6

Фантомы

Кроме участников ропшинской трагедии, имена которых подтверждаются документами и многочисленными воспоминаниями, существует еще два лица, об участии которых в убийстве Петра Федоровича нет никаких подтверждений. Речь идет о Шванвиче[266] (Schwanwitsch, Schwanwitz, Swanowitz) и об Энгельгардте (Engel-hardt). Первую «кандидатуру» выдвинул А. Шумахер, а вторую – Г. Гельбиг. И обе стороны в незримом споре доказывают правоту своей точки зрения. Так, Гельбиг пишет: «До настоящего времени участие Энгельгардта в умерщвлении Петра III было почти неизвестно; но оно настолько достоверно, что не может быть оспариваемо. Другие все известны по именам, только о нем умалчивалось, между тем как его преступление дает во всяком случае право спасти его имя от забвения» (курсив наш. – О. И.)[1198]. При этом Гельбиг, написавший обстоятельное сочинение «Биография Петра III»[267], особо подчеркивает, что «о большинстве деталей убийства Петра Федоровича узнал от лиц, близких к его участникам»[1199].

В свою очередь А. Шумахер, который, по его собственным словам, «начиная эти записки, присягал на знамени истины», пишет о существующих историях Петра III: «Некоторые авторы уже отваживались на это, но источники, которыми они пользовались и откуда заимствовали материал для своих сочинений, слишком сомнительны и написаны слишком недавно, чтобы можно было поверить тому, что в них говорится. Неудивительно поэтому, что они неполны, малодостоверны, односторонни, а местами состоят просто из выдумок. Чтобы по мере сил восполнить этот пробел, а не остаться в долгу перед грядущими веками, я желаю выдавшиеся мне теперь часы досуга использовать для записи всего того, что сам я видел и слышал либо же узнал от людей, которые являлись если и не участниками, то уж, по крайней мере, свидетелями той или иной сцены. Эти показания тем более заслуживают доверия, что я самым тщательным образом сличал их между собой и счел возможным использовать лишь те из них, которые полностью согласовывались друг с другом»[268] (курсив наш. – О. И.)[1200]. И это пишет не простой смертный, а дипломат, защитивший в свое время докторскую диссертацию в Кембридже[1201]. Завершает свое самовосхваление Шумахер следующими словами: «…Немногие были бы в состоянии провести столь точное исследование, как я, поскольку этому способствовала занимаемая мною тогда должность и тесные связи, которые я поддерживал в то время с различными людьми. Кроме того, в моем сочинении нет ни одной неточности – я могу похвалиться, что ничего не оставил без проверки, чтобы добраться до истины, а найдя ее, беспристрастно изложить на бумаге» (курсив наш. – О. И.). Сразу следует сказать, что у Шумахера немало неточностей и ошибок.

Противоречие этих двух писателей, претендующих с такой убежденностью на обладание истиной, ставит их взгляды по поводу убийцы Петра III под большое сомнение. Прежде всего следует заметить, что ни у кого из современников нет ни слова о названных лицах (Шванвиче и Энгельгардте) как убийцах бывшего императора. Как просто было Ф.С. Барятинскому и П.Б. Пассеку перед грозным лицом Павла I (вспомним их дела в Тайной экспедиции) свалить вину в смерти Петра Федоровича на уже умерших Шванвича или Энгельгардта. Но ничего подобного не произошло, а знавший, скорее всего, от самого Павла Петровича и из других источников об убийцах Петра Федоровича Ф.В. Ростопчин называет (в ОР3) Ф.С. Барятинского, еще в то время живущего!

Этих аргументов, по нашему мнению, хватило бы, чтобы до появления новых свидетельств не рассматривать больше Шванвича и Энгельгардта как убийц. Однако остается вопрос о том, как Шумахер и Гельбиг – люди, прекрасно знавшие цену слухам и легендам, поверили в свои версии? Кто мог подсунуть им такую дезинформацию и зачем? На вопросы эти трудно ответить без привлечения дополнительных архивов; например, бумаг (писем и черновиков) Шумахера, если они уцелели. Проанализируем доступные нам тексты.

Версия А. Шумахера

Рассмотрим сначала фрагмент Шумахера. «Сразу после увоза этого слуги (Маслова. – О. И.), – пишет он, – один принявший русскую веру швед[269] из бывших лейб-компанцев – Шванвич, человек очень крупный и сильный, с помощью еще некоторых других людей жестоко задушил императора ружейным ремнем. О том, что этот несчастный государь умер именно такой смертью, свидетельствовал вид бездыханного тела, лицо у которого было черно, как это обычно бывает у висельников или задушенных. Удушение произошло вскоре после увоза Маслова – это следует из того, что как придворный хирург Людерс, так и отправленный в тот же день в Ропшу придворный хирург Паульсен застали императора уже мертвым…

Нет, однако, ни малейшей вероятности, что это императрица велела убить своего мужа. Его удушение, вне всякого сомнения, дело некоторых из тех, кто вступил в заговор против императора и теперь желал навсегда застраховаться от опасностей, которые сулили им и всей новой системе его жизнь, если бы она продолжалась» (курсив автора. – О. И.).

«Можно уверенно утверждать, – продолжает свой рассказ Шумахер, – что были использованы и другие средства, чтобы сжить его со света, но они не удались. Так, статский советник доктор Крузе приготовил для него отравленный напиток, но император не захотел его пить. Вряд ли я заблуждаюсь, считая этого статского советника и еще нынешнего кабинет-секретаря императрицы Григория Теплова главными инициаторами этого убийства. Последнего император за несколько месяцев перед тем велел арестовать – ему донесли, что тот с презрением отзывался о его особе. Сведения эти проверялись не слишком строго, так что вскоре он снова был на свободе. Император даже произвел его в действительные статские советники, за что тот впоследствии отблагодарил, составляя все эти жалкие манифесты, в которых император рисовался с ненавистью такими мрачными красками. 3 июля этот подлый человек поехал в Ропшу, чтобы подготовить все к уже решенному убийству императора. 4 июля рано утром лейтенант князь Барятинский прибыл из Ропши и сообщил обер-гофмейстеру Панину, что император мертв. Собственно убийца – Шванвич – тоже явился к этому времени, был произведен в капитаны и получил в подарок 500 рублей. Такое вознаграждение за столь опасное предприятие показалось ему слишком малым, и он пошел к гетману, как для того, чтобы сделать ему о том представление, так и пожаловаться, что ему дают весьма отдаленную часть в Сибири. Тот, однако, не вдаваясь в рассуждения, весьма сухо ответил, что отъезд его совершенно необходим, и приказал офицеру сопровождать его до ямской станции и оставить его, лишь убедившись, что он действительно уехал»[1202].

Прежде всего, обращает на себя странная структура этого фрагмента: сначала Шумахер говорит о завершении убийства, а потом о предварительной попытке отравления. Что это: особый прием или просто небрежность при обработке текста? Нам представляется, что вероятнее последнее. Начнем с первой фразы, сообщающей о том, Шванвич задушил Петра Федоровича. Сразу возникает вопрос: как Шванвич оказался в Ропше? Кто туда его послал? Только не Екатерина II, поскольку Шумахер совершенно отрицает всекое ее обвинение в смерти мужа. Следовательно, Теплов и Крузе, о которых автор говорит как о «главных инициаторах этого убийства». Однако тут же возникает следующий вопрос: а как мог Теплов свести Шванвича и Петра Федоровича в Ропше без ведома императрицы, без ведома А.Г. Орлова? Создается впечатление, что Шванвич чуть ли не один был в Ропше. Правда, Шумахер вскользь замечает, что сделал тот свое дело «с помощью еще некоторых других людей»[270]. Он также пишет об «офицерах, стороживших императора», которые «обращались с ним недостойно и грубо». Заметим, что бывший лейб-кампанец являлся также офицером, произведенным якобы за свое деяние в капитаны. Входили ли караульные офицеры в число тех, кто помогал Шванвичу? Все это заставляет нас подумать о том, что было достаточно свидетелей и соучастников убийства, которые, как это очень часто бывает, не стали бы хранить тайну, и имя Шванвича сделалось известным многим.

Прусский посланник Гольц сообщал королю в шифрованном сообщении от 23 июля (3 августа): «Внезапная смерть покойного государя произвела сильное впечатление на народ. Удивительно, что очень многие лица теперешнего двора, вместо того, чтобы устранять всякие подозрения […][271] напротив того, забавляются тем, что делают двусмысленные намеки на род смерти государя […] Никогда в этой стране не говорили так свободно, как теперь»[1203]. При таких условиях неизбежно должно было бы всплыть и имя Шванвича как героя для одних и злодея – для других.

А что Орлов, который, по словам Шумахера, «еще оказывал ему (Петру Федоровичу. – О. И.) притворные любезности», что он – сам ли убивал Петра Федоровича, как потом говорила молва, или помогал Шванвичу? Шумахер молчит. Знал ли он, что Орлов был начальником караула? Шумахер, кажется, намекает на это, говоря об истории с попыткой Петра Федоровича погулять в саду: Орлов мигнул, и стража не пустила их выйти из комнаты. Но далее ничего не говорит.

Странно, что Шумахер не использовал широко известное в Европе письмо Екатерины II к Ст.-А. Понятовскому, в котором императрица писала: «…Я послала под начальством Алексея Орлова в сопровождении четырех офицеров и отряда смирных и избранных людей низложенного императора за 25 верст от Петергофа в местечко, называемое Ропша…» (курсив наш. – О. И.)[1204].

Среди исторических анекдотов Екатерины II есть один, который непосредственно касается нашей темы. В нем говорится: «Чтобы отправиться в Ропшу с Петром III, императрица назначила капитана Алексея Орлова, князя Барятинского и троих других офицеров. Они выбрали из разных гвардейских полков 100 человек. Данные им приказания гласили сделать жизнь этому государю настолько приятной, насколько они могли, и доставить ему для его развлечения все, что он захочет…»[1205] Итак, офицеры и солдаты не подбирались случайно. Об этом свидетельствует и письмо Орлова от 2 июля 1762 года императрице, в котором он говорит, что посылает «список вам всей команде». Несомненно, Екатерина II интересовалась не только финансовой стороной дела (суммой жалованья), но и составом лиц, которым она доверила свергнутого императора, прекрасно понимая, что многие гвардейцы порывались его убить, но наверняка могли бы быть и сочувствующие ему.

Теперь возникает еще один вопрос (правда, не к Шумахеру): мог ли согласиться А. Орлов на прибытие к нему посторонних лиц, что почти наверняка запретила императрица (зачем тогда было увозить Петра Федоровича за 50 километров от Петербурга)? А.Г. Орлов, как один из основных участников заговора, несомненно, подчинялся только Екатерине II. Мог ли он в таких условиях самостоятельно разрешить не только пребывание посторонних в Ропше, но и допустить их к особе свергнутого императора? И последнее, о чем почему-то молчит Шумахер, – именно Шванвич нанес Алексею Орлову, как замечает князь М.М. Щербатов, «изменническим образом» удар шпаги по лицу, от которого у него на всю жизнь остался шрам (об этой истории ниже). Мог ли этот человек появиться в орловском списке, по словам Екатерины II, «смирных и избранных людей»?

Шванвич был хорошо известен своим дурным поведением, выражающимся в избиениях людей, при котором он нередко использовал свою шпагу. Как говорил один из потерпевших, «зная ево, Шванвича, азарт, как он уже при корпусе лейб-компании знаем сколко он шпагою многим людем вреда причинил и порубил»[1206]. Даже те, кто искал наемного убийцу для Петра Федоровича, не могли не учесть этот конфликт, как, кстати сказать, и то, что они отдаются в руки человеку совершенно непредсказуемому. Если был нужен палач, то он должен был быть молчаливым, умеющим хранить тайну, а не скандалистом, который по своему желанию меняет условия договора и который при любой конфликтной ситуации может выболтать имена заказчиков убийства бывшего императора. А то, что эти высокопоставленные заказчики были, в этом Шумахер не сомневался. Это следует из специально выделенных им слов, которые мы, в отличие от перевода в издании «Со шпагой и факелом», переводим иначе: «Нет, однако, ни малейшей вероятности, что это императрица велела убить своего мужа, но его удушение, вне всякого сомнения, дело некоторых из тех владетельных персон (habenden Personen), вступивших в заговор против императора и хотевших предупредить все опасности, которые могла принести им и всей новой системе его слишком продолжительная жизнь»[272] (курсив наш. – О. И.). Весьма примечательно, что тот же всезнающий Шумахер относит братьев Орловых к «небольшой и маловлиятельной партии» заговорщиков, подчеркивая, что они занимали «низкое положение в обществе»[1207].

Примечательно и то, что Шумахер называет одного из заказчиков убийства – гетмана К.Г. Разумовского, будто бы обиженного намерением Петра Федоровича отобрать у него гетманство для своего любимца Гудовича[1208]. Именно к нему якобы идет со своими претензиями Шванвич, требуя большей награды за свое деяние, чем капитанский чин и 500 рублей. Значит, перед этим был договор, и именно с гетманом. Если бы он убивал для Орловых, то, наверно, пошел требовать деньги у них. Если не предположить предварительного договора, то нельзя понять, на каком основании Шванвич пошел к такому важному вельможе, точно не зная об его участии в заговоре против Петра Федоровича. Да его бы просто не допустили, не желая бросать тень на дом гетмана. Скорее всего, Шванвич должен был обратиться к главному организатору убийства – Теплову, которого, как считают, он знал, еще обучаясь в стенах академии[1209]. Приведенное соображение тем более вероятно, что Теплов по поручениям императрицы занимался передачей секретных сумм. Кстати сказать, сумма, якобы данная убийце Петра Федоровича, явно не могла быть такой маленькой, если учесть десятки тысяч, которые получили другие участники переворота. Шванвич разрешил, по мысли Шумахера, самую болезненную проблему – удалить опасности, «которые могла принести им и всей новой системе слишком продолжительная жизнь» Петра Федоровича. Правда, быть может, взбалмошный Шванвич поначалу хотел убить бывшего императора из принципа (какого?) за небольшую мзду, а потом понял, что можно было взять и побольше. Но все эти рассуждения выглядят неубедительно.

Кажется, что тот, кто сообщил Шумахеру эти сведения, решил преднамеренно посмеяться и над ним, и над стоимостью жизни Петра Федоровича. Не могло пройти мимо Екатерины II и получение Шванвичем чина капитана; как ей объяснили – за что? Если верить самому Шумахеру, то императрица никогда не подписала бы подобный указ, зная его истинное основание – убийство Петра Федоровича. А знать о том, как произошла его смерть, она должна была от верного ей А.Г. Орлова и его друзей – Баскакова и Черткова, присутствовавших в Ропше. Если же, напротив, подумать на мгновение, что императрица знала о причине награждения Шванвича, то логичнее предположить, что она санкционировала прибытие в Ропшу исполнителя – скандалиста и забияки, человека непредсказуемого, который, как ей было к тому же, по-видимому, известно, нанес рану Орлову «изменническим ударом». Но это плохо вяжется с продуманностью поступков Екатерины II. Нет! Основанием для капитанства Шванвича стало что-то другое; возможно, желание избавиться от кляузной личности, которая была в самом начале переворота подвергнута аресту (об этом ниже). А возможно, и заступничество Г.Г. Орлова, который, по словам князя М. Щербатова, «изрубившему изменническим образом брата его, Алексея Григорьевича, не только простил, но и милости сделал…»[1210]. Может быть, эта «милость» и есть «капитанский чин и 500 рублей»? Ни о каких других милостях князя Орлова, оказанных Шванвичу, пока неизвестно.

Таким образом, весьма сомнительно, что все описанное бывшим датским дипломатом было на самом деле, но важна суть – заговор был не только против Петра Федоровича, но и против императрицы и ее друзей. Косвенно, Шумахер называет и другого заказчика убийства, когда пишет, что «4 июля рано утром лейтенант князь Барятинский прибыл из Ропши и сообщил обер-гофмейстеру Панину, что император мертв». Сюда же относятся близкие Н.И. Панину люди – Теплов и Крузе, которых, правда, лучше было бы назвать не «главными инициаторами этого убийства» (die eigentlichen Anstifter dieser Ermordung), а организаторами.

Если попытаться предварительно сделать заключения о том, кто сообщил об организации убийства Петра Федоровича Шумахеру, то он принадлежал, вероятно, к партии Орловых, поскольку не говорит о том, что Орловы убили Петра, чтобы женить на императрице Г.Г. Орлова и захватить власть в России. Правда, имеются и сомнения в только что сказанном. Так, Шумахер считает, что «замысел, который намеревались привести в действие заговорщики, по-видимому, принадлежал ныне уже покойному русскому комедианту Федору Волкову»[1211]. А как же Екатерина, Дашкова, Орловы? Неужели Шумахер действительно не читал письма Екатерины II к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года? Его позиция явно состоит в преуменьшении роли Екатерины и Орловых в разработке и осуществлении переворота. Примечательно также и то, что Шумахер воспроизводит рассказ Дашковой о том, как она послала в Петергоф «скверную старую карету, чтобы доставить в ней императрицу»[1212]. Но мы знаем, что это дело приписывал себе Н.И. Панин. Сличал ли Шумахер эти сведения с фактами – неизвестно.

Далее стоит заметить, что бывший датский дипломат не только не знал того, что А.Г. Орлов возглавлял караул в Ропше, но и ошибочно называет его лейтенантом, которым он в то время не был[1213]. 29 сентября 1761 года А. Орлов вышел по болезни в отставку с чином капитана (который получил 1 января 1760 года) и с начала 1762 года поселился в Петербурге[1214].

Документы

Благодаря тому что имя Шванвича попало в рукописи А.С. Пушкина, исследователи – Г.П. Блок, Р.В. Овчинников и др. стали собирать документы о нем и его сыне. Согласно имеющимся на сегодняшний день данным (собранным Р.В. Овчинниковым), биография Александра Мартиновича Шванвича выглядит следующим образом. Он родился в 1726 году в семье выехавшего из Польши и поселившегося в Петербурге чиновника Мартина Шванвича, немца по происхождению, служившего преподавателем и ректором немецких классов в гимназии при Петербургской академии наук. В этой гимназии Шванвич учился в 1735–1740 годах вместе с родными братьями – старшим Питером и младшим Готлибом-Филиппом[273].

С августа 1740 года Александр Шванвич служил рядовым, а затем и унтер-офицером (кондуктором) в Инженерном и артиллерийском корпусе столичного гарнизона, а в ноябре 1748 года был определен в Лейб-кампанию, в звании рядового гренадера (приравнивавшемся к чину армейского поручика). Во второй половине 1750-х годов Шванвич не раз подвергался дисциплинарным взысканиям за скандалы, уличные и кабацкие драки, где пускал в ход не только кулаки, но и холодное оружие. В трактирной ссоре, случившейся, как считает Овчинников, в период между 1755–1757 годами, Шванвич нанес рану Алексею Орлову. За учиненный в начале 1760 года «непорядочный чести офицерской проступок» (нам неизвестный) Шванвич по подписанному 16 апреля повелению императрицы Елизаветы и по приказу генерал-фельдмаршала А.Г. Разумовского был уволен из Лейб-кампании и выслан в Оренбург, где и определен поручиком в расквартированный там Пензенский пехотный полк.

В январе 1762 года Шванвич, испросив у оренбургского начальства отпуск для «исправления» неких «домашних нужд», отправился в Петербург. 28 июня там произошел дворцовый переворот. В этот день Шванвич, ошибочно (по мнению Овчинникова) заподозренный в приверженности к Петру III, был арестован и содержался в заключении более четырех недель. Его освободили, но решили тотчас же выпроводить из Петербурга. 24 июля Екатерина II предписала Военной коллегии немедленно выслать Шванвича на службу в один из полков, расквартированных на Украине, с одновременным производством в чин капитана (как считает Овчинников, в качестве компенсации за ошибочный арест, но возможны и другие причины).

С начала 1764 года Шванвич служил в Ингерманландском карабинерном полку, расквартированном в уездном городе Торжке под Тверью. 19 февраля 1765 года по указу из Военной коллегии он был произведен в чин секунд-майора. 12 января 1768 года Шванвич подал прошение об отставке, которое было удовлетворено 31 марта 1769 года. После того он некоторое время управлял Сомерской экономической вотчиной под Новгородом. 14 марта 1776 года Шванвич подал в Военную коллегию прошение об определении в какой-либо гарнизонный батальон, в результате чего 31 марта был назначен командиром 3-го батальона в Кронштадтском гарнизонном полку. На этом посту Шванвич прослужил 16 лет и умер в Кронштадте 23 марта 1792 года[1215].

Наиболее интересным для нас является период от исключения Шванвича из Лейб-кампании и до посылки его на Украину. Что касается прегрешения 1760 года, то никаких точных данных о нем нет. К. Писаренко обнаружил только «Определение Военной коллегии от 28 апреля 1760 года», в котором говорилось: «По указу ее императорского величества Государственная Военная коллегия, по промемории из канцелярии ее императорского величества лейб-компании от 16 в Коллегии полученной 19 чисел апреля, в которой объявлено, что того ж 16 дня ее императорское величество всевысочайше указать соизволила порутчиков и лейб-компании гранодеров Андрея Головина, Александра Шванвича, Федара Смольянинова, Василья Поливанова, Ивана Суморокова за учиненные ими непорядочные против чести афицерской поступки, из лейб-компании выключи, отослать в Военную коллегию Смольянинова капитаном, а протчих порутчицкими ж рангами, и чтоб из оных определить Головина в казанской гарнизон, которые б и отосланы были в самой скорости. И во исполнение оного ее императорского величества всевысочайшего указа упоминаемые гранодеры из лейб-компании выключены и для определения Головина в означенное место, а Смольянинова, Шванвича, Поливанова и Суморокова куда Военная коллегия заблагороссудит при той же промемории и посланы, токмо в коллегию тогда не явились, а 24 из вышеписанных Головин, Шванвич, Смольянинов и Поливанов с порутчиком и лейб-компании гранодером Иваном Камаровским в коллегию присланы, которой, приведя их, объявил снятое с Головина холщовое платье с пришивными печатными сорока двумя листами, на которых разные Спасителевы и протчих угодников изображены мучении и сказкою показал, что то платье порутчика Головина снято с него на время служения им молебна в церкви и приказано ему от действительного камергера и лейб-компании подпорутчика графа Ивана Симоновича Гендрикова отдать в Военную коллегию, а из вышеписанных де порутчика Суморокова с ним не послано за тем, что он находится под караулом в Канцелярии тайных розыскных дел, а 26 числа и означенной Сумороков в коллегию из канцелярии лейб-компании с нарочным прислан. Приказали: из оных капитана Смольянинова определить в Астраханской, Суморокова в Воронежской, Швановица в Аренбурской гарнизоны теми чинами на имеющиеся в тех гарнизонах, как по справке значит, порозжие ваканци и для отправления под присмотром при первой окази до Москвы в Военную контору отослать к господину генералу-аншефу и кавалеру графу Шувалову при указе, а той канторе велеть всех их под присмотром же отправить в показанные места немедленно и по исполнении в коллегию репортовать и о том к командам и в тое кантору послать указы ж. Что ж касается до порутчиков Головина и Поливанова, то из них Головина по притчине принесенного с ним платья, а Поливанова по имеющемуся об нем в коллеги о подложной им дворянину Качалову чужого человека для отдачи в рекруты продаже делу оставить и доложить коллеги особливо» (курсив наш. – О. И.)[1216].

По-видимому, терпению Елизаветы Петровны, прощавшей многое своим любимым лейб-кампанцам, на этот раз пришел конец. Названная группа буквально обросла прегрешениями; Головин даже позволил себе глумиться над церковной службой, Сумароков просто так объявил «слово и дело», по-видимому желая скрыться от грозящего ему по Лейб-кампании наказания[1217]. Карьера Шванвича при царствовании Елизаветы Петровны была сломана. Поэтому он не особенно старался вести себя и на новом месте службы. В справке Военной коллегии, составленной для Екатерины II в 1769 году, говорилось: «По присланному от того Оренбургскаго гарнизона в 761-м году списку показано: в суде не бывал, токмо за произнесенные пред командующим генералитетом двоекратно в наполненном азарте с неучтивостию и криком слова и за неправой донос на подполковника, якоб употребил в собственный услуги одного гранодера, чего самым делом не оказалось, велено было арестовать на одну неделю, но для случившегося тогда высокоторжественного дни из под аресту освобожден, а содержан был в том аресте только один день»[1218].

Далее все представляется туманным: Шванвич каким-то образом оказывается в Петербурге и там в день переворота его арестовывают. Р.В. Овчинников, как мы видели выше, пишет о том, что в январе 1762 года Шванвич, испросив у оренбургского начальства отпуск для «исправления» неких «домашних нужд», отправился в Петербург, куда прибыл в феврале[1219]. Однако никаких доказательств этому исследователь не приводит. Да и какие «домашние нужды» у Шванвича, если его семья жила с ним в Оренбурге (см. ниже)?

По счастью, сохранился важный указ, в котором присутствует имя Шванвича. В нем сказано: «От генерал-фелтмаршала, сенатора, ее императорского величества генерал-адъютанта, лейб-гвардии подполковника, Малороссийского обоих сторон Днепра и войск Запорожских гетмана графа Разумовского Государственной Военной коллегии ОБЪЯВЛЕНИЕ: ее императорское величество всемилостивейшая государыня по высочайшей своей монаршей матерней конфермации указать соизволила генерал-поручика Мельгунова, кирасирского полку полковника Будберга, лейб-кирасирского подполковника Фермилена, флигель-адъютанта Рейзена, Ингермоланского поручика Александр Шванвича, подпоручика Костомарова, определить Государственной Военной коллегии в нижеписанные места: Мельгунова в Украинскую команду, Будбергу дать апшиту и велеть жить в Лифляндии, Фермилена тем же чином в другие кирасирские полки, Рейзена отправить к армии, Шванвича капитаном в украинские полки, Костомарова тем же чином в другие полки. Которое всевысочайшее ее императорского величества именное повеление ко исполнению Государственной Военной коллегии чрез сие объявляю. Граф Разумовский. Июля 24 дня 1762 году»[1220]. На другой день указ был подписан Екатериной II. В упомянутой справке Военной коллегии о Шванвиче говорится (непосредственно за цитированным выше текстом): «В 1762 году июля 25-го дня ее императорское величество по всевысочайшей монаршей матерней конфирмации указать соизволила Военной коллегии определить капитаном в Украинские полки, почему он и определен в Ингермоландской карабинерной полк»[1221].

Что же это за компания, в которую попал Шванвич? Р.В. Овчинников, на наш взгляд, совершенно справедливо указывает, что по этому указу высылались из Петербурга явные приверженцы Петра III, арестованные при дворцовом перевороте: генерал А.П. Мельгунов, полковник К.В. Будберг, подполковник Е.А. Фермилен, флигель-адъютант В.В. Рейзер и подпоручик И.М. Костомаров[1222]. Любопытно, что Шумахер сохранил следующие воспоминания о действиях Е.А. Фермилена: «Дело дошло почти до драки между созданным императором лейб-кирасирским полком, очень ему преданным, и конной гвардией. Командовавший этим полком подполковник Фермойлен (то есть Фермилен. – О. И.) и другие немецкие офицеры хотели захватить Калинкин мост, через который шла дорога на Петергоф и Ораниенбаум, но их быстро отделили и взяли в плен»[1223].

Теперь остается еще один вопрос: за что попал Шванвич в эту компанию? Р.В. Овчинников считает, как мы видели выше, что случайно и что в качестве компенсации ему дали капитанский чин. Мы же полагаем, что это произошло не случайно; Шванвич, скорее всего, был в числе лиц, поддерживавших Петра Федоровича. Прямые доказательства этому еще не найдены, но косвенные имеются. Дело заключается в том, что Шванвич был в родственных связях с Стефаном (Степаном) Карновичем. 31 января 1748 года сестра Шванвича, Елена, обвенчалась с камер-лакеем С.Е. Карновичем, которого 10 декабря того же года Елизавета Петровна сделала камердинером великого князя Петра Федоровича[1224]. Это был человек, о котором Екатерина II писала: «Что касается великого князя, то он был большей частью в своей комнате, где один украинец, его камердинер, по имени Карнович, такой же дурак, как и пьяница, забавлял его как умел, снабжая его, сколько мог, игрушками, вином и другими крепкими напитками…»[1225]

Петр III не забыл «услуг» Карновича: последний был пожалован шлезвиг-голштинским генерал-майором, а 22 ноября 1761 года Петр Федорович дал ему грамоту на графское достоинство по Шлезвиг-Голштинскому герцогству, которой, однако, Карнович не смог воспользоваться из-за переворота 28 июня[1226]. 3 января 1762 года Петр III подписывает указ о пожаловании «обер-гофкамор-интенданта Карновича в Стародубский полк в полковники с чином действительного бригадира и с принадлежащими по чин полковничий деревнями, также и с собранными с тех деревень во время в том полку ваканции деньгами…»[1227]. В результате этого указа Карнович получил 345 дворов на Украине, а по указу Петра III от 13 марта 1762 года ему была пожалована находящаяся в Ярославской губернии Холмецкая волость, в которой находилось 3 села и 19 деревень[1228]. Не исключено, что Карнович выхлопотал у императора что-то – новую службу и деревни – и для своего родственника А. Шванвича. Но пока подлинных документов, которые бы подтверждали эту версию, не найдено. Просмотрев сенатское дело, посвященное «Бывшим голстинским войскам», мы не нашли имени А. Шванвича[1229]. Трудно поверить, однако, что такой, как он, упустил благоприятный случай покончить со своим положением изгнанника. Тут следует заметить, что Екатерина, скорее всего, знала бы А. Шванвича, если он на самом деле был вызван Карновичем и встречался с Петром Федоровичем.

Шванвич, кажется, был удовлетворен ходом его дела. Оставалось только решить вопрос с семьей, и он подает челобитную в Военную коллегию. В ответ на нее последовало следующее «определение»: «1762 году августа 7 дня Военная коллегия по челобитью капитана Александра Шванвица, которой по всевысочайшему ее императорского величества именному указу определен из Оренбурского гарнизона в армейския полки, состоящие на Украине, и от Военной коллегии велено ему для того определения явитца в Киеве у генерала-аншефа и кавалера Глебова; просит чтоб ево для забрания оставших в Оренбурхе жену и детей тож и экипажа отпустить в Оренбург будущего 763 года по генварь месяц и для свободного туда и обратно к команде до Киева проезда дать пашпорт. Приказали: оному капитану Шванвицу по тому ево прошению для забрания экипажа следуючи к команде заехать в Оренбурх и пробыть там по генварь месяц будущего 763 году, а в том генваре явитца ему при определенной команде неотменно; в чем обязав реверсом для проезду дать пашпорт, и о том к команде послать указ, а в экспедицию с сего журнала ко исполнению дать копию»[1230].

Теперь мы переходим к главной проблеме: имел ли Шванвич возможность побывать в Ропше и даже убить Петра Федоровича? Последнее в свете вышесказанного представляется сомнительным, хотя такого, как Шванвич, не могли остановить сделанные ему Петром Федоровичем благодеяния (если они были). Р.В. Овчинников категорически утверждает: «Документально установленные факты, касающиеся ареста Шванвича и содержания его в тюремном заключении с 28 июня по 24 июля 1762 г., опровергают версию мемуариста А. Шумахера, служившего в 1757–1764 гг. секретарем датского посольства в Петербурге, который в написанных позднее воспоминаниях утверждал, будто Шванвич 6 июля 1762 г. находился в группе приспешников Екатерины II, убивших низложенного императора Петра Третьего»[1231].

Р.В. Овчинников основывается на челобитной Шванвича от ноября 1762 года. Вот текст этого любопытного документа:

«Всепресветлейшая державнейшая великая государыня императрица Екатерина Алексеевна самодержица всероссийская государыня всемилостивейшая бьет челом капитан Александр Мартынов сын Шванвич, а о чем мое прошение тому следуют пункты: 1. В службе Вашего императорского величества нахожусь я именнованной с 737 году по долгу присяги верно и беспорочно. И во время вступления Вашего императорского величества на всероссийский императорский престол находился при Вашем императорском величестве как и протчие верно усердно подданные, а по нещастию моему безвинно в то время крепким арестом заключен был и из матерняго милосердым Вашего императорского величества из оного заключения освобожден и по сообщению дежурного генерала адъютанта графа Кирила Григоревича Разумовского присланном в Государственную Военную коллегию о пожаловании меня капитанским чином и о определении в украинской корпус, в котором и ныне щистляюсь.

А во время продолжение моей службы в военных судах и криксрехстах не бывал, а по двум следствием в лейб-компание правым явился, которые следованы его сиятельством графом Иваном Симоновичем Тендряковым, а в 760-го году выключен из лейб-компании тем же порутчиском чином старшенством и по определению Государственной Военной коллегии определен был в Оренбургской гарнизон, где находился без порочно и к произвождению атестован был, протчие ж моя братья бывшие со мной в лейб-компании некоторые и гораздо моложе меня произведены премер-маиорами, а некоторые есть и подполковниками.

2. А как ныне публикованным Вашего императорского величества всемилостивейшим указом состоявшемся сего года 22 сентября всемилостивейше повелели и тем возвратить чины которые против законов Вашего императорского величества погрешили. И дабы высочайшим Вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение принять и из высокомонаршего Вашего императорского величества матернего милосердия за дватцатипятилетную мою службу и за бытность пятнатцать лет в одном порутчиском ранге наградить чем Вашего императорского величества из высочайшего матернего милосердия соизволите в тот же украинской корпус с подлежащим по окладу того чина жалованьем. Всемилостивейшая государыня прошу Вашего императорского величества о сем моем прошении решение учинить. Ноября… дня 1762 году. Прошение писал и руку приложил я, Александр Шванвич» (курсив наш. – О. И.)[1232].

Это весьма странный документ. Что просит Шванвич? Он получил капитанский чин и направлен на Украину из дальнего холодного Оренбурга, из которого ему было разрешено взять с собой на новое место службы жену и детей. Беспокоится ли он о том, что ему не выплатят на новом месте службы жалованья, то есть он будет, как говорили, служить «вне комплекта»? Или просит еще дополнительно что-то за 25-летнюю службу: «Наградить чем вив из высочайшего матернего милосердия соизволите в тот же украинской корпус с подлежащим по окладу того чина жалованьем». Или Шванвичу кажется малым капитанский чин, и он хочет большего: «Протчие ж моя братья бывшие со мной в лейб-компании некоторые и гораздо моложе меня произведены премер-маиорами, а некоторые есть и подполковниками».

Что последовало по этой челобитной, неизвестно. Судя по справке Военной коллегии от 1769 года – ничего[1233]. Были ли у наглости Шванвича какие-то основания – особые «заслуги», о которых он не упомянул (ссылаясь только на многие годы «беспорочной» службы), или лица, которые его поддерживали (например, знакомый по академии – Теплов), также неясно. Повторяем, что нам представляется возможным вмешательство в судьбу Шванвича Г.Г. Орлова, мимо которого не мог пройти цитированный выше указ от 25 июля. Вспомним, как удивилась княгиня Дашкова, увидев Г.Г. Орлова, вскрывавшего большие пакеты, присланные из Совета[1234]. Вряд ли Екатерина II принимала решения по кадровым вопросам в армии без консультации с Григорием Григорьевичем.

Чтобы получить какие-то выгоды, Шванвич идет на обман, который легко мог быть обнаружен. Об этом свидетельствует уже первое предложение его челобитной, в котором он говорит, что начал служить с 1737 года и служил «беспорочно». Вероятно, ему хотелось круглых и выразительных цифр: «за дватцатипятилетную мою службу и за бытность пятнатцать лет в одном порутчиском ранге». Он молчит о том, что его исключили из Лейб-кампании «за учиненные непорядочные против чести офицерской поступки». Он обманывает, говоря, что во время службы в Оренбургском гарнизоне служил «беспорочно».

Однако не это важно, а странное предложение в самом начале челобитной Шванвича: «И во время вступления Вашего императорского величества на всероссийский императорский престол находился при Вашем императорском величестве как и протчие верно усердно подданные, а по нещастию моему безвинно в то время крепким арестом заключен был…» (курсив наш. – О. И.). В этих словах содержится несомненное противоречие: с одной стороны, он утверждает, что во время переворота находился при императрице, «как и протчие верно усердно подданные», но, с другой, – что он был под арестом безвинно! Полагаем, что Шванвич, наделавший много ошибок в своей челобитной (которые зафиксированы К. Писаренко), просто пропустил одну важную букву – «б», которая должна была идти после слова «находился» (а она могла быть лукаво пропущена самим Шванвичем, который мог бы сказать, что пропустил ее случайно). Тогда фраза читается вполне логично: «И во время вступления Вашего императорского величества на всероссийский императорский престол находился б при Вашем императорском величестве, как и протчие верно усердно подданные, а по нещастию моему безвинно в то время крепким арестом заключен был…» Итак, если принять это дополнение – букву б, то получается, что Шванвич, конечно, во время переворота был бы среди сподвижников Екатерины II, но оказался безвинно арестован и находился в то время под крепким караулом.

Записка Н.А. Шванвича

Пытаясь выяснить историю А.М. Шванвича, исследователи часто прибегают к опубликованной в «Русском архиве» в 1904 году Г.П. Карновичем «Памятной заметке о любимце Петра Третьего Н.К. Шванвиче»[274]. В ней говорилось:

«Кронштадт. На Толбухиной косе. Марта… дня 1792 году. Наслышавшись от моего отца, оставляю себе и детям в памятник. Отец мой был крестник блаженной памяти государыни Елизаветы Петровны. Служил при ней в лейб-компанском корпусе. Блаженной же и вечно достойной памяти государь император Петр Федорович Третий, узнав, что бывший при нем генерал-майор Карнович родной зять Шванвичу, моему отцу, которого он взял из кавалерийских поручиков в Голштинский полк ротмистром и пожаловал на мундир из своих рук сто империалов. Когда же государь Карновичу пожаловал тысячу душ, тогда и отцу моему изволил пожаловать 300 душ. Но за сим вскоре постигла внезапная кончина государя!…Отец мой тогда же недоброходствующими ему захвачен по какому-то их подозрению и был отвезен за караулом со обнаженными палашами в Шлюшенбургскую крепость, в которой наистрожайше содержался более полугода. По возвращении его, просил только о утверждении жалованных ему блаженной памяти государем деревень, но никто докладывать не хотел или, может быть, кого и опасались, то и отважился подавать два письма государыне. Конфирмация же вскоре вышла: принять в службу тем же чином и определить в дальние полки. А как мой отец тогда о службе и не мыслил, то пришел к одному великому вельможе и говорит ему: “Я просил государыню не о принятии меня на службу, а о пожалованных мне блаженной памяти государем деревнях, коими бы я с моим семейством по век наш остались довольными”. Примолвил и сие: “Я не знаю, кто и за что мне в том злодействует”. Вельможа, с грозным видом, однако же, отступая назад, сказал: “Нынче у нас не государь, а государыня, а ты и то доволен ее милостью!” Отец мой отвечал: “Я просил не о милости, но о правосудии ее”.

Потом вельможа скрылся, а через два часа отца моего заключили в Петропавловскую крепость, из коей, через три недели, отправили за караулом уже в полк, квартирующий в Оренбурге. В 1766 году просился он от службы и отставлен майором. По прошествии же многих лет, как уже был обременен глубокою старостию и немощью, когда и те вельможи не существовали вельможами, дан ему насущный хлеб: определили его в кронштадтский пограничный батальон командиром, который тогда расположен был по Толбухинской косе, где по семнадцатилетнем его служении и жизнь кончил, а меня Бог привел страдавшему старцу последний сыновний долг отдать преданием его земле. Николай Шванвич».

К этому тексту была рукой Н. Шванвича сделана следующая приписка: «Сей памятник только подлинно имел для себя тогда и для детей; а по случаю Александра Львовича (Нарышкина, бывшего в милости у Павла I. – О. И.), который любопытствовал узнать от П…: “Знает ли меня лично государь?”, тот отвечал, что нет, а фамилия по Орл. (Орловым. – О. И.) очень памятна. Александр Львович сказал: “Ну, довольно и того”, то я, по его ко мне расположению, и хочу прочесть ему мой памятник, а он, может быть, прочтет и государю. Ничего не потеряю, а найти могу»[1235].

Но что Н.А. Шванвич мог просить у Павла Петровича, если тому наверняка было известно не только о порубленной щеке А.Г. Орлова, но и о том, что его брат сидит в Тобольске (а потом в Туруханске) из-за участия в бунте Пугачева? Кстати сказать, М.А. Шванвича не выпустил не только сын Екатерины II, но и ее внук – Александр Павлович[1236]. А если б А.М. Шванвич действительно имел отношение к убийству Петра Федоровича, разве мог даже подумать Н.А. Шванвич читать свою записку об отце Павлу I? С таким огнем вряд ли кто-либо стал шутить!

Многое, рассказанное в приведенной «заметке», подобно с первого взгляда тому, что рассказал Шумахер, кроме основного – участия А. Шванвича в убийстве Петра Федоровича, которое, если опять-таки принимать истинность первой части этой заметки, было практически невозможно. Мог ли так отблагодарить бывшего императора его любимец А. Шванвич? Надо было быть настоящим беспринципным чудовищем, чтобы решиться на это, да еще за деньги. Но подобного сценария развития событий совершенно исключить нельзя. Александр Шванвич был личностью, судя по всему, весьма несимпатичной.

Следует заметить, что текст этой «заметки» не может пониматься как документ[275]. Нет сомнения, что он сформирован (о чем свидетельствует приписка) для представления Павлу I, который весьма ценил сподвижников Петра Федоровича. Если верить дате, запись была сделана в месяц смерти А.М. Шванвича, последовавшей 23 марта 1792 года. Можно было ждать, что она будет более полной и откровенной, как исповедь А.М. Шванвича сыну, но ничего подобного нет. Н.А. Шванвич, как он пишет, «наслышавшись от моего отца», мог бы рассказать значительно больше, но решил ограничиться темой «любимца Петра Федоровича» и притеснениями от правительства (вельмож) Екатерины II, не называя, правда, ее саму.

При этом необходимо иметь в виду, что семейству Шванвич свойственна была склонность к обману и фальсификации. Г.П. Блок обратил особое внимание на предмет, хранившийся у потомков Шванвичей, – серебряную ложку старинной работы, на которой была вырезана надпись: «Baron Martin Lateric Freiher von Schwanwitz 1724 Tornau». «Тут уж налицо не только дворянская частица “фон”, – пишет Г.П. Блок, – но и баронский титул, повторенный при этом дважды (ибо Baron и Freiher – синонимы). Однако, независимо от этой странной тавтологии, примечательны еще и следующие обстоятельства. В то время как самая ложка является изделием конца XVI века, надпись на ней, судя по начертанию букв, сделана значительно позже, должно быть, в XIX веке. Но всего любопытнее слово Tornau, которое должно обозначать, очевидно, Торн. Известно, что этот город (древнеславянское Тарново, немецкий Thorn, польская Торунь) ни в какие времена и никем не назывался Торнау. Едва ли можно сомневаться, что мы имеем дело с чем-то вроде подлога, не очень умелого, вполне, конечно, невинного, но весьма показательного: это все те же усилия “волгаться” в знать»[1237].

Другой прекрасный пример этого желания облагородиться – попытка сделать из А. Шванвича крестника императрицы Елизаветы Петровны, ничем не подтвержденная. Аналогичным образом обстоит дело и со сведениями об отставке А. Шванвича. В упомянутой выше справке Военной коллегии от 1769 года говорится: «В 1765-м году февраля от 19-го ее императорское величество из высочайшей монаршей милости пожаловать соизволила в секунд майоры и указала остатца ему в том же полку, в 1767-м году декабря 14-го переведен Сибирского корпуса в Азовской драгунской полк, в 1768-м году генваря 12-го представленною от команды челобитною просил об отставке на ево пропитание, по чему из полку и выключен, а как он в сие время состоял под следствием в битии им новоторжского купца, то до окончания оного отставки ему было не учинено. А в 768-м году ноября 12 то следствие окончано и потому не более осужден, как только заменено в подлежащей ему за дерзость и самовольное отмщение купцу выговор немаловременное состояние под следствием. Того ради об отставке оного секунд майора Шванвича по ево прошению от воинской и статской службы на ево пропитание и прошено всемилостивейшего указа. А о награждении ево при той отставке пример майорским чином, как он по вышеизъясненным обстоятельствам в бытность ево в службе по его поступкам более содержал к нареканию, а не к заслуживайте похвалы, то в разсуждении оного и предано в высочайшее ея императорскаго величества благоволение, на котором докладе того ж 1769-го марта 28-го собственною ее императорского величества рукою подписано тако “отставить”. А потому того ж марта 31-го по определению коллегии оной секунд майор Шванвич по содержанию той высочайшей ее императорского величества конфирмации от воинской и статской службы и отставлен и с данным о той ево отставке надлежащим указом отпущен в дом на ево пропитание…»[1238]

Что же касается принятия А. Шванвича вновь на службу, то по этому поводу в определении Военной коллегии от 21 марта 1776 года сказано: «По указу ее императорского величества Государственная Военная коллегия по челобитной отставного от службы секунд майора Александра Шванвича, которую показывая, что продолжал он службу с 738 года[276], находился в Ингермоландском карабинерном полку ротмистром, а потом 765 февраля с 19-го секунд майором и в 767-м декабря 14 без всякого ево желания Военною коллегиею переведен Сибирского корпуса в Азовской драгунской полк, а в 769-м году по высочайшей конфирмации последовавшей на доклад оной коллегии по прошению ево (коим он просил в рассуждении тогда случившегося ево несчастия что жена ево умерла, а оставшие после ее малолетные ево дети равно и доставшееся ему имение естли б он поехал во определенное ему так отдаленное до Сибири место осталось бы в крайнем не призрении) от воинской службы отставлен тем же чином и с данным апшидом отпущен на ево пропитание. Но как он те ево надобности, за коими был от службы отставлен, ныне исправил да и детей ево уже привел в наилутчей порядок, от коих будучи не получая жалованья по недостатку ево, ныне пришел в крайнее недостаточное состояние, а потому желание и имеет осталные дни ево жизни службу продолжать в гарнизонных батальонах и просит о определении по неимению у него достаточного пропитания в службу по прежнему на ваканцию в гарнизонный батальоны куда за благо рассуждено будет»[1239].

Рассмотрев челобитную А. Шванвича, Военная коллегия постановила: «Помянутого отставного секунд майора Шванвича по объявленному ево прошению, по неимению у него достаточного пропитания, приняв в службу ее императорского величества, по прежнему тем чином определить на состоящую ныне порозжую ваканцию в кронштатские батальоны баталионным командиром; и как уже он в отставке без малого сем лет находился, то, как он отставлен без награждения чином, старшинством ево при вновь определенной команде счислять с выключкою того времени, сколько он в отставке находился. Чего ради ево, по отобрании данного ему об отставке указа, для помянутого определения к здешнему обер-коменданту и отправить, и о том к нему и главного комиссариата в кантору послать указы»[1240].

Это, конечно, со слов самого Шванвича.

Тут пришло время сказать несколько слов об авторе заметки – Николае Александровиче Шванвиче, благо о нем сохранились некоторые документы. В 1768 году 10 лет он поступил кадетом в Инженерный кадетский корпус; в 1776 году произведен штык-юнкером и был «взят к генеральному межеванию»; в 1781 году Шванвич увольняется оттуда и поступает в Нарвский пехотный полк поручиком, а в 1783 году становится капитаном. В 1787 году Н.А. Шванвич «за слабостью здоровья» увольняется от воинской службы и определяется к статским делам[1241]. О дальнейшей судьбе Н.А. Шванвича узнаем из рапорта Платона Зубова в Правительствующий сенат от 19 декабря 1793 года: «На одну из ваканций секретарей, положенных при мне по званию Екатеринославского генерал-губернатора, для отправления пограничных дел по силе рескрипта, данного покойному генерал-фельдмаршалу князю Григорию Александровичу Потемкину-Таврическому 1783 года марта 30-го, Правительствующий сенат покорнейше прошу поместить находящегося не у дел коллежского ассесора Николая Шванвича».

Естественно, Сенат удовлетворил это прошение. Однако на этой должности Шванвич долго не находился. 22 марта 1795 года в Сенат поступил новый рапорт П. Зубова, в котором он «просит находящегося при нем по пограничному депортаменту секретаря коллежского ассесора Николая Шванвича по желанию его от всякой должности уволить для определения к другим делам с награждением за ревностную службу и особенное усердие ко отправлению возлагаемый на него поручений следующим чином…»[1242]. О каких «других делах» шла речь в рапорте Зубова, неизвестно. В 1803 году Шванвич получает чин коллежского советника, а в 1810 году он – советник Главного почтового правления. В тот год его сыну Дмитрию (впоследствии генерал-майору) исполнилось 10 лет, а Сергею – 9[1243]. В 1811 году Н.А. Шванвич уже начальник 2-го отделения Почтового департамента. В ОР РГБ хранится девять писем Н.А. Шванвича к К.Я. Булгакову с 1816 по 1819 годы. Умер он 29 марта 1830 года[1244].

Анекдот

Благодаря рукописям А.С. Пушкина стал широко известен анекдот о том, как А.М. Шванвич ранил А.Г. Орлова. Вот его текст с небольшим сокращением в начале: «…Показание некоторых историков, утверждавших, что ни один дворянин не был замешан в Пугачевском бунте, совершенно несправедливо. Множество офицеров, по чину своему сделавшиеся дворянами, служили в рядах Пугачева, не считая тех, которые из робости пристали к нему. Из хороших фамилий был Шванвич; он был сын Кронштадтского коменданта, разрубившего палашом щеку графа Алексея Орлова…Анекдот о разрубленной щеке слишком любопытен. Четыре брата Орловы (потомки стрельца Адлера, пощаженного Петром Великим за хладнокровие перед плахою) были до 1762 году бедные гвардейские офицеры, известные своей буйною и беспутною жизнию. Народ их знал за силачей – и никто в Петербурге с ними не осмеливался спорить, кроме Шванвича, такого же повесы и силача, как и они. Порознь он бы мог сладить с каждым из них, но вдвоем Орловы брали над ним верх. После многих драк они между собою положили, во избежание напрасных побоев, следующее правило: один Орлов уступает Шванвичу и, где бы его не встретил, повинуется ему беспрекословно. Двое же Орловых, встретя Шванвича, берут перед ним перед, и Шванвич им повинуется. Таковое перемирие не могло долго существовать. Шванвич встретился однажды с Федором Орловым в трактире и, пользуясь своим правом, овладел бильярдом, вином и, с позволения сказать, девками. Он торжествовал, как вдруг, откуда ни возьмись, является тут же Алексей Орлов, и оба брата по силе договора отымают у Шванвича вино, бильярд и девок. Шванвич уже хмельной хотел воспротивиться. Тогда Орловы вытолкали его из дверей. Шванвич в бешенстве стал дожидаться их выхода, притаясь за воротами. Через несколько минут вышел Алексей Орлов. Шванвич обнажил палаш, разрубил ему щеку и ушел; удар пьяной руки не был смертелен, однако ж Орлов упал. Шванвич долго скрывался, боясь встретиться с Орловыми. Через несколько времени произошел переворот, возведший Екатерину на престол, а Орловых на первую степень государства. Шванвич почитал себя погибшим. Орлов пришел к нему, обнял его и остался с ним приятелем. Сын Шванвича, находившийся в команде Чернышева, имел малодушие пристать к Пугачеву и глупость служить ему со всеусердием. Граф Алексей Орлов выпросил у государыни смягчение приговора»[1245].

К этому тексту примыкает и другой пушкинский текст, приведенный со ссылкой на Н. Свечина: «Немецкие указы Пугачева писаны были рукою Шванвича. Отец его, Александр Мартынович, был майором и кронштадтским комендантом – после переведен в Новгород. Он был высокий и сильный мущина. – Им разрублен был Алексей Орлов в трактирной ссоре. – Играя со Свечиным в ломбр, он имел привычку закуривать свою пенковую трубочку, а между тем заглядывать в карты. – Женат был на немке. Сын его старший недавно умер…»[1246]

Кто сообщил первый анекдот Пушкину, неизвестно. Сам он в ответе на письмо П. Корсакова, который спрашивал: «Не лежат ли в основе романа реальные факты?», от 25 октября 1836 года писал: «Роман мой основан на предании, некогда слышанном мною, будто бы один из офицеров, изменивших своему долгу и перешедших в шайки пугачевские, был помилован императрицей по просьбе престарелого отца, кинувшегося ей в ноги. Роман, как изволите видеть, ушел далеко от истины»[1247].

Нельзя исключить, что Пушкин мог кое-что узнать и у К.Я. Булгакова, в ведомстве которого служил Н.А. Шванвич. Что же касается деталей, содержащихся в «анекдоте», то там масса ложного – действительно легендарного. Большая часть ошибок показана в цитированной работе Р.В. Овчинникова. Он же установил интервал времени, когда мог произойти этот случай. Овчинников обратил внимание на рассказ о подобном происшествии в книге Г. Гельбига «Русские избранники». Там говорится: «Алексей, третий из братьев Орловых, получил одинаковое воспитание с обоими старшими братьями и стал потом также унтер-офицером в гвардии. Он показывал полное согласие с мнениями всех своих братьев, но, кажется, имел все-таки большее пристрастие к Григорию, чем к другим. Впрочем, он разделял с братьями все их юношеские дебоши, из которых один отпечатал на его лице знак, оставшийся навсегда. В доме виноторговца Юберкампфа[277] на Большой Миллионной улице в Петербурге Алексей Григорьевич Орлов, бывший тогда только сержантом гвардией, затеял серьезную ссору с простым лейб-кампанцем Сваневичем[278]. Орлов хотел уже удалиться, но был им преследуем, настигнут на улице и избит. Удар пришелся по левой стороне рта. Раненый Алексей был тотчас же отнесен к знаменитому врачу Каав-Бергаве[279] и там перевязан. Когда он вылечился, все еще оставался рубец, отчего он и получил прозвание “Орлов со шрамом”»[1248].

Овчинников пишет: «Известно, что Герман Каав-Бергаве умер 7 октября 1753 г. в Москве, а из послужного списка Алексея Орлова столь же точно известно, что он служил в чине сержанта гвардии Семеновского полка с 21 ноября 1755 г. по 1 июня 1757 г. Следовательно, Г. Гельбиг, записывая показания некоего очевидца давнего происшествия, допустил в чем-то ошибку, которая и ввела в заблуждение Г.П. Блока. Все стало на свое место, когда выяснилось, что в те годы в Петербурге врачебной деятельностью занимался младший брат лейб-медика, профессор Авраам Каав-Бергаве (1715–1758), который, видимо, частным образом практиковал и в Семеновском полку, по-родственному помогая своему зятю Карлу Крузе, штатному доктору этого полка. Примечательно, что в медицинском аттестате, выданном Алексею Орлову в 1761 г., записано: “Во время продолжения ево службы лейб-гвардии в Семеновском полку” он “от имевшихся у него болезней пользован был от господина профессора Бургава”. Эти наблюдения над документальными источниками дают основание предположить, что столкновение Шванвича с Алексеем Орловым могло иметь место в период между ноябрем 1755 г. и маем 1757 г. Последующие четыре с лишним года, с июня 1757 г. по август 1761 г. Алексей Орлов провел вне Петербурга. Правда, однажды он приезжал сюда и провел здесь около месяца, с конца мая по конец июня 1760 г., в связи с рассмотрением в Военной коллегии дела по его прошению об отставке по болезни и, получив отказ, уехал в годовой отпуск в вяземское имение. Но в это время Шванвич находился вдали от Петербурга…»[1249]

Существует еще одна версия указанного анекдота, изложенная в записках А.М. Тургенева (1772–1863), служившего в свое время тобольским, потом казанским гражданским губернатором и, наконец, директором Медицинского департамента. «Всегдашний приют Орлова, Архарова и прочих товарищей, – пишет Тургенев, – был на Васильевском острове на третьей линии немецкий трактир, где они собирались, пили, играли в карты и бильярд, улаживали и толковали, как делу быть. Однажды поручик Шванвич, играя на бильярде с Алексеем Орловым, поссорился [с ним]; Орлов бросился на Шванвича с кулаками; Орлов был голиаф ростом, а силен как Самсон; Шванвич был в сравнении с Орловым лилипутец, искал спасения в ногах своих. По всем линиям Васильевского острова, посредине, были прорыты каналы, сажень или несколько менее в ширину, которые существовали до Александра I… Шванвич, видев, что голиаф Орлов готов его схватить, не остановился на бой по примеру Давида, и чтобы увернуться от железной длани Орлова, прыгнул на другую сторону канавы; голиаф хотел также перескочить канаву, но, будучи пьян, не перескочил, а погрузился в канаве по шею в грязь; в то время скудельный Шванвич забыл указ великого государя о том, что лежащего не бьют, повернулся назад, вытащил из ножен шпаженку и отрубил барахтавшему в грязи Орлову конец носа и разрубил щеку. Собутыльники и приятели сердечные Орлова: Барятинский, Теплов, Давыдов, Извозов, Мещеринов бежали вслед Орлова, чтобы остановить голиафа, боялись, что он, догнав Шванвича, убьет с одного раза лилипута, и нашли голиафа в канаве, в грязи, в крови и конец носа висит на недорубленой коже! Вытащили молодцы друга из грязи, привели в тот же трактир, из которого голиаф учинил побег; призванный цирюльник пришил нос, как умел, будущему победителю турецкого флота при Чесме»[1250].

Смысл изложенного тут известного анекдота состоит, несомненно, в том, чтобы представить смешным прежде всего А.Г. Орлова, которого А.М. Тургенев и в других местах своих записок пытается унизить. Обращает также на себя внимание противоречие с версией Пушкина: «Шванвич был в сравнении с Орловым лилипутец». Этот вопрос, по нашему мнению, и в той и другой форме легенды искажен. Нет сомнения, что Шванвич был, как писал видевший его Свечин, «высокий и сильный мущина» (о чем сообщал и Шумахер – «человек очень крупный и сильный»). Но был ли он сильнее Алексея Орлова – вот вопрос? Правда, Г.П. Блок в своей статье обратил внимание на большое различие в их возрасте: Орлов родился в 1735 году, а Шванвич в 1726[1251]. Следовательно, первому было в ту пору около 20 лет, а второму под 30. Однако хорошо известно, что Алексей Орлов с юношеских лет отличался необыкновенной силой и ловкостью, так что никто из сверстников не мог победить его в борьбе и кулачном бою. «В единоборстве хитр, проворен…» – писал о нем Г.Р. Державин в стихотворении «Афинейскому витязю» и в примечаниях пояснял: «Он был великий борец и кулачный боец…»[1252] Английский посланник в Петербурге Каткарт в 1771 году в депеше на родину так описал Алексея Орлова: «Он огромного роста[280], но хорошо сложен; деятелен и весьма благообразен, несмотря на большой рубец, полученный им в сражении во время его ранней молодости»[1253].

О силе графа Алексея Григорьевича ходили легенды. Марта Вильмот рассказывала (вероятно, со слов Е.Р. Дашковой), что, будучи молодым, А.Г. Орлов скручивал в трубочку серебряные тарелки, как будто это листок бумаги, который собираются использовать как зубочистку, а потом разворачивал их так же легко; безо всякого труда мог согнуть пополам две лошадиные подковы[1254]. Алексей Григорьевич мог остановить, схватив за колесо, карету, запряженную шестеркой лошадей, или одним ударом сабли отсечь голову быку. Если бы Шванвич был сильнее Алексея Орлова, то какой чудовищной силой тогда должен был обладать он? Несомненно, что этот феномен получил отражение в различных легендах о силе Шванвича, а не только в случае с будущим героем Чесмы.

Но был ли на самом деле так силен Шванвич? Об этом говорит только Пушкин, получивший свою версию легенды, происходящую, по-видимому, от Шванвичей. Доказательством того, что это было не так, послужил не удар кулаком или бросок на землю противника, а удар шпагой или палашом, который князь М. Щербатов, знавший многое из первых рук, назвал «изменническим». По-другому Шванвич справиться с Орловым не сумел. Кстати сказать, существует и еще одна версия ранения А.Г. Орлова. Академик Берлинской академии француз Тьебо писал: «Все пятеро (братья Орловы. – О. И.) были громадного роста и необычайной силы, какую редко встретишь, по крайней мере, в Европе. Второй брат (Григорий. – О. И.) был самый красивый, а третий самый сильный из всех. Шрам на его лице был последствием спора об заклад, предложенного им в лета своей молодости, с вызовом драться одновременно против нескольких гренадеров, которых он и одолел, получив однако ж рану в лицо, оставившую след на всю его жизнь»[1255]. Объяснение вполне правдоподобное; в России такие состязания были нередки.

Энгельгардт

Как ни странно, никто особенно, кроме Г. Гельбига, не занимался судьбой этого человека[1256]. В РБС ему посвящено всего несколько строк, половина из которых заимствована от автора «Русских избранников». Надо сказать, что сам Гельбиг признается в том, что «нет точных известий о жизни этого человека», добавляя при этом: «…Но по тому, что о нем известно, об этом и не сожалеешь. Подробное изложение его истории увеличило бы негодование писателя и читателя». Какие же сведения удалось раздобыть Гельбигу?

Он пишет: «Энгельгардт[281], сын немецкого врача, родился в Петербурге. Он следовал своей склонности и стал солдатом. Отец рано записал его в один из трех гвардейских пехотных полков, и молодой человек в 1761 году стал гвардейским сержантом. Это обстоятельство привело его к знакомству с братьями Орловыми. От этой первой связи Энгельгардт, по своей склонности к неправильной и безнравственной жизни, дошел скоро до второй и стал ежедневным сотоварищем Орловых. Орловы вместе с другими[282] трудились в начале 1762 года над планом восстания, который вскоре был приведен в исполнение. Как ни было для них важно усилить свою банду предприимчивыми сочленами, они все-таки усомнились доверить Энгельгардту свое предприятие. Они, вероятно, сомневались в твердости его характера и думали, что ради своей личной карьеры он не задумается изменить и пожертвовать ими. Сверх того, они могли заметить его посредственный ум, который не мог быть существенно полезен при составлении подобного плана. Нити этой позорной ткани должны были быть сучены с такой тонкостью, на которую Энгельгардт никоим образом не был способен. Между тем Орловы не могли отрицать его весьма пригодной отваги. Как только все было готово и восстание должно было начаться, Энгельгардт без большого труда был вовлечен в интересы императрицы и оказал существенные услуги. Императрица заметила Энгельгардта по его смелым поступкам и сама уверила его в своем особенном благоволении к нему. Его друзья, братья Орловы, убежденные теперь в его полезности, не стесняющейся никакими принципами, поручили ему такое дело, исполнением которого он мог бы высказать всю свою низость и затем рассчитывать на значительное вознаграждение. В сущности, Энгельгардт до сих пор способствовал счастливому исходу революции не более, чем всякий сторонник Екатерины и всякий друг Орловых; теперь же Энгельгардту предстояло короновать все это мерзкое дело страшным преступлением. Требовалась большая решимость и полная бесчувственность, чтобы насильно прекратить несчастное существование Петра III» (курсив наш. – О. И.).

Рассмотрим эти утверждения по порядку. К. Писаренко удалось пролить свет на раннюю служебную историю Н.Н. Энгельгардта. Он происходил из иноземцев, родился в 1731 году в Выборге, службу начал в армии в 1743 году, а в гвардии оказался в 1748 году (по-видимому, в Семеновском полку); в 1761 году он был подпоручиком в

1-й гренадерской роте (а не сержантом, как считал Гельбиг), которым стал не позднее 1759 года. Вступление на престол Петра Федоровича приводит к быстрому росту Энгельгардта по службе, что и понятно, ведь он из немцев. 25 декабря 1761 года он был пожалован в поручики, 30 декабря в капитан-поручики, а 29 марта 1762 года в ранге штабс-капитана Энгельгардт возглавляет 6-ю роту Семеновского полка[1257]. Что касается полученных Энгельгардтом наград «за существенные услуги», то тут Гельбиг также ошибается: нет никаких сведений о том, что он был награжден, как все участники переворота. Не видно и его особого служебного роста после переворота.

Особое внимание Гельбиг уделил самому убийству Петра Федоровича. Он пишет: «Алексей Орлов, другой Орлов, его родственник, князь Барятинский, актер Волков[283], Теплов, Энгельгардт и другие лица меньшего значения отправились в Ропшу, где содержался бывший император, с намерением собственноручно умертвить его в случае, если яд, который ему дадут, не довольно скоро умертвит его. Так как яд не действовал, потому что Петр пил теплое молоко, то убийцы решились задушить его. Они были убеждены, что это единственный род смерти, оставляющий наименее следов насилия. Они обвязали шею Петра платком, и так как он стал кричать, то покрыли матрасом, после чего крепко затянули платок. Энгельгардт именно сделал последнее усилие, которое лишило жизни злосчастного монарха». Все это весьма напоминает Кастера, но с другим главным исполнителем.

Совершенно иначе трактует Гельбиг роль А.Г. Орлова: «Алексей с некоторыми другими поехал в Ропшу, чтобы ускорить его смерть. Величайший злодей ощущает иногда добрые побуждения. У Орлова не хватило бесстыдства стать убийцей своего государя. Хотя он первый бросился на него, но тотчас же отступил, когда император стал упрекать его[284], и выбежал на террасу. Здесь предался он страшному отчаянию. Как только убиение было совершено, Алексей поскакал во весь опор в Петербург. Лица, видевшие его прибытие в столицу, говорили, что его от природы грубые черты лица были в это время еще более ужасны и еще более безобразны от сознания своей низости, бесчеловечья и от угрызения совести»[1258].

«С этого момента, – продолжает свой рассказ Гельбиг, – карьера Энгельгардта была сделана. Орловы заботились об этом, и Екатерина II, каковы ни были бы ее ощущения при этом, вознаграждала Энгельгардта. Он получал подарки по всякому случаю и повышался от одной почетной должности к другой. Между тем он редко являлся при дворе, который не звал его и не замечал его отсутствия. Он умер генерал-поручиком и выборгским губернатором в семидесятых, если не ошибаемся, или в начале восьмидесятых годов» (курсив наш. – О. И.).

Что особенного получил Энгельгардт, неизвестно. Но серебряного сервиза в 1765 году он точно не получил. После переворота (когда – неясно) Энгельгардт стал капитаном Семеновского полка. Согласно камер-фурьерскому журналу, он в 1764 году трижды был при дворе[1259]. 22 февраля 1765 года Энгельгардт был произведен в бригадиры и определен вице-губернатором в Выборг, где пожалован временным (по его жизнь) поместьем. Нам удалось найти соответствующий документ: «22 февраля 1765 года именным ее императорского величества указом деревни в Кексгольмском уезде в числе 1132 души мужского полу отдать во владение брегадиру и выборгскому вице-губернатору Енгельгарду по описи, а по смерти его опять принять в Дворцовое ведомство, в чем и его, яко арендатора, обязать подпискою…»[1260] То ли у Энгельгардта не было детей, то ли он был беден и его решили как-то прокормить. А Гельбиг пишет об особой благодарности Екатерины II! 21 апреля 1771 года Энгельгардт получил чин генерал-майора. За 1770–1771 годы он дважды был при дворе, а в 1772 около шести раз; и, наконец, в 1775 году – лишь раз.

22 сентября 1777 года Энгельгардт назначается выборгским губернатором (с производством в генерал-поручики), каковую должность занимал до самой своей смерти[1261]. В цитированном нами только что документе говорится: «12 июня 1778 года скончался выборгский губернатор, генерал-порутчик Николай Николаевич фон Энгельгардт по полудни в 1-м часу»[1262]. Частица «фон» опровергает предыдущие рассуждения Гельбига, будто бы Энгельгардт не имел ничего общего с немецкими дворянами. В том же документе он назван и так: «Николай Генрих фон Энгельгардт, генерал-порутчик и выборгский губернатор»[1263].

Из всего сказанного следует, что вряд ли Н.Н. Энгельгардт принимал непосредственное участие в убийстве Петра Федоровича. К. Писаренко нашел еще один аргумент в пользу подобного суждения. Он обнаружил следующий документ: «Лейб гвардии Семеновского полку к полковым делам от 6 роты. Репорт сего июля 1 дня оной роты у солдата Василия Михайлова, в бытность ево на карауле в Новом летнем ее императорского величества доме, по приказу дежурного господина генерал-адъютанта взята у него епанча. И об оном к полковым делам сим представляю. Капитан-порутчик Николай Энгельгарт. Июля 3 дня 1762 года»[1264]. Писаренко считает, что этот документ дает Энгельгардту «пусть не всеобъемлющее, но алиби». С этим трудно согласиться, так как, во-первых, документ мог быть написан в другой день, а во-вторых, – 3 июля утром, что вполне позволяло капитан-поручику в тот же день оказаться в Ропше.

Собственноручная записка Екатерины II о награждении (последним идет П.Б. Пассек)

Челобитная П.Б. Пассека императору Павлу I

Доклад о поведении князя Ф.С. Барятинского

Справка для императора «Образ жизни князя Барятинского»

Собственноручная записка Екатерины II о награждении князя Барятинского (и Черткова)

Челобитная Б.И. Людерса на имя Екатерины II от 2 июля 1762 года (л. 1)

Челобитная Б.И. Людерса на имя Екатерины II от 2 июля 1762 года (л. 1 об.)

Докладная Монсея из Медицинской канцелярии Г.Н. Теплову от 3 июля 1762 года

Челобитная И. Лидерса на имя Павла I (л. 1)

Челобитная И. Лидерса на имя Павла I (л. 1 об.)

Манифест Екатерины II о смерти Петра Федоровича

Титульный лист Собрания медицинских сочинений Г. Бургаве

А. Шумахер «История свержения с трона и смерти Петра Третьего» (Гамбург, 1858)

Очерк пятый

Г.Н. Теплов

Григорий Николаевич Теплов – одна из самых загадочных и неприятных фигур начала екатерининского царствования. Прояснение обстоятельств его жизни и деятельности представляет большой интерес для тех, кто занимается историей переворота 1762 года и первых последующих лет царствования Екатерины II. Смерти Петра Федоровича в 1762 году и Ивана Антоновича в 1764-м, по некоторым данным, связаны с Тепловым. Какую роль мог играть он в этих драматических событиях – мы попытаемся выяснить в этом очерке.

Глава 1

Теплов и Петр Федорович

Иностранные писатели почти единогласно говорят об участии Г.Н. Теплова в убийстве Петра Федоровича. Правда, мнения об этом расходятся: одни считают его непосредственным исполнителем, а другие – организатором. Представляет интерес рассмотреть эти мнения с целью выяснения возможности участия Теплова в убийстве бывшего императора, а также его мотивов.

Обвинения и мнения

В свидетельствах иностранных дипломатов о Теплове подчас трудно разобраться, тем более что они нередко передавали информацию друг другу. К сожалению, многие их сообщения до сих пор полностью не опубликованы. Речь идет прежде всего о Мерси де Аржанто, Беранже, Бекингемшире, Шумахере, Рюльере.

Что касается Мерси де Аржанто, то публикация его сообщений в «Сборнике Русского исторического общества» неполная, хотя совершенно очевидно, что он подробнейшим образом информировал свое министерство обо всем, что происходило при русском дворе. В депеше от 24 июля 1762 года Мерси де Аржанто сообщал: «…Я должен упомянуть о том лице, которое займет теперь место Волкова (секретаря у Петра Федоровича. – О. И.), а успех его произошел от поведения во время переворота. Его зовут Теплов, и он признан всеми за коварнейшего обманщика целого государства, впрочем, очень ловкий, вкрадчивый, корыстолюбивый, гибкий, и из-за денег на все дела себя употреблять позволяющий; когда он находился при гетмане на Украине, то несправедливостями и неотвязчивыми вымогательствами так сильно расстроил всю страну, что, конечно, не избежал бы смертной казни, если бы в предыдущие оба царствования господствовал хотя малейший порядок» (курсив наш. – О. И.)[1265].

В другой депеше, посланной в тот же день, граф Мерси, перечисляя основных лиц переворота 1762 года, третьим – после Панина и Дашковой – называет Теплова (а братьев Орловых за ним): «После княгини Дашковой можно присоединить равным образом и известного Теплова (который, будучи незаконнорожденным солдатским сыном, сумел подняться до чина русского бригадира и голштинского камергера, как я уже доносил, по приказанию царя был безвинно взят под стражу, за несколько месяцев до того, но вскоре опять освобожден) к числу тех лиц, которые принимали участие в низложении Петра III» (курсив наш. – О. И.)[1266].

Ничего другого, кроме этого намека в первой депеше на возможность совершения любого преступления за деньги, мы в опубликованных материалах не находим. Английский посланник граф Бекингемшир в «весьма секретной» депеше своему двору от 25 ноября 1762 года сообщал: «В последнее время я часто встречал Теплова, одного из секретарей императрицы; он создание графа Мерси, но, как кажется, человек невежественный и надутый. Он имеет огромное влияние на Разумовского, который вследствие деятельного участия своего в революции пользуется в настоящую минуту особенной милостью ее императорского величества. Подчиненность его Теплову служит лучшим доказательством его неспособности» (курсив наш. – О. И.)[1267]. Можно ли поверить тому, что австрийцы таким образом готовили убийцу их главного противника в России – Петра III? Слова английского посланника о том, что Теплов «создание графа Мерси» (то есть австрийского посланника Мерси де Аржанто), выглядят загадочно в свете только что приведенной характеристики, которую он ему давал. За всем этим лежала какая-то глубокая интрига, до сих пор неизвестная.

Прусский посланник Гольц сообщал королю 23 июля (3 августа) 1762 года о том, что «княгиня Дашкова часто ведет оживленные беседы с венским послом»[1268]. Не продолжение ли это интриги, захватившей Теплова и начавшейся еще до революции? В этом отношении весьма любопытна шифрованная депеша Мерси де Аржанто от 13 (2) июля 1762 года, в которой говорилось: «Я говорил с полчаса с княгиней Дашковой и могу почтительнейше заверить ваше сиятельство, что через нее можно было бы совершать великие дела (grosse Sachen) и она будет иметь во всем большое влияние. Я также нисколько не сомневаюсь в том, что мы приобретем расположение этой особы, если того пожелает наш двор; но последнего можно достигнуть, конечно, не деньгами, но легче всего с помощью лестных изъявлений уважения и отличия и уместными подарками. Я со своей стороны говорил с нею таким языком, а равно и она отвечала мне таким образом, что я имею полное основание надеяться привлечь ее на свою сторону»[285][1269]. Из этого текста следует, что граф Мерси, вероятно, не имел серьезных контактов с княгиней Дашковой до 28 июня. Стоит заметить, что он был секретным посредником в переписке Екатерины II и Ст.-А. Понятовского и, по-видимому, заслужил перед императрицей подобную доверенность[1270].

В депеше от 21 августа 1762 года французского поверенного в делах Лаврентия Беранже имеется следующее любопытное место:

«…Вершиной гнусности и злодейства стал Тервю[286], отправившийся к нему через четыре или пять дней после свержения, заставлявший его силой глотать микстуру, в которой он растворил яд, коим хотели убить его. Государь долго сопротивлялся приему микстуры, выражая сомнения в том, что содержимое бокала – лекарство, и полагают, что он уступил только силе и угрозам. Добавляют, что после этого он попросил молока, в чем ему бесчеловечно было отказано, и что яд не произвел скорого действия и тогда решили его задушить.

Это так же достоверно, сударь, как и то, что было замечено, что князь Барятинский, привезший ко Двору новость о смерти Петра III, получил множество знаков на лице, доставшихся ему, как говорят, от свергнутого императора, защищавшегося в момент покушения на его жизнь. Это последнее решение было принято по причине раскрытия заговора и особенно потому, что Преображенский полк должен был вызволить Петра III из тюрьмы и восстановить его на престоле. Врач Крузе, которого он ненавидел и которого послали к нему, подозревался в приготовлении этого яда. Он сделался после этого лекарем великого князя.

Подробности этих ужасов известны, главным образом, от русского камер-лакея, верного Петру III в его опале, который по возвращении в Петербург признался своему ближайшему другу о своих сожалениях от потери своего хозяина и об истории его злосчастий. Этот самый камер-лакей был схвачен и препровожден ко двору, где священник с крестом в руке заставил его поклясться, что он сохранит тайну того, чему он был свидетелем»[1271]. К.А. Писаренко полагает, что за этим Тервю стоит Теплое.[1272] Правда, история происхождения этой ошибки не совсем понятна.

Вполне возможно, что рассказом Беранже воспользовались другие дипломаты. Так, секретарь датского посольства А. Шумахер писал нечто близкое к приведенному тексту: «Так, статский советник доктор Крузе приготовил для него отравленный напиток, но император не захотел его пить. Вряд ли я заблуждаюсь, считая этого статского советника и еще нынешнего кабинет-секретаря императрицы Григория Теплова главными инициаторами этого убийства. Последнего император за несколько месяцев перед тем велел арестовать – ему донесли, что тот с презрением отзывался о его особе. Сведения эти проверялись не слишком строго, так что вскоре он снова был на свободе. Император даже произвел его в действительные статские советники, за что тот впоследствии отблагодарил, составляя все эти жалкие манифесты, в которых император рисовался с ненавистью такими мрачными красками. 3 июля этот подлый человек поехал в Ропшу, чтобы подготовить все к уже решенному убийству императора. 4 июля рано утром лейтенант князь Барятинский прибыл из Ропши и сообщил обер-гофмейстеру Панину, что император мертв»[1273].

Граф Бекингемшир в своих записках о Теплове говорит следующее: «Возможно, природа не создавала более отвратительного выражения лица, чем у Теплова, или же человека, характер которого более точно соответствовал его внешности. Вследствие того, что он много читал, но без всякого разумения, в стране, где книга – это редкость, долгое время находясь на службе, он научился создавать такие построения, при которых ложные факты становятся правдоподобными и которыми он увлекает людей не информированных… Он – один из тех, кому была поручена забота о находившемся в заключении Петре Третьем, и те, кто считает, что несчастный монарх был задушен, полагают также, что он держал один из концов веревки». Другой «конец веревки», по мнению Бекингемшира, держал А.Г. Орлов, о котором английский дипломат заметил, что «он командовал солдатами, приставленными для охраны Петра III во время его заключения, и, как полагают, вместе с Тепловым и немецким офицером (сейчас отправленным с поручением в Сибирь) отправил его на тот свет»[1274].

К. Рюльер, основываясь на депешах Беранже, а также на контактах с участниками событий (включая Екатерину II и Е.Р. Дашкову), писал в своей «Истории и анекдотах о революции в России 1762 года»:

«Один из графов Орловых (ибо с первого дня им дано было сие достоинство), тот самый солдат, известный по находящемуся на лице знаку, который утаил билет княгини Дашковой, и некто по имени Теплое, достигший из нижних чинов по особенному дару губить своих соперников, пришли вместе к несчастному государю и объявили при входе, что они намерены с ним обедать. По обыкновению русскому, перед обедом подали рюмки с водкою, и представленная императору была с ядом. Потому ли, что они спешили доставить свою новость, или ужас злодеяния понуждал их торопиться, через минуту они налили ему другую.

Уже пламя распространялось по его жилам, и злодейство, изображенное на их лицах, возбудило в нем подозрение – он отказался от другой; они употребили насилие, а он против них оборону. В сей ужасной борьбе, чтобы заглушить его крики, которые начинали раздаваться далеко, они бросились на него, схватили его за горло и повергли на землю; но как он защищался всеми силами, какие придает последнее отчаяние, а они избегали всячески, чтобы не нанести ему раны, опасаясь за сие наказания, то и призвали к себе на помощь двух офицеров, которым поручено было его караулить и которые в сие время стояли у дверей вне тюрьмы. Это был младший князь Барятинский и некто Потемкин, 17-ти лет от роду. Они показали такое рвение в заговоре, что, несмотря на их первую молодость, им вверили сию стражу. Они прибежали, и трое из сих убийц, обвязав и стянувши салфеткою шею сего несчастного императора (между тем как Орлов обеими коленями давил ему грудь и запер дыхание), таким образом его задушили, и он испустил дух в руках их» (курсив наш. – О. И.)[1275].

Теперь мы остановимся на лицах, которые писали через некоторое время после произошедших в Ропше событий. Советник французского посольства в Петербурге М.-Д. де Корберон записал 9 апреля 1778 года: «В числе учителей великого князя я вижу Теплова, человека отменно ловкого, с познаниями в истории и политике, но еще более низкого, нежели то подлое состояние, из коего он произошел. Панегирист Макиавелли, прикосновенный к тяжким преступлениям, он, наверное, представляет ученику своему как неизбежную необходимость ту варварскую политику, которая порабощает людей посредством железа, кинжала, яда и цепей, всех тех орудий коронованных убийц, прославленных в истории чудовищ, коих ослепленные наши предки почитали героями»[1276].

В 1797 году в Париже в двух томах вышла книга Ж.-А. Кастера «Жизнь Екатерины II, русской императрицы» – Vie de Catherine II, imperatrice de Russie (Paris, 1797)[287]. В этой книге, основанной на донесениях французских дипломатов, а также с использованием труда Рюльера, дается следующая картина событий, произошедших в Ропше с Петром Федоровичем: «Он находился там шесть дней, о чем никто ничего не знал. Глава заговорщиков и охранявших императора солдат, Алексей Орлов, и другой офицер по имени Теплов приехали к нему и сказали, что они прибыли с намерением сообщить ему о скором освобождении и пригласить его на обед. Немедленно по русскому обычаю принесли стаканы и водку. Пока Теплов старался отвлечь императора, Орлов наполнил стаканы и добавил в тот, который должен был принести смерть Петру, смесь, приготовленную специально для этого подлым придворным врачом[288]. Ничего не подозревавший император взял стакан с ядом и выпил его. Вскоре он почувствовал жестокие боли. Орлов предложил ему второй стакан – император отказался, упрекая его в совершенном преступлении. Петр громко закричал, требуя молока, но оба негодяя заставили его еще раз принять яд. Прибежал слуга-француз, преданный царю. Петр бросился к нему со словами: “Им мало было помешать мне царствовать в Швеции и отобрать у меня российский престол! Они хотят лишить меня жизни!” Слуга попытался вступиться за хозяина, но оба злодея выгнали опасного свидетеля[289] за дверь и продолжили истязать императора. В разгар борьбы в комнату вошел самый молодой из князей, Барятинский[290], начальник охраны. Орлов повалил Петра, коленями уперся ему в грудь, одной рукой сжимая горло, а другой – голову императора. Барятинский и Теплов накинули ему полотенце с петлей. Отбиваясь, Петр поранил Барятинскому лицо; царапину этот предатель еще долгое время носил как памятный знак. Но вскоре несчастный император ослабел, и убийцы задушили его»[291][1277].

Стоит заметить, что, несмотря на то что Кастера использует материалы Рюльера, он ведет с последним скрытую полемику. Так, Теплов у него «другой офицер»; Потемкин, который, согласно мнению автора «Историй и анекдотов», принимал активное участие в умерщвлении Петра Федоровича, у Кастера к этому отношения не имел. Почему-то пересмотрел автор «Жизни Екатерины II» и рассказ Беранже, который пишет о «русском камер-лакее»; у Кастера появляется «преданный слуга-француз».

Следующий писатель, у которого говорится о Теплове, – Г. Гельбиг. Известны два его труда: «Биография Петра III» в двух частях (1808–1809) и «Русские избранники» (1809). Заметим, что в первой книге Гельбиг хвалит Кастера, добавляя, правда, при этом, что эпохи Петра III, переворота 1762 года и первых лет царствования Екатерины II изложены у него хуже остального материала[1278]. Не является для Гельбига и большим авторитетом Рюльер; день убийства Петра Федоровича и исполнитель этого акта у него совершенно другие. В «Биографии Петра Третьего» сказано, что Теплов прибыл среди других убийц. Петр Федорович будто бы обрадовался вошедшему к нему с Алексеем Орловым Теплову, об участии в перевороте которого он еще не знал[1279]. Дальше все происходит по сценарию, описанному Кастера, – совершается попытка отравления Петра Федоровича.

Примечательно, что в «Русских избранниках» в особой главе, посвященной Теплову, Гельбиг ни слова не говорит об участии его в убийстве бывшего императора. В главе «Энгельгардт» Гельбиг пишет: «Алексей Орлов, другой Орлов, его родственник, князь Барятинский, актер Волков, Теплов, Энгельгардт и другие лица меньшего значения отправились в Ропшу, где содержался бывший император, с намерением собственноручно умертвить его в случае, если яд, который ему дадут, не довольно скоро умертвит его. Так как яд не действовал, потому что Петр пил теплое молоко, то убийцы решились задушить его. Они были убеждены, что это единственный род смерти, оставляющий наименее следов насилия. Они обвязали шею Петра платком, и так как он стал кричать, то покрыли матрасом, после чего крепко затянули платок. Энгельгардт именно сделал последнее усилие, которое лишило жизни злосчастного монарха. До настоящего времени участие Энгельгардта в умерщвлении Петра III было почти неизвестно; но оно настолько достоверно, что не может быть оспариваемо. Другие все известны по именам, только о нем умалчивалось, между тем как его преступление дает во всяком случае право спасти его имя от забвения»[1280].

Странно, что Гельбиг, так много говоривший по поводу участия Теплова в организации убийства Ивана Антоновича (см. ниже «дело Мировича»), почти ничего не пишет об его участии в убийстве Петра Федоровича. Примечательно, как с годами изменялась точка зрения на участие в убийстве Петра Федоровича Теплова: от организатора (Шумахер и Беранже) до простого соучастника (Гельбиг). Однако большинство иностранцев, повторяем, весьма отрицательно относились к Теплову.

Не отставали в подобной оценке Теплова от них и русские. Изощренное предательство в сочетании с удивительной ловкостью было существенной его чертой. Теплов умело присасывался к власть имущим и, когда это было нужно, легко их предавал. В этом отношении замечательна история с отменой гетманства на Украине. В 1750 году граф К.Г. Разумовский был пожалован гетманом Малороссии и поселился в Глухове. Теплов, который уже давно находился при нем и был незаменимым помощником во всех делах, был отправлен по приказу Елизаветы Петровны вместе с графом. Фактически именно Теплов стал править Украиной; он был очень трудоспособен – один «стоил четверых великороссийских членов прежней Малороссийской коллегии» и хорошо изучил положение местных дел, так что эти знания впоследствии легли во времена Екатерины II в основу реформы Малороссии[1281]. Вел он себя, по-видимому, заносчиво. Ропот и толки дошли до матери Разумовских – Натальи Демьяновны; она уговаривала сына удалить Теплова, предсказывая ему неизбежные несчастья, если он будет следовать советам своего любимца; гетман, однако, не послушался матери[1282]. Когда там, на Украине, в октябре 1752 года в Глухове умерла вторая жена Теплова, он решил еще более укрепить свое положение, женившись на родственнице Разумовских – Матрене Герасимовне Стрешневой, сестре жены генерального обозного Кочубея[1283].

Однако после восшествия на престол Екатерины II Теплов, участвовавший в перевороте, стал тяготиться Разумовским. А. Васильчиков, биограф семейства Разумовских, пишет: «Теплов, оставшийся при дворе, поспешил забыть своего покровителя: это подтверждает и Георгий Книсский, и Бантыш-Каменский, и предание, и весь прежний образ действий Теплова. Несомненно, однако ж, что гетман не верил в двуличие Теплова и что он после, как и прежде, оставался с Григорием Николаевичем в самых близких отношениях»[1284]. Когда в 1764 году у Екатерины II возникла мысль об упразднении гетманства, то для уяснения вопроса она обратилась к мнению Теплова. Он составил обширную записку – «О непорядках в Малороссии», которая доказывала правильность решения императрицы.

С другой стороны, Теплов внушал Разумовскому мысль об учреждении наследственного в его семействе достоинства гетмана Малороссии[1285]. Очевидно, что Теплов таким образом желал столкнуть гетмана с императрицей, хорошо предвидя результат подобной интриги. Все эти действия не остались тайной от придворных. Когда Разумовский, по приезде из Малороссии, явился во дворец, где его встретил с распростертыми объятиями Теплов, присутствовавший при этой сцене Григорий Орлов будто бы сказал: «И лобза его же предаде»[1286]. Кстати сказать, отношения Орловых к Теплову были, судя по всему, крайне отрицательными. Бекингемшир писал, что Г.Г. Орлов Теплова «ненавидит, тщетно добивается его отставки». Не исключено, что эта ненависть возникла еще со времен убийства в Ропше.

Не менее двулично вел себя Теплов, оказавшись фактически во главе Академии наук. 11 июня 1746 года граф К.Г. Разумовский был назначен президентом, а Теплов – асессором академии. Его власть была безгранична; президентом фактически был он, ибо Разумовский поступал всегда по его советам и без них ничего не предпринимал[1287]. Бывший регистратор академии Иванов говорил: «По Академии чинятся великие непорядки; когда его сиятельство Кирилла Григорьевич Разумовский в Академию придет, то, облокотись на стол, все лежит и никакого рассуждения не имеет и что положат, то крепит без спору, а более в той Академии имеет власть той академии асессор Григорий Теплов, и что он его сиятельству скажет, то по его словам так и делается, да не токмо в Академии, но и в доме его сиятельства, что прикажет оный Теплов, который день кушать готовить, то де по его, Теплова, приказу и делается, и дом весь его сиятельство в смотрении имеет оный Теплов; и ныне многие лейб-гвардии Измайловского полка к пожалованию в унтер-офицеры, сюда приезжая, сперва просят оного Теплова, а не его сиятельство, и что оный Теплов о ком скажет, то того и в чин произведут»[1288].

Особо резко и открыто противостоял в академии Теплову М.В. Ломоносов. Стоит заметить, что первоначально Михаил Васильевич поддерживал Теплова, в котором видел одаренного человека. Об этом свидетельствует его отзыв на книгу Теплова «Знания, касающиеся вообще до философии для пользы тех, которые о сей материи чужестранных книг читать не могут». Сохранился отзыв М.В. Ломоносова: «В Канцелярию Академии Наук Репорт. По ордеру, присланному из Канцелярии Академии Наук читал я книгу, сочиненную г. асессором Тепловым, называемую “Знания, до философии вообще касающиеся”, о которой репортую, что философские учения в ней предлагаются понятным образом для всякого, и весьма полезна будет российским читателям, которые, не зная других языков, хотят иметь понятие и знание о философии вообще, на всех ее частях, и для того за благо рассуждаю, чтобы она была напечатана. Профессор Михайло Ломоносов. Ноября дня. 1750 года». Книга Теплова, представляющая несомненный интерес как этап развития русской философской мысли (точнее, философского образования), была напечатана в 1751 году при Императорской Академии наук. Но отношение Ломоносова стало быстро меняться в связи с изменением поведения Теплова, фактического захвата им управления академией.

В одном из своих писем Теплову Михаил Васильевич писал: «…Некогда, отговариваясь учинить прибавку жалованья профессору Штрубу, писали вы к нему: “Академия без академиков, Канцелярия без членов, Университет без студентов, правила без власти и в итоге беспорядок, доселе безысходный”[292]. Кто в том виноват, кроме вас и вашего непостоянства? Сколько раз вы были друг и недруг Шумахеру, Тауберту, Миллеру и, что удивительно, – мне? В том больше вы следовали стремлению своей страсти, нежели общей академической пользе, и чрез таковые повседневные перемены: колебали, как трость, все академическое здание. Тот сегодни в чести и в милости, завтре в позоре и упадке. Тот, кто выслан с бесчестием, с честию назад призван. Из многих примеров нет Миллерова чуднее. Для него положили вы в регламенте быть всегда ректором в Университете историографу, сиречь Миллеру; после, осердясь на него, сделали ректором Крашенинникова; после примирения опять произвели над ним комиссию за слово Academic phanatique (Академия фанатичная. – О. И.), потом не столько за дурную диссертацию, как за свою обиду, низвергнули вы его в адъюнкты и тотчас возвели опять в секретари Конференции с прибавкою вдруг великого жалованья, представили его в коллежские советники, в канцелярские члены; и опять мнение отменили; потом прибавили 200 рублев жалованья и еще с похвалами в ту самую пору, когда его должно было послать на соболиную ловлю. Все сие производили вы по большей части под именем охранения президентской чести, которая, однако, не в том состоит, чтобы делать вышепомянутые перевороты, но чтобы производить дело Божие и государево постоянно и непревратно, приносить обществу беспрепятственную истинную пользу и содержать порученное правление в непоколебимом состо[я]нии и в неразвратном и бесперерывном течении. Представьте себе, что знающие думают, а знают все; представьте, что говорят?..»[1289]

Подобного Теплов Ломоносову простить не мог. Однако, не имея возможности мстить прямо, он рассеивал дурные слухи о нашем выдающемся ученом. Так, например, он внушал свои взгляды на Ломоносова великому князю Павлу Петровичу. С. Порошин записал в своем дневнике 5 апреля 1765 года, что, узнав о смерти Ломоносова, великий князь сказал: «Что о дураке жалеть, казну только разорял и ничего не сделал»[1290].

О злопамятстве Теплова говорит и следующий факт: столкновение его с А.П. Бестужевым и последующая коварная месть. Канцлер в октябре 1749 года подал записку «для всевысочайшего известия», в которой между прочим говорилось:

«…На прошедшей неделе в четверток, т. е. 12 сего октября, канцлер на новоселье у князя Мих. Андр. Белосельского, где было за столом с хозяином и хозяйкою 20 персон, асессора Теплова принудить хотел, чтоб он за здоровье графа Алексея Гр. Разумовского покал, который всеми полон пит, полный же выпил, то теперь по всему городу уже рассказывают, будто канцлер Теплова разругал, с великим для него (канцлера) прискорбием, что его неприятели (коих без причины столько же много, как волосов на голове) тем пользуются пожалованный ему от ее императорского величества из первейших в государстве чин с таким молодым человеком смешивать.

Канцлер, однако ж, за излишне поставлял бы ее императорского величества оправданием своим пред Тепловым утруждать; но дабы как где ложно обнесенным не быть, то всенижайше дерзновенно приемлет представить, что канцлер, увидя, что Теплов в помянутый покал только ложки с полторы налил, принуждал его оный полон выпить, говоря, что он должен полон выпить за здоровье такого человека, который ее императорскому величеству верен, так и в ее высочайшей милости находится и от которого ему подлинно много благодеяний сделано, и что к чему же в такие компании и ездить, буде с другими наравне не пить.

Но как Теплов грубиянство имел и того не послушаться, то, может быть, канцлер ему и сказал, что разве он хощет примеру церемониймейстера Веселовского последовать, а впрочем, никакого бранного ниже оскорбительного слова не сказал, и в том на всех беспристрастных из оной компании ссылается. Что до грубиянства Теплова принадлежит, то он в том уже обык, ибо в многие дома незваный приезжал, гораздо у прочих и старших себя за столом место снимал, да и дам тем не щадит, как то особливо Авдотья Герасимовна Журавка над собою искусство (пример. – О. И.) тому видела, когда он отнял у ней место в карете, в которой она уже ехала, так что она на улице осталась, о чем она сама лучше донести может…»[1291]

Что было истинной причиной этого конфликта, сказать нельзя. Известно, что К.Г. Разумовский в противоположность своему старшему брату Бестужева не любил.

Прошло почти 10 лет. Бестужев был арестован и пребывал в ссылке в последние годы царствования Елизаветы Петровны и все короткое царствование Петра III. Екатерина II, вызвавшая Бестужева из ссылки, дала ему возможность ознакомиться со своим делом, а также получить назад свои письма и другие бумаги; 4 ноября 1762 года по этому поводу состоялся особый указ императрицы[1292]. Читая свое дело, Бестужев оставил на нем пометы. Так, относительно вопроса о переписке с гетманом Разумовским имеется следующая запись Бестужева: «Для примечания и известия, что о сем секрете никому известно быть не могло, кроме Теплова: он единственно, зляся на Елагина и Бестужева, тайным доносителем был»[1293].

Любопытно, что в какой-то момент Теплов просчитался и дал себя вовлечь в «заговор Хитрово», направленный против Орловых и Екатерины II. Его имя фигурировало в списке лиц, которые решили принять свои меры: убить Орловых и отстранить от власти Екатерину (об этом говорилось выше). Возможно, Теплов полагал, что этой силе удастся достигнуть желаемого. Но он быстро понял, что просчитался, и согласился на крайне неприятную миссию, порученную ему Екатериной II: принести ее записку с явным выговором и угрозой князю Дашкову, который фигурировал в числе участников заговора Хитрово.

Любопытно, что Дашкова никак не характеризует роль Теплова в этом деле. Напомним, что, прочитав книги Рюльера и Кастера, она к первой из них, касаясь утверждения о поездке Теплова в Ропшу, заметила: «Неправда, что Теплов был послан в Ропшу»[1294]. Значительно более интересны замечания Дашковой на вторую книгу, в первом томе которой она оставила около 200 замечаний[1295]. К сожалению, исследователям до сих пор не получилось их опубликовать. Нам удалось видеть это издание в Библиотеке АН СССР. На странице 275 первого тома к слову Teploff сделано следующее примечание на полях: il n’savoir pas d’officier du nom de Teploff, то есть: не известен офицер по имени Теплов. На следующей странице (276) ко второму из слов: Baratinsky et Teploff — сделано такое примечание (если мы его правильно прочитали): Mr Teploff conseiller[293] me[294] (?), et le seul de ce nom, ne pas ete a Ropsha, то есть: господин Теплов советовал мне (?), он, единственный носящий это имя, не был в Ропше. Почему Дашкова столь решительно отрицает пребывание Теплова в Ропше? Можно ли ей в данном случае полностью доверять? К сожалению, нет, если учесть то, что говорилось о воспоминаниях княгини в приведенном выше нашем очерке о ней. Но что же тогда хотела бы в данном случае скрыть Дашкова? По-видимому, то, что, как она сама признала, Теплов был членом панинской группировки и рекомендован Екатерине ею. Вместе с тем Дашкова выдвигает действительно серьезный аргумент – conseiller – большую занятость Теплова (об этом мы поговорим ниже). Трудно представить, как Екатерина II могла отпустить от себя секретаря в Ропшу, расположенную в 50 километрах от Петербурга, когда нужно было заниматься массой дел и каждая минута была на счету.

Взаимоотношения Петра Федоровича и Теплова

Были ли у Теплова мотивы расправиться с бывшим императором? На наш взгляд, несомненно, были. Начнем с того, что Теплов был, вероятно, сильно оскорблен тем, что Петр Федорович начал публично ухаживать за его женой, которая отвечала ему взаимностью. Начало их отношений относится к 1756 году. Вот как Екатерина в своих «Записках» описывает эту «любовь» великого князя: «Он был в это время в ссоре с графиней Воронцовой и влюблен в Теплову, племянницу Разумовских. Когда он захотел свидеться с нею, он спросил моего совета о том, как убрать комнату, и показал мне, что для того, чтобы понравиться этой даме, он наполнил комнату ружьями, гренадерскими шапками, шпагами и перевязями, так что она имела вид уголка арсенала; я предоставила ему делать, как он хочет, и ушла…».[1296] Екатерина подробно описывает и «проблемы» этой любви: после переезда великокняжеской семьи на дачу и невозможности видеть Петра Федоровича Теплова стала требовать, чтобы он ей писал по крайней мере раз или два в неделю. Она сама написала ему письмо на четырех страницах. Как только великий князь его получил, он пришел к Екатерине в комнату с сильно взволнованным лицом, держа в руках письмо Тепловой, и сказал раздраженным и гневным тоном: «Вообразите, она пишет мне письмо на целых четырех страницах и воображает, что я должен прочесть это и больше того – отвечать на него, я, которому нужно идти на учение, потом обедать, потом стрелять, потом смотреть репетицию оперы и балет, который будут танцевать кадеты; я ей велю прямо сказать, что у меня нет времени, а если она рассердится, я рассорюсь с ней до зимы». Екатерина ему будто бы ответила, что «это, конечно, самый короткий путь»[1297].

Однако на этом взаимоотношения Петра Федоровича и Тепловой не прервались, они продолжились и в 1757 году. Екатерина пишет: «Любовные делишки великого князя с Тепловой хромали на обе ноги: одним из главных препятствий к этим шашням была та трудность, с какой они могли видеться; это было всегда украдкой и стесняло его императорское высочество, который также не любил встречать затруднения, как отвечать на письма, которые он получал. К концу масленой эти любовные похождения начали становиться делом партий»[1298]. Рогоносцем Теплов, по-видимому, не желал быть, но и не мог бороться с великим князем; и, несомненно, он затаил обиду.

Надо сказать, что Петр Федорович был крайне недоволен поведением Теплова еще в свою бытность великим князем. Сохранилось его письмо к И.И. Шувалову, относящееся ко второй половине 50-х годов XVIII века. В нем Петр Федорович писал: «Я вас прошу, так как я знаю, что вы из моих друзей, сделать мне удовольствие помочь отцу подателя этого письма поручику моего полка Гудовичу – от этого зависит его участь; он вам объяснит сам словесно в чем дело. Все, что я знаю, это то, что это происки г. Теплова, которому не в первой раз водить гетмана за нос, и я не могу вам сказать первое это или последнее дело, в котором гетман мне отказывает. Надеюсь, что вы это обделаете для меня; я очень прошу об этом потому, что я люблю этого офицера. Еще раз прошу вас: не забывайте моих интересов, а я буду стараться убедить вас, что я из ваших друзей» (курсив наш. – О. И.)[1299].

Итак, Теплов обрел себе врага не только в лице великого князя, наследника престола, но и его ближайшего сподвижника, генерал-адъютанта будущего императора, с которым тот не расставался, – А.В. Гудовича. Правда, как сообщает сам Теплов, он при вступлении Петра Федоровича на престол был «пожалован голстинского двора камергером»[1300]. Однако отношения, как свидетельствуют факты, не налаживались, и, скорее всего, по причине злого характера Теплова. Я. Штелин записал в своем дневнике под 2 марта: «Советник Теплов заключен в тюрьму за то, что непочтительно говорил об императоре». По-видимому, тогда Теплов был освобожден от службы. Но уже 14 марта он был выпущен на свободу, о чем Штелин также сделал запись в своем дневнике. Он сохранил для нас и имя доносчика самозваного французского «архитектора» Валуа, которого будто бы «весной 1762 года его земляки в России хотели побить камнями, так как он оговорил советника Теплова и тот был брошен в крепость»[1301].

В записках о Петре III Штелин так поясняет последующее поведение Теплова в связи с описанным случаем: «Манифест об отрешении императора и о восшествии на престол его супруги был сочинен статским советником Тепловым. Горячность, употребленная им в выражениях, была, вероятно, следствием его мщения, по тому, что он в первые дни царствования его величества был посажен в крепость, за некоторые неприличные речи об императрице[295], но недели через две, по просьбе графа Разумовского, был опять освобожден, с предостережением быть осторожнее в своих поступках и речах» (курсив наш. – О. И.)[1302]. Австрийский посланник Мерси де Аржанто подтверждает версию Штелина, сообщая в своей депеше на родину от 19 марта 1762 года при этом следующие любопытные подробности: «Так как камергер Теплов… обвиняется в том, что в речах своих провинился против государя, то император приказал, скорее по опрометчивости, чем по другой какой-либо причине, арестовать его. Между тем гетман, граф Разумовский, сумел так умилостивить государя, что есть надежда на его освобождение»[1303].

Нет сомнения, что заключение под стражу глубоко запало в душу Теплова. С. Порошин вспоминал, как в июле 1765 года в его присутствии, а также графа Миниха и Сальдерна Теплов рассказывал, «как он при покойном императоре Петре III под караул был взят, как из-под оного свободился и как его допрашивали». К этой теме он возвращался, если верить Порошину, и еще раз[1304].

Через девять дней после освобождения Теплова последовал загадочный указ Петра III (от 23 марта): «Всемилостивейше пожаловали мы статского советника и нашего голштинского двора камергера Григория Теплова за известную нам его к службе ревность в наши действительные статские советники, которому повелеваем быть в отставке по-прежнему» (курсив наш. – О. И.)[1305]. Объяснить эту противоречивую формулировку весьма, на наш взгляд, сложно. То ли Разумовский уговорил Петра Федоровича компенсировать тюремное пребывание Теплова таким образом, то ли Петр III отмечал какие-то особые предыдущие заслуги своего камергера (или его жены). Но такой указ не мог, конечно, доставить радость Теплову – верховная власть не хотела иметь с ним дела, о чем заявила публично повторно.

Оставалось, правда, поле для контактов с Петром III – музыка. Как сообщает Штелин, став императором, Петр Федорович сохранил любовь к итальянской музыке и желал, «чтобы все знатные дилетанты, которые некогда играли в его концерте, участвовали и в придворных концертах». В числе дилетантов упоминаются братья Нарышкины, действительный статский советник Олсуфьев, статский советник Теплов, сам Штелин и несколько гвардейских офицеров[1306]. Мы не знаем, насколько часто происходили эти концерты в последние месяцы правления Петра III, но вряд ли они могли смягчить ненависть Теплова.

Панинская партия

Существовала ли такая организация – панинская партия, или это были только единомышленники? Трудно сказать. Наиболее ясно члены этой группы проявились в «деле Хитрово». Их основные взгляды формулировались просто: отрицательное отношение к Петру Федоровичу, желание видеть на престоле Павла Петровича при регентстве Екатерины, устранение Орловых. Конечной же целью панинской группы было установление в России конституционной монархии.

Возможно, этих людей связывали более глубокие и невидимые нити – масонство. При императрице Елизавете Петровне их гранмэтром был Р.И. Воронцов, отец Е.Р. Дашковой[1307]. Затем одним из руководителей российского масонства – наместным великим мастером был Н.И. Панин[1308], а великим провинциальным мастером – И.П. Елагин[296]. При Петре III, которого также называют масоном, многие из-за императорского членства также стремились в ложу[1309]. П. Пекарский писал по этому вопросу: «Иностранные историки масонства передают предания, что император Петр III учредил в Ораниенбауме масонские собрания и что он подарил дом петербургской ложе “Постоянство”. Что Петр III мог сочувствовать масонству, в этом нет ничего невероятного, если вспомнить, что он был страстным поклонником Фридриха II и долгом считал подражать ему даже в самых мелочах»[1310]. Правда, не совсем понятно, как могли масоны (члены панинской партии) принять решение убить своего собрата?

Екатерина II, судя по всему, крайне отрицательно относилась к масонству с самого начала своего правления и до смерти. По-видимому, она знала о том, что в руководящий состав лож входят ее противники. Пекарский приводит интереснейшую записку Екатерины II, относящуюся к первым дням ее воцарения. В ней между прочим говорится: «Волкова (Д.В., тайного секретаря Петра Федоровича. – О. И.), яко масона, допросить: кто при бывшем государе в имеющемся в Аримбове (Ораниенбауме. – О. И.) ложе масонском с ним был и в чем богопротивное той секты действо состоит и где масонские печатные книги; уповательно, он и обо всех такой секты участниках известен»[1311].

Мотивы вступления в масоны прекрасно изложил Елагин на собственном примере: «…Любопытство и тщеславие да узнаю таинство, находящееся, как сказывали, между ими, тщеславие, да буду хотя на минуту в равенстве с такими людьми, кои в общежитии знамениты, и чинами и достоинствами и знаками от меня удалены суть, ибо нескромность братьев предварительно все сие мне и благовестила. Вошед таким образом в братство, посещал я с удовольствием ложи: понеже работы в них почитал совершенною игрушкою, для препровождения праздного времени вымышленною. При том и мнимое равенство, честолюбие и гордости человека ласкающее, боле и боле в собрание меня привлекало: да хотя на самое краткое время буду равным власти, иногда и судьбою нашею управляющей. Содействовала к тому и лестная надежда, не могу ли чрез братство достать в вельможах покровителей и друзей, могущих споспешествовать счастию моему» (курсив наш. – О. И.)[1312].

Вероятно, по этим соображениям попал в ложу А. Ушаков, друг знаменитого Мировича, да и сам последний мог быть масоном (о «деле Мировича» рассказано ниже). Имеются сведения, вполне правдоподобные, что масоном был и Г.Н. Теплов. Малороссийский сотенный атаман Федор Крыса показал в октябре 1762 года о том, что «слышал он наедине от малороссиянина (имени и прозвания ево не знает) слова такие: “Государыня де многих пожаловать изволила, да и Теплов в милости; да это де нет ничего, что в милости, да они де прославились своим фармасонством”, ис чего он сам собою заключил, что естли оной Теплов определен будет к цесаревичу Павлу Петровичу, тоб и ево фармасонству не научил, ибо де прежде ево, Теплова, определить к его высочеству хотели»[1313]. К сожалению, следователи не проверили эту версию, поскольку речь шла о секретаре Екатерины II.

Теплов, несомненно, хорошо знал, что происходит при дворе; он видел безрассудные действия императора и знал о том, как к нему относится К.Г. Разумовский. Дело шло к революции. За меньшее поплатился головой его бывший покровитель А. Волынский. А тут было явное предательство. Петр Федорович не мог поверить, как пишет Шумахер, чтобы граф Разумовский мог ему изменить[1314]. «Несчастный император, – писал английский посланник Кейт 2 (13) июля 1762 года своему двору, – ни к кому не был так привязан, как к гетману, и еще за два дня до переворота он обедал у фельдмаршала Разумовского, и оба брата принимали его со всеми изъявлениями приверженности, но, как только он уехал в Ораниенбаум, гетман сразу же отправился в Петергоф, дабы принять там в согласии с императрицей все потребные меры»[1315]. Ему вторит пруссак Гольц. В письме к Фридриху II он заметил, что К.Г. Разумовский предал «государя, обращавшегося с ним, как с братом»[1316].

Если бы Петр Федорович смог предотвратить заговор, то ни Разумовского, ни его наставника и помощника не могло ждать ничего, кроме казни. Кстати сказать, Петр Федорович сразу предпринял меры, чтобы блокировать гетмана. Штелин записал в своей краткой записке: «В 4 часа, по слуху, что во главе петербургского возмущения находится гетман граф Разумовский, посылают в Гостилицы[297] за братом его, графом Алексеем Григорьевичем…» Речь явно идет о взятии заложника, который и был доставлен к Петру Федоровичу и участвовал вместе с ним в плавании к Кронштадту[1317]. Все это подтверждается в опубликованной в сборнике «Семнадцатый век» записке «Происхождение известных петербургских действ» человека, бывшего при гетмане К.Г. Разумовском. Он пишет, что граф Алексей Григорьевич Разумовский и «графиня-гетманша» с двумя дочерьми были доставлены в Ораниенбаум («в Аренбов»). Автор называет их арестантами: «Государь, известись о марше ее величества к Аренбову, забравши помянутых арестантов, Разумовского и графиню гетманшу с двома дочерьми и протчих, бросился в Петергоф и сев сам с своими партезантами Фон Менниховим, Андреем Гудовичем и с Елисаветою Романовною Воронцовою и другими, арештантов посадя в яхту, поехал морем в Кронштат…»[1318]

У княгини Дашковой, крестницы Петра Федоровича, также не было, как мы видели в приведенном выше очерке, иллюзий относительно того, что с ней произойдет, если заговор будет раскрыт. Не мог ждать для себя ничего хорошего и Н.И. Панин. Он впоследствии рассказывал своему приятелю барону Ассебургу следующее: «Приблизительно за сутки до кончины Елизаветы, когда она была уже в беспамятстве и агонии, у постели ее находился Петр вместе с врачом государыни и с Паниным, которому было разрешено входить в комнату умирающей. Петр сказал врачу: “Лишь бы только скончалась государыня, вы увидите, как я расправлюсь с датчанами. Я выступлю против господина де Сен-Жермена; он станет воевать со мною на французский манер, а я – на прусский”, и т. д. Окончив эту речь, обращенную ко врачу, Петр повернулся к Панину и спросил его: “А что ты думаешь о том, что я сейчас говорил?” Панин отвечал: “Государь, я не понял, в чем дело; я думал о горестном положении императрицы”. “А вот дай срок, – воскликнул Петр и затем, показав рукой на умирающую, прибавил: – Скоро я тебе ототкну уши и научу получше слушать”»[1319].

Трудно сказать, было ли все это на самом деле. Среди указов Петра III хранится следующий: «Указ в Сенат. Воспитание нашего сына великого князя Павла Петровича, вверенное ее величеством государыней императрицей Елисавет Петровною нашею вселюбезнейшею теткою и нами нашему генерал-порутчику и действительному камергеру Панину, яко обер-гофмейстеру при его высочестве, будучи такой важный пост, от которого много зависит будущее благосостояние отечества и постоянное пополнение и ограждение изданных и издаваемых нами к благополучию государства и подданных узаконений, а наипаче в такое время, когда нежное его высочества сердце и дарованные от Бога разум и память питаемы быть имеют, всевысочайше за потребно разсудили мы, чтоб чин обер-гофмейстера при его высочестве до самого его совершеннолетия и будущего тогда дальнейшего распоряжения состоял во втором классе всемилостивейшее жалуя помянутого генерал-порутчика и обер-гофмейстера сверх того и независимо от сего поста в наши действительные тайные советники. Санктпетербург. Апреля 6 дня 1762. Петр»[1320].

Дашкова передает историю, предшествующую этому повелению, так: «Воспитателем Павла был старший из братьев Паниных; на эту должность его определила покойная императрица. Когда в Петербург приехал принц Георгий Голштейн-Готторпский (он приходился дядей императору и императрице, так как был братом ее матери принцессы Ангальт-Цербстской), Панин добился через Салдерна (который впоследствии играл большую роль и был русским послом в Польше), находившегося при принце Георгии кем-то вроде наставника, чтобы принц Голштейн-Готторпский и принц Голштинский, также дальний родственник их величеств, уговорили императора присутствовать на экзамене, который устраивался великому князю. Только после их повторных просьб он дал согласие. “Все равно, я в этом ничего не понимаю”, – заметил Петр III. По окончании экзамена он громко сказал дядьям: “Право, думаю, этот плут знает больше нас с вами”. Он хотел наградить наследника чином гвардейского унтер-офицера, и Панину с трудом удалось отклонить эту честь под предлогом, что великий князь вообразит себя взрослым, станет кичиться чином и это отвлечет его от занятий. Петр III чистосердечно поверил доводам воспитателя, не догадываясь, что Панин над ним смеется. Император думал также, что вполне вознаградит Панина, произведя его в генералы, о чем ему и было объявлено на следующий же день через Мельгунова. Чтобы понять, насколько это было Панину неприятно, следует знать, что этот сорокавосьмилетний человек, всю жизнь проведший при дворе или в должности посланника, немного старомодный, одевавшийся изысканно и носивший парик a trois marteaux[298], всем обликом походивший на придворного Людовика XIV, был слабого здоровья и очень ценил покой. Он ненавидел военщину и весь стиль поведения гвардейцев. Панин сказал Мельгунову, что ему трудно поверить в то, что именно его государь удостоил этого звания, которое ему вовсе не подходит, и в случае, если будет невозможно избежать подобной милости, ему останется удалиться в Швецию. Император не мог понять, как кто-либо может отказываться от генеральского чина. “Меня уверяли, что Панин – умный человек, – сказал он. – Как я могу теперь этому верить?” Его величество вынужден был довольствоваться тем, что пожаловал ему соответствующий гражданский чин»[1321]. Несмотря на все сказанное, 2 мая 1762 года Н.И. Панин был награжден орденом Святого Андрея Первозванного.

Существует мнение, что Петр Федорович все-таки не доверял ему; при Панине находился один из флигель-адъютантов императора. Кроме того, ему грозила опасность быть вновь отправленным в Швецию, где Никите Ивановичу предстояло совместно с прусским посланником хлопотать о восстановлении самодержавия, против чего он сам же боролся, будучи там русским послом.

Но вот начался переворот. Панин не скрывал, что важной его целью был арест Петра Федоровича. «Все шло отлично, – вспоминал он, – но нужно было овладеть особою бывшего императора. Казалось слишком опасным предоставлять ему свободу: он имел тысячу средств скрыться, и всякий другой человек, порешительнее его, сумел бы это сделать»[1322]. После ареста Панин обеспечивал охрану отрекшегося императора. Барону Ассебургу Никита Иванович рассказал о позоре бывшего императора, свидетелем которого ему пришлось присутствовать (об этом подробно говорилось выше). Мог ли забыть все это Петр Федорович, если бы он сумел освободиться? Вряд ли. Поэтому вырваться из рук победителей ему не удалось.

Взаимная дружба панинцев продолжалась и дальше, о чем свидетельствуют несколько сохранившихся писем Теплова к Панину. К сожалению, их осталось слишком мало; приведем наиболее интересные фрагменты, из которых видно, что Теплов делится с Паниным всем тем, что узнал при дворе. Так, в письме от 1 сентября 1762 года он замечал: «…Ее величество свои комнатные письма препоручить изволила Ивану Перфильевичу (Елагину. – О. И.) разбирать, укладывать и в порядок по местам приводить, так как он сам мне сказал. Я сему весьма рад, потому что почитал его за человека честного. Товарищу его (Олсуфьеву [?]. – О. И.), как он мне сказал, сие показалось за crive-cocur (?), тем больше, что при нем ее величество г. Елагину сие и препоручить изволила»[1323].

Сохранилось большое письмо, в котором подробнейшим образом описывается то, что видел Теплов и что, по-видимому, могло заинтересовать Н.И. Панина:

«Милостивый государь! Того момента, как вы поехали, я, потуживши о вашем отъезде с любезной нашею княгинею (Дашковой. – О. И.), пошел с Иваном Ивановичем Костюриным к ее величеству. Посоветовал я ему дожидаться в парадных антикамерах, а сам чрез половину Екатерины Ивановны (Шаргородской – камер-фрау Екатерины. – О. И.) доложился. Был там г. Олсуфьев, а потом кн. Яков Петрович (Шаховской. – О. И.), которые, оконча свои дела, вышли, а между тем Григорий Григорьевич (Орлов. – О. И.), доложа, ввел И.И. Костюрина. И так я тут не был при докладе его о колодниках. Видел однако же после, что ее императорское величество соизволила подписать: Быть по сему. По сем я доложил вторично, тогда как уже ее величество, поспешая к обедни, изволила в уборную пойти, куда однако ж я допущен был и имел щастие подать ее величеству ваше запечатанное письмо при засвидетельствовании от вас всеподданнейшего почтения. Ее величество, прочитавши оное (думая, что материя мне письма вашего известна) сказать изволила: “Я не знаю, где тот указ, вить де есть у тебя черной, принеси мне копию”. Услышавши от меня, что содержания письма не знаю и что, о каком указе изволит говорить, я разуметь не могу, тогда изволила сказать: “О Неплюеве”. Это было поутру до обедни. Пополудни в 3^1/2 часа я принес вторично чисто переписанный и подал ее величеству, после чего изволила мне показать одну резолюцию своеручную на докладе, кажется, о Перфильеве, а подлинно не рассмотрел: “Нет ли де против языка ошибки?” Я щастие имел об одной только самой малой представить, впрочем, очень правильно написано было. Потом я о Тотлебене доложил, и ее величество очень сожалеть изволила, что запамятовала о нем: “Надобно де дело его до отъезда кончить”; и когда я доложил, что в прежних делах сентенция оригинальная об Тотлебене находится, то ее величество повелеть мне изволила оную принести, с чем я и отошел.

Скоро после того ее величество прислать ко мне изволила минихово письмо с цедулкою и параллелями между порта Балтицкого и Ревельского с тем повелением, чтоб я, когда буду писать к Вашему превосходительству, то б оные отослал, что я при сем и исполняю. Содержание письма Минихова показывает, что ее величество для забавы вам оное посылает. И подлинно экспрессии больше, нежели все прежние, смеха достойное. Я забыл вам упомянуть, что пред выездом врученное от вас минихово письмо я еще поутру подал, а после обеда ее величество оное мне прочитать изволила. К вечеру я подал сентенцию о Тотлебене»[1324].

Далее в подлинном письме идет французский текст. «В заключение, – пишет Теплов, – поговорим о княгине Дашковой, которая, кажется мне, в большом горе после вашего отъезда. Я почти постоянно у нее. Дух ее, хотя и в беспокойстве обретающийся, порождает постоянно идеи, от которых я рот разеваю. Наши уединенные беседы с сею дамою, добродетельною и разума исполненною, составляют единственное утешение для моего духа, удрученного беспокойством. Я имел честь обедать с нею. Напитала она меня обильно. Моя одна порция составила бы четыре ваших обеда. Мы ужинали в сообществе с княгинями Куракиною и Репниною. Смех содействовал много нашему пищеварению, тем более что наша любезная хозяйка подбавляла соли».

Прервав на мгновение рассказ Теплова, еще раз напомним об его отношениях с княгиней Дашковой. Если верить ее мемуарам, именно она представила Теплова Екатерине II в качестве секретаря. Она будто сказала Панину, что «нам полезно иметь на своей стороне Теплова», и убеждала это сделать, учитывая «огромное влияние» Теплова на Разумовского. Весьма любопытно, как Дашкова мотивировала свой выбор: «Теплов недавно вышел из крепости, куда был заключен Петром III. Он очень легко и красноречиво писал, и я думала определить его секретарем императрицы, во всяком случае на первых порах, когда будет надобность быстро издавать и рассылать манифесты»[1325]. Таким образом, Теплов, как сторонник панинской группы, был «заслан» Дашковой к Екатерине.

Однако вернемся вновь к письму Теплова. Он писал: «Я теряю терпение, но я привожу себе на память, что человек солидный не должен помрачать свою добродетель простыми предположениями и что два месяца недостаточны, чтоб сказать, что имеешь довольно опытности при дворе. Императорский совет решит все. Когда я в Москве, то, по крайней мере, могу сказать, что я ближе к моим украинским пенатам. Верно то, что не станут удерживать силою того, от кого хотят отделаться. Служить, не имея доверенности государя, все равно что умирать от сухотки. Ради Бога, берегите ваше здоровье и успокойтесь от тех волнений в крови, которые причинили вам дела петербургские. Это единственное средство для Вашего превосходительства, для княгини и для того, который всю свою жизнь не перестанет вас любить…» (курсив наш. – О. И.у[1326].

Полагают, что возникшее охлаждение Екатерины II к Теплову, о котором намекал последний в цитированном письме, определялось приведенными нами выше замечаниями Бестужева на его собственном деле о предательстве Теплова[1327]. Но скорее всего, дело состояло в том, что он был близок основным деятелям панинской партии. Полагают, что Теплов участвовал в подготовке Паниным правительственной реформы. Е.С. Шумигорский писал по этому поводу: «Пользуясь своим положением и не успев помешать восшествию Екатерины на престол, Панин, совместно с известным политическим интриганом этого смутного времени, Тепловым, составил тогда же проект об учреждении императорского совета в сокровенных целях ограничения власти Екатерины по шведским олигархическим образцам – в надежде, что императрица, чувствовавшая себя еще слабой на троне, вынуждена будет пойти на уступки…»[1328]

У С.М. Соловьева приводится еще одно письмо Теплова (от 1 сентября 1762 года), в котором прекрасно видна его самодовольная личность: «Ив. Ив. Неплюеву ее величество вчерашнего вечера указ сама изволила отдать. Я прилагаю точную копию того, который подписан для вашего прочтения, а притом и наш первый концепт, дабы вы изволили сами сличить, в чем состоит отмена. По моему мнению, различие главное состоит в том, что прописка указа о Сенатской конторе выставлена, чем сей новый и укорочен. Впрочем, сила и содержание все прежнее оставлены, но как всякий стилист любит больше себя автором видеть, нежели другого, то и тут во многом переправщик слова первые назад, а задние наперед переставил и тем великую будто поправку нашего концепта доказал. Гораздо труднее дать идею сочинению в его создании, чем переменять слова. Но человек без кредита, как я, должен все проглатывать. Г. Елагин – мой друг, но я думаю, он сам признается, что не ему меня учить языку, тем больше, что его можите, которое вы найдете в указе вместо можете, служит убедительным доказательством моего честолюбия, которое не совсем неуместно. Прилагаю манифест печатный о графе Алексее Петровиче Бестужеве. Оригинальный написан рукою, мне неизвестною. Все любопытствуют знать, кем он сочинен, говоря, что очень хорошо составлен. Но так как я об этом ничего не знаю, то мне не трудно отвечать. Мой ответ: “Не знаю и первый раз вижу и слышу” – заставляет некоторых думать, что вы его автор» (курсив наш. – О. И.)[1329].

Однако первые документы, которые, по преданию, вышли из-под руки Теплова, привели как к путанице, так и резко негативным реакциям современников; речь идет о первых манифестах Екатерины II. К ним также примыкает текст отречения Петра III. Эти документы провели окончательную грань между Тепловым и Петром Федоровичем. Панину и его друзьям могли грозить в случае освобождения бывшего императора суровые наказания, но Теплову только одно – смертная казнь, что он прекрасно понимал.

Глава 2

В начале нового царствования

Первые манифесты

С первыми манифестами Екатерины II связано несколько загадок: кто, как и когда их писал? Относительно первого вопроса в широких кругах русского общества носились разные слухи. Так, Державин говорит, что манифест 28 июня приписывали Глебову; но, по его мнению, слог «Глебова сух, напыщен и никаких отличных мыслей в себе не представляющий», а язык манифеста «в великой краткости много силы и политичных причин, кстати на тот случай для удостоверения простого народа сказанных»[1330].

У иностранцев по этому поводу не было определенной точки зрения. Как мы видели выше, Штелин писал, что «манифест об отрешение императора и о восшествии на престол его супруги был сочинен статским советником Тепловым». А. Шумахер считал, что первый манифест Екатерины II, зачитывавшийся в «старом деревянном Зимнем дворце», был «срочно составлен генерал-прокурором Глебовым»[1331]. Автором остальных манифестов, по мнению датского дипломата, является Теплов, составивший «все эти жалкие манифесты, в которых император рисовался с ненавистью такими мрачными красками»[1332]. Г. Гельбиг писал: «При взрыве революции, благодаря которой Екатерина II взошла на престол своего супруга, Теплов составил распространенный по этому случаю клеветнический манифест»[1333].

Главные участники событий Екатерина II и Е.Р. Дашкова не оставили определенных свидетельств. Так, императрица в письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года сообщала: «Я отправилась в новый Зимний дворец, где Синод и Сенат были в сборе. Тут па скорую руку составили манифест и присягу» (курсив наш. – О. И.У[1334]. Описывая ту же ситуацию, Дашкова говорит неопределенно: «Я вернулась во дворец, когда Екатерина совещалась с сенаторами относительно манифестов, которые следовало издать в первую очередь; должность секретаря исполнял Теплов». Это кажется странным, так как несколько выше княгиня писала о Теплове: «Он очень легко и красноречиво писал, и я думала определить его секретарем императрицы, во всяком случае на первых порах, когда будет надобность быстро издавать и рассылать манифесты» (курсив наш. – О. И.)[1335]. «Издавать и рассылать манифесты» – это, правда, не писать, но, возможно, Дашкова подобное подразумевала. Екатерина еще плохо могла излагать свои мысли по-русски, и ей требовался русский человек, знавший французский язык.

В манифесте о восшествии Екатерины II на престол от 28 июня 1762 года, опубликованном в 1830 году в «Полном собрании законов Российской Империи» (№ 11582), говорилось: «Всем прямым сынам отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству начиналась самым делом, а именно закон наш православный греческий первее всего восчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий церковных, так что церковь наша греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона. Второе, слава российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое свое кровопролитие заключением нового мира с самым ее злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение, а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего нашего отечества, совсем испровержены. Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностью, принуждены были, приняв Бога и его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийский и самодержавный, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественную учинили» (курсив наш. – О. И.)-

Однако приведенный в таком фундаментальном издании текст не совпадает в выделенном месте с текстом того же манифеста, опубликованного при жизни Екатерины II в официальном издании: «Указы всепресветлейшей, державнейшей, великой государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы всероссийской, состоявшиеся с благополучнейшаго вступления ее императорского величества на всероссийский престол с 28 июня 1762 по 1763 год. Напечатаны по всевысочайшему ее императорского величества повелению» (М., 1763). В «Указах» это место выглядит по-другому: «Слава российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием чрез многое свое кровопролитие, заключением нового мира самим ее злодеям отдана уже действительно в совершенное порабощение» (курсив наш. – О. И.). Итак, редакция в первом случае (ПСЗ) – «заключением нового мира с самым ее злодеем» – не совпадает с редакцией «Указов». Среди рукописных копий указов Екатерины II Теплову находим: «…самим ее злодеям отдана…»[1336] В фонде 728 ГА РФ хранится печатный манифест, в котором читаем: «…заключением нового мира с самым ее злодеем отдана…»[1337] В этом отношении примечателен следующий текст, приводимый С.М. Соловьевым: «Граф Алексей Петр. Бестужев-Рюмин не хотел предоставить одним архиереям прославление подвига Екатерины 28 июня. За четыре дня до коронации императрица получила от него проект предложения его Сенату. Приводя в пример Петра Великого, получившего по случаю шведского мира название Великого и Отца отечества, Бестужев говорил в проекте: “Не может справедливее и одолжительнее случай быть ныне благополучно государствующей императрице Екатерине Алексеевне, избавительнице России от неизбежной почти опасности империи сей разрушения, погубления нажитой славы, предвидимого уже ига и низложения, достойный принесть знак благодарности..”» (курсив наш. – О. И.)[1338]. Граф Бестужев тут перечисляет пункты манифеста, но в другом порядке и выпустив вопрос о вере. Примечательно, что австрийский посланник граф Мерси де Аржанто, критикуя подтверждение мира России с Пруссией, ссылался на первый манифест Екатерины II, в котором «прошедшему царствованию» ставилось в вину заключение «крайне невыгодного мира с злейшим врагом России (mit Russland argstem Feind)»[1339]. Таким образом, дипломат понимал манифест только таким образом.

Первый, кто серьезно занялся этим вопросом, был В.А. Бильбасов. Он пишет: «В манифесте, раздававшемся народу поутру 28-го июня, сказано, что слава российская “заключением нового мира с самым ее злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение” (Осмнадц. век, IV, 217); в этом же манифесте, но отпечатанном уже вечером, то же место читается так: “заключением нового мира самим ее злодеям отдана уже действительно в совершенное порабощение” (ПСЗ, № 11582). Это разночтение подало повод утверждать, будто во втором издании желали смягчить резкость первого по отношению к прусскому королю Фридриху II… Разница очевидная: в первом случае “злодеем” оказывается Фридрих II, с которым Петр III только что заключил мир; во втором – о прусском короле нет специальной речи, и он только предполагается в числе – в других “злодеев”, врагов России»[1340].

В ходе разрешения этого противоречия Бильбасов сделал любопытнейшее открытие. «Необходимо, прежде всего, обратить внимание, – пишет историк, – на подлинник манифеста (Архив Сената, т. 102, л. 1-й), с которым ни один из печатных текстов не сходится. В подлинном манифесте, подписанное Екатериною, это место читается так: слава российская “заключением нового мира самим ее злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение”. Таким образом, в оригинале “злодеем” назван Петр III. Вся эта фраза построена в оригинале так, что должна отвечать на вопрос: кем, а не кому отдана. Это вполне согласно с основною целью манифеста, которым имелось в виду представить деятельность Петра III, а не характеризовать Фридриха II. Таким образом, вместо двух, оказывается три разночтения»[1341].

Конечно, этот вариант кажется более логичным, коль скоро переворот произошел против Петра III, имя которого в известных печатных вариантах по непонятным причинам не упоминается. Кто и почему произвел изменения в манифесте? Обратимся снова к исследованию Бильбасова. «Тщательное изучение оригинала убеждает, – рассуждает историк, – что он не мог быть писан в самый разгар переворота, 28-го же дня, и был составлен заранее. На это указывает как содержание его, так форма изложения и, наконец, сенатская отметка… Манифест написан на большом листе бумаги и занимает две первые страницы, причем на третью переходят только две строчки и подпись императрицы. Манифест изложен почти без поправок и написан крупным, спокойным почерком. Ни в изложении, ни в письме не видно влияния того нервного волнения, того судорожного движения, среди которого он был составлен, если верить Екатерине. В сенатском архиве хранится масса манифестов и указов, причем на всех их отмечено время получения, словами “получен тогда-то”; единственное исключение составляет рассматриваемый манифест, который отмечен так: “Подписан и получен 28 дня 1762 году”. Первоначально секретарь отметил в конце третьей страницы канцелярское “Получен 28 дня 1762 г.”; позже, когда понадобилось устранить сомнение о времени подписания манифеста императрицей, другою рукою, в конце второй страницы, приписано необычное “Подписан и”, которого нет ни на одном акте, хотя на очень многих не выставлена дата, как и на манифесте. Чем же все это объясняется?»[1342]

Заметим, что еще Рюльер рассказал, как француз Одар «в смертельном страхе хранил в своей комнате» печатные манифесты, а после переворота будто бы сказал: “Наконец я не боюсь быть колесован!”»[1343]. Однако все, что здесь приводит Бильбасов в пользу более раннего написания рассматриваемого манифеста, на наш взгляд (и об этом говорилось в первом очерке), не дает никаких оснований для подобного вывода.

Еще более странный аргумент приводит Бильбасов, ссылаясь на «Указ против пьянства», на котором будто бы Екатерина надписала дату – 26 июня! Бильбасов пишет: «Быть может, в один из этих дней Орлов привозил ей в Петергоф проект манифеста, который был заранее изготовлен; и несомненно, что он привозил императрице, 26 июня, указ о воздержании от пьянства, который Екатериною подписан собственноручно того же 26 июня (Архив Сената, кн. 102, л. 7 и 8). Позже, этот указ вновь переписали, придали ему более официальную форму, и Екатерина вновь подписала его уже 30-го июня. Оба указа хранятся в сенатском архиве; в ПСЗ, № 11584, напечатан указ от 30-го июня. Текст указа от 26-го июня оригинальнее; он свидетельствует о незнакомстве автора с установленными формами для актов подобного рода. Приводим его, как первый указ, подписанный Екатериною: “Уведомились мы, что начались происходить некоторые непорятки и нападении на кабаки и места питейные. Мы по нашему природному милосердию и любви к нашим верноподданным восхотели, во-первых, вделать материнское увещание чтоб каждой сам удержался от таковых крайностей развращающих истинную любовь и верность к отечеству и к государыне столь его любящей. Естьли же сверх нашего чаяния сие наше усердное попечение неостановит то зло, то мы будем доведены строгостью то сокращать, что желаем всегда исправлять единым нашим материнским попечением о истинном наших верноподданных (Богу угодном) блаженстве произходимого единственно от сохранения разсудка умеренностью и воздержанием. Дан в Санкт Петербурге Июня 26 дня, 1762. Екатерина”» (курсив наш. – О. И.)[1344].

Тут следует заметить, что это был не первый указ Екатерины II. На самом деле в книге сенатских указов перед манифестом 28 июня идет весьма своевременный указ об изменении печатей. В нем говорилось: «Во всех коллегиях, канцеляриях и конторах, и комиссиях, и в губерниях, и городах имеющиеся доныне печати с государственными гербами немедленно переправить или переделать с надписью: ее императорского величества, и о том во все коллегии, канцелярии и конторы, и комиссии, и в губернии, и в провинции, и в города послать указы, а в светлейший Синод и в сенатскую контору сообщить ведении»[1345].

Слова «начались происходить некоторые непорятки и нападении на кабаки и места питейные» потрясают; согласно утверждению Бильбасова, получается так, что изо всех ранних возможных и необходимых указов сохранился тот, в котором предполагаются пьяные бунты! А если бы войска прочно взяли порядок в свои руки? Или беспорядки планировались? Зачем? Пьяную массу можно повести в любом направлении. Мы не видели подлинника этого указа, но с большой вероятностью будем утверждать, что великая княгиня не могла проставить эту дату, поскольку она таким образом открывала день переворота. Но, как известно, он должен был произойти не 26-го, а совпасть с отправлением Петра Федоровича с армией в поход против Дании – 29 июня. Это явное противоречие В.А. Бильбасов не рассматривает.

Можно допустить, что были заготовлены черновые тексты первых манифестов и указов[299] (так Екатерина поступила, готовясь с мужем к смерти Елизаветы Петровны), но чтобы они были с датами – в это поверить трудно, учитывая еще и практику написания различных бумаг, когда дата не ставилась, а оставался пропуск перед словом «…дня». А если бы переворот закончился провалом, то данные документы могли стать прекрасным аргументом при осуждении заговорщиков. Поверить в то, что Екатерина, испытавшая большие проблемы во время дела Бестужева со своими бумагами (которые пришлось срочно уничтожать), пошла на это, – сомнительно, и даже очень.

В.А. Бильбасов продолжает свои рассуждения о времени подготовки первого манифеста: «Копия манифеста была доставлена гр. К.Г. Разумовскому, который вечером 27-го июня распорядился уже печатанием; другая копия была доставлена в сенатскую типографию не ранее 3-х часов дня 28-го июня; оригинал передан был Сенату, где и хранится». Выше историк более подробно рассказывает эту историю с предварительной печатью манифеста. «Федор Орлов, – пишет Бильбасов, – отправился с тем же известием к гр. К.Г. Разумовскому, но был с ним более откровенен, чем его брат с княгиней Дашковой – он передал ему, что его брат Алексей собирается ехать в Петергофе и привезти Екатерину прямо в казармы измайловского полка. Гр. Разумовский, полковник Измайловского полка, молча выслушал известие и ничего не сказал. Как только ушел Орлов, гр. Разумовский, президент Академии наук, потребовал к себе адъюнкта Тауберта, содержателя типографии, и объявил, что “в подземельях академического дома засажены наборщик и печатник с их снарядами для печатания ночью манифеста о перевороте, а он, Тауберт, должен быть с ними, чтоб наблюдать за корректурою”. Тауберт просил избавить его от подобного поручения. “Вы знаете уже слишком много, сказал ему президент: тут дело идет о моей и вашей голове, если что нибудь откроется. Вы должны отправиться, куда вам приказывают”»[1346].

Тут Бильбасов просто переделывает источник. У П. Пекарского, на которого он ссылается, все передается по-другому. «Из современного академического дела видно, – сказано в первом томе «Истории императорской Академии наук в Петербурге», – что означенные манифесты и присяги на французском, немецком, латинском, финском и шведском языках начаты печатанием в Академической типографии с 29 июня 1762 года. О тиснении там русских манифестов нет никаких упоминаний. При деле хранится записка из Сената: “В Правительствующий Сенат Канцелярии Академии наук из типографии прислать сейчас сколько есть готовых на немецком языке манифестов, також переведя еще манифестов и присяг и на французский язык, потому ж печатать. Экзекутор И. Татищев”. На этой записке рукою Тауберта: “Отпустить немедленно сколько есть готовых и в запас еще печатать. Тауберт”. Тогда в Сенат было отправлено 450 экземпляров».

Стоит заметить, что сохранился любопытный сенатский указ от 28 июня, касающийся этого вопроса. В нем говорится: «По воспоследовавшему о восшествии на всероссийский императорский престол ее императорского величества государыни императрицы Екатерины Алексеевны манифесту, который сего ж дня при высочайшем ее императорского величества присудствии всем воинским, придворным и статским чинам и духовенству, також лейб-гвардии артиллерийским и армейским полкам объявлен и присягать начали, о чем уже указы ее императорского величества Святейшему Синоду даны и отправлены нарочными в Москву в сенатскую контору с генералом аншефом князем Меншиковым, в Нарву с генерал-майором Ступишиным, а прочие с лейб-гвардии с офицерами, ПРИКАЗАЛИ: оных манифестов и присяг напечатав довольное число для публикования и приводу к присяге, разослать в губернии и провинции, и города с нарочными и во все судебные места при указах, и велеть о приводе при всех церквях к присяге поступать против прежних нарядов…»[1347] Примечательно, что тут ни слова не говорится ни об «утреннем», ни о «послеобеденном» манифестах, о которых, как мы видели выше, писал В.А. Бильбасов. В этой связи интересно было бы точно узнать, какой манифест был объявлен в Сенате «в присудствии» Екатерины Алексеевны.

«События, имевшие место при восшествии на престол императрицы Екатерины, – продолжает Пекарский, – известны по нескольким рассказам современников, не сличенным и не проверенным критически, а потому в настоящее время трудно сказать, в какой степени справедлива одна подробность о перевороте, сообщенная Шлецером[300]. В 7 часов утра 1762 года хозяйка дома, где он жил, войдя к нему в комнату, холодно и спокойно сказала: “Ее императорское величество вступила на престол”. Более он ничего не слыхал от нее. Затем Шлецер прибавляет: “Тауберт принимал много участия в великом деле: в подземельях академического дома, в котором он жил, печатался ночью манифест, который уже раздавался на рассвете дня. Я благодарил небо, что не имел чести играть роли в этом опасном событии; вероятно, я избегнул этого, потому что был новичок и неизвестен. А как легко кому-нибудь из наших нечаянно быть втянутым в водоворот, это доказывает следующая история: один немец, состоявший в Академии[301], был позван вечером к одному знатному[302], который ему объявил, что там и там засажены наборщики и печатник с их снарядами для печатания ночью манифеста о перевороте, а он, немец, должен быть с ними, чтоб наблюдать за корректурою и пр. Бедняк отказывается от предложения, противится, умоляет, кланяется в ноги, чтобы избавиться от поручения. “Вы знаете уже много, – отвечают ему. – Тут идет дело и о моей и вашей голове, когда что-нибудь откроется. Вы должны отправиться и не смеете идти куда-либо, кроме того места, куда вам назначено”. Немец поплелся, и его смелый подвиг, его смертельный страх наградили жалкими пятидесятью рублями».

Шлецер не назвал знатного, но при этом позволительно догадываться, что это был действительно президент Академии граф Кирилл Григорьевич Разумовский, непосредственный начальник Тауберта. Имеются современные свидетельства, что еще в 1756–1757 годах граф знал и одобрял замыслы Екатерины вступить в управление государством в случае ожидавшейся тогда кончины императрицы Елизаветы. В 1762 году он был участником в перевороте[1348].

Кое-что из сказанного находит подтверждение. Действительно, среди указов Екатерины II Теплову под № 39 от 19 июля 1762 года записано, что Тауберт пожалован в статские советники и библиотекариусы из коллежского советника и унтер-библиотекариуса с жалованьем 1500 рублей в год[1349]. Это, по-видимому, значительно больше, чем 50 рублей бедного, неизвестного немца-студента, которые по тому времени были весьма солидной суммой!

Что тут вызывает сомнение – это то, что «вельможа» поделился секретом о времени начала революции с немцем, который из чисто национальных соображений мог попытаться сообщить о готовящемся перевороте лицам близким к Петру Федоровичу и получить за это значительно большие награды. Кроме того, сообщение о предварительном печатании манифеста приходит в противоречие с воспоминаниями Екатерины II о том, что он был составлен в Зимнем дворце в присутствии Синода и Сената «на скорую руку». Это выражение мы понимаем так, что манифест о вступлении на российский престол не нравился самой императрице, почему она и издала 6 июля новый – обстоятельный. Сказанное Екатериной подтверждает и Дашкова, которая сама видела, как она «совещалась с сенаторами относительно манифестов». Скорее всего, какие-то заготовки манифестов и указов были заранее подготовлены, как в уже упомянутом блоке документов для Петра Федоровича в случае смерти Елизаветы Петровны. Трудность наверняка состояла в том, как обозначить в манифесте место Екатерины. Не из-за этого ли происходили совещания с сенаторами. Как говорилось, первый манифест завершается словами: «…особливо видев к тому желание всех наших верноподданных, явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийский и самодержавный…» Если принять версию Бильбасова, что за день до переворота одному из сторонников панинской группы стал известен манифест, в котором Екатерина объявлялась «всероссийской и самодержавной» императрицей! Как это можно было скрыть от Н.И. Панина и его друзей, как последние должны были смотреть на К.Г. Разумовского, читая отпечатанный в подведомственной ему типографии подобный манифест?

Тем удивительнее читать мнение В.А. Бильбасова о качестве манифеста 28 июня: «По содержание, это акт глубоко обдуманный, в котором на первом плане – поставлена церковь, за церковью – войско, как два основные мотива переворота, причем каждый из них доказывается (иноверным законом и порабощением отечества), и каждый из них отмечен особо: во-первых и во-вторых. Это те мотивы, которые понятны всем, всех интересуют; без отметки выражением “в-третьих” и без какого-либо доказательства упомянуть третий мотив – испровержение внутренних порядков, как он и в действительности не служил основным мотивом переворота. Из этих мотивов сделан вывод: того ради мы вступили на престол. Кратко и ясно, потому именно, что вполне обдуманно»[1350].

Однако еще С.М. Соловьев указал, что упомянутый манифест «действительно был составлен наспех»[1351]. И мы склонны согласиться с мнением нашего прославленного историка. Первым и самым главным доказательством малой продуманности манифеста 28 июня являются три его редакции! Вторым – служит появление обстоятельного манифеста 6 июля. Следующий пункт, который должен был приводить в недоумение современников – это отсутствие упоминания (в печатных редакциях) имени Петра III. В манифесте не было прямого обвинения императора как обоснования причины переворота (в отличие от рукописного варианта, обнаруженного Бильбасовым). Не было ни слова о низвержении Петра Федоровича с императорского престола. Может создаться впечатление, что автор этого документа боялся упоминать Петра III, поскольку он еще не был в руках заговорщиков.

Нелепо выглядит и фраза о «славе российской», которая «заключением нового мира самим ее злодеям отдана уже действительно в совершенное порабощение». Как можно отдать славу в порабощение? Речь шла, скорее всего, не о духовно-историческом феномене, а о реальных прусских территориях, завоевание которых стоило жизни десяткам тысяч русских людей. А злодеи – кто они? Все пруссаки или еще кто-то?

Заканчивается рассматриваемый манифест упомянутой странной фразой, в которой говорится от имени императрицы, что мы «вступили на престол наш всероссийской самодержавно, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественную учинили». Как «учинили», когда? Ведь даже в Москву необходимо было добираться трое суток, все там организовывать и т. д. Что это – небрежность составителя, обусловленная спешкой, или тут имеется скрытый смысл? Но какой? Успокоить каждого, что все уже согласились с воцарением новой императрицы? Неужели текст этого манифеста вышел из-под пера самодовольного «стилиста» Теплова? Или туманные места его специально предусматривались?

6 июля 1762 года появился «Обстоятельный манифест о восшествии ее императорского величества на всероссийский престол». Зачем он был нужен? Все, кажется, шло хорошо: император отрекся от престола, власть полностью перешла к новому правительству. По нашему предположению, основная причина публикации этого документа состояла в том, что Петр Федорович был убит, и перед тем, как сообщить обществу об этом факте, решили подстраховать себя и представить на общее обозрение все недостатки, ошибки и преступления бывшего императора, которому (в отличие от манифеста 28 июня) посвящено почти все внимание автора. Не случайно, по-видимому, и то, что известие о смерти Петра Федоровича последовало на следующий день.

Именно этот манифест имел в виду Я. Штелин, когда писал, что Теплов допустил «горячность, употребленную им в выражениях», а А. Шумахер, говоря об участии Теплова в убийстве Петра Федоровича, вспоминал «все эти жалкие манифесты, в которых император рисовался с ненавистью такими мрачными красками». Штелин поместил приведенное выше высказывание в разделе «Писатели, писавшие о Петре III», и, по-видимому, его известные «Записки о Петре III» были ответом на обвинения тепловского манифеста. Правда, тут стоит заметить, что в написании этого документа, конечно, не обошлось без императрицы, которая сообщила автору некоторые неизвестные ему сведения. Нет сомнения, что многие из них настолько достоверны, что могут быть использованы как исторический источник, конечно с поправкой на ту ненависть, которую испытывал к Петру Федоровичу Теплов, через канцелярию которого прошел этот документ[1352]. Остановимся на нем более подробно.

Манифест 6 июля начинается введением: «Всем нашим верным подданным духовным, военным и гражданским чрез сие объявляем: вступление наше на всероссийский императорский престол явным есть доказательством истинны сей, что где сердца нелицемерные действуют во благое, тут рука Божия предводительствует. Не имели мы никогда ни намерения, ни желания таким образом воцариться, каковым Бог по неведомым Его судьбам промыслом своим нам определил престол отечества Российского восприять»[1353]. Последняя мысль принадлежит, вероятно, самой Екатерине II. Так, в своем выступлении в Сенате 29 июня она в самом начале заявила: «Господа Сенаторы! Вы сами свидетели, каким образом, при самом начатии нашего предприятия, Божие благословение пред нами и всем отечеством нашим излиялось, а чрез сие я вам объяляю, что оная рука Божия почти и конец всему делу благословенный оказывает»[1354]. Позднее та же мысль будет использована ею в знаменитом письме от 2 августа 1762 года Ст.-А. Понятовскому. В конце его говорится: «Наконец, Господь Бог привел все к концу, предопределенному им, и все это представляется скорее чудом, чем делом, предусмотренным и заранее подготовленным, ибо совпадение стольких счастливых случайностей не может произойти без воли Божией»[1355]. Напомним, что в манифесте 28 июня все излагается более просто: «Того ради убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностию, принуждены были, приняв Бога и Его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийской самодержавно…»

Далее в рассматриваемом манифесте начинается критика действий бывшего императора и перечисление его недостатков. Так, говоря о вступлении Петра Федоровича на престол умершей тетки, автор замечает: «И хотя скоро все они обозрели в нем малость духа к правлению столь великой империи: однако ж уповали на его собственное в том признание, а искали между тем нашего матернего в правительстве империи вспоможения» (курсив наш. – О. И.). Фраза эта весьма любопытна. Из нее читатель заключал: при дворе ждали, что сам Петр Федорович, понимая свою неспособность для подобного трудного дела, должен отказаться от правления Россией. В «Записках» Екатерины II имеются указания на такие высказывания Петра Федоровича (он даже голштинские дела переадресовал жене).

Далее автор манифеста переходит к другим отрицательным качествам Петра Федоровича и пишет: «Но самовластие, необузданное добрыми и человеколюбивыми качествами в государе, владеющем самодержавно, есть такое зло, которое многим пагубным следствиям непосредственною бывает причиною. Чего ради вскоре по вступлении на всероссийский престол бывшего сего императора, отечество наше вострепетало, видя над собою государя и властителя, который всем своим страстям прежде повиновение рабское учинил и с такими качествами воцарился, нежели о благе вверенного себе государства помышлять начал».

Далее автор переходит к отношению Петра Федоровича к Елизавете Петровне. Теплов кое-что мог знать об этом, но, скорее всего, эти сведения дала ему сама Екатерина: «Хотя бывши он великим князем и наследником российского престола многие оказывал ко всепресветлейшей тетке и монархине своей озлобления и ко многим ея печалям и оскорблениям, [что всему нашему двору известно было], подавал причины: однакож скрывал он то на наружности своей, обуздан еще будучи при ней некоторым страхом и почитал любовь ея

к нему по крови крайним себе утеснением и порабощением». Особенно ярко проявилось отрицательное отношение Петра Федоровича к умирающей тетке. «Не успел он только удостовериться о приближении кончины тетки своей и благодетельницы, – сказано в манифесте, – истребил ее память в сердце своем прежде, нежели она еще дух свой последний испустила; так что на тело ее усопшее в Бозе или вовсе не глядел, или когда церемониею достодолжною к тому был приведен, радостными глазами на гроб ее взирал, отзывался при том неблагодарными к телу ее словами: и ежели бы не наше к крови ее присвоенное сродство и истинное к ней усердие, так, как и ее к нам чрезвычайная любовь, долг на нас налагала, то бы и достодолжного такой великой и великодушной монархине погребения телу ее не отправлено было…» Вся эта мелочность в доказательствах неблаговидного поведения Петра Федоровича по отношению к покойной императрице определяется или резко отрицательным отношением к нему автора, или желанием, как мы уже говорили выше, таким образом оправдаться в его смерти.

Далее говорится об отношении Петра Федоровича к вере, что было первым пунктом манифеста 28 июня. «Не имев, как видно, он в сердце своем следов веры православной греческой [хотя в том довольно наставляем был,] коснулся перво всего древнее православие в народе искоренять своим самовластием, оставив своею персоною церковь Божию и моление, так что когда добросовестные из его подданных, видя его иконам непоклонение и к церковным обрядам презрение, или паче ругательство, приходя в соблазн, дерзнули о том ему напомянуть с подобострастием в осторожность, то едва могли избегнуть тех следствий, которые от самовольного, необузданного и никакому человеческому суду неподлежащего властителя произойти бы могли. Потом начал помышлять о разорении и самих церквей, и уже некоторый и повелел было разорить самым делом; а тем, которые по теплоте и молитве к Богу за слабым иногда здоровьем не могли от дому своего отлучаться, вовсе закон предписал, никогда церкви Божией в домах не иметь. И сим образом православными владычествовать восхотел, перво всего начав истреблять страх Божий, Писанием Святым определенный началом премудрости».

Следующий пункт обвинений Петра Федоровича, вытекающий из предыдущего, касался его отношения к сыну и жене. «По таковому к Богу неусердию и презрению закона Его, – писал составитель манифеста, – презрел он и законы естественные и гражданские; ибо, имея он единого Богом дарованного нам сына, великого князя Павла Петровича, при самом вступлении на всероссийский престол, не восхотел объявить его наследником престола, оставляя самовольству своему предмет, который он в погубление нам и сыну нашему в сердце своем положил, а вознамерился или вовсе право ему преданное от тетки своей испровергнуть, или отечество в чужие руки отдать, забыв правило естественное, что никто большего права другому дать не может, как то, которое сам получил. И хотя мы оскорблением сердца то в намерении его примечали, но еще не чаяли, чтоб так далеко гонение его к нам и сыну нашему любезнейшему в мыслях его простиралося» (курсив наш. – О. И.).

Самый интересный пассаж касался «чужих рук». Что тут подразумевалось, трудно сказать. После визита к Ивану Антоновичу Петр Федорович уже не мог думать о его провозглашении наследником российского престола. Автор манифеста не пытается раскрыть причин, почему Петр III «не восхотел объявить» Павла Петровича «наследником престола».

Тема «погубления нам и сыну нашему» повторяется в манифесте несколько раз с различными вариантами. Так, автор манифеста от имени Екатерины пишет: «А напоследок стремление так далеко на пагубу нашей собственной персоны возрастать стало, что уже и делом самым оказался от него в народе поиск противу нас и нашего императорского величества, и неудовольствие народное, которому сам он, бывший император, был единственно причиною, нам приписывалося от него; от чего наипаче помыслы его открылися и до нас дошли, вовсе нас истребить и живота лишить». Эта мысль об угрозе жизни и Отечеству несколько раз потом звучала в записках Екатерины II начиная со второй половины 50-х годов XVIII века: «…Дело шло о том, чтобы погибнуть с ним или через него, или же спасать себя, детей[303] и, может быть, государство, от той гибели, опасность которой заставляли предвидеть все нравственные и физические качества этого государя»[1356].

Такая угроза, несомненно, должна была вызвать отпор. «Поняли однако ж все добросовестные и наши теперь верноподданные, – пишет составитель манифеста, – что его (Петра Федоровича. – О. И.) устремление вовсе оказываться начало делом самим на погибель нашу собственную и наследника нашего истребление, и тем возмутилося сердце благочестивое и благородное всех тех, кто истинный рачитель общего благополучия отечества своего; по чему и напоминали нам тайно и многократно с ревностию о спасении нашей жизни, видев наше терпеливое в гонении сердце, дабы тем нас побудить к принятию бремени правительства».

Следующий аргумент автора манифеста 6 июля касался тех нарушений в государственном управлении, которые принес Петр Федорович, разрушая то, что было создано «неусыпным трудом тридцатилетнего своего царствования» Петра Великого. «Законы в государстве все пренебрег, – сказано в манифесте, – судебные места и дела презрел и вовсе об них слышать не хотел, доходы государственные расточать начал неполезными, но вредными государству издержками, из войны кровопролитной начинал другую безвременную и государству Российскому крайне бесполезную…»

Особо автор манифеста отмечает недостатки в военном деле, которое так любил Петр Федорович. Прежде всего речь шла о пренебрежении к гвардии: «…Возненавидел полки гвардии, освященным его предкам верно всегда служившие, превращать их начал в обряды неудобь носимые, которые не токмо храбрости военной не умножали, но паче растравляли сердца болезненные всех верноподданных его войск и усердно за Веру и Отечество служащих и кровь свою проливающих». Но этим дело не ограничилось: «Армию всю раздробил такими новыми законами, что будто бы не единого государя войско то было, но чтоб каждой в поле удобнее своего поборника губил, дав полкам иностранные, а иногда и развращенные виды, а не те, которые в ней единообразием составляют единодушие».

Все это, по словам автора манифеста, вызвало реакцию в обществе: «Неутомимые и безрассудные его труды в таковых вредных государству учреждениях столь чувствительно напоследок стали отвращать верность российскую от подданства к нему, что ни единого в народе уже не оставалося, кто бы в голос с отвагою и без трепета не злословил его, и кто бы не готов был на пролитие крови его» (курсив наш. – О. И.). Последние слова мы опять относим к предупреждению известия о смерти Петра Федоровича.

Далее в манифесте проводится та мысль, что законопослушные русские люди, видя все это, надеялись на чудо: «Но заповедь Божия, которая в сердцах наших верноподданных обитает к почитанию власти предержащей, до сего предприятия еще не допускала, а вместо того все уповали, что Божия рука сама коснется и низвергнет утеснение и отягощение народное его собственным падением». Однако чуда не происходило. Ситуация продолжала осложняться. «По таковым всех предъявляемых нами всему свету беспристрастному обстоятельствах, трудно нам было напоследок не смутиться духом, видя отечество погибающее, и себя самих с любезнейшим нашим сыном и природным нашим наследником престола российского в гонении и почти крайнем отделении от своего дому императорского…»

Опасность нависла не только над императрицей, но и людьми, ей сочувствовавшими – «усерднейших к нам… когда хотели благопристойное почтение нам, яко своей истинной государыне, отдавать, в опасности живота или по меньшей мере щастия своего…». Они будто бы и предупредили Екатерину о грозящей опасности и начали действовать, несмотря на смертельную опасность: «…И живот свой или на избавление отечества или на всеконечное погубление определивших». Речь, конечно, прежде всего шла об Орловых. Екатерина решила не отставать от своих «усерднейших»: «И для того призвав

Бога в помощь, а правосудие Его божественное себе в оборону, отдали себя или на жертву за любезное отечество, которое от нас то себе заслужило, или на избавление его от мятежа и крайнего кровопролития» (курсив наш. – О. И.).

Последняя мысль – это новый аргумент, принадлежащий, как нам кажется, Н.И. Панину. Екатерина II в записке о последних мыслях Елизаветы Петровны пишет, что Н.И. Панин, обсуждая вопрос об устранении Петра Федоровича от престола, предрекал опасность «междоусобной погибели», а также «мятежа и бедственных следствий»[1357]. Правда, Екатерина II в упомянутом выступлении перед сенаторами 29 июня говорила: «Наше намерение и матерное милосердие о человеческом роде, а паче о верноподданных, скиптру нашему принадлежащих, к тому только и склонялося, дабы, при таковом важном предприятии, дойти до благого конца без всякого кровопролития. И сие теперь самим делом уже совершилося»[1358]. Поэтому Екатерина приступила к действиям.

Далее в манифесте дан очень поверхностный рассказ о событиях 28–29 июня: о присяге «чинов духовных, военных и гражданских» и о походе против голштинцев в Ораниенбауме. «…Чего ради мы, – сказано в манифесте, – за долг, нам от Бога врученный к подданным, приняли все то предварить добрым и полезным на тот час учреждением, и, взяв к себе в собственное наше предводительство все гвардии полки, артиллерийский корпус и на тот час случившиеся при резиденции армейские, пошли его упредить в намерениях его, о которых нам было уже заподлинно известно».

Екатерина предоставила для автора манифеста важную информацию о попытке переговоров с ней Петра Федоровича. «Но не успели только мы выступить из города, – сказано в манифесте, – как он (Петр Федорович. – О. И.) два письма[304] одно за другим к нам прислал; первое чрез вице-канцлера нашего князя Голицина, в котором просил, чтоб мы его отпустили в отечество его Голстинию, а другое чрез генерала майора Михаила Измайлова, в котором сам добровольно вызвался, что он от короны отрицается и царствовать в России более не желает, где при том упрашивает нас, чтоб мы его отпустили с Лизабетою Воронцовою да с Гудовичем также в Голстинию. И как то, так и другое письмо, наполненные ласкательствами, присланы были несколько часов после того, что он повеление давал действительно нас убить, о чем нам те самые заподлинно донесли с истинным удостоверением, кому сие злодейство противу живота нашего препоручено было делом самим исполнить» (курсив наш. – О. И.).

О том, что Петр Федорович хотел своей жене «свернуть шею», говорит, например, А. Шумахер[1359]. Рюльер сообщает, что император «бегал большими шагами, подобно помешанному, часто просил пить и диктовал против нее два большие манифеста, исполненные ужасных ругательств. Множество придворных занимались перепискою оных, и такое же число гусар развозили сии копии»[1360]. Он же сообщает о том, что Петр Федорович приказал кабинет-секретарю Волкову составить письмо Сенату, в котором «строго призывал к его верности, оправдывал свое поведение в отношении собственной супруги и объявлял юного великого князя Павла Петровича внебрачным ребенком». Но письмо это до адресата не дошло, а было передано самой Екатерине[1361]. В письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года она подтверждает это событие, рассказывая, что, когда она выходила с войсками из Петербурга, к ней «подошли три гвардейских солдата, посланные из Петергофа для того, чтобы распространять манифест среди народа, и сказали мне: “Возьми, вот что поручил нам Петр III, мы даем это тебе и радуемся, что имели этот случай присоединиться к нашим братьям”»[1362].

Нет сомнения, что все сказанное тут было сообщено Теплову непосредственно императрицей, умолчавшей, правда, о письме Петра Федоровича к Сенату. 29 июня Екатерина сообщила сенаторам об этой переписке следующее: «…Уведомление о нашем к нему приближении столь много отвагу его поразило, что убежище он немедленно возымел к раскаянию, почему, и прислал к нам два письма, первое чрез вице-канцлера князя Голицына на французском языке, в коем просил помилования, а другое чрез генерал-майора Михаила Львовича Измайлова своеручное ж, писанные карандашом, что была б только жизнь его спасена, а он ничего столько не желает, как совершенно на век свой отказаться от скипетра Российского и нам оный со всяким усердием и радостью оставить готов торжественным во весь свет признанием…»[1363]

Далее в «Обстоятельном манифесте» сказано: «По таковым добровольным его к нам отзывам своеручным, видя, что он еще способ имеет с голстинскими полками и некоторыми малыми полевыми при нем случившимися командами вооружиться противу нас и нас понудить ко многому неполезному для отечества нашего снисхождению, имея в руках своих многих знатных двора нашего мужеска, и женска пола людей [305], к погублению которых наше бы человеколюбие никак нас не допустило и скорее бы убедило попустить может быть прешедшее зло отчасти восстановить некоторым с ним примирением для избавления в руках его находящихся персон, которых он умышленно, уведомившися о возмущении, предпринятом противу его для освобождения отечества, в залог к себе захватил в дом Ораниенбаумский; все тогда при нас находящиеся знатные верноподданные понудили нас послать к нему записку с тем, чтоб он добровольное, а непринужденное отрицание письменное и своеручное от престола российскаго в форме надлежащей, для спокойствия всеобщаго, к нам прислал, ежели он на то согласен; которую записку мы с тем же генералом майором Измайловым к нему и отослали».

29 июня Екатерина II сообщала Сенату: «Мы, приняв таковые его к нам смиренные прошения, послали ему от нас самих своеручную же записку, которою дали ему знать, чтоб он вышепомянутое удостоверение дал нам письменно и своеручное, но так добровольно и непринужденно, что мы паче от его собственного поводу того ожидать будем, не употребляя никаких делом самым страхов, с чем мы к нему того же генерал-майора Михаила Львовича Измайлова и отправили…»[1364]

Далее в манифесте шло «непринужденное отрицание письменное и своеручное от престола российского в форме надлежащей», о котором поговорим особо ниже.

В тексте манифеста особо подчеркивалась бескровность переворота, как бы предваряя то, что единственной жертвой стал сам Петр Федорович.

«Обстоятельный манифест» завершался торжественными обещаниями императрицы: «В заключении же сего неисповедимого промысла Божия мы всех наших верных подданных обнадеживаем всемилостивейше, что просить Бога не оставим денно и ночно, да поможет нам поднять скипетр в соблюдение нашего православного закона, в укрепление и защищение любезного отечества, в сохранение правосудия, в искоренение зла и всяких неправд и утеснений, и да укрепит нас на вся благая. А как наше искреннее и нелицемерное желание есть прямым делом доказать, сколь мы хотим быть достойны любви нашего народа, для которого признаваем себя быть возведенными на престол: то таким же образом здесь наиторжественнейше обещаем нашим императорским словом узаконить такия государственные установления, по которым бы правительство любезного нашего отечества в своей силе и принадлежащих границах течение свое имело так, чтоб и в потомки каждое государственное место имело свои пределы и законы к соблюдению доброго во всем порядка, и тем уповаем предохранить целость империи и нашей самодержавной власти, бывшем нещастием несколько испроверженную, а прямых верноусердствующих своему отечеству вывести из уныния и оскорбления. Напротиву того, не сумневаемся, что все наши верноподданные клятву свою пред Богом не преступят в собственную свою пользу и благочестие, почему и мы пребудем ко всем нашим верным подданным непременны нашею высочайшею императорскою милостию».

Примечательно, что в «Обстоятельном манифесте» отсутствует упоминание о дружеских отношениях Петра Федоровича и Фридриха II, а также слова манифеста 28 июня о том, что «слава российская» «заключением нового мира самим ее злодеям отдана уже действительно в совершенное порабощение». Путаница с ней в первом манифесте заставила, по-видимому, не вспоминать ее во втором. Но опять присутствуют слова о «нашей самодержавной власти», столь не любимые панинской партией.

Отречение

Теперь возвратимся к вопросу об отречении Петра Федоровича. В опубликованном акте говорилось: «В краткое время правительства моего самодержавного Российским государством самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное, чтоб мне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительства владеть Российским государством. Почему и восчувствовал я внутреннюю оного перемену, наклоняющуюся к падению его целости и к приобретению себе вечного чрез то бесславия. Того ради помыслив, я сам в себе беспристрастно и непринужденно, чрез сие заявляю не токмо всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что от правительства Российским государством на весь век мой отрицаюсь, не желая ни самодержавным, ниже иным каким-либо образом правительства во всю жизнь мою в Российском государстве владеть, ниже оного когда-либо или чрез какую-либо помощь себе искать, в чем клятву мою чистосердечную пред Богом и всецелым светом приношу нелицемерно, все сие отрицание написав и подписав моею собственною рукою. Июня 29. 1762. Петр».

Этот текст вызывает многие вопросы, которые были бы сняты, обладай мы подлинником отречения. Мы поэтому, строго говоря, не можем даже утверждать, существовал ли он вообще. Если же он на самом деле существовал, то, вероятно, был уничтожен во времена Павла Петровича, который приказал выдирать из «Указных книг»[306] и уничтожать «Обстоятельный манифест», в котором содержалось отречение Петра Федоровича. 26 января 1797 года Павел I дал Сенату следующий указ: «Находящиеся в печатных 1762 года указных книгах по порядку нумерации листы в формате четвертки с третьяго на десять по двадцать первой и в формате осьмушки с седьмаго на десять по тридесятой, повелеваем во всех местах, где бы оныя книги ни находились, означенные листы из них выдрав, доставить без промедления к нашему генерал-прокурору, о чем имеет Сенат учинить свое распоряжение и куда следует предписать о точном и самопоспешнейшем исполнении нашей воли». Кроме того, собирали отдельно изданные манифесты, а также газеты 1762 года. При этом современники догадывались, что искали манифесты с отречением Петра III. Эта процедура длилась более двух лет. 2 августа 1799 года императору донесли, что «вследствие таковой высокомонаршей воли, по предписанию Сената доставлены таковые листы из всех губерний и прочих присутственных мест, также от многих частных лиц». Павел I распорядился: «В Тайной экспедиции сжечь оные, оставив два экземпляра для справки»[1365]. Нельзя исключить и того, что отречение Петра Федоровича попало в руки императора Николая Павловича, который также имел обыкновение уничтожать неприятные для него документы. П.И. Бартенев рассказывает, как министр двора граф

В.Ф. Адлерберг попытался ему помешать опубликовать отречение Петра Федоровича во второй части сборника «Семнадцатый век»[1366].

Мы не можем даже представить форму отречения: был ли это отдельный документ или письмо, как об этом сказано в «Обстоятельном манифесте». Дашкова сообщает, что в письме вместе с отречением Петра Федоровича находился список лиц, назначенных к нему, а также припасов. Подобная комплектация представляется странной, хотя и не совсем невероятной.

Кто и когда составил текст отречения, об «очень ясных и точных выражениях» которого писала Е.Р. Дашкова? Конечно, не Петр Федорович, плохо владевший русским языком так же, как и его супруга. А. Шумахер утверждает, что «формула отречения», присланная Петру Федоровичу, была на русском языке[1367]. Н.И. Панин в рассказе барону Ассебургу сообщил между прочим, что «Екатерина потребовала от Петра формального акта отречения от престола, каковое и было им написано собственноручно. Она указала ему самые выражения, которые следовало употребить. Петр написал акт своею рукою…» (курсив наш. – О. И.)[1368]. Однако есть все основания предполагать, что к этому акту приложил свою руку прежде всего Теплов.

По-видимому, заговорщики, планируя переворот, не думали, что могут получить от Петра Федоровича отречения. Екатерина II в одной из своих записок замечает: «…Условились, что как только он вернется с дачи, его арестуют в его комнате и объявят его неспособным царствовать»[1369]. В письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года Екатерина сообщала: «План состоял в том, чтобы схватить его в его комнате и заключить, как принцессу Анну и ее детей»[1370]. Но ни слова нет об отречении. Следовательно, его текст заранее (как некоторые манифесты) не готовился.

Согласно Екатерине, идея отречения возникла у самого Петра Федоровича. В сообщении Сенату 29 июня 1762 года из Петергофа она излагает последовательность событий после получения второго письма Петра Федоровича через Измайлова, в котором будто бы он просил, чтоб «была б только жизнь его спасена, а он ничего столько не желает, как совершенно на век свой отказаться от скипетра Российского и нам оный со всяким усердием и радостью оставить готов торжественным во весь свет признанием». «Мы, – продолжает Екатерина свое сообщение сенаторам, – приняв таковые его к нам смиренные прошения, послали ему от нас самих своеручную же записку, которою дали ему знать, чтоб он вышепомянутое удостоверение дал нам письменно и своеручное, но так добровольно и непринужденно, что мы паче от его собственного поводу того ожидать будем, не употребляя никаких делом самым страхов, с чем мы к нему того же генерал-майора Михаила Львовича Измайлова и отправили…» Сообщение Екатерины заканчивается примечательными словами: «Сей момент бывший император к нам в Петергоф и удостоверение своеручное, которого и копию прилагаем, нам подал, а оригинальное мы сами Сенату отдадим»[1371].

Реакцию сенаторов на сообщение императрицы мы нашли среди сенатских бумаг. Там имеется «Правительствующего Сената дело о раскаянии императора Петра III». Однако в нем в наличности всего один лист, да и тот копия. По-видимому, это дело потеряло некоторые свои листы (так как старая пагинация сохранившегося листа: 355, а в сенатской книге он идет под номером 3). На этом листе, помеченном 29 июня, написано: «Всепресветлейшей, державнейшей, великой государыне императрице Екатерине Алексеевне самодержице всероссийской от Сената всеподданнейший Вашего императорского величества высочайшее объявление о бывшем происшествии в Петергофе и о раскаянии бывшего императора Сенат с несказанною радостию и с крайним восхищением получить удостоился, и как Богом руководствуемое и Вашим величеством предприятие к желаемому совершенству достигло, то Сенат от себя именем всего общества единогласно чистым сердцем, нелицемерною совестию и прямою душою всерадостно поздравляет с желанием: да наградит Всевышний за толь неизреченные Вашего величества ко всем верноподданным Вашего величества изобильные щедроты, и да исполнит он же Праведный и Всевышний Судия все пожелания Вашего монаршего сердца к славе и пользе всего Отечества». Этот текст был подписан: князем Н. Трубецким, графом А. Шуваловым, И. Неплюевым, князем А. Голицыным, князем И. Одоевским, графом П. Шереметевым, графом М. Скавронским, Н. Корфом, Ф. Ушаковым, И. Костюриным и И. Брылкиным[1372]. Не хватает только подписей К.Г. Разумовского, Н.И. Панина и А.Б. Бутурлина. Случайно ли это? Среди дел фонда Екатерины II имеется копия данного обращения с небольшими отличиями: в тексте посланного императрице документа вместо просто «верноподданных» сказано о «верноподданном народе» и, кроме того, обозначено время: «7 часов пополудни»[1373].

Однако, судя по документам, нами обнаруженным, не все было гладко. Сохранилось несколько любопытных документов, связанных с упомянутым отречением. В первом из них говорится: «Сей момент бывшей император к нам в Петергоф привезен и удостоверение своеручное, которого и копию прилагаем, нам подал[307], а оригиналы мы сами Сенату отдадим[308]. Екатерина[309]. Петергоф июня 29 дня»[1374]. Многое в этом документе вызывает вопросы. Прежде всего весьма странное его написание: коллективное! Странно и то, что императрица сразу не показала сенаторам подлинное отречение. Необходимо также отметить, что подобный же текст завершал упомянутое выше сообщение Екатерины II Сенату[1375].

Однако копии отречения не оказалось, о чем свидетельствует следующий лист цитируемого дела. В нем говорится: «В посланном сего дни пакете за собственноручным ее императорского величества подписанием забыли приложить копию удостоверения бывшего императора, которая при сем и прилагается. Григорий Теплое»[1376]. Текст – писарский, а подпись самого Теплова, свидетельствующая о том, что именно он занимался «отречением», которое, кстати сказать, упоминается в реестре императорских указов ему[1377]. Странная ошибка, и особенно после того, как императрица не показала сенаторам подлинника. Далее в деле идет копия отречения Петра Федоровича[1378]. На последнем листе дела написан следующий текст: «Копии при оном указе по запечатании в приложении не оказалось, а объявил оную по прибытии его сиятельство князь Никита Юрьевич (Трубецкой. – О. И.) следующего содержания: [далее идет текст отречения]»[1379].

Если с копиями происходили подобные странные вещи, то что сказать о подлиннике? В сенатских книгах нам удалось найти и окончание истории с «отречением Петра Федоровича». 6 июля, согласно протокольной записи, Екатерина II прибыла в Сенат в начале одиннадцатого часа и «объявить изволила» «высочайший за подписанием ее императорского величества руки манифест со объявлением всех обстоятельств о восшествии ее императорского величества на всероссийский императорский престол». Сенаторы приняли решение напечатать этот документ в «довольном числе экземпляров» и «публиковать во всем государстве». Затем Екатерина «соизволила Правительствующему Сенату отдать в конверте прописанное в манифесте данное бывшего императора Петра Третьего своеручное и за подписанием ево об отрицании от правительства российским государством удостоверение в оригинале, повелевая, оное прочтя, и запечатав всем сенаторам своими печатями, хранить в Сенате, которое тогда ж в собрании Правительствующего Сената читано и господами сенаторами запечатано». После этого в исходе первого часа пополудни покинула Сенат[1380].

Что вызвало подобную задержку в публикации отречения Петра Федоровича – с 29 июня по 6 июля? Начнем с того, что, скорее всего, не сам Петр Федорович, как говорилось выше, писал свое «отречение» и не ему принадлежали слова: «…Чрез сие заявляю не токмо всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что от правительства Российским государством на весь век мой отрицаюсь». Почему по этому важнейшему поводу не состоялся особый манифест? Много есть правды в словах Г. Гельбига: «Благодаря этому отречению революция закончилась»[1381]. Было сделано больше: революционеры арестовали и самого Петра Федоровича, у которого не имелось серьезных сторонников. Обращение «к целому свету» могло стать предметом ноты иностранным дипломатам, ждавшим развязки событий, но она не появилась. Ничего новые власти им не сказали и 30 июня, когда велели явиться в императорский дворец, чтобы засвидетельствовать почтение новой императрице; ничего не последовало и 2 июля, когда иностранные дипломаты вновь пришли по приглашению во дворец, чтобы принести свои поздравления[1382]. В Москву для приведения жителей к присяге был послан генерал-аншеф князь А.А. Меншиков, которому можно было бы сообщить соответствующую информацию об отречении Петра Федоровича для объявления ее в Первопрестольной, но ничего подобного не было сделано[1383]. Наконец 5 июля Екатерина II объявила о своей коронации, что можно было бы связать с отречением Петра Федоровича, но и в этом случае императрица промолчала.

Считается, что Петр Федорович подписал свое отречение в Ораниенбауме; об этом сказано и в «Обстоятельном манифесте», и в цитированном письме Екатерины II к Понятовскому, и в упоминаемой нами выше записке. Однако в сообщении для Сената 29 июня сказано как-то неопределенно: «Сей момент бывший император к нам в Петергоф и удостоверение своеручное, которого и копию прилагаем, нам подал…» Выходит, как будто сам Петр Федорович «подал» супруге свое отречение в Петергофе. Возможно, Екатерина II не нашла нужного русского слова, но ведь это писала, несомненно, не она…

Гельбиг в «Биографии Петра III» описывает даже место в Ораниенбауме[310] (которое показывали в 90-х годах XVIII века), где Петр Федорович подписал отречение, – маленький овальный стол, который стоял напротив портрета Елизаветы Петровны в комнате для аудиенций[1384].

Кастера сообщает, что свое отречение бывший император писал в присутствии Н.И. Панина, который его забрал[1385]. Но сам Панин в беседах с бароном Ассебургом ничего об этом не сказал, а напротив, рассказывал, что после подписания акта об отречении Петр Федорович «был препровожден из Ораниенбаума в Петергоф в одной карете со своею любимицею Воронцовой и еще с двумя другими лицами»[1386].

Но не все с этим согласны. Так, Я. Штелин, непосредственный свидетель событий, находившийся в свите Петра Федоровича в Ораниенбауме и все хорошо знавший, пишет, что Петр Федорович «изъявил согласие на все, что от него потребовали» уже в Петергофе. Беранже сообщал в депеше от 13 (2) июля 1762 года, что после второго письма, посланного Петром III супруге, «императрица отправила к нему акт об отречении, который повез генерал Измайлов, коему велено было заставить его подписать оный и сказать ему, что, ежели вздумает он сопротивляться, то никто не поручится за его жизнь. Генерал приехал в Ораниенбаум в сопровождении одного только слуги и подал императору акт отречения, а когда тот стал уклоняться от подписания, Измайлов будто бы сказал: “Моя жизнь в ваших руках, тем не менее я арестую вас по приказу ее величества”». Измайлов снял с Петра Федоровича орденскую ленту и отвез его в Петергоф, где бывшего императора поместили в те же апартаменты, какие занимал он, будучи еще великим князем[1387].

Французский дипломат, как видим, не сообщает о том, достиг ли своей цели Измайлов – подписания Петром Федоровичем отречения. Гельбиг, вероятно имевший в руках французскую дипломатическую переписку или знавший лично кого-то из дипломатов, повторяет почти дословно приведенную из депеши Беранже версию, отмечая, что Петр Федорович колебался и высказывал справедливые возражения против акта отречения[1388]. Здесь стоит отметить, что Гельбиг сообщает весьма любопытную подробность о подписании отречения. Он пишет, что Петр Федорович, желая подчеркнуть свою непричастность в будущем к империи, подписался: Петр, герцог Голштинский (Peter. Herzog von Holstein)[1389]. He исключено, что этот факт Гельбиг почерпнул из депеши Прассе от 12 июля 1762 года[1390]. Подпись, прямо сказать, странная. Это должен был быть последний акт императора, а не герцога Голштинского. Но если Петр Федорович так и подписал присланный акт (который мог иметь и другие редакции), а после стал отказываться переписать?

Наш анализ сохранившихся подлинных писем Петра Федоровича (см. выше приложение к первому очерку) приводит к тому, что с подписанием отречения возникла какая-то проблема. Ни в одном из них нет прямого упоминания об этом акте. Напомним, что в письме, написанном явно из Ропши, Петр Федорович в постскриптуме добавляет: «Ваше величество может быть во мне уверенною: я не подумаю и не сделаю ничего против Вашей особы и против Вашего царствования» (курсив наш. – О. И.). Почему Петр Федорович не ссылается на свое отречение, а только обещает быть лояльным к императрице? Этот PS можно объяснить или тем, что Петр Федорович изменил позицию после 29 июня, или в тот день он ничего не подписывал и вел торговлю с Екатериной, не зная о том, что об его отречении уже объявлено в Сенате.

Не к этой ли стороне поведения свергнутого императора относятся следующие слова из письма А.Г. Орлова от 2 июля из Ропши: «…Другая опасность, што он действително для нас всех опасен для тово, што он иногда так отзывается, хотя в прежнем состояни быть» (курсив наш. – О. И.). Могло ли быть такое, если бы Петр Федорович подписал на самом деле акт отречения и ждал за это освобождения и отъезда в Голштинию? Прибавим к этому еще одно предположение, которое нельзя полностью признать фантастическим: как кто-то умело 28 июня распространял слухи о смерти императора, чтобы блокировать деятельность его возможных защитников, так, не исключено, и после 29 июня стали распространять в тех же целях слухи об отречении Петра Федоровича.

В книге К. Сальдерна «Биография Петра III» нам попалось любопытное место, касающееся датировки подписания свергнутым императором отречения. Говоря об отречении Петра Федоровича, он замечает: «Эта акт (Aufsatz – статья) был приложен к манифесту, который появился после смерти Петра III. Но чтобы быть согласованным с содержанием этого манифеста, в котором говорилось, что Петр Федорович послал упомянутый акт императрице, когда был еще на свободе, он датирован 29 июня (старого стиля), хотя известно, что этот текст (Schrift) был представлен ему лишь на третий день после его пленения, а именно 2 июля (старого стиля)»[311][1391]. Сальдерн тут же добавляет: «Подписал ли Петр III этот акт отречения или нет, никто с достоверностью не может утверждать». При этом автор «Биографии Петра III» пишет, что Петр Федорович во время своего заключения проявил стойкость. Если верить Сальдерну или тому, кто писал под его именем, трудно, учитывая множество неточностей и выдумок, которые содержатся в «Биографии Петра III»[312]. Но вместе с тем составитель этой книги мог кое-что узнать из неожиданного источника (тем более если это на самом деле был Каспар Сальдерн). Совпадение дат письма А.Г. Орлова и представления Петру Федоровичу акта отречения поражает, при учете отсутствия до 6 июля публичного заявления правительства о наличии отречения бывшего императора.

Прав ли Сальдерн или не прав, но с отречением Петра Федоровича было что-то не так; только этим, по нашему мнению, можно объяснить тот факт, что оно все-таки было опубликовано, но позднее даты, на нем проставленной. Если же Петр Федорович не подписал 29 июня акт отречения, то это заставляет по-новому взглянуть на его пребывание в Ропше и причину смерти. Свергнутый император прекрасно понимал, что подпись – это единственный аргумент, который у него оставался в торговле за свою жизнь, свободу и отъезд на родину. Не случайно Р. Кейт в своей депеше от 2 (13) июля писал: «Говорят, будто в акте отречения есть статья, обещающая ему свободное возвращение в Голштинию»[1392]. Вполне возможно, что именно отсутствие этой статьи и препятствовало тому, чтобы Петр Федорович подписал акт отречения.

Предел всем неясностям положил манифест Екатерины II от 7 июля о смерти Петра Федоровича. В нем говорилось: «В седьмой день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, что бывший император Петр III обыкновенным, прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим впал в прежестокую колику. Чего ради, не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой, которою мы одолжены к соблюдению жизни ближнего своего, тотчас повелели отправить к нему все, что потребно было к предупреждению следств из того приключения, опасных в здравии его и к скорому вспоможению врачеванием. Но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего вечера получили мы другое, что он волею всевышнего Бога скончался. Чего ради Мы повелели тело его привезти в монастырь Невский для погребения в том же монастыре, а между тем всех верноподданных возбуждаем и увещеваем нашим императорским и матерним словом, дабы без злопамятствия всего прошедшего с телом его последнее учинили прощание и о спасении души его усердные к Богу приносили молитвы. Сие же бы нечаянное в смерти его Божие определение принимали за Промысл Его Божественный, который Он судьбами своими неисповедимыми нам, престолу нашему и всему отечеству строит путем, Его только Святой воле известным»[1393].

Вполне вероятно, что и этот текст вышел из-под руки Теплова; во всяком случае, он значится среди указов императрицы, проходивших через его канцелярию[1394].

Похороны Петра Федоровича

В тексте манифеста о смерти Петра Федоровича обращали на себя внимание следующие слова: «…Всех верноподданных возбуждаем и увещеваем нашим императорским и матерним словом, дабы без злопамятствия всего прошедшего с телом его последнее учинили прощание и о спасении души его усердные к Богу приносили молитвы». Екатерина II настаивала на прощании с прахом своего супруга. Что это было: ловкий ход или желание примирения нации – «без злопамятствия всего прошедшего»? Боялись ли самозванцев (которые и последовали в будущем) или праздновали (панинцы) важную победу? Кажется, что сама Екатерина II хотела проститься с Петром Федоровичем. Все, что произошло на следующий день, резко противоречило приведенному тексту.

Среди сенатских документов имеется протокол от 8 июля 1762 года, в котором говорится: «Сенатор и кавалер Никита Иванович Панин собранию Правительствующего Сената предлагал: “Известно ему, что ее императорское величество, всемилостивейшая государыня намерение положить соизволила шествовать к погребению бывшего императора Петра Третьего в Невский монастырь, но как великодушное ее величества и непамятозлобивое сердце наполнено надмерною о сем приключении горестью и крайним соболезнованием о столь скорой и нечаянной смерти бывшего императора, так что с самого получения сей печальной ведомости ее величество в непрерывном соболезновании и слезах о таковом приключении находится: то хотя он, господин сенатор, почитая за необходимый долг, обще с господином гетманом, сенатором и кавалером графом Кирилою Григорьевичем Разумовским и представляли, чтоб ее величество, сохраняя свое здравие, по любви своей к российскому отечеству, для всех истинных ее верноподданных и для многих неприятных следств, изволила б намерение свое отложить; но ее величество на то благоволения своего оказать не соизволила, и потому он за должное признал о том Сенату объявить, дабы весь Сенат по своему усердию к ее величеству о том с рабским прошением предстал”. Сенат, уважа все учиненные при том господином сенатором Паниным справедливые изъяснения, тотчас выступя из собрания, пошел во внутренние ее величества покои и, представ монаршему ее лицу, раболепнейше просил, дабы ее величество шествие свое в Невский монастырь к телу бывшего императора Петра Третьего отложить соизволила, представляя многие и весьма важные резоны к сохранению для всех верных сынов Отечества ее императорского величества дражайшего здравия; и хотя ее величество долго к тому согласия своего и не оказывала, но напоследок, видя неотступное всего Сената рабское и всеусерднейшее прошение, ко удовольствию всех ее верных рабов намерение свое отложить благоволила. Сенат, приняв сие за отменный знак ее матернего милосердия, по отдании своей рабской благодарности возвратясь в собрание, приказали: о сем записать в журнале, объявя чрез господина обер-прокурора князя Козловского всему святейшему Синоду, что погребение отправляемо будет без высочайшего ее императорского величества при том присутствия, и с сего для напечатания в газетах в Академию наук дать копию» (курсив наш. – О. И.)[1395].

Бросается прежде всего в глаза то, что в «уговорах» Екатерины II не посещать похорон участвуют два человека, которые, скорее всего, и организовывали ликвидацию Петра Федоровича, – Н.И. Панин и К.Г. Разумовский. И как Екатерина, только вчера призывавшая всех проститься с бывшим императором, сегодня уже сама неожиданно отказалась это делать? Неужели аргументы о «сохранении здравия»[313], а также «для многих неприятных следств» – весьма туманных и в протоколе не обозначенных, преодолели боязнь возбудить отрицательные отзывы в народе, которые должны были возникнуть в связи с отказом Екатерины II проститься со своим законным супругом? Или Панин и Разумовский пугали Екатерину несуществующей угрозой (или очень ее раздували), боясь, что при виде мужа она не выдержит и публично обвинит их в убийстве? Но она уже прикрыла их в манифесте от 7 июля, объявив смерть Петра Федоровича результатом Божественного промысла.

Шумахер, который приводит упомянутый экстракт, пишет о том, что осталось будто бы за границами официального сообщения: «Когда Сенат представил императрице вышеизложенный доклад, она не только залилась слезами, но даже стала горько раскаиваться в шаге, который она предприняла. Она упрекала [сенаторов], что весь свет будет недоволен ею, если она не будет даже присутствовать при погребении своего супруга. Сенат, однако, повторил свое представление и добавил, чтобы добиться своей цели, что если императрица не прислушается к его мнению и отправится в монастырь, то по дороге ее собственная жизнь не будет в безопасности. Следует опасаться и без того озлобленных и раздраженных солдат – они легко могут прийти в такую ярость, что посягнут на тело усопшего императора и разорвут его на куски. Это заставило ее, наконец, уступить настояниям Сената, правда, при строгом условии, что вся ответственность перед Богом и людьми ляжет на него»[1396].

Трудно представить, что Екатерина II поверила в какую-то неясную угрозу себе, а тем более в попытку «разорвать на куски» уже мертвого Петра Федоровича. Она была неробкого десятка, да и ее друзья, пользовавшиеся уважением в войсках, вряд ли дремали. Однако всей ситуацией они, следует признать, не владели. А она ухудшалась день ото дня. Прусский посланник Гольц 23 июля (3 августа) 1762 года писал Фридриху II: «Ропот простонародья, солдат и почти всего народа… усиливается…Никогда в этой стране не говорили так свободно, как теперь. Имя Ивана (Антоновича. – О. И.) на устах народа, и теперь, когда первый взрыв и первое опьянение прошли, сознают, что только покойный император имел право на престол и что он никому не сделал зла»[1397].

31 июля 1762 года появился «Нашей лейб-гвардии приказ», который характеризует драматизм ситуации глазами Екатерины II и ее окружения. В нем говорилось: «Уведомилися мы, что некоторыя развращенные, а может быть и коварный духи своими колобродными и совсем не збыточными внушениями беспокоят и тревожат верность и усердие к нам наших лейб-гвардии салдат, чем их горячая в том ревность выводит их из границ добраго военного послушания, бес котораго однако ж сия отечеству полезная и нам любезная служба подвергается вредному и поносителному непорядку…»[1398]

Екатерина вынуждена была маневрировать. В письме к Ст.-А. Понятовскому от 9 августа 1762 года она писала: «…Меня заставят проделать еще много странных вещей, и все это естественнейшим в мире образом. Если я соглашусь на это, меня будут благотворить; если нет – право, не знаю, что тогда произойдет»[1399]. Правда, в том же письме Екатерина II успокаивает своего корреспондента, замечая: «Если вам скажут, что в войсках снова происходит сумятица, знайте, что все это лишь чрезмерная ко мне любовь их, которая начинает мне быть в тягость. Они смертельно боятся, чтобы со мною не случилось малейшего пустяка…»[1400]

Если бы Екатерина сама планировала убийство Петра Федоровича и так искусно притворялась при получении известия о его смерти, как сообщал своему двору француз де Бретейль[314], то что ей стоило довести игру до конца: участвовать в похоронах и поплакать при трупе покойного мужа? Что-то заставило принять ее это непростое решение, решение, скорее всего, похожее на вызов? Но вызов кому? Народу? Вряд ли. Остается та группа лиц, которые, по нашей версии, привели к гибели Петра Федоровича, – Панин и его сторонники. В этом отношении кажется возможным и такой ход событий: когда встал вопрос об участии императрицы в похоронах бывшего императора, Екатерина заявила Панину и Разумовскому: «Вы убили, вы и хороните!» Она согласилась только на то, чтобы представить дело как удовлетворение просьб их и Сената о неучастии ее в похоронах.

Подробно о похоронах Петра Федоровича сообщил Бюшинг, который там был с женой. Он рассказывает: «…7 [июля] покойный был доставлен из Ропши в Петербург, в монастырь ев. Александра Невского. Здесь его можно было открыто видеть; более того, императорский манифест повелевал воздать ему последние почести. Я поехал туда 9-го вместе с женой, и, чтобы лучше рассмотреть покойника, дважды прошел через комнату, в которой он лежал. В следующий день из-за значительно усилившегося разложения тело было погребено и это было очень волнительно, так как именно в этот день император хотел отправиться из Петербурга в поход против Дании»[1401].

Но приведенное сообщение, по-видимому, не полно. К счастью, Бюшинг рассказал о нем своему приятелю А. Шумахеру, который, вероятно, имел и другие источники информации. Он писал: «Поскольку я тогда отсутствовал, то сам тела не видал. Поэтому передам здесь моим будущим читателям сообщение заслуживающего доверия друга (то есть Бюшинга. – О. И.), бывшего там 9 июля. Я готов ручаться, что он разглядел ни больше и ни меньше, чем надо было. В указанном здании были две обитые черным и лишенные каких бы то ни было украшений комнаты. В них можно было только различить несколько настенных подсвечников, правда, без свечей. Сквозь первую черную комнату проходили во вторую, где на высоте примерно одного фута от пола в окружении нескольких горящих восковых свечей стоял гроб. Он был обит красным бархатом и отделан широким серебряным позументом. По всей видимости, он был несколько коротковат для тела, поскольку было заметно, что оно как-то сжато. Вид тела был крайне жалкий и вызывал страх и ужас, так как лицо было черным и опухшим, но достаточно узнаваемым, и волосы, в полном беспорядке, колыхались от сквозняка. На покойнике был старый голштинский бело-голубой мундир, но оставались видны только плечи, грудь и руки. На руках, сложенных крестом одна поверх другой, были большие жесткие перчатки, вроде тех, с которыми изображают обычно Карла XII. Остальную часть тела скрывало старое покрывало из золотой парчи, которое свешивалось через ноги до самого пола. Никто не заметил на нем орденской ленты или еще каких-либо знаков отличий. Всем входившим офицер отдавал два приказания – сначала поклониться, а затем не задерживаться и сразу идти мимо тела и выходить в другие двери. Наверное, это делалось для того, чтобы никто не смог как следует рассмотреть ужасный облик этого тела. Комнаты, где выставляют тела уважаемых в Санкт-Петербурге горожан, выглядят куда представительнее, чем помещение, в котором лежал бывший император и самодержец всероссийский, правящий герцог Голштинский и внук Петра Великого. Стояло оно недолго, и уже 10 июля его опустили в землю – в тот самый день, когда император собирался выступить из Петербурга в поход против Дании. Хотя всем особам первых пяти классов и было велено присутствовать при погребении императора, но больше для вида, а так как все хорошо понимали, что это вовсе не способ понравиться при новом дворе, то кроме генерал-фельдмаршала Миниха и генерала Корфа прибыли лишь немногие. Шестеро асессоров – все совершенно исключительные пьяницы – отнесли тело в церковь, где его погребли простые монастырские служки. Оно лежит без эпитафии и надгробия рядом с останками столь же несчастной регентины Анны под полом нижней части монастырской церкви, в которой наверху можно видеть роскошную гробницу ев. Александра Невского»[1402].

Насколько точно это описание, трудно судить, тем более что оно сделано со слов другого человека. Настораживает фраза о том, что несение тела поручили пьяницам (sechs Assessoren, die lauter ausgesuchte Saufer waren); не совсем ясно – были ли асессоры известны в Петербурге как пьяницы или напились перед предстоящей им нелегкой работой? Обращает на себя внимание и упрек в том, что «комнаты, где выставляют тела уважаемых в Санкт-Петербурге горожан, выглядят куда представительнее, чем помещение, в котором лежал бывший император и самодержец всероссийский».

В этом отношении интересен сохранившийся «Доклад Печальной комиссии по случаю погребения императора Петра III с награждением бывших при ней чинов», поданный императрице и утвержденный ею. В нем говорилось:

«…

1-е. За разные забранные в Комиссию товары и протчия исправления остается должна Комиссия заплатить шестьдесят пять тысяч Рублев.

2-е. Притом же всеподаннейше представляется бывших при исправлении печальной залы в соборной церкви, катафалка и протчего архитекторов и их помощников и мастеровых, также лейб-гвардии и протчих обер и ундер афицеров и других чинов при разных исправлениях, также в Комиссии приказных служителей за их бывшие денно и ночно неусыпные труды и неотлучную бытность, по примеру прежде бывшей в 740-м году о погребении блаженныя памяти государыни императрицы Анны Иоанновны Комиссии, не соизволите ль Ваше императорское величество в знак высочайшей Вашего императорского величества милости наградить денгами, к чему по отличности каждого трудов, по мнению Комиссии, полагается девять тысяч Рублев, и ежели оное высочайше апробовано будет, всеподданнейше Комиссия просит Вашего императорского величества всемилостевейшего указу, дабы оные также и вышеобъявленные денги, чем Комиссия должна для росплаты обоего семдесят четыре тысячи отпустить в Комиссию.

3-е. В Печальной же комиссии, кроме фельдмаршала князя Трубецкого, обер-гофмейстера графа Скавронского, гофмейстера князя Куракина, присутствовали обер-церемониймейстер и кавалер тайной советник граф Санти, барон Лефорт, действительной статский советник и герольдмейстер Дмитрий Лобков, полковник, что ныне церемониймейстер, Андрей Квашнин-Самарин, коллежский советник

Федор Голубцов, которые денно и ночно трудились и положенное исправили с крайнею прилежностию; из них же советник Голубцов не токмо против протчих, но как канцелярия ему в смотрение поручена была и со излишеством всегда трудился безотлучно; а как в бывшей в 1740 году Комиссии советникам Эмме и Генингеру (которые в бытность той Комиссии и чинами статских советников переменены) за труды их учинено было денежное вознаграждение по шестисот Рублев, того ради и ныне об оных присутствующих, а советника Голубцова и о награждении чином Комиссия всеподданнейше представляет во всемилостивейшее Вашего императорского величества благоволение». Этот текст подписали князь Н. Трубецкой, граф Скавронский и князь Б. Куракин; на нем рукой Екатерины II начертано: «Быть по сему»[1403].

В «Реестре к награждению бывших при Печальной комиссии» есть несколько хорошо знакомых фамилий[1404]. Больше всех получил Ю.М. Фельтен – 2 тысячи рублей за «смотрение при делании гроба, балдахинов и саней, на которых гроб везен был»; архитектор А.Ф. Вист получил 600 рублей за «убирание Петропавловской церкви и при строении и убирании катафалка»; архитектор А.Ф. Кокоринов получил 400 рублей за нахождении «при делании в печальную залу уборов и при убирании оной залы»; надворный советник Росси (И.Я.) – 150 рублей за то, что был «при поправлении старых и приделании вновь гробниц и в церкви бывших неисправностей»; подполковник Александр Свечин получил 400 рублей за то, что был «у рисовании чертежей»; живописец Антоний Переджинотти, бывший «при исправлении живописных работ», получил 300 рублей; резной мастер Дункер (И.Ф.), бывший «при исправлении резных работ», – 300 рублей; Копорского полка подпоручик Григорий Михайлов – 100 рублей, за то, что был «при убрании в Петропавловской церкви и при устилании мосту черным сукном»; асессор Степан Решетов 300 рублей «за сочинение церемониала»; надворный советник и профессор Штелин получил 500 рублей за «сочинение разных описаниев»; конного полка ротмистр Федот Веригин – 500 рублей за то, что был «при исправлении экзекуторской должности и ныне отправлен в Москву с регалиями»; Санкт-Петербургского гарнизона Ямбурского полка капитан Федор Дурново был «при смотрении дома, в котором комиссия находилась и был у хранения привезенных из Москвы регалиев и у приему и роздали факалов (факелов —?) и восковых свеч» и получил 200 рублей. Кроме того, в упомянутом реестре идет речь о помощниках и др. Примечательно, что на коронацию Екатерины II пошло 86 тысяч рублей против 74 тысяч, потраченных на похороны Петра Федоровича[1405]. Таким образом, императрица отпустила сумму вполне достойную; другое дело, как ее потратила Печальная комиссия.

Ездил ли Теплов в Ропшу?

Мнение Е.Р. Дашковой, высказанное ею в примечаниях к книгам Рюльера и Кастера, о том, что Теплов не был в Ропше, поскольку был связан исполнением возложенных на него обязанностей секретаря, весьма правдоподобно. Да, Теплов постоянно должен был быть при Екатерине, формулируя ее указы и манифесты (поскольку императрица не владела в необходимой мере русским языком), а возможно, и советуя по каким-то вопросам (как пишет Дашкова на полях книги Кастера). Однако проблемы, связанные с пребыванием Петра Федоровича в Ропше, были настолько важны, что можно допустить вероятность того, что императрица вынуждена была послать своего секретаря для их выяснения и разрешения. Какие могли в Ропше возникнуть проблемы? Первая – это здоровье свергнутого императора. Из писем А.Г. Орлова следовало, что оно стало резко ухудшаться. Нет никакого сомнения в том, что Екатерина II не желала смерти своего мужа, которая наносила серьезнейший удар по ее престижу. «Я невыразимо страдаю при этой смерти; вот удар, который роняет меня в грязь», – если верить Дашковой[315], произнесла императрица, узнав о кончине Петра Федоровича[1406]. Из цитированного выше письма В.И. Суворову от 30 июня 1762 года следует, что Екатерина пыталась найти личного доктора императора, который мог оказать ему помощь. В то же время она была недовольна состоянием дел в Ропше и даже, по-видимому, подозревала охрану Петра Федоровича в недобросовестном исполнении своих обязанностей. Возможно, поэтому в письме к Ст.-А. Понятовскому она написала странную фразу: «Я опасалась, не отравили ли его офицеры»[1407]. Хотя данная в том же письме характеристика братьям Орловым – «Они патриоты до энтузиазма и очень честные люди, страстно привязанные к моей особе» – исключает обвинение в их адрес.

Людерс не хочет ехать в Ропшу (как утверждает А. Шумахер[1408]), и тогда Теплову, можно предположить, даются Екатериной важные поручения: отвезти в Ропшу доктора и узнать, что на самом деле там происходит. Правда, дело о «вызове» к Теплову Людерса не содержит ни слова о поездке в Ропшу (не был ли этот вызов некоторой маскировкой?). О чем говорил секретарь императрицы с братом лейб-медика, также неизвестно. К сожалению, тут мы находимся в сфере сплошных догадок. Гипотезой будет и то, что Теплов решил (или, возможно, ему поручили) использовать свою поездку совсем в других целях; он каким-то образом инициировал или участвовал в смерти

Петра Федоровича, о чем стало известно многим, включая и иностранных дипломатов. Отрицание Дашковой пребывания Теплова в Ропше, если таковое на самом деле было, есть, скорее всего, попытка скрыть свое участие (пусть даже идейное) в организации умерщвления бывшего императора. В этом отношении необходимо особо подчеркнуть: если на минуту поверить в то, что Екатерина устроила убийство своего мужа с помощью Теплова, то, следовательно, она сразу отдавала себя в руки противоположной ее взглядам панинской партии. В это трудно поверить.

Вторая проблема, которая могла заставить Екатерину послать Теплова в Ропшу, было отречение Петра Федоровича, которое он не желал в той форме, как ему предлагали, подписывать. Теплов, автор текста отречения, и был послан убедить свергнутого императора в необходимости его подписания. Тот оказался в сложнейшем положении; Петр Федорович, наверно, понимал, что, подпиши он отречение, и тогда данные ему обещания не будут исполнены, а если не подпишет, то можно еще что-то выторговать; хотя на самом деле эта вторая позиция влекла бывшего императора к неминуемой смерти. То ли Петр Федорович крепко уперся, что пришлось воздействовать на него физически, в результате чего он умер, то ли, как уже говорилось, Теплов приехал с готовым и окончательным решением этой и всех других проблем панинской партией, в результате чего в тот же день император скончался[316]. Первый учитель Теплова – Феофан Прокопович в свое время написал: «Да и весьма опасно лишенного короны государя в живых оставлять»[1409].

Нам представляется, что Теплов если и был послан в Ропшу Екатериной, то, скорее всего, для окончания дела с завещанием, но решил эту проблему по-своему, точнее, как ему рекомендовала панинская партия.

Глава 3

Сотрудник императрицы

Екатерина II и Теплов

Е.Р. Дашкова писала, что именно она рекомендовала Теплова на должность секретаря Екатерине. Но так ли все было на самом деле? Прежде всего, вызывает настороженность преувеличение Дашковой значения своей рекомендации. Нет сомнения, что Екатерина прекрасно понимала, какой компании принадлежит Теплов. Внедряя его к будущей императрице, Дашкова, по-видимому, надеялась получить дополнительный важный источник информации, а также, возможно, и рычаг воздействия. Хотя сама Дашкова высказывается иначе: «Я думала определить его секретарем императрицы, во всяком случае на первых порах, когда будет надобность быстро издавать и рассылать манифесты» (курсив наш. – О. И.). Однако Теплов прижился у императрицы крепко и надолго. Сам он в автобиографической справке писал о назначении к Екатерине: «В том же 762 году при благополучном вступлении на престол ее императорского величества ныне царствующей государыни императрицы находился при делах, от ее собственных повелений зависящих(курсив наш. – О. И.)[1410].

Привлечение к государственной деятельности Теплова – это, на наш взгляд, одна из самых неприятных страниц в биографии Екатерины II (о чем еще будет сказано ниже). Знала императрица о том, что за человек был рядом с ней; полагаем, прекрасно знала. Но недостаток государственных и просто образованных людей заставлял ее использовать и лиц сомнительной нравственности. Долгое пребывание во враждебной иностранцам России заставило ее не пренебрегать любыми отношениями. «Я больше, чем когда-либо, старалась, – пишет Екатерина, – приобрести привязанность всех вообще, от мала до велика; я никем не пренебрегала со своей стороны и поставила себе за правило считать, что мне все нужны, и поступать сообразно с этим, чтобы снискать себе всеобщее благорасположение, в чем и успела» (курсив наш. – О. И.)[1411].

Часто цитируют слова императрицы из письма к Ст.-А. Понятовскому от 9 августа 1762 года, в котором говорится: «Теплов услужил мне во многом». Но, нам кажется, этот текст вырван из более обширного фрагмента, начинавшегося словами: «Князь Адам рыцарь больше, чем в одном отношении. Я не вернула ни его письма, ни вашего, потому что я не могу их вернуть; кругом друзья; у вас их мало, а у меня слишком много. Теплов услужил мне во многом. Ададуров говорит чепуху. Елагин – при мне» (курсив наш. – О. И.)[1412]. Итак, «друзья» не позволяют вернуть даже письма. Лучше мало, но истинных друзей – намекает императрица. «Меня не выпускают из виду», – пишет Екатерина II в том же письме[1413]. После указания на обилие «друзей» императрица сразу приводит имя Теплова, а затем Ададурова, который, по словам Екатерины, «городит чепуху», и Елагина, о котором коротко сообщает: «Елагин при мне». Кажется, что императрица хочет создать у Понятовского впечатление того, что ее «друзья» или слишком много делают, или «городят чепуху», или ничего не делают. Намекалось ли в слове «услужил» на неудачный первый манифест или на нечто большее (например, на смерть Петра Федоровича) – трудно сказать.

Любопытно, что за активное «служение» Теплов – действительный статский советник не получил ни дворянства, ни, соответственно, крестьян, как, например, простые актеры Ф. и Г. Волковы или камердинер Екатерины В.Г. Шкурин[1414]. Он даже не был упомянут в наградных листах с основными участниками переворота. Однако Екатерина II не обошла Теплова стороной. 5 августа 1762 года она писала А.В. Олсуфьеву: «Адам Васильевич. Выдать статскому советнику Григорию Теплову за его мне оказанные услуги[317] двадцать тысяч рублей», о чем 9 августа сообщили «Санкт-Петербургские ведомости»[1415]. Совпадение последней даты и даты упомянутого письма Понятовскому не следует, на наш взгляд, трактовать буквально. Да, Екатерина II публично, через газету, обозначила свою награду Теплову; при этом награду немалую – Дашкова, например, получила 24 тысячи рублей. Однако скрытый фон этого награждения, как мы полагаем, был.

Примечательно, что в коронацию Теплов уже ничего не получил, хотя он сам, судя по воспоминаниям современников, оценивал свой вклад в переворот 1762 года очень высоко. Так, А.Л. Шлёцер рассказывал: «Миллер (Muller) не был использован в этом преобразовании, но он надеялся пережить при Екатерине II, которую лично знал еще великой княгиней, лучшие времена, чем при Елизавете и Петре III. Через несколько дней после переворота (HauptSturm) взял он меня для поздравления к тайному советнику[318] Теплову, который фактически управлял государственной машиной (die Maschine hauptsächlich dirigirt hatte)[319]. “He правда ли, большое дело и хорошо исполнено?”[320] – сказал Теплов со спесью и самодовольством; но более ничего не пожелал он раскрыть историографу империи, чьим врагом был уже много лет»[1416].

Екатерина II активно использовала таланты Теплова при составлении различных указов, о чем свидетельствуют «Копии императорских указов Екатерины II к Теплову»[1417]. Первое время Теплов, по-видимому, постоянно находился при императрице. «Я завалена делами», – сообщает Екатерина II 2 июля 1762 года Ст.-А. Понятовскому[1418]. Дашкова вспоминает, как ей пришло в голову одно важное мероприятие, о котором она поведала императрице, а та «тут же подозвала Теплова и приказала заготовить указ»[1419].

2 апреля 1763 года положение Теплова было закреплено юридически: «Указ нашему Сенату. Всемилостивейшее указали мы нашему действительному статскому советнику Григорию Теплову быть при нас у отправляемых нами собственных дел. Жалованье производить ему с 28 числа июня прошлого 1762 года по две тысячи рублев в год из нашего кабинета. Екатерина. 1763 года апреля 2 дня»[1420]. В Сенате тут же постановили: «Вышеписанного действительного статского советника Теплова, призвав в Сенат, и о том всемилостивейшем ее императорского величества соизволении ему объявить и для ведома во все присудственные места послать указы…»[1421]

В сентябре 1763 года Екатерина II с помощью, по-видимому, Теплова разрабатывает расписание дней, в которые должны докладывать ее секретари (Теплов, Олсуфьев и Елагин); Теплов писал по этому поводу Елагину: «Государь мой, Иван Перфильевич! Сего утра ее императорское величество соизволила мне дать своеручную записку о назначенных нам днях для докладу по делам с тем, чтобы я о оной копию сообщил вашему превосходительству, что исполняю по высочайшему повелению…» У Теплова приемные дни приходились «в понедельник и среду каждой недели в восемь часов»[1422].

Екатерина II сразу дает Теплову вместе с Н.И. Паниным заниматься самыми секретными делами; например, «делом Хрущева и братьев Гурьевых». О совместной работе их свидетельствуют варианты манифеста по этому делу: один из них написан и правлен рукой Теплова, а другой рукой Панина[1423]. Теплову же поручается архивирование важнейших дел. В октябре 1763 года он пишет А.И. Глебову: «Милостивый государь мой, Александр Иванович. Какова резолюция ее императорского величества, собственною ее рукою подписана о сохранении по секретным комиссиям прежних дел, содержащихся доныне при комнате ее величества в одной коробке, двух баулах и в одном ларчике, оную в оригинале к вашему превосходительству при сем прилагаю; так как упомянутые дела при сем же посылаю реестром с Безсоновым, имея честь быть…»[1424] Кстати сказать, Екатерина II сделала к этому тексту приписку: «Отдать в сенатскую архиву для сохранения запечатанными и никому без нашего именного письменного повеления не распечатывать»[1425]. Через Теплова первое время шли и какие-то безымянные платы, о чем свидетельствуют записки императрицы к А.В. Олсуфьеву. 10 июля 1762 года императрица писала: «Адам Васильевич отпустите две тысячи Теплову для всяких мелких, необходимых и скорых расходов»; 19 июля: «Для ему известной посылки четыре тысячи»; 22 августа: «Отпустите из Кабинета к господину Теплову две тысячи рублей на его известное употребление»[1426].

Указом Екатерины II от 11 февраля 1763 года была учреждена Комиссия о правах и преимуществах русского дворянства, в которой повелено «для содержания протокола и производства потребных дел действительному статскому советнику Теплову»[1427]. Примечательно, что сам Теплов в ту пору дворянином не был. Уже 18 марта Теплов составил доклад Комиссии, который был переписан рукой Екатерины II[1428]. 13 июня 1763 года Екатерина II посылает Теплова заниматься делом «О беззаконных действиях в Иркутске следователя Петра Крылова»[1429]. 31 марта 1764 года по указу Екатерины II Теплов был направлен для работы при Комиссии о коммерции[1430]°.

Об активном участии Теплова в разнообразной деятельности Екатерины II свидетельствует сохранившаяся его переписка. Приведем некоторые из этих писем. Князь Н.Ю. Трубецкой писал Теплову в июне 1763 года: «Государь мой, Григорий Николаевич. Церемониал по бывшей Печальной комиссии (похорон Елизаветы Петровны. – О. И.) сочинен и для поправления остался у меня, и как для печатания рисунков печальной процессии медные доски в Академии наук и в Академии ж художеств в Санктпетербурге готовятся, то я оной церемониал, поправя, имею прислать к вашему превосходительству в Санктпетербург, которой ваше превосходительство, исправя же, можете прислать ко мне обратно, а я, получа и переписав оной, отдам для напечатания, и то в свое время, докамест доски и рисунки готовятся поспеть… Июня 10 дня 1763»[1431]. В ответном письме Теплова говорилось: «Что касается до погребения ея императорскаго величества блаженный и высокодостойныя памяти государыни императрицы Елизаветы Петровны, оное ея императорское величество повелеть соизволила сочинить и напечатать [со всеми такими обстоятельствами][321] с упоминанием в своих местах бывшаго императора (Петра III. – О. И.), так как его присутствие в самом действии по тогдашнему времени было. И как оное сочинение, так и церемониал высочайшего своего коронования ея величество повелеть соизволила мне пересматривать и к вашему сиятельству отослать обратно для произведения в печать… июня 14 (?) дня 1763»[1432]. Весьма любопытно в этом письме то, что Екатерина II не разрешила устранить из названного издания упоминаний о Петре Федоровиче, как хотели некоторые вельможи (возможно, из недоброжелателей императрицы).

Заботы Теплова касались и мелочей. 30 сентября 1762 года он пишет Тауберту: «Прилагаю при сем в оригинале собственноручную ея императорскаго величества записку, чрез которую мне повелевать изболится в Академии вырезать печатку с символом ея собственнаго изобретения. Ваше высокородие, получа оную, постарайтесь, чтоб как можно скорее помянутая печатка была вырезана на камне величиною противу той каменной, которую вы пред отъездом уже мне дали. А надпись поставьте ея же величеством изобретенную из двух, в записке находящихся, апробованную, то есть ПОЛЕЗНОЕ. Между тем, я рекомендую сию своеручную ея величества записку для достопамятства в библиотеке академической хранить…»[1433]

28 октября 1762 года Теплов сообщает Тауберту: «При сем посылаю к вашему высокородию зеленой изумруд, которой ея величество мне препоручить соизволила с тем, чтоб на том, как наискорее вырезать тот девиз для печати, которому я прежде своеручную ея же императорскаго величества записку имел честь к вам переслать; чего ради, оставя все другое, прикажите, чтоб оная печатка была делана, и, как скоро готова будет, пришлите ко мне. А при том прошу не забыть и о печатке Никиты Ивановича (Панина. – О. И.) стальной…»[1434]

Приведем тут еще одно письмо Теплова к князю А.А. Вяземскому, который в 1763 году был послан императрицей на уральские заводы для снятия конфликта между крестьянами и владельцами заводов: «Милостивый государь мой, князь Александр Алексеевич. Последнее письмо вашего сиятельства чрез порутчика Хвощинскаго я исправно получил. По содержанию оного не мог я преминуть, чтоб не поднести в оригинале для прочтения ея императорскому величеству. Всемилостивейшая государыня изволила быть довольна поступком вашим, и, приметя, что за верность и усердие ваши к высочайшей ея службе, оказывает особливое благоволение, сие объявить имею честь… декабря 20 дня 1763»[1435].

Известно, что Г.Н. Теплов активно участвовал в замысленных Екатериной II реформах в Малороссии. Он, хорошо знавший тамошние дела, составил на основании детального изучения вопроса особую записку «О непорядках, которые происходят от злоупотребления прав и обыкновений, грамотеями подтвержденных Малороссии». В результате чего гетманство было упразднено; последним гетманом был благодетель Теплова К.Г. Разумовский. За что ему отплатил так его секретарь, трудно сказать.

За все свои работы 22 сентября 1765 года Г.Н. Теплов был пожалован орденом Святой Анны. По этому случаю Екатерина писала к Н.И. Панину: «Никита Иванович! Скажите, пожалуйста, сыну моему, чтоб он для моего сегодняшнего дня надел свою кавалерию на… господина Теплова, дабы он скорее выздоровел…»[1436] Трудно представить, как он реагировал на эту награду; Теплов хорошо знал, что первым гроссмейстером этого голштинского (до 1773 года) ордена был Петр Федорович, ставший Петром III. В том же 1765 году он в числе 33 человек был награжден в связи с трехлетием переворота серебряным сервизом[1437]. 22 сентября 1767 года Теплов был пожалован чином тайного советника, а в следующем году стал сенатором[1438].

Не все удовлетворяло императрицу в административной деятельности Теплова. Сохранилась ее записка от 6 июня 1767 года к Н.И. Панину, в которой говорилось: «Теплов всю свою канцелярию избаловал сам: сей есть третий человек, который от него с таким[322] начертанием отошел»[1439]. Но были вопросы и посерьезнее: участие в «деле Хитрово», а также обвинения в содомии.

«Противоречивая личность»

Светлая сторона

Г.Н. Теплов был исключительно образованным человеком: мы уже говорили о его книге «Знания вообще до философии касающися». В 1768 году появляется «Наставление сыну», содержащее изложение основных норм поведения. Теплову не чужды и естественно-научные интересы; он подготовил (но не опубликовал) «Каталог кабинета естественной истории». Сюда же можно отнести и его статьи (также оставшиеся неопубликованными) «О коммерции».

Перу Теплова принадлежал появившийся в 1774 году памфлет «Рассуждение о врачебной науке, которую называют докторством», вызванный недовольством лечившими его врачами. Проблемам хозяйства Теплов посвятил появившуюся в 1765 году книгу «О засеве разных Табаков иностранных в Малороссии», основанную на его практических опытах в этой области, а также в 1777 году книгу «Птичий двор, или Подробные наставления о содержании всякого рода домашних птиц, предохранения и лечения их от всяких случающихся у них болезней; а притом так же достаточные сведения о разведении, воспитании, выкармливании и обучении кенареек».

Особую роль в жизни Теплова играло искусство. Он интересуется стихотворством, переводит с латинского «Оду на новый 1738 год», написанную академиком Таубертом, на латинский язык – сатиры Кантемира (не изданы), пишет сочинение «О качествах стихотворца рассуждение» (опубликованное в сборнике «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие» в мае 1755 года).

Теплов любил музыку и сам хорошо играл. Его перу принадлежит труд под названием «Между делом безделье, или Собрание разных песен с приложенными томами на три голоса. Музыка Г.Т.». Особо любил он изобразительные искусства, сам писал маслом (своеобразные натюрморты). Я. Штелин воздавал должное вкусу своего приятеля, писал: «Тайный советник и сенатор г-н Теплов, один из крупнейших знатоков картин, который прежде и сам писал маслом[323], начал собирать хорошие оригинальные картины уже в доме гетмана графа Разумовского (1752, 53). Позднее он продолжал время от времени обогащать собрание. В 1771 году он построил на своем дворе на Фонтанке длинный флигель, в котором можно видеть более 100 большей частью оригинальных брабантских картин»[1440].

В настоящее время опубликованы несколько писем Я. Штелина к Теплову, касающихся искусства и отражающих интересы последнего. Так, 4 августа 1757 года Штелин писал Г.Н. Теплову: «…Еще несколько слов об искусстве. Мосье Токке, которому ее императорское величество дала четыре сеанса, наконец, чудесно удался ее портрет. Сейчас он работает над большим портретом ее величества, чтобы закончить его этим летом. Портрет ее императорского высочества мадам великой княгини закончен также наполовину. Синьор Ротари не имел больше сеансов после тех, когда Вы еще были здесь. Таким образом, его работа над портретом временно приостановлена. В то время как эти два умелых живописца, каждый на свой манер, играют на зависть свои роли, есть третий, который представляет нам фарс. Strepit anser inter colores[324]. Это господин Людерс, простак, вздумавший писать по собственной идее или воображению портрет нашей государыни, которую он видел только проезжавшей мимо его квартиры ко двору. Захваченный чистой любовью и ободренный своим творением, он показал его нескольким лицам. Обер-гофмейстер рассказал о нем при дворе. Велели разыскать его картину. Ей было суждено настолько понравиться, что ее не вернули создателю. Без сомнения, чтобы помешать ему закончить ее. Извините, мосье, за растянутость моего письма. Что прельщает мое перо, так это богатство материала, Ваша доброта, которая побуждает меня, удовольствие беседовать с Вами. Это, наконец, св. Николай и непрерывный дождь, который дает мне досуг»[1441]. Теплов отвечал Штелину подобным образом: «Уважение и дружба – вот что Вы по праву снискали в сердцах и сознании всех тех, кто имеет счастье знать Вас»[1442].

А вот отрывок из еще одного письма Штелина к Теплову, относимого к 1757 году:

«…До сих пор я был лишен времени и подходящего досуга для написания писем. Даже настоящее – не что иное, как импровизация, поскольку нынче я занят исправлением фейерверка, плохо нарисованного по хорошему эскизу. Когда я иногда льщу себя надеждой иметь свободный вечер, чтобы посвятить себя переписке с моими друзьями, тут же тысяча тех или иных происшествий похищает у меня это невинное удовольствие: или я отдыхаю от печалей, которые гложут меня в течение дня, особенно в Академии, или почта, прибывшая для составления газеты на завтрашний день, или отпечатанный оттиск для его корректуры, или поручение от верховного Сената, или Канцелярии от строений, или Артиллерийской канцелярии, или от наших граверов, или от итальянского живописца и т. п., чтобы в спешке исполнить инвенцию для рисунка. Иной раз мне хотелось бы отдохнуть от всего этого, если бы немного больше свободного времени и более независимый характер позволили мне это.

Теперь я побеседую с Вами не о чем ином, как о приятных делах в Академии. Об остальном я позволю догадываться Вам самому. Без сомнения, Вы видели рисунки и несколько картин, которые я имел честь послать недавно в большом пакете его превосходительству господину гетману как пробы учеников нашей бедной Академии художеств. Теперь я присоединяю к ним несколько других образцов гравюры на камне и резцовой гравюры. Я буду горд, если все это или, по крайней мере, мое усердие встретят некоторое одобрение его превосходительства и Вас, который является знатоком искусств и знает слишком хорошо, как трудно внушить чувства чести и честолюбия молодым людям, рожденным и воспитанным без чувств и содержащимся в бедности и нищете…Позвольте мне присоединить от нашей академической нищеты пару маленьких русских и французских календарей моей инвенции, но поспешного исполнения. Что Вы скажете об оттиске портрета его превосходительства нашего дорогого гетмана, гравированного на яшме, упражнение славного паренька Петра Волкова с бюста его превосходительства»[1443].

Теплов и Штелин играли вместе у Петра III. В «Записках» о нем Штелин, особо подчеркивая любовь последнего к итальянской музыке, пишет, что Петр Федорович желал, «чтобы все знатные дилетанты, которые некогда играли в его концерте, участвовали и в придворных концертах, именно два брата Нарышкины (оба Андреевские кавалеры), действительный статский советник Олсуфьев, стат. сов. Теплов и Штелин, некоторые гвардейские офицеры»[1444]. Этой традиции Теплов не оставлял и в дальнейшем, передав свою любовь к музыке детям. В камер-фурьерском журнале за 1773 год сохранились сведения о концерте при дворе, в котором участвовало все семейство Тепловых. Он состоялся 24 сентября вечером: «По прибытии ее величества в покои, начался концерт, при котором пела арии дочь его превосходительства Григория Николаевича Теплова и две дочери его играли в клавецинбелы»; среди ансамбля скрипачей из семи человек был и гвардии офицер Теплов, «…притом же меньшая дочь Теплова представляла балетные фигуры, а потом минуэт танцовала и плясала по-русски с пажем Дубянским». Тут была и жена Теплова[1445].

Сохранились ли хорошие отношения Теплова и Штелина после 28 июня 1762 года – представляет загадку. Неужели Штелин не знал о роли Теплова в перевороте и слухах о возможном участии его в гибели Петра Федоровича? Сам Штелин, как мы говорили выше, в «Записках о Петре III» относит «горячность слов» «манифеста об отрешении императора и о восшествии на престол его супруги» к мщению Теплова за арест. Правда, издатель бумаг Штелина – К.В. Малиновский полагает, что письмо последнего от марта 1763 года было адресовано Теплову: «Сегодня вечером… у меня состоится итальянский концерт, как было до сих пор почти каждую неделю»[1446].

Есть и другие свидетельства об умственном кругозоре Г.Н. Теплова, который не мог не привлечь к себе образованных людей, включая и императрицу. Д. Фонвизин (член панинской партии) в очерке «Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях» рассказал о своей весьма интересной встрече с Г.Н. Тепловым в Царском Селе, куда он приехал со своим начальником И.П. Елагиным. Автор «Недоросля» сохранил для нас любопытные высказывания самого Теплова. «Итак, – рассказывает Фонвизин, – отправился я с начальником моим в Царское Село, в твердом намерении упражняться в богомыслии; а чтоб было мне из чего почерпнуть правила веры, то взял я с собою русскую Библию; для удобнейшего же понимания, взял ту же книгу на французском и немецком языке…Время было прекрасное, и я положил каждое утро ходить в сад и размышлять. Однажды в саду встретил я в уединении гуляющего Григорья Николаевича Теплова, с коим я уже познакомился в доме начальника моего. Григорий Николаевич пригласил меня ходить с собою. Он достойно имел славу умного человека. Разум его был учением просвещенный; словом, я с великим удовольствием пошел гулять с ним по саду, и он говорил мне, что желает слышать комедию мою в своем доме читанную мною. Я обещал сделать ему сию услугу. Он спрашивал меня, кому я ее читал. Я перечел ему всех поименно и не скрыл от него, сколько смущает душу мою посещение графа N. “Итак, вы хотите определить систему в рассуждении веры вашей, – говорил Григорий Николаевич. – С чего же вы начинаете?” “Я начинаю, – отвечал я, – с рассмотрения, какие люди отвергают бытие Божие и стоют ли они какой-нибудь доверенности”. “Умное дело делаете, – говорил Григорий Николаевич, – когда стараетесь успокоить совесть свою в столь важном деле, каково есть удостоверение о бытии Божеском”. “Ваше превосходительство! – говорил я ему. – Я прошу у вас, как умного человека, подать мне наставление, каким способом могу я достигнуть до сего удостоверения”. “Сядем здесь, – сказал он, подведя меня к одной лавке. – Мы можем здесь о чем хотим беспрепятственно беседовать!” Я намерен сию беседу описать здесь, сколько могу вспомнить.

Я: “Я вижу, что безбожники разделяются на несколько классов: одни суть невежды и глупые люди. Они никогда ничего внимательно не рассматривают, а прочитав Вольтера и не поняв его, отвергают бытие Божие для того, что полагают себе славою почитаться выше всех предрассудков, ибо они считают предрассудком то, чего слабый их рассудок понять не может”.

Григорий Николаевич: “Сии людишки не неверуют, а желают, чтобы их считали неверующими, ибо вменяют себе в стыд не быть с Вольтером одного мнения. Я знаю, что Вольтер развратил множество молодых людей в Европе; однако верьте мне, что для развращения юношества нет нужды ни в Вольтеровом уме, ни в его дарованиях. Граф, у которого вы обедали, сделал в России не меньше разврата Вольтерова, имев голову довольно ограниченную. Я знаю, что молодого слабенького человека может развратить такой, кто еще ограниченнее графа: пример сему видел я на сих днях моими глазами”.

Я: “Позвольте спросить, ваше превосходительство, как это было?”

Григорий Николаевич: “На сих днях случилось мне быть у одного приятеля, где видел я двух гвардии унтер-офицеров. Они имели между собою большое прение: один утверждал, другой отрицал бытие Божие. Отрицающий кричал: «Нечего пустяки молоть; а Бога нет». Я вступился и спросил его: «Да кто тебе сказывал, что Бога нет?» – «Петр Петрович Чебышев вчера на гостином дворе», – отвечал он. «Нашел и место!» – сказал я”.

Я: “Странно мне кажется, что Чебышев на старости вздумал на гостином дворе проповедовать безбожие”.

Григорий Николаевич: “О, как я вижу, вы его не знаете”. Тут начал он описывать голову Чебышева ругательски, или, справедливее сказать, стал его бранить, так что я должен был предполагать у него с Чебышевым личную ненависть, и для того хотелось мне переменить сию материю, а возвратиться на прежнюю.

Я: “Есть и еще род безбожников, кои умствуют и думают доказать доводами, что Бог не существует. Противу сих последних желал бы я иметь оружие и доказать им их безумие. Я прошу ваше превосходительство подать мне наставление, откуда могу почерпнуть наилучшие доводы о бытии Божием”.

Григорий Николаевич: “Известны ли вам сочинения г-на Кларка, который писал противу Гоббезия[325], Спинозы и их последователей? Кларк восторжествовал над ними: он, логически выводя одну истину из другой, составил, так сказать, неразрывную день доказательств бытия Божия, и уже ни один безбожник умствованиями своими не вывернется от его убеждений”.

Я: “Мне не известны Кларковы сочинения, но я тотчас сию книгу выпишу из Петербурга”.

Григорий Николаевич: “А я не сомневаюсь, что вы Кларком будете довольны”. Здесь кончилась наша беседа.

Я, пришед домой, тотчас написал в Петербург, чтоб прислали ко мне сочинения Кларка. Между тем, будучи воспитан в христианском законе и находя заповеди Христовы сходственными с моим собственным сердцем, думал я: если Кларк доказал бытие Божие неоспоримыми доводами, то как бы я был доволен, нашед в его творениях доказанную истину христианского исповедания. На другой день привезли ко мне книгу, под заглавием: Самуэля Кларка доказательства бытия Божия и истины христианский веры.

Того-то я и желал! С жадностью бросился я читать сию драгоценную книгу и, прочитав, недоволен был одним разом, но тотчас начал чтение в другой раз. Как скоро я мог обнять порядок и способ Кларковых доводов, то пошел благодарить Григорья Николаевича. “Я знал, – говорил он мне, – что вы сею книгою будете довольны”. “Я вашему превосходительству откроюсь в моем намерении, – сказал я, – мне хочется перевести ее на русский язык и, издав в свет, сделать некоторую услугу моим соотчичам”. “Намерение ваше похвально, но вы не знаете, с какими неприятностями сопряжено исполнение оного. Вам, без сомнения, известен перевод г. Поповскаго Опыта о человеке?” – спросил меня Гр. Николаевич. “Мне сей перевод очень знаком, – отвечал я, – и я его высоко почитаю”. “Но какие неприятности, какие затруднения встретил бедный переводчик к напечатанию, сказывал мне он же. Попы стали переправлять перевод его и множество стихов исковеркали; а дабы читатель не почел их стихов за переводчиковы, то напечатали они их нарочно крупными буквами, как будто бы читатель сам не мог различить стихов поповских от стихов Поповскаго. Ваш перевод, без сомнения, подвержен будет равной участи. А мне кажется, вместо перевода полезнее будете, если сделаете вы из сочинений Кларковых выписку: вы употребите на нее меньше времени и труда; если же выписка, как и я думаю, хорошо сделана будет, то она принесет равную пользу с переводом и вам ловчее будет по востребованию иногда Синода сделать перемену в выписке, нежели в самом переводе”. “Но неужели, – спросил я, – Синод делать будет мне нарочно затруднения в намерении толь невинном?” “Да разве не знаете вы, кто в синоде обер-прокурор?” “Не знаю”, – отвечал я. “Так знайте ж – Петр Петрович Чебышев”, – сказал Григорий Николаевич. Как бы то ни было, я последовал совету Григорья Николаевича и сделал выписку из Кларка. Недавно я ее читал и нахожу за нужное поправить нечто в слоге, а, впрочем, выписка годится…»[1447]

Темная сторона

Теперь мы вынуждены перейти к темным сторонам личности Теплова. По-видимому имея в виду именно это, С.М. Соловьев писал о нем: «…Безнравственный, смелый, умный, ловкий, способный хорошо говорить и писать»[1448]. Возможно, историк знал о существовании «дела о крепостных людях Г.Н. Теплова», но не стал в своем обширном труде говорить о нем. Нам же придется для полноты изображения характера Теплова окунуться и в эту помойную яму[1449].

Дело начинается с письма А.И. Глебова, по-видимому, к графу П.С. Салтыкову от 3 июля 1763 года. В нем говорится: «Сиятельнейший граф, милостивый государь мой. О содержащихся в селе Преображенском колодниках статского действительного советника Теплова людях и одном малороссиянце о написании их вечно в Сибирской гарнизон в салдаты высочайший ее императорского величества указ на имя вашего сиятельства воспоследовал, которой при сем к вашему сиятельству прилагаю, а как о содержаньи оных колодников караульному в бывшей Тайной конторе лейб-гвардии Московского батальона офицеру приказ дан был от меня, то об отдаче оных… в ведомство вашему сиятельству по сей же по сей же почте к караульному офицеру приказ послан…» (л. 2).

Секретарь бывшей Тайной конторы в Москве Михаил Хрущев докладывал своему начальнику С.И. Шешковскому 14 июля: «Государь мой Степан Иванович. По объявленном в письме вашем его высокопревосходительства генерала кригскомисара и генерал-прокурора и кавалера Александра Ивановича Глебова приказания присланная при оном Вашем письме г-на Теплова людем о неимении о деле, по коему они были содержаны, разговоров, подписка тем людем чтена, и они все под оною подписались, которую для сообщения к делу при сем обратно к Вам посылаю…» (л. 5).

На следующем листе дела приводится и текст подписки: «1763 году июля… дня содержащимся в селе Преображенском штатского действительного советника Теплова крепостным ево людем Власу Качееву, Василю Лабанову, Алексею Янову, Алексею Семенову, малороссиянину Ивану Тихановичу сказан ее императорского величества указ, о чем они распрашиваны и что в распросях своих показали, о том им нигде ни с кем разговоров отнюдь ни для чего не иметь и никому ни чрез что ни под каким видом не разглашать, а содержать то в высшем секрете до кончины живота своего, а ежели они об оном с кем будут иметь разговоры или чрез что ни есть кому о том станут разглашать, а в том от кого изобличены они будут и за то им учинена будет смертная казнь [подписи]» (л. 6).

Однако через некоторое время люди Теплова были возвращены в Москву и вновь допрошены. Сохранился важный протокол, из которого становится ясной их «вина». Мы цитируем этот документ без сокращений:

«1763 году октября 10 дня в бывшей Тайной конторе привезенные ис Тобольска Теплова люди и жившей у него во услужении малороссиянец в присудствии его сиятельства генерала фельтмаршала и кавалера графа Петра Семеновича Салтыкова в силе высочайшего ее императорского величества именного указу спрашиваны секретно порознь в каких материях и на кого именно донос (за который они в ссылку посланы были) происходил и при том подтверждено им, чтоб они о том всем показали самую сущую правду без всякия утайки, лжи и затевательства.

А в допросе камердинер Влас Качеев сказал: наперед сего был он крепостной дворовой человек графа Кириллы Григорьевича Разумовского и в 754-м году подарен и крепость на него дана статскому действительному советнику Григорью Теплову, к коему он во услужение достался от рождения своего на осмнадцатом году и определен им в камординеры, и до 757 году оной Теплов содержал ево порядочно. А в том году, когда уже он был 20-ти лет, в летнее время в бытность того Теплова, а при нем и ево, Качеева, в Малороссии в доме графа Кириллы Григорьевича Разумовского, в то самое время, когда он с ним, Тепловым, в спальне спал, призвав ево к своей постеле, сперва лаская и обнадеживая награждением, а напоследок и угроживая побоями, заставил ево над собою учинить мужеложество, что он тогда и после в разные времена и в посты, и когда оной Теплов приобщался Святых Таин, то и в те дни до приобщения Святых Таин и после приобщения в разных местах из-за принуждения ево и, убоясь побои, завсегда то мужеложство с ним и учинил, и, сверх того, оной Теплов заставлял такую скверность делать и за щеку себе, что он и чинить принужден был потому ж, боясь побои, и за то оной Теплов награждал ево, Качеева, деньгами и платьем. А когда он того мужеложства и сквернодействия чинить отговаривался, то, хотя тогда он ево и не бил, но после, придрався к чему-нибудь другому, за то ево бивал по щекам и дирал за волосы; и при тех чинимых мужеложстве и сквернодействии запрещал ему, Качееву, чтоб он не только другим кому, но и священникам бы на исповеди о том отнюдь не сказывал. Уверял при том, что в том бутто бы накакова греха нет, и это де одни дураки попы установили для своей корысти. Однако он, Качеев, поставлял и поставляет то быть грехом немалым, чего ради всегда был он в раскаянии и, чувствуя такое беззаконие, на исповеди в Великом посту по долгу христианскому священникам в Малой России домовой графа Кириллы Григорьевича церкви по прозванию копеляна, а в Москве придворному Степану (а отчества и прозвания ево не знает) о том о всем объявил он именно, и за то малороссийский к причастию ево не допустил, а придворный положил на него за то эпитимию и велел раздавать нищим милостыню.

Но только и после того по принуждению ево оное ж мужеложство и сквернодействие он, Качеев, а сверх того и привезенные ныне с ним ево, Теплова, люди Алексей Семенов, Василей Лобанов, Алексей Янов, малороссиянец Иван Тиханович, оставленный в Петербурге в доме ево, Теплова, в должности дворецкого Степан Медведев, отправившейся в прошедшей сего году в Великий пост с женою Теплова малороссиянец Осип Пачеков, да жившей у него во услужении малороссиянец Григорей Рогов (которой каким случаем от Теплова отлучился покажет ниже сего) то ж мужеложство и сквернодействие в Малой России, в Петербурге и в Москве, кому где и как случилось с ним, Тепловым чинили, которые обо всем том сами неоднократно ему на одине и обще сказывали и из них Медведев, Лобанов, Семенов при отъезде ис Петербурга, в случае когда на Теплова о том доносу и записки своей руки ему, Качееву, дали. А напротив того, и он, Качеев, им, а они друг другу такие ж записки дали, чтоб впредь естьли дойдет до следствия, от того не отпиратца.

Но как по приезде ис Петербурга в Москву оной Теплов по переменкам ево, Качеева, Лобанова, Семенова, Янова и малороссиянцов Тихановича и Пачекова то ж мужеложство и сквернодействие чинить над собою заставливал, что они потому ж из-за пристрастия побой и чинить принуждены были, то, видя они, что такого мужеложства и сквернодействия чинить он, Теплов, не перестает и, убегая за нечинение того происходимых от него побой, а паче и постовляя то быть великим грехом и желая от того удалитца, стали между собою, а с ними и Тиханович и Пачеков советовать, каким бы образом и к кому о том донесть, и присоветовались, написав о том челобитную, подать

Ивану Перфильевичу Елагину. И сперва написали они челобитную начерно, а потом оную набело переписал показанного Алексея Семенова брат родной, находящийся во услужении у жены ево, Теплова, лакеем Иван Семенов и к той челобитной все они (кроме Рогова и Медведева) приложили руки, и оную челобитную на первой неделе Великого поста сего году один он, Качеев, тому Елагину в доме ево и подал, которую Елагин приняв, хотел о том доложить ее императорскому величеству.

А после того в достоверность и упомянутого Рогова о том мужеложстве и сквернодействии записку ево руки он, Качеев, взял и отдал Елагину ж, а потом вскоре оной Рогов от Теплова послан кучером в Малороссию в Табашную контору и возвратился в Москву в скором времени и жил на особливой квартире, и о той, поданной их челобитной он знал и имел у себя со оной копию, а означенных Медведева, Лобанова и Семенова записки, думая, что уже в них, затем что они к челобитной руки приложили, нужды нет, отдал он для сохранения жене своей. И после от жены своей слышал он, что те записки отдала она жене помянутого Теплова, которая, прочтя то, была в немалой горести и плакала, а потом оная Теплова жена, призвав ево, Качеева, к себе, плакав и негодуя о том на мужа своего, те записки отдала ему, Качееву, и велела оные отдать графу Кирилле Григорьевичу Разумовскому, которому те записки он и подал, а при том и о подаче объявленной челобитной его сиятельству объявил.

А между тем помянутого Елагина завсегда он просил, чтоб он по той челобитной доложил ее императорскому величеству. И оной обнадеживал, что он о том доложит, но только не докладывал. А Теплов, не зная еще о той их челобитной, ево, Качеева и Лобанова то ж мужеложство и сквернодействие из великого пристрастия чинить с собою неоднократно принуждал, что они, боясь побой, и чинили. Сверх же того и еще лакей же того Теплова, Яков Базаров, такое ж с Тепловым мужеложство чинил, о чем он, Базаров, сам ему сказывал. И когда они показанную челобитную писали, то он, зная и ведая, и хотя они все ево, Базарова, к тому доносу и приглашали, но он от того, только затем, что грамоте не умеет, отрекся. А притом они ему говорили, чтоб он ни Теплову, и никому о том не сказывал, что он и содержать тайно обещался.

А во время ее императорского величества отсутствия в Ростов, в мае месяце, и незадолго до прибытия в Москву, оной Базаров с ним, Качеевым, поссорился, и тогда мог он, Качеев, из него приметить, что тот Базаров о том о всем по той ссоре рассказал Теплову. А в то ж время и упомянутый Тиханович сказывал ему, что Базаров де Теплову сказывал, что у означенного Рогова и копия с показанной поданной их челобитной есть. И для того ж Теплов приказал ему, Тихановичу, взяв ту у Рогова копию, отдать ему, Теплову, которую де он, взяв у Рогова, Теплову и отдал. А Теплов, увидя Рогова в доме Петра Спиридоновича Сумарокова и выспрося о том их доносе, дал ему за то импереалами пятьдесят рублев, и по почте, чтоб он здесь не был, отправил ево в Малороссию. А ныне, где оной находитца, не известно.

А после того вскоре оной Теплов по тому обозначенной поданной челобитной сведению, призвав ево к себе в спальню и на одине говорил ему, Качееву: “Как де вы осмелились на меня Елагину подать челобитную, вы де знаете, что меня государыня жалует, и я де человек дельной и меня де государыня за людей своих потерять не захочет, и мне де всегда могут больше поверить, нежели слугам”, на что и указ письменной ему показывал и, читая, что людям ни в чем нигде своим верить не велено. “И я де тот указ теперво и к подписанию к государыне понесу. Знаете ль де вы, что государыня и Куракина президентом сделала по моему совету. Да и Крыловская де камиссия[326] на меня положена, и что де государыне доложу, то так и делает, а вас де как скоро возьмут в допрос, то и станут мучить, а меня де, хотя и спросят, так я только скажу, что вы напрасно на меня возвели и так де вас замучат до смерти, а ежели де вы скажите, что вы видели меня с девкою в беззаконии, то де вас слегка высекут и выпустят, и я де вас при себе ж держать буду, а кто хочет, того на волю отпущу”, и для того и других вышеозначенных людей велел ему в том уговаривать. На что он [Качеев] сказал, что де я все то буду делать, как вы приказали, с чем от него и вышел. А и после того неоднократно о том с крайним устрастием ему подтверждал; так и означенным Янову, Лобанову, Семенову и Тихановичу, по одиночке призывая их к себе, то ж, чтоб они на него о показанном мужеложстве и сквернодействии, где хотя и спрашивать их будут, не показывали, а говорили б только то, что якобы они видели ево в беззаконии с девкою…

Но он, Качеев, видя все то и, опасаясь того, чтоб объявленная их челобитная в туне не осталась, согласись он с помянутыми Лобановым и Семеновым, написали к подаче самой ее императорскому величеству вторичную челобитную и, приложа ко оной одни они руки, ее императорскому величеству подали. И после подачи на третий день по утру прислана к нему, Теплову, от генерал-прокурора Александра Ивановича Глебова записка, чтоб ево, Качеева, и протчих объявленных людей, которые под вышеобъявленною первою челобитною подписались, прислать к нему в дом. И тогда оной Теплов еще по одиночке их к себе призывал и подтверждал им, чтоб они в показанном мужеложстве и сквернодействии на него не сказывали, а он де, хотя о том и будут ево спрашивать, никогда не скажет; “и меня де пытать не будут, а пытать де будут вас”; и потом, спрося: “есть ли ево во дворе карета”, но когда сказано, что нет, то он, Теплов, с лакеем Алексеем Семеновым пошел пешком, а куда ему было идти, не известно. Но как оной Теплов вскоре во дворец возвратился, то оной Семенов сказывал ему, что были де мы в доме у графа Романа Ларионовича Воронцова, где и Глебов был, и присмотрел де он, что сидели они все вместе и челобитную их читали. И того же дня, к вечеру, оной Теплов всех их послал в дом к Александру Ивановичу Глебову, который против челобитья их допрашивал порознь, и они о мужеложстве и сквернодействии показали то ж, что и выше он объявил. А притом Лобанов и Алексей Семенов и данные от них друг другу записки ему показали. Только к допросам своим руку они не прикладывали; почему они и остались под караулом, а после и в ссылку посланы и более о том не спрашиваемы.

А сверх всего вышеписанного другова никакова постороннего на Теплова доказательства и изобличения он и товарищи ево не имеют; и о всем том показал он, Качеев самую сущую правду без всякой лжи и утайки, подвергая себя за несправедливое показание не только здесь тягчайшему истязанию и смертной казни, но и вечному в будущем веце мучению. А когда объявленной Теплов сперва к мужеложству ево принуждал, тогда он от того не отговорился и о том на него не донес, и то мужеложство и сквернодействие с ним, Тепловым, чинил страха ради, дабы ему по воле ево Теплова не учинено было какого напрасного истязания. А в донос уже о том он вступил, желая от того вовсе удалитца и принесть в том Господу Богу покаяние» (л. 7—12).

Аналогичные показания дали Семенов, Лобанов и Янов. По ним следовало: «Теплов де лаская и обнадеживая их награждением, а напоследок угрожая и побоями заставлял их в разные времена чинить с ним, Тепловым, мужеложство и такую ж скверность за щеку, почему де из-за пристрастия и боясь побой, а именно Качеев с 757 то мужеложство и скверность и в посте, и когда оной Теплов приобщался Святых Таин, и после приобщения; Семенов 761 сентября месяца оное ж мужеложство и сквернодействие, а в один раз и после причастия им Тепловым; Лобанов с 759 мужеложство и сквернодействие за щеку; Янов с 761, а Тиханович с 762 годов мужеложество и сквернодействие за щеку с ним, Тепловым, будучи в Малой России, в Петербурге и в Москве и чинили. И за то оной Теплов награждал их деньгами и платьем. А когда от того будут они отговариватца, то тогда он, хотя их и не бивал, но после, придрався к чему-нибудь другому, за то их бивал по щекам и дирал за волосы и запрещал им не только другим кому, но и священникам о том не сказывать, объявляя при том, что в том будто бы никакого греха нет и что де одни дураки попы уставили для своей корысти» (л. 25).

Тут следует на мгновение отвлечься от рассматриваемого дела и процитировать один пункт из сочинения Теплова «Наставления сыну»: «Правило 1-е: будь добросердечен. Первое и главное для всей жизни человеческой счастие – сердце праводушное, благополучен тот будет навеки, кто с добросердечием родился и кто сей природы не токмо худыми примерами не потерял, но еще воспитанием в душе своей паче утвердил. Недовольно, что от сего источника собственное удовольствие и жизнь благая истекает, но и всегда за сокровище для других он почитается. Такой человек чувствует несчастие ближнего и терпит равно с теми, кому он помочь не в состоянии. Не толкует он ничего во зло и пороки чужие закрывает. Очи его слепы на слабости ближнего, а уши глухи на оклеветание, внушаемое коварством. Ежели кого одобрять, он тогда говорит, а ежели свидетельствовать злословящему, тогда о нем. Благополучным себя считает, когда устроил другому благополучие, и радуется всегда чистосердечно. Когда он видит вражду между двоими, крушиться непритворно и примиряет их усердно. Воздерживает ярость ненавидящего и отдаляет его мщение. Он не знает имени зависти, а всякому доброжелательствует; несчастных утешает, а обремененным делает облегчение. Скажу тебе правду: в наш век таких людей мало, но приближающихся к ним число довольное найдешь. Затверди сии добросердечного начертания в уме твоем и с людьми в обхождении употребляй их по силе лет и смысла твоего. Привычка к добру также нечувствительно в сердце твое войдет, когда жить станешь с примечанием твоих поступков, как и пороки, которые вкрадываются в сердца никаким воспитанием необузданные…» Что тут говорить; ужасные пороки «вкрались» в сердце Теплова, несмотря на все его гуманитарное образование.

Конечно, можно думать, что Теплова оговорили его люди. Но что они хотели за это получить? Проблема истинности показаний людей Теплова решилась благодаря вмешательству самой императрицы. Нам удалось в «Реестре решенным делам Тайной экспедиции 1763-го года» найти запись, озаглавленную: «По известному ее императорскому величеству делу действительного статского советника Теплова дворовые люди: Влас Качеев, Василей Лобанов, Алексей Янов и Алексей Семенов, да малороссиянин Иван Тиханович содержаны были под караулом в Москве в Преображенске в бывшей Тайной конторе». В записи говорилось: «По данному графу Петру Семеновичу Салтыкову именному за собственоручным подписанием указу повелено всех их написать вечно в Сибирский гарнизон в солдаты, а в том же 763-м году августа 8-го в следствие именного ее императорского величества высочайшего соизволения, писанного к генерал фельдмаршалу графу Салтыкову, оные люди из ссылки возвращены и о известном ее императорскому величеству деле вновь допрашиваны, и те допросы от графа Салтыкова отправлены к ее императорскому величеству; а 764-м году августа 23 дня по высочайшему Ее императорского величества соизволению же, писанному собственною ее величества рукою к графу Салтыкову, велено оных людей освободить и дать им пашпорты с прописанием резолюции Тайной экспедиции, что им жить, где они похотят вольно и бывшему хозяину до них дела нет; им же сказать, что по их доносу лишь только из одной пытки правду узнать можно, но ее императорское величество не захотела допускать до кровопролития [и] повелела заменить долгое их тюремное заключение, и их уже более не держать, а на Москве и в Петербурге не жить. Что и исполнено; и на дорогу дано им каждому по двадцати рублев»[1450]. По-видимому, Екатерина получила надежные доказательства вины Теплова. Она, как и Елизавета Петровна[327], не любила содомитов. Но было еще одно косвенное доказательство виновности Теплова: проблема его дворянства.

Дворянство

Теплов происходил из самых низов, поэтому в своей биографии ничего о родителях не рассказал (напомним, что граф Мерси де Аржанто называет его «незаконным солдатским сыном»). Это играло немаловажную роль в общении с придворными. Будучи секретарем императрицы, Теплов при дворе бывал мало: в 1762 году – 4 раза; в 1763 – 1, с 1764 по 1769 год его не было совсем; в 1770 – 8 раз; в 1771 – 6; в 1772 – 21; в 1773 – 18; в 1774 – 4 раза. Всплеск посещений Тепловым двора совпадает с надеждами панинской группы на изменение статуса Павла Петровича (см. выше), а резкое снижение его посещений в последнем указанном году связано не столько с провалом надежд панинской группы, сколько с инсультом. В.Г. Орлов писал брату Алексею: «Теплов был очень болен, и паралич его убил: рот на одной стороне. Он хотя и не умер, но и не совсем жив. Выезжает редко; но кажется, не долго проживет, очень одряхлел»[1451]. Однако Теплов прожил еще пять лет и умер 30 марта 1779 года.

Напомним, что в 1767 году Теплов стал тайным советником, то есть чином 4-го класса, но еще не был дворянином, которым становились лица 8-го класса. Понимая это противоречие, Екатерина II решилась в том же году все-таки дать Теплову дворянство. 17 декабря 1767 года она писала генерал-прокурору князю Вяземскому: «Князь Александр Алексеевич, прикажите нашему тайному советнику Григорью Теплову в Сенате заготовить на дворянство диплом и поднести нам к подписанию. Екатерина»[1452]. Тут же ушло распоряжение в Герольдмейстерскую контору. Та через три дня постановила: «…Оной именной ее императорского величества указ, сняв с него копию и засвидетельствовав у секретаря, возвратить ему, господину генерал-прокурору; а по силе высочайшего ее императорского величества повеления помянутому тайному советнику Теплову на дворянское достоинство диплом надлежащим образом изготовя, от Герольдии предложить на опробацию Сената, чего ради в ту Герольдию с сего определения дать копию…»

Однако дело надолго застопорилось; вероятно, этому решительно воспрепятствовал Г.Г. Орлов, прекрасно знавший послужной список будущего дворянина. Не случайно, что дело о дворянстве Теплова было возбуждено снова тогда, когда князь Григорий Григорьевич потерял свое значение при дворе. Кроме того, у Екатерины II появился дополнительный аргумент – смертельная болезнь Теплова. Этот вопрос был рассмотрен в Сенате 27 ноября 1774 года. В протоколе читаем: «…Правительственному сенату господин герольдмейстер и двора ее императорского величества действительный камергер князь Щербатов вследствие имяннова ее императорского величества 1767 года декабря 18-го дня указу и последовавшего на оной Правительствующего Сената определения предложил на опробацию сочиненный господину тайному советнику, сенатору и кавалеру Григорию Николаевичу Теплову на дворянское достоинство диплом и герб, Сенат, рассматривая оное по указу ее императорского величества приказали: оной сочиненный диплом и герб на коште господина сенатора и кавалера Григория Николаевича Теплова переписать на пергамене и взнесть к высочайшему ее императорского величества подписанию…»[1453]

В тексте жалованной грамоты Теплову между прочим говорилось:

«…А как нам довольно известно, что наш верноподданный тайный советник сенатор и кавалер Григорей Теплов чрез прилежание к наукам сделал себя способным и полезным к службе нашей, так что еще в 1736 году, усмотри его способность и успехи в оных, по именному достойной памяти государыни императрицы Анны Иоанновны определен был в Санктпетербургскую академию наук переводчиком на российский язык единственно для дел, до наук касающихся…

…И в 762 году статским действительным советником, в котором году при благополучном вступлении нашем на престол находился при делах от нашего повеления собственно зависящих и при оных своим прилежанием, трудами и честными и добрыми поступками так, как и во все время оказываемою в службе нашей верностью и усердием заслуживал всегда от нас милость и благоволение… а в 1768 году повелели ему присутствовать в нашем Сенате. И как он тайный советник, сенатор и кавалер Григорей Теплов уже при предках наших имел такие чины, с которыми соединено право и достоинство дворянское, но диплома на дворянство свое и герба еще не имеет, того ради по нашей природной склонности и щедрости, которую мы для награждения добродетелей ко всем нашим подданным имеем и по дарованной нам от всемогущего Бога самодержавной власти всемилостивейше соизволили помянутого Теплова за верную и беспорочную к нам и предкам нашим службу со всеми от него рожденными и впредь рождаемыми законными детьми и их потомками мужеска и женска пола в вечные времена в чести и достоинстве нашей империи дворянства…»[1454]

Но с выдачей диплома дело тянулось еще почти два года; грехи не пускали! В деле о дворянстве Теплова записано: «Подлинной диплом ему г-ну сенатору и кавалеру отдан октября 15 дня 1776 года»[1455]. Но пользоваться им Теплов мог недолго.

Глава 4

«Дело Мировича»

Среди известных и неизвестных грехов Теплова можно назвать смерть Ивана Антоновича, убитого в результате попытки его освобождения Мировичем.

В «деле Мировича» Г.Н. Теплов принимал непосредственное участие. Но как велико оно было? Гельбиг, почерпнувший свои сведения из не объявленных им источников, писал: «Убийство бывшего императора Ивана Антоновича, который со смерти Петра III сидел в строго охраняемой и возбуждающей ужас тюрьме – в Шлиссельбурге, было делом Теплова. Этот несчастный принц, существования которого не настолько опасалась даже слабоумная и боязливая Елизавета, чтобы приказать убить его, казался страшным двору Екатерины. Затруднение заключалось лишь в том, чтобы приличным образом отделаться от него. Обратились к Теплову, злокозненность которого была известна, и он действительно придумал отвратительный проект, вполне удавшийся. Согласно проекту отыскали пехотного офицера, которому обещали большие награды, если он возбудит смуту в пользу принца Ивана. Этого офицера звали Мирович; он был внук человека, бывшего рьяным сторонником известного казацкого гетмана Мазепы и Карла XII и противником Петра I. В то время его родители потеряли все свое состояние. Теперь молодому Василию Мировичу обещали еще более, чем имели его родители, если он решится на смуту, Мирович был человек недальновидный, любивший поживиться. Все было условлено и подготовлено к желательному концу. Офицерам, содержавшим караул в самом каземате, заранее было приказано при малейшем шуме вне каземата немедленно убить узника. Мирович, находясь на карауле в крепости, возбудил смуту, шум достиг до каземата, офицеры исполнили приказание – и Иван окончил свою печальную жизнь. Добровольно сдавшийся Мирович был арестован и предан суду. Во время производства следствия он только улыбался, убежденный, что он не только не будет наказан, но, напротив, получит большие награды. Его палачи, из опасения, что он выдаст их, имели жестокость не разоблачать его заблуждения. Мирович все улыбался, даже когда его вели на Лобное место и прочли приговор; он улыбался еще и тогда, когда вместо прощения секира отрубила его голову»[1456].

О том, насколько Гельбиг был прав, пойдет речь в этом очерке.

Проблемы с Иваном Антоновичем

По мере роста свергнутого Елизаветой Петровной принца он становился для властей все более опасным.

При Елизавете Петровне

30 марта 1756 года Иван Антонович отправился к месту своего последнего заключения – в Шлиссельбургскую крепость, куда и прибыл 31 марта по полуночи в третьем часу[1457]. Но сначала он побывал в Петербурге, где его хотела увидеть императрица. Нидерландский посланник Сварт в депеше от 16 октября 1757 года, соединяя различные слухи, писал: «…В начале прошлой зимы царя Ивана свезли в Шлюссельбург и там продержали до конца зимы; что его привезли сперва сюда и поместили в порядочном частном доме, принадлежащем вдове секретаря Тайной канцелярии, за городом, но очень от него близко; что его содержали там вместе с его гувернером[328] очень строго, около четырех недель, под надзором офицера и нескольких гвардейских солдат; что ее величеству пришла раз фантазия велеть привезти его, вечером, очень секретно, в старый Зимний дворец и что она полюбопытствовала посмотреть на него, в то время когда он сидел за столом, из тайного апартамента, переодетая мужчиною и в сопровождении одного лишь нынешнего фаворита своего, Ивана Шувалова; что несколько дней спустя его отвезли в Шлюссельбург и что с ним послали несколько самого необходимого платья и белья».

Более точную картину дает Бюшинг в своей «Истории Ивана III». Он пишет: «При жизни императрицы Елизаветы принц только один лишь раз выходил из своего заключения; его привезли в закрытой повозке в Петербург, и императрица видела его там в первый раз в доме у великого канцлера графа Воронцова, а во второй у графа Петра Шувалова, и немного разговаривала с ним, но он, однако же, не знал, кто с ним говорит». Елизавету Петровну, судя по всему, интересовал прежде всего вопрос, знает ли арестант о том, кто он есть на самом деле? Она будто бы спросила Ивана: «Какой ты человек?» – и он ей сказал: «Я не знаю, какой я человек»[1458]. Но этот ответ, если верить другим сведениям, не был истинным.

Из донесений охранников (правда, более позднего периода) следует, что арестант знал о своем происхождении. Так, один раз, разозленный стражниками, он заявил в гневе: «Смеет ли он на меня кричать! Ему за то надлежит голову отсечь! Он и все вы знаете, какой я человек!» Эти слова так напугали А.И. Шувалова, что он потребовал от начальника караула спросить у арестанта: «Кто он?» – и об ответе рапортовать на следующий же день. Арестант опять сказал, что он человек великий, и назвал себя принцем. Ивана Антоновича пытались разубедить в этом, но он настаивал на своем. «А сего числа по полудни в 6-м часу, когда ему воду на чай подали, – писал начальник караула графу А.И. Шувалову, – он требовал, чтоб ему в чашку наливали, а когда в чашку воду наливать не стали, то он закричал: “Пошлите мне скверного своего командира!” Когда ж я к нему вошел и спросил, кого он спрашивал, то он стал меня бранить всякими сквернословиями; я закричал, чтоб он не беспокойствовал, на что он закричал: “Смеешь ли ты на меня кричать? Я здешней империи принц и государь ваш!” Я ему сказал, чтоб он такой пустой бредни не врал, а ежели спокоен не будет и станет врать, то будет крепче содержан и его бить станут. Он, ругая меня, больше изо всего горла кричит, что он принц и никаких слов от меня не слушает, только, бегая по казарме, кричит, что меня убьет, и всякими скверностьми ругает».

Ивана Антоновича пытались разными способами разубедить от подброшенной кем-то мысли. В одном из последующих рапортов к графу Шувалову говорилось: «В силу повеления вашего высокографского сиятельства арестанту сказывал, что ежели он пустоты своей врать не отстанет, также и с офицерами драться, то все платье от него отберут и пища ему не такая будет; на что он у меня спросил: “Кто так велел сказать?” Когда я сказал, что тот, кто всем нам командир, он мне сказал, что то все вранье и никого не слушает, разве сама императрица ему прикажет. Хотя я ему изъяснял, что мы командира имеем по воле ее величества, потому должны быть ему послушны, только он, не принимая от меня ничего, сказал, что более никого не слушает».

Поведение Ивана Антоновича находилось на грани безумия, что вполне соответствовало условиям его заключения. «С Иваном Антоновичем, – пишет М. Корф, – все менее и менее церемонились и для него отпускались уже не шелковые, парчевые и бархатные вещи, как прежде, а лишь бумажные и т. п., и не серебряная, а только оловянная посуда, т. е. на него смотрели уже не как на заключенного принца, бывшего императора, а как на обыкновенного арестанта, или, по тогдашнему выражению, колодника»[1459]. Примечательно, что Иван Антонович заботился о своем костюме и кровати, сам просил, когда старое платье изнашивалось, нового, требовал себе, для хранения его, сундука и желал, чтоб подушки (крытые тиковыми наволоками) были именно такой величины, как он любил, не малые. Спал он на пуховике; требовал гребни и гребенки[1460].

Но на насилие арестант отвечал тем же. Как докладывал начальник его караула, придя один раз в ярость, Иван Антонович «руками бил подпоручика по лицу и голове, отчего, схватя его, несколько времени держали, а как спустили, то, набежав еще, подпоручика два раза ударил по голове. Притом называл себя императором…». И тут же охранник добавлял: «Я что стану на него кричать, то он на всякое слово меня по м…, и бросился меня бить, только подпоручик подскочил, отчего он от меня пошел прочь, ругая меня всякими сквернословиями и крича о себе прежнее свое вранье; и нет того часу, чтоб он был спокоен»[1461]. Следует заметить, что в то время, если верить показаниям охраны, Иван Антонович говорил по-русски чисто, но мало и чаще «мычал и бормотал»[1462].

То, что не безумная голова изобрела мысль о том, что она принадлежит принцу, в Тайной канцелярии удалось быстро узнать. Оказалось, что ему рассказали об императорском прошлом солдаты и прислуга в Холмогорах[1463]. Вообще говоря, долгое время, наряду со странными вспышками, Иван Антонович судил здраво. Но одиночество брало свое. Как пишет М. Корф, «убийственное одиночное заключение в одних и тех же комнатах, без возможности выйти не только на чистый воздух, но даже в сени, а при этом лишение всякого развлечения и отсутствие всяких занятий совершенно расстроили здоровье принца, и физическое и душевное. Уже с конца второго года его пребывания в Шлюссельбурге он стал хилый телом и мешаться в рассудке, и с тех пор до самого конца жизнь его представляла одну нескончаемую цепь мучений и страданий всякого рода»[1464]. Как утверждает Корф, граф Шувалов не проявлял никаких признаков заботы о заболевшем арестанте; не направлял к нему врача[1465]. Более того, Фридрих II считал, что Ивану Антоновичу дали выпить какой-то вредный напиток для того, чтоб сделать его идиотом[1466].

Граф Шувалов в своих инструкциях к охране арестанта постоянно подчеркивал момент секретности; следует заметить, что почти все ордера и письма в Шлиссельбург написаны рукой самого графа[1467]. Особым предметом беспокойств для Шувалова были возможные посещения крепости. Так, например, в пункте 6 инструкции для коменданта Шлиссельбургской крепости читаем: «Когда из генералитету или из штаб– и обер-офицеров для починки или осмотра крепости присланы откуда будут или же и собою приедут, то в крепость никого не пускать, а объявить им, что вы без указу от Тайной канцелярии пускать в крепость никого не можете, а между тем как наискорее с нарочным о том, кто приехал и зачем именно, писать к генералу и кавалеру Александру Шувалову». В пункте 7 записано: «Наиприлежнейше примечать, чтоб кто к приставленным у арестантов офицерам или к команде их не приходили, и буде кого приметите или и сведаете, таких брать под караул и писать в Тайную канцелярию». А в пункте 9 говорилось: «Чужестранных и русских без самой крайней нужды для работ в крепость никогда не пускать (рукою графа Шувалова приписано: “а особливо чужестранных никогда не пускать”)»[1468].

Но слухи об Иване Антоновиче, бродившие в народе и достигавшие заграницы, настолько тревожили графа Шувалова, что он более и более ужесточал режим контроля и секретности. Через несколько дней он писал коменданту: «Буде кто в крепость приедет, осматривать, хотя бы фельдмаршал, то без указу Тайной канцелярии не пускать, и хотя бы кто указ объявлял, не верить». Два месяца спустя граф Шувалов ужесточает свое предыдущее требование; он пишет коменданту: «По силе данной вам инструкции, кто бы какого звания ни был, из генералитету и прочих, в крепость никого не пускать под опасением высочайшего ее императорского величества гнева и военного суда».

В 1757 году граф Шувалов снова повторял свои требования. Он писал коменданту: «Подтверждается вам неослабное смотрение иметь по силе вашей инструкции, данной от меня, о невыпуске из крепости, также и в крепость никого не впущать без письма от меня, и хотя б кто именной указ вам объявлял, то без моей руки никого не впущать, а кто паче чаяния будет и о чем, а моего письма нет, такого задержать, а ко мне, спрося его, от кого прислан, писать со обстоятельством». Через месяц граф вновь возвращается к той же теме; он пишет коменданту: «В инструкции вашей упоминается, чтоб в крепость, хотя б генерал приехал, не впускать; еще вам присовокупляется, хотя б и фельдмаршал и подобный им[329], никого не впущать, а поступать по инструкции». М. Корф полагал, что для подобного ужесточения режима были основания. «Должно думать, – пишет он, – что в первое время пребывания Ивана Антоновича в Шлюссельбургской крепости Тайная канцелярия имела особенные причины опасаться даже подлога в письмах и ордерах, посылавшихся из Петербурга. По крайней мере 8 сентября того же 1757 года Шувалов дал знать Бередникову: “За какою печатью я к вам посылал, да и впредь посылать буду ордеры, при сем приложен экземпляр, чего ради имеете получаемые от меня письма распечатывать осторожно, сличая печать со оным экземпляром”»[1469]. О том, кто мог подготовить подобный поддельный ордер, историк, к сожалению, не говорит.

При Петре Федоровиче

При Петре Федоровиче проблема недостижимости Ивана Антоновича для посторонних лиц была решена радикально. Только что вступивший на императорский престол Петр III 1 января 1762 года подписал указ следующего содержания: «Командированы вы для караула некоторого важного арестанта в Шлюссельбургской крепости, котораго содержать повелеваем так, как именной указ и инструкция от нашего генерал-фельдмаршала графа Шувалова повелевают, да и впредь в насылаемых от него, графа Шувалова, ордерах будет писано, во всем неотменно. Буде ж сверх нашего чаяния, кто б отважился арестанта у вас отнять, в таком случае противиться сколько можно и арестанта живого в руки не отдавать». Как считает М. Корф, этот указ последовал по докладу графа Шувалова, рукой которого сделана наверху указа приписка «секретнейший», а внизу находилась помета: «В Санктпетербурхе, подписан 1-го числа генваря 1762 года»; кроме того, и черновик был написан его рукой[1470].

Но был ли инициатором формулы «арестанта живого в руки не отдавать» сам граф Шувалов? Это точно не известно. Бросается в глаза совершенно новый подход к арестанту. Это подтверждается и ордером от того же числа, подписанным Шуваловым: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему рассмотрению палкою и плетью»[1471].

Может быть, приход Петра Федоровича развязал руки графа Шувалова, который при Елизавете Петровне не мог принимать решительные меры против строптивого Ивана Антоновича. Единственно, что можно утверждать определенно, – это то, что все приведенные документы не могли появиться без одобрения Петра III. Правда, здесь следует заметить, что, по некоторым данным, будучи великим князем, последний планировал в случае своей бездетности передать трон Ивану Антоновичу[1472]. О том же говорит и Рюльер[1473]. После восшествия на престол точка зрения Петра Федоровича резко изменилась.

От документов и указаний Шувалова елизаветинского времени в новое царствование перешла мания секретности. «Этот указ, – писал он главе охраны, – вам наисекретнейше содержать, запечатав с инструкциею и с именным указом, чтобы никто о нем ведать не мог», а коменданту крепости Шувалов предписал содержать сведения об его ордер «секретнейшее до конца живота, дабы о нем кроме вас никто знать не мог»[1474]. Примечательно, что указы прошлого царствования изымались. «А именной указ за подписанием собственной руки блаженный памяти государыни императрицы вселюбезнейшей тетки нашей, – говорилось в одном из повелений Петра Федоровича, – отослать к нашему генерал-фельдмаршалу графу Шувалову, не оставливая копии»[1475].

Наконец Петр Федорович сам решил увидеть Ивана Антоновича. 22 марта он посетил его секретно. Бюшинг рассказывает об этом посещении, о котором он узнал от Н.А. Корфа, следующее: «…Однажды рано утром он (Петр III. – О. И.) поехал в Шлюссельбург на ямских лошадях в сопровождении генерал-аншефа и генерал-полицмейстера барона Корфа, Александра Нарышкина, фон Унгерна и статского советника Волкова, и все это в такой тайне, что даже сам дядя императора, герцог Георг Людвиг Голштинский, только за обедом узнал об отъезде императора. Выдавая себя за офицера, он взял с собою повеление от самого же себя шлиссельбургскому коменданту все ему показать и, войдя с своими спутниками в тот каземат, где содержался принц, нашел жилище его довольно сносным, хотя лишь скудно снабженным самою бедною мебелью. Одежда принца была также самая бедная, однако не изорванная и притом совершенно чистая, так как принц вообще соблюдает большую чистоту насчет своего тела и одежды. Он был совершенно невежествен и говорил бессвязно. То утверждал, что он император Иван, то уверял, что этого императора нет больше на свете, а только его дух перешел в него. После первого вопроса: “Кто он такой?” – принц отвечал: “Император Иван”, а потом на вопросы, как это ему пришло в голову, что он принц или император и откуда он про то узнал, отвечал, что знает от своих родителей и от солдат. Продолжали расспрашивать, что он знает про своих родителей? Он уверял, что помнит их, но сильно жаловался на то, что императрица Елисавета постоянно очень худо содержала и их и его, и рассказывал, что в бытность его еще при родителях последние около двух лет состояли под присмотром и на попечении одного офицера, единственнаго, который был с ними добр и любил их. Принц слышал также про великого князя и его супругу[330], и когда стал уверять, что надеется снова попасть на престол, то его спросили, что он тогда сделает с великим князем и великою княгинею? Он отвечал, что велит их казнить. Это хотя и разгневало императора, однако он сказал, что велит выстроить для несчастного принца особый маленький домик в крепости и содержать там гораздо лучше прежнего»[1476].

Петра Федоровича поразило не косноязычие арестанта, а его убеждение в том, что он император Иван, а не какой-то Григорий, как его назвали для сохранения секретности. Спустя два дня в Шлиссельбург ушел императорский указ, в котором говорилось: «Содержащийся под смотрением вашим арестант, после учиненного ему третьего дня посещения, легко получить может какие-либо новые мысли и потому новые вранья делать станет. Сего ради, повелеваю вам примечание ваше и находящагося с вами офицера Власьева за всеми словами арестанта умножить, и что услышите или нового приметите, о том со всеми обстоятельствами и немедленно ко мне доносить». В приписке говорилось: «Рапорты ваши имеете отправлять прямо на мое имя, отдавая оные для отсылки подполковнику Бередникову»[1477].

На следующий день, 25 марта, Петр Федорович начал розыск тех, кто сказал Ивану Антоновичу о его происхождении; виновные были наказаны. Примечательно и отношение тайного арестанта к Петру Федоровичу и его супруге; исходя из этого можно поставить под сомнение утверждение Рюльера о том, что Петр III «хотел даровать свободу несчастному Иоанну и признать его наследником престола, что в сем намерении он приказал привести его в ближайшую к Петербургу крепость и посещал его в тюрьме»[1478]. Мерси де Аржанто был, возможно, ближе к истине, когда в своей депеше от 3 апреля писал: «Прежде всего следует заметить, что государь перед тем несколько раз говорил о нем и высказал, что имеет намерение относительно этого принца, нисколько не заботясь о его мнимых правах на русский престол, потому что он, император, сумеет заставить его выбросить все подобные мысли из головы; если же он найдет в поименованном принце природные способности, то употребит его с пользою на военную службу…» Заметим, что австрийский дипломат по-другому передает слова Ивана Антоновича о его статусе: «В этот раз Нарышкин спросил его: какое понятие он имеет о своем звании и слышал ли он когда-нибудь про принца Ивана? На это он отвечал, что его зовут Григорием, что принца Ивана нет более в живых; ему же известно об этом принце, что если бы этот принц снова явился на свет, то он, прежде всего, велел бы отрубить голову императрице[331] (себя же считает ее первым подданным), а великого князя с его семейством выгнал бы из государства…»[1479] По-видимому, из того же источника, что и у австрийского дипломата, происходило сообщение англичанина Кейта, который писал своему правительству: «Император видел Ивана III и нашел его взрослым человеком, но в состоянии идиотства[332]. Разговор его был странен и бессвязен: между прочим, он говорил, что есть не тот, за кого его принимают, что принц Иван уже давно взят на небо, но что, несмотря на это, он здесь будет поддерживать все притязания особы, имя которой он носит»[1480].

Почти сразу Петр Федорович стал исполнять свои обещания. 28 марта последовал именной указ к генерал-фельдцейхмейстеру Вильбуа, в котором говорилось: «Повелеваем вам Слисселбургской крепости в замке построить из фортификационной суммы каменной дом с железною крышкою по приложенному при сем плану с профилем и фасадом, и сие строение с такою поспешностию начать и производить, чтоб конечно до будущей сего года осени готово быть могло, чего ради и не надлежит сие дело производить по канцелярии и медлительные торги делать, а надобно токмо поручить оное с наставлением находящемуся уже при тамошней крепости инженер-прапорщику Маврину, которой вас одного репортовать имеет. Марта 28 дня 1762. Петр»[1481].

Был ли доведен этот дом до конца, нам неизвестно; скорее всего, свержение Петра Федоровича прекратило эту работу. Кажется, что в «деле Мировича» упоминается этот недостроенный домик. Мирович и князь Чефаридзев, посетивший Шлиссельбургскую крепость, увидели «недостроенные каменные палаты», о которых первый сказал: «Это построен был бывшим императором Петром Третьим цейгауз или магазейн, а оный построен был не более время как в месяц или в пять недель»[1482]. Как видно, тайну назначения этих недостроенных палат удалось сохранить.

1 апреля барон Унгерн был еще раз послан в Шлиссельбург; он привез арестанту шлафрок, рубашки, чулки, колпаки, платки и туфли, и, как замечает начальник охраны Ивана Антоновича, «оное все сам арестанту отдал и оный носит и радуется»[1483].

За месяц до посещения секретного арестанта императором была закрыта Тайная канцелярия. В манифесте от 21 февраля говорилось: «…Тайная розыскных дел канцелярия уничтожается отныне навсегда, а дела оной имеют быть взяты в Сенат, но за печатью к вечному забвению в архив положатся»[1484]. Заведование содержанием Ивана Антоновича в Шлиссельбурге поступило вместе с прочими делами в руки трех лиц: генералов Нарышкина и Мельгунова и тайного секретаря Волкова. Граф Шувалов оставлял свой пост. М. Корф замечает, что в именном указе от 3 апреля 1762 года на имя коменданта Шлиссельбургской крепости эта перемена приписывалась просьбе самого графа Шувалова, «вероятно, с целью, чтобы в Шлиссельбурге знали, что тут совершилась одна перемена лиц, а не принципа»[1485]. Известно, что тайные дела, касающиеся государственных тайн и преступлений (включая и содержание Ивана Антоновича), планировалось передать особой экспедиции Сената. Но затем, понимая деликатность этого вопроса, слово «Сенат» было вычеркнуто, а на его место были вписаны упомянутые три фамилии. Примечательно, что Мельгунов и Волков сопровождали Петра Федоровича 22 марта в Шлиссельбург. Однако новые лица не принесли изменений в положении арестанта, и до конца царствования Петра III, как замечает Корф, все осталось как было прежде[1486].

Заметим тут, что дядя Петра Федоровича герцог Людвиг Август Голштинский советовал освободить принца Иоанна вместе с его отцом герцогом Антоном-Ульрихом и прочими детьми и, отослав их в Германию, дать им хороший пенсион, но это предложение Петру III будто бы не понравилось[1487].

При Екатерине II

Проблемы, вставшие перед молодой императрицей после захвата власти, осложнялись проблемой двух свергнутых императоров, которых следовало особым образом разместить и охранять. 29 июня 1762 года был дан именной указ генерал-майору Савину, в котором говорилось: «Вскоре по получении сего имеете, если можно того же дни, а по крайней мере на другой день, безыменного колодника, содержащегося в Шлиссельбургской крепости, под вашим смотрением вывезти сами из оной в Кексгольм с таким при том распорядком, чтоб оный колодник в силу той же инструкции, которая у вас есть, неотменно содержан был со всякою строгостью, и все то предохранено было, что к предосторожности и крепкому содержанию оного принадлежит, прибавив, буде потребно, к прежней команде из тамошнего гарнизона. А в Шлюссельбурге в самой оного крепости очистить внутри оные крепости Шлиссельбургской самые лучшие покои и прибрать по крайней мере по лучший опрятности оные, которые, изготовив, содержать по указу. И сие все учинить, не пропуская ни малого времени»[1488].

Нет никакого сомнения, что «лучшие покои» готовились для Петра Федоровича (а дом для Ивана Антоновича, по-видимому, как и говорилось выше, не был построен). 2 июля по именному указу на имя коменданта Бередникова прислан был в Шлиссельбургскую крепость подпоручик Измайловского полка Плещеев «с некоторыми вещьми, на шлюбках отправленными, которому высочайшее повеление дано остаться в крепости до будущего к нему указа». При этом коменданту было повелено скоро и безостановочно исполнять все требования Плещеева. Но 3 июля Петр Федорович был убит. Через месяц Иван Антонович возвратился на свое старое место в Шлиссельбургскую крепость.

Как указывает Корф, делом Ивана Антоновича было поручено заниматься И.И. Панину, а его непосредственным доверенным лицом был Г.Н. Теплов, рукой которого «с самого восшествия Екатерины II на престол писаны все указы и предписания, касавшиеся принца Ивана»[1489]. Так, в одном из самых первых дел, осуществлявшихся в пользу Ивана Антоновича, «деле Хрущева и братьев Гурьевых», один черновик манифеста написан и правлен рукой Теплова, а другой – рукой Н.И. Панина[1490]. Факт чрезвычайно важный для нашего исследования.

В именном указе от 3 августа 1762 года Екатерина II писала коменданту Бередникову: «Какова поверена от нас комиссия секретнейшая капитану Власьеву и поручику Пекину, о том им инструкция от нашего тайного действ[ительного] советника] и сенатора Панина особливая дана. А вам повелеваем в оную ничем иным не мешаться, как только содержанием караула и скорым исполнением всего ими требуемого к пище и прочим к тому надобностям, а наипаче в случае требуемого ими вспоможения рекомендуется вам оной комиссии подкрепление. Впрочем, по сему делу имеете вы все то исполнять, что от помянутого сенатора Панина вам приказано будет»[1491]. В приложенной к указу инструкции Н.И. Панина (несомненно, написанной Тепловым) говорилось: «Препоручается вам некоторого безыменного, новопривезенного в крепость арестанта подкрепление караула над ним и содержание команды в следующих пунктах…» (курсив наш. – О. И.)[1492].

Весьма любопытно, как коменданта тут обманывают, выдавая арестанта за вновь прибывшего. Этот обман продолжается и в 1-м пункте инструкции: «Арестант, хотя сам по себе и не великой важности есть, но на некоторое время секретно содержаться имеет единственно в смотрении у капитана Власьева и поручика Пекина, а до вашего сведения он не принадлежит. Собственно же в вашем смотрении та только предосторожность остается, чтоб караул из гарнизонных солдат, а именно: из одного унтер-офицера, одного капрала и 12 человек солдат был всегда в трезвости…» (курсив наш. – О. И.).

2-м пунктом Панин устанавливает свои полномочия: «Указом ее им[ператор]ского в[еличе]ства именным за собственноручным подписанием велено вам быть по содержанию сего новопривезенного арестанта в моей только единственной команде. Чего ради репортовать вы имеете каждые две недели ко мне обыкновенными рапортами о состоянии караула и притом прилагать и о нуждах, касающихся до содержания, свои представления, так как и репорты, принимая от офицеров Власьева и Пекина, пересылать ко мне под вашим конвертом»[1493].

Примечателен и 12-й пункт инструкции, сыгравший свою роль в «деле Мировича»: «Приезжающих в крепость для гуляния допускать, смотря по состоянию людей; но тут наипаче предосторожность иметь, дабы кто из них не любопытствовал какими-либо посторонними и побочными расспросами, и, смотря по состоянию персон гуляющих, ходить с ними вам самим и примечать их расспросы. И ежели кто устремится в дальнее любопытство, которое близко будет склоняться к познанию сего нового арестанта, то вам таковые речи в особливых репортах ко мне описывать»[1494]. Предусмотрительность замечательная. Но остается вопрос, кто же настоящий автор цитируемой инструкции – Н.И. Панин или Г.Н. Теплов?

Представляет интерес и именной указ для Власьева и Пекина, подписанный также 3 августа. В нем говорилось: «Мы, уведомившись чрез бывшую до сего времени понесенную с немалым трудом ревностную вашу к нам и отечеству службу, ни мало не сумневаемся, что и еще некоторое время вы с толикою же твердостию и охотою труд сей продолжать будете, полагая надежду на наше за то к вам благоволение. Почему и над вверенным вам безыменным арестантом не токмо недреманное око иметь будете, но и содержание оного в глубоком и крайнем секрете между вами двоими только останется. Вследствие чего и все меры такие примете, чтоб кроме вас двоих отнюдь никто о сем арестанте не знал, кто он таков, удаляя от всех, кто бы ни похотел любопытствовать удобь возможным образом сведомство. Чего ради отныне навсегда вам приказываем во всем касающемся по сему содержанию столь секретного арестанта адресоваться своими репортами к нашему действительному тайному советнику сенатору и любезнейшаго нашего сына и наследника великаго князя Павла Петровича обер-гофмейстеру Никите Ивановичу Панину, которому единственно мы сей секрет для пользы отечества в глубокое соблюдение препоручили и от которого повелеваем вам все наставления и инструкции, нашим именем вам даваемые, получать. А коменданту Бередникову, который об имени сего арестанта сведом быть не должен, повелено от нас не более ведать, как токмо то, что касается до караула содержания, стола и прочих нужд по комиссии вашей. И сие все повелеваем вам по самой точности и должности присяжной содержать так, как честным офицерам и верным сынам отечества» (курсив наш. – О. И.)[1495].

Приложенная к упомянутому указу инструкция, подписанная Паниным, представляет большой интерес. 2-й пункт посвящен смирению арестанта с помощью веры. В нем, в частности, говорится: «Разговоры вам употреблять с арестантом такие, чтоб в нем возбуждать склонность к духовному чину, т. е. к монашеству, и что ему тогда имя надобно будет переменить, а называть его будут вместо Григория – Гервасий, толкуя ему, что житие его Богом уже определено к иночеству и что вся его жизнь так происходила, что ему поспешать надобно себе испрашивать пострижения, которое, ежели он желает, вы ему и исходатайствовать можете; чем наипаче уединение его, в котором он живет, будет спокойное и спасительное душе его. Но к тому (толковать ему) надобно, во-первых, кроткое, тихое и несварливое с вами и со всеми, кто при нем, обхождение, твердую к Богу веру и нелицемерное и непритворное желание, а потом всегдашнее к вам послушание. Наипаче же в словах и в руках воздержное обхождение, т. е. без злости и без брани скромное житие. А инако Бог не приемлет в чин ангельский никаких строптивых, людей. И сие увещание повседневно, обще обоим вам и по одиначкам каждому, ему натолковывать. И какие его на то будут отзывы, ко мне всегда репортовать, прописывая точные его слова»[1496].

Вполне возможно, что эта идея принадлежит самой императрице. Среди бумаг Екатерины II уцелела записка ее к Н.И. Панину, в которой говорилось: «Мое мнение есть, чтоб… из рук не выпускать, дабы всегда в охранении от зла остался, только постричь ныне и переменить жилище в не весьма близкий и в не весьма отдаленный монастырь, особливо в такой, где богомолья нет, и тут содержать под таким присмотром, как и ныне; еще справиться, можно нет ли посреди муромских лесов, в Коле или в Новгородской епархии таких мест»[1497].

Идея о монашестве была, несомненно, верная, и она понравилась самому Ивану Антоновичу. 7 сентября 1762 года Власьев и Пекин докладывали Н.И. Панину: «Доносим вашему высокопревосходительству, прошедшаго августа 24-го числа мы разговаривали с арестантом в силу данной нам инструкции, и на оное арестант говорил, что “я в монашеский чин желаю, только спрошусь св[ятого] Духа”, при том же говорил, якобы он бесплотный. То мы ему говорили, чтоб он эту мысль пустую отложил и не грешил бы напрасно пред Богом; и он на то сказал: “Что и говорить простым людям! Они не могут разуметь!” 25-го числа арестант говорил, что он спрашивался и ему постричься в монашеский чин и образом Божиим молиться и поклоняться велено, и с того времени, молясь Богу, и поклоняется, токмо не низко, и мы ему говорили, что он поклоняется, а не низко, и он сказал: “Я уже там все стану исполнять, как велят”, и мы его спросили: “Отложился ли ты от мнения, что ты бесплотный?”, и он сказал: “Так есть, как все человеки”. 26-го числа арестант говорил, что в монашеский чин он желает, токмо имя Гервасия не желает, а говорил, чтоб имя ему было Феодосий или иное какое. 27-го числа мы разговаривали с арестантом, что он от усерднаго желания к Богу монашескаго чина желает, и он сказал: “Желаю”, при том же говорил, чтоб быть ему дьяконом, а потом иеромонахом, а из иеромонахов в митрополиты. 28-го числа мы говорили арестанту о благочинном житии монашеском и как то душе полезно, и он то хвалил, а от себя разговоров не употреблял. 29-го числа изготовлена была к обеду пища рыбная, и арестант сказал, что “я сегодня рыбу есть не буду для того, что положен пост: когда уже в монашеский чин идти, то исполнять надобно”. И у нас было приготовлено и постное, и он то и ел, а с по-казаннаго августа 29-го числа мы к арестанту о его желании к получению монашескаго чина разговоры употребляли, даже сего сентября до 7-го числа, токмо он то хвалил и придакивал, а от себя разговоров не употреблял. А сего сентября 7-го числа говорил, что “дай Боже мне получить монашеский чин, и я того права желаю!”. При оном же доносим вашему высокопревосходительству, что оный арестант по сие число во всем скромен и послушен и никаких, окроме вышеписанных, разговоров не имел и находится благополучно»[1498]. Но надо было выпустить арестанта из своих рук, поэтому идея монашества, вероятнее всего, и не реализовалась.

В 3-м пункте цитируемой инструкции говорилось: «В покое с ним в ночное время ночевать вам обоим, а днем может быть с ним и один, а другой в городе и за городом прогуливаться, только через реку не переезжать ни зимою, ни летом. Осторожность же употреблять следующую: во время ночное изнутри первые двери закладывать крюком, а другие запирать замком, и ключи хранить у себя. А буде в день случится и другому из вас за нуждою отойти, то из сеней первые двери закладывать крюком, а другие запирать замком и припечатывать. И как скоро нужное дело исправил, то быть у своего места»[1499]. Неужели Панин был столь мелочен, чтобы рассуждать о последовательности открывания «замков и крюков», – человек «холодный и ленивый» (по словам Дашковой)?

4-й пункт инструкции сочинил точно не Панин, а кто-то из окружения Петра Федоровича. Панин принял этот пункт с некоторой своей редакцией: «Ежели, паче чаяния, случится, что кто пришел с командою или один, хотя бы офицер, без именного за собственноручным ее и[мператор]ского в[еличест]ва подписанием повеления или без письменного от меня приказа и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все это за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что спастись не можно: то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать. В случае же возможности из насильствующих стараться, ежели не всех, то хотя некоторых захватить и держать под крепким караулом и о том репортовать ко мне немедленно через курьера скоропостижного»[1500]. Этот пункт весьма точно излагает то, что произошло 4 июля 1764 года. Естественно возникает вопрос: можно ли совершенно исключить вероятность того, что тут изложен сценарий будущего развития событий?

К упомянутому пункту примыкает пункт 9-й, в котором в деталях описывается процедура караульной службы: «На карауле иметь вам из гарнизона одного унтер-офицера, одного капрала и 12 человек солдат с заряженными ружьями, из которых иметь часовых у дверей на галерее по два человека и одного под часами с таким приказом, чтоб на галерее посторонних к себе никого не подпущали ближе 10 саженей, да и в сени никого кроме вас и приставленнаго для надобности солдата. А ежели кто будет насильно подходить, то дважды окликать, а в третий раз, сказав, что убью, стрелять по нем, ежели и затем будет еще упрямиться. А между тем будущему под часами объявить вам, сказавши всей команде во фрунт. Где вы можете, усмотря обстоятельствы, поступать так, как присяжная должность и к ее и[мператор] скому в[еличест]ву верность вас обязывает…»[1501] Вряд ли этот пункт писал сам Н.И. Панин. Примечательно, что «10 саженей» присутствуют в другом пункте (11-м), автором которого не мог быть Никита Иванович: «Ежели случится (отчего Боже сохрани) в крепости опасный пожар, то вам арестанта, накрыв епанчею, так чтобы никто его видеть не мог, кроме вас двоих, свесть самим его на щербот и, выведши из крепости, посадить в безопасное место, причем быть вам самим безотлучно, а по сторонам кругом, саженях в 10-ти, расставить всех солдат с ружьем, капралу же приказать людей к ним близко не подпущать и отгонять»[1502]. «Пожар», который охватывает, судя по мысли автора, всю крепость, не оставляя в ней ни одного укрепленного места, так что арестанта необходимо вести на лодке (а на воде бывает и волнение) – не намеки ли это на другой возможный сценарий: поджог, гибель арестанта в огне или в воде. Автор, правда, не рассматривает соединение двух вариантов: преднамеренного пожара, вывоза арестанта из крепости и нападения «сильной руки» с целью его захвата. Он признает возможную ограниченность инструкции и замечает: «Однако ж, ежели что в ней необходимое пропущено и время не терпит, того требовать имеете от коменданта, о чем после и меня репортовать».

Сама инструкция являлась совершенно секретным документом, что и зафиксировано в пункте 15-м: «Об оной инструкции никому знать не давать отнюдь, кроме вас двоих». Причина подобной секретности, по нашему мнению, была связана не только с личностью Ивана Антоновича, а в не меньшей степени с тем, что Н.И. Панин прятал свое участие в суровом обращении с арестантом и в возможных трагических событиях. Вряд ли Панин хотел, чтобы его окружение узнало, что он подписал инструкцию, в которой пункт 6-й гласил: «Ежели арестант будет чинить какие беспокойства и непорядки, оного вам, сковав, держать, а что он продерзостного учинит, о том именно репортовать сверх ординарных репортов»[1503].

20 марта 1763 года австрийский посланник Мерси де Аржанто в шифрованной депеше сообщал своему правительству: «…Со времени воцарения нынешней царицы уже не раз происходили небольшие восстания, зачинщики которых были наказаны и отправлены в Сибирь. Так как здесь убедились, что у принца Ивана осталось еще много приверженцев в русском государстве, то с некоторого времени у неблагомыслящего (ubelgesinnten) великокняжеского обер-гофмейстера Панина происходят разные тайные переговоры, и к ним привлечен между прочим и старый граф (Бестужев. – О. И.). Там возбужден был вопрос, каким образом всего лучше отвратить от молодого великого князя (Павла Петровича. – О. И.) эту угрожающую ему опасность? На этих в высшей степени тайных совещаниях, как я узнал из испытанных и довольно достоверных источников, большинство голосов высказалось в том смысле, что, дабы обеспечить молодому великому князю престолонаследие, лучше было бы выслать из России заключенного ныне в Эйшлоте в Финляндии принца Ивана с братьями и сестрами и отцом, чем будет выказано к нему столько презрения, что впредь о нем перестанут и думать. При этом следует заметить, что в особенности Панин предложил эту высылку и старался поддержать это мнение тем, что в Англии часто могли бы овладеть особою претендента, но, чтобы возбудить к нему презрение, предпочли дать ему возможность убежать. Таким образом выраженному заключению настойчиво воспротивился старый граф Бестужев и привел в подтверждение своего мнения несколько основательных соображений. На основании этого мнения царица решилась отложить на один год высылку принца Ивана в Германию. Тем не менее, согласно моим тайным известиям, такое решение царицы объявлено принцу Антону Ульриху Брауншвейгскому и позволено ему тотчас же самому выехать из России. Но вышеозначенный принц выразился, что, так как принц Иван и прочие его дети без того имеют позволение через год выехать из России, то он, как отец, желает остаться при них до этого времени. Остается выжидать, не переменит ли царица это решение?.. В особенности заслуживает внимание, что за несколько дней перед тем здесь распространился слух, будто принц Иван действительно выпущен на волю. Согласно этому слуху, Божественному Провидению должно быть представлено определить по Своему усмотрению дальнейшую судьбу его» (курсив наш. – О. И.)[1504].

Тут стоит прежде всего заметить, что есть совершенно противоположные мнения о точке зрения Бестужева, правда относящиеся к более раннему времени. Так, Лесток утверждал, что «…вице-канцлер наводит на себя подозрение тем еще, что усилено настаивает на отъезде Брауншвейгской фамилии из Риги за границу; хотя это и обещано в манифесте (Елизаветы Петровны. – О. И.), но поступлено опрометчиво, без достаточного обдумания дела; в настоящее время никто, желающий добра государыне, не посоветует этого, и, пока я жив и пользуюсь каким-нибудь значением, бывшая правительница не выедет из России. Россия все-таки Россия, и так как это не последнее обещание, которое не исполняется, то императрице все равно, что об этом будут говорить в обществе»[1505]. Подтверждение сказанного тут находим также в депеше саксонского дипломата Пецольда, который 27 мая 1742 года доложил в Дрезден о следующем своем разговоре с Бестужевым: «…Вице-канцлер сообщил мне: он на совете, в котором обсуждался вопрос о том – оставить на свободе великую княгиню и детей ее или нет, – дал ответ положительный, ссылаясь при этом как на упомянутый манифест, так и на то, что спокойнее и безопаснее будет, когда это семейство выедет за границу, чем когда оно остается в пределах России. Таким образом, он с помощью восьми других лиц, бывших одинакового с ним убеждения, отклонил еще некоторые насильственные меры…»[1506] Известно, что за репрессивные меры по отношению к Ивану Антоновичу высказывался Фридрих II, мотивируя это тем, что «Англия, Дания, венский двор и Саксония не замедлят исполнить свое намерение, на котором они основывают лучшие свои надежды»[1507]. Однако, повторяем, можно предположить, что точка зрения Бестужева через 20 лет изменилась. Правда, никто не упрекнул его в этом.

Итак, главная проблема, которую пытался решить И.И. Панин, – это обеспечить безопасность наследника престола великого князя Павла Петровича. Этому были подчинены все действия Никиты Ивановича, включая и жестокое обращение с Иваном Антоновичем вплоть до возможного его убийства. В этой связи весьма трудно поверить, чтобы он позволил на таком зыбком основании, как презрение к беглецу, отпустить весьма серьезного претендента на российский престол, имевшего поддержку в широких слоях народа. Между прочим, в письме И.И. Панина к генералу Веймарну от 15 июля 1764 года говорилось: «Ее величество напоминает и примечать изволит, что с Великого поста более 12-ти раз по той же материи (об освобождении Ивана Антоновича. – О. И.) разное вранье открывалось, да и в последнем месяце, перед ея отсутствием (в Лифляндию. – О. И.), один гвардии прапорщик, выписанный ныне в армейские полки (о котором я с вашим превосходительством уже говорил), тоже врал слышанное на кабаках от самой подлости (от простого народа. – О. И.), будто бы принц Иван жил тогда в деревне под Шлюссенбургом, многие армейские штаб-офицеры и солдаты ему присягали и много людей из города к нему туда на поклон ездили»[1508].

Что касается самой Екатерины II, то имеется несколько ее суждений по указанному вопросу. Прежде всего, она так поясняла свое решение о задержании Ивана Антоновича: «Мы его одного (Антона Ульриха. – О. И.) намерены теперь освободить и выпустить в его отечество с благопристойностью, а детей его для государственных резонов, которые он по благоразумию своему понимать сам может, до тех пор освободить не можем, пока дела наши государственные не укрепятся в том порядке, в котором они к благополучию империи нашей новое свое положение теперь приняли. И ежели он, принц, пожелает быть свободен один, а надежду на нас положит, что мы детей его в призрении своем до времени оставим, содержа их не токмо в пристойном довольстве, но и, как скоро повод к свободе их усмотрим, выпустим и к нему пришлем: то он может искренне свое точное желание объявить. Ежели с детьми своими на обещанное нами время разлучиться не похочет, то бы принял на себя терпение до тех пор остаться в нынешнем его состоянии, доколе и в свободе детей его ту же удобность увидим, которая теперь для него только одного открылась» (курсив наш. – О. И.)[1509].

В манифесте от 17 августа 1764 года, после известных событий, Екатерина так характеризовала ситуацию с Иваном Антоновичем: «Когда всего Нашего верноподданного народа единодушным желанием Бог благоволил вступить нам на престол всероссийский и мы, ведая в живых еще находящегося тогда принца Иоанна, рожденного от принца Антона Брауншвейг-Вольфенбюттельского и от принцессы Анны Мекленбургской, который был на некоторое время (как всему свету известно) незаконно в младенчестве определен к всероссийскому престолу императором и в том же сущем младенчестве советом Божиим низложен на веки, и скипетр законнонаследный получила Петра Великого дочь, наша вселюбезнейшая тетка в Бозе почивающая императрица Елизавета Петровна, то первое нам было, по принесении хвалы Богу всемогущему, желание и мысль по природному нашему человеколюбию, чтоб сему, судьбою Божиею низложенному человеку, сделать жребий облегченный в стесненной его от младенчества жизни. Мы тогда же положили сего принца сами видеть, дабы, узнав его душевные свойства, и жизнь ему, по природным его качествам и по воспитанию, которое он до того времени имел, определить спокойную. Но с чувствительностию нашею увидели в нем, кроме весьма ему тягостного и другим почти невразумительного косноязычества, лишение разума и смысла человеческого[333]. Все бывшее тогда с нами видели, сколько наше сердце сострадало жалостию человечеству. Все напоследок и то увидели, что нам не оставалося сему несчастнорожденному, а несчастнейше еще взросшему, иной учинить помощи, как оставить его в том же жилище, в котором мы его нашли затворенного, и дать всякое человеческое возможное удовольствие, что и делом самим немедленно учинить повелели, хотя притом чувствы его лучшего в том состоянии противу прежнего уже и не требовали; ибо он не знал ни людей, ни рассудка не имел доброе отличить от худого, так как и не мог притом чтением книг жизнь свою пробавлять, а за единое блаженство себе почитал довольствоваться мыслями теми, в которые лишение смысла человеческого его приводило. Но дабы кто злоухищренный для своих каких-либо видов не покусился иногда его обеспокоить или каким предприятием в обществе мятеж произвести, повелели мы поставить при нем караул надежный и определить к нему верных и честных гарнизонных двух офицеров, а именно капитана Власьева и поручика Чекина, которым и самим, по долговременной военной службе и изнуренном здоровье, а притом и неимуществу, надобно было дать вместо награждения покой и пропитание до конца их жизни. Сим двум офицерам мы повелели его также призирать и соблюдать…» (курсив наш. – О. И.)[1510].

Документ, приведенный выше, несомненно, хорошо продуман. Во-первых, Иван Антонович объявляется незаконно провозглашенным императором; во-вторых, он уже при вступлении на престол Екатерины II находился в состоянии сумасшествия, что никакой иной обстановки (то есть освобождения) ему не требовалось; в-третьих, он представлял еще опасность из-за различных авантюристов, что требовало его охраны. Кто писал этот манифест – неизвестно. Он, правда, не отвечал, почему больного молодого человека не отдали его отцу и не отправили, по человеколюбивым соображениям, в Германию.

В одном из вариантов своих «Записок» Екатерина II фактически переносила проблему Ивана Антоновича на Елизавету Петровну. Она писала: «Императрица Елизавета в начале своего царствования решила отослать их на родину, и это было бы самое лучшее, что она могла бы сделать; но когда они прибыли в Ригу, императрица велела отложить их поездку до нового распоряжения. Этот новый приказ последовал вскоре за нашим проездом через Ригу и, вместо того, чтоб удалить из страны эту несчастную семью, им велели вернуться и послали их в город Раненбург…»[1511]

Мирович

Биография В.А. Мировича полна загадок и странностей. Известно, что его дед переяславский полковник Федор Мирович вместе с Мазепой перешел на сторону Карла XII и после поражения шведского короля скрылся в Польше, бросив жену и двоих малолетних сыновей,

Якова и Петра, которые через некоторое время переехали в Чернигов к двоюродному дяде своему, полковнику Павлу Полуботку. Имения изменника были конфискованы.

В 1723 году Полуботок взял Мировичей с собой в Петербург, но его скоро посадили в крепость, и они лишились опоры. Тут происходит первая странность: по указу императрицы Екатерины I детей изменника определили в Академию «для науки»! Правда, как замечает С.М. Соловьев, «по причине или под предлогом неполучения жалованья они перестали заниматься в Академии и жили в Петербурге неизвестно чем и как»[1512].

Далее происходит новая странность: в 1728 году Петр Мирович подал просьбу цесаревне Елизавете Петровне, «чтоб быть ему при ее доме», и, как это ни странно, дочь Петра Великого берет к себе сына изменника и недоучившегося студента в секретари. В следующем году он поехал с цесаревной в Москву, куда взял с собой и брата. Тут происходит новое не совсем понятное явление: Яков в Москве определился в секретари к польскому посланнику графу Потоцкому и вместе с ним отправился в Польшу. Возможно, все эти странные метаморфозы Мировичей определяются тем, что имеется очень мало исторического материала, чтобы найти простые объяснения происходившему с ним.

В 1731 году Яков вернулся в Москву и женился на купчихе Акишевой. Но в следующем году оба Мировича попали в Тайную канцелярию за то, что будто бы Петр писал своему изменнику-отцу в Польшу и без разрешения ездил на Украину; Якова же обвинили в том, что он также без правительственного разрешения ездил в Польшу. Братья были сосланы в Сибирь и записаны там в дети боярские. Как считает В.А. Бильбасов, в Тобольске, где жила семья и другого Мировича – Ивана, у Якова родился сын Василий[1513].

В 1742 году Яков и Петр были возвращены из Сибири (вероятно, Елизавета Петровна не забыла о своем секретаре) и определены «к делам». Яков был назначен воеводой в Кузнецк, но быстро после этого умер, а его сын поехал в Петербург, где был сначала зачислен в Нарвский, а затем в Смоленский полк. Это также странно, поскольку был жив еще изменник-дед, еще досаждавший русскому правительству из Польши. Молодой человек был беден, хотя его семья когда-то обладала обширными землями, дававшими положение в обществе. Свое горе Василий Мирович заглушал вином и картами[334].

Тут происходит новая странность: Василия берет к себе адъютантом генерал Петр Иванович Панин. Это произошло около 1763 года, когда полк, в котором служил Мирович, находился в Курляндии. Панин, по-видимому, хорошо относился к молодому человеку. «Его высокопревосходительство, – писал впоследствии сам Мирович, – единственно по своему великодушию неоднократно о воздержности меня увещевал и при изъявлении ко мне его милости почти беспрестанно мне о том подтверждал, чтоб я поправился; но когда уж и по тем увещеваниям от шалостей не покинулся, то от него выпущен был (после 10-месячной службы) в полевые полки офицером»[1514].

Василий Мирович был личностью сентиментальной и художественной. Свои переживания (даже сны) он записывал на отдельных листочках, пытался сочинять песни. Делал это он плохо, но его душа, очевидно, рвалась к самовыражению. Вот «песня», в которой описывается расставание Мировича с Паниным, созданная еще в Курляндии: «Голова ль ты моя головушка, скоропостижная голова веселая, голова со временем забавная, а голова не глупая и на худую шебалу[335] непременная! Не сон мою головушку клонит, не дремота; валит меня печаль, как я сам был мотоват. О, любезный мой[336], ныне терплю сильно удар твой, чувствую для меня непростительный и язвленно сердцу моему пронзительный, к тому ж беспрестанные признательные минуты против резонабельного Петра имени[337] мучат, а тем пособить, помощи поныне ни откуда не имею, и много раз уже за любезное имя твое рука моя отмстить хотела непостоянной прошедшей моей жизни[338], но судьба не допускала к лучшей или худшей моей жизни». Песня оканчивалась словами: «Ахти, еще и поныне молодость моя в незнаемых чужих руках обретается, и втуне, яко из древа, сок из меня истекается, да где? В пакостных и проклятых латышах! О, любезный, лучше б ты сначала не брал меня в свою опеку, я бы, конечно, держался показанного мне веку»[1515].

Пребывая в Курляндии, в деревне Вальдегарде, у мужика-латыша, Мирович пишет новую песню, обращаясь к своей несчастной судьбе:

Ахти, каков я в свете безчастен, гордейшей

Фортуны уж давно оказался гадок.

О, дражайшая фортуна, какия бы от меня к себе признала измены,

Или вовсе отчаялся в России к отечеству из меня сделать премены.

О, прекраснейшая фортуна, еще с небольшим имею себе двадцать лет,

А ты уж не сподеваешься и постоянных во мне примет.

О, любезнейшая фортуна, ты ныне засадила меня в темницу,

К дураку латышу в черную светлицу.

Где подобен скотине, в дыму коптюся и потеряв молодыя мои лета

и после ни к чему не гожуся.

Ныне чувствую в печалях, что мое здоровье минута от минуты

от меня отбывает,

Яко из быстротекущего ключа вода убывает.

Увы, несчастливому, почто мать моя при рождении и отец

Не причинили мне, не пускав в свет, во младенчестве конец!..[1516]

Очередную «песню» Мирович посвятил своей бедности: «Еще и до сего я во многих несродных со мною обращался в бедностях, / Но скоро забывал во временных веселостях. / В нынешнем же 1763 году / Я совсем проигрался…» Далее он описывает, что из-за бедности шел пешком от Риги до Петербурга, куда прибыл 5 октября 1763 года. Мирович, самокритично оценивая свое поведение, дает ряд обетов:

О, проклятое мотовство, до чего ты меня доводило,

Чрез что еще и поныне природное счастие мое меня талантом

не одарило.

Ныне же обязуюсь внутренно с собою,

Чтоб постоянство по жизнь мою мне видеть пред собою,

Из чего могу службе себе доказать,

И бедным отчаянным сестрам в прадедовскую страну путь истинный показать…

Внизу приведенного текста «песни» Мирович приписал: «Писано 1763 году октября 11-го дня, в Петербурге, в бедности» (курсив наш. – О. И.)[1517].

Несмотря на все невзгоды, Мирович верил в свое «природное счастие». Он принимает обязательство вести жизнь размеренную и постараться помочь бедным сестрам. Вскоре он сделал шаг, чтобы сестрам «в прадедовскую страну путь истинный показать».

Для выполнения своего обещания Мирович в самом конце 1763 года или начале 1764-го подавал просьбу о выдаче ему из конфискованных земель «сколько из милости ее императорского величества пожаловано будет». Тут происходит еще одна странность: челобитная Мировича попадает в делопроизводство Г.Н. Теплова[1518]. Трудно сказать, как докладывал Теплов «дело Мировича» императрице, но 5 февраля Екатерина положила резолюцию: «Отослать в Сенат на рассмотрение». Что решил Сенат по этому поводу, нам неизвестно. Но на первой челобитной 19 апреля 1764 года Екатерина написала: «По прописанному здесь просители право не имеют, и для того Сенату надлежит отказать им».

Спустя некоторое время Мирович подал новую челобитную, в которой снова ходатайствовал об отдаче, если уже не ему, то его трем сестрам, части имения предков или о назначении им какой-нибудь пенсии. На второй челобитной 9 июня Екатерина II начертала: «Довольствоваться прежнею резолюциею».

Что было делать Мировичу? Мы знаем, что он обратился за помощью к своему бывшему начальнику П.И. Панину. Е.Р. Дашкова рассказывает, что в ту пору генерал жил в ее доме. Как стало известно императрице, Мирович приходил туда. Дашкова пишет: «Панин просил Елагина (секретаря Екатерины. – О. И.) передать государыне, что Мировича действительно могли видеть выходящим из дома княгини, но офицер приходил к нему из-за дела в Сенате; к тому же Мирович в Семилетнюю войну[339] служил адъютантом в полку, которым командовал Панин. Генерал сказал Елагину, что, если императрица пожелает, он лучше, чем кто-либо, может дать сведения о Мировиче. Елагин пошел к ее величеству и объявил, что она может удовлетворить свое любопытство насчет Мировича, поскольку генерал Панин его знал. Императрица послала за генералом, тот рассказал все; и если, с одной стороны, он избавил ее от малейшего подозрения насчет связи между мной и этим несчастным, то, с другой, думаю, Панин не доставил ей ни малейшего удовольствия, описав Мировича как человека, полностью схожего с Григорием Орловым: таким же предприимчивым и самонадеянным невеждой. Своим скудным умом Мирович не мог понять ни обширности, ни сложности того замысла, который, по его мнению, было легко привести в исполнение(курсив наш. – О. И.)[1519]. Последняя фраза великолепна: только Дашкова могла организовывать грандиозные заговоры!

Может быть, Мирович и не был на уровне Ф. Хитрово, но был не столь глуп, как его изображает Дашкова, сравнивавшая его в запале вечной вражды с Г. Орловым. Примечательно, что Н.И. Панин так характеризовал своего брата английскому послу Бекингемширу: «Я искренне люблю своего брата. Мы с ним рождены из одного чрева. Это, однако, не ослепляет меня в оценке его характера; его способности невелики, он отчаян и безрассуден, и, значит, есть некая безрассудная цель, для которой его служба и нужна императрице» (курсив наш. – О. И.). Последнее, выделенное нами утверждение ложно, так как Екатерина II не испытывала симпатии к панинскому семейству, зная их противодействие ее сторонникам (Орловым) и ей самой. Что же касается утверждения об «отчаянности и безрассудности» Петра Панина[340], то это, вероятно, справедливо. Поэтому нельзя исключить возможных откровений генерала со своим адъютантом во время визита последнего, хотя, судя по всему, он не сделал никакой попытки ему помочь (до мятежа в Шлиссельбургской крепости, если верить Дашковой, императрица не знала, что Мирович служил у П. Панина). Правда, тут можно возразить, что, готовя, предположим, столь хитрый план убийства Ивана Антоновича с использованием Мировича, Панин вряд ли бы стал встречаться с ним в своем доме; хотя некоторые легальные основания для подобных встреч были. Весьма примечательно, что никакого упоминания о П.И. Панине в связи с Мировичем в деле последнего нет. Строго говоря, нельзя точно сказать, о чем говорили генерал и его бывший адъютант. Нельзя совершенно исключить и того, что Мирович мог встречаться с Дашковой, сумевшей каким-то образом оценить его «скудный ум».

Существует также предание о том, что Мирович решился пойти к своему удачливому земляку – К.Г. Разумовскому, который будто бы сказал просителю: «Мертвого из гроба не ворочают. Ты – молодой человек, сам себе прокладывай дорогу, старайся подражать другим, старайся схватить фортуну за чуб, и будешь таким же паном, как и другие»[1520]. Было ли все так, как тут рассказано, – неизвестно, но последующие события подвели под эту легенду основание. В приведенных строках, например, говорится: «Будешь таким же паном, как и другие». Следовательно, Мирович не просто хотел поправить свое положение – избежать бедности, но стать богатым и знатным. Он даже поверил бумаге свои сокровенные мысли в 1763 году, записав в календаре: «Если я по власти чудотворца Николая изыскан буду в знати императорской фамилии и буду иметь имя и счастие, то обещаюсь съездить в Барград поклониться мощам чудотворца Николая, отслужить молебен, свечу рублевую поставить и от св[ятых] мощей в образ частичку, чтоб удостоился я получить»[1521].

Если все это так было на самом деле, то Разумовский по непонятным причинам разогревал честолюбие молодого человека, которому, несомненно, мог бы помочь, замолвив о нем слово перед императрицей. Потом, подводя итог делу Мировича, все сведут к его чрезмерному самолюбию и честолюбию, как сказано в деле: «С сими, как во огорчение себе почитающими, так и своелюбию его знатнейшими преимуществами ласкающими причинами, побужденным состоя…» Из четырех пунктов «причин и побуждениев» три относятся к безмерному честолюбию: «Во 1-х, несвободный везде в высочайшем дворе, в тех комнатах, где ее императорское величество присутствовать изволит и в кои только штаб-офицерского ранга имеющие люди допускаются, допуск; во 2-х, в тех операх, в которых ее императорское величество сама присутствовать изволила, равномерно ж допущаем не был; в 3-х, что в полках штаб-офицеры не такое почтение, какое офицер по своей чести к себе иметь долженствует, отдают, и что тех, кои из дворян, с теми, кои из разночинцев, сравнивают и ни в чем преимущества первым против последних не отдают…» И только четвертым пунктом шел отказ по челобитным Мировича. Более того, в деле говорилось, что он начал планировать свое дело с 1 апреля, а отказ по его первой челобитной последовал 19 апреля[1522].

Фортуна прямо-таки за волосы тащила Мировича к его делу. Смоленский полк стоял в Шлиссельбургском форштадте; роты его занимали по неделям караул в крепости. Ходил в караул и Мирович[1523]. Знал ли он, кого там охраняли? Тут мы встречаемся еще с одной тайной: как Мирович узнал об Иване Антоновиче? Вот его рассказ: «Когда в 1763 году в октябре месяце полк Смоленский на непременный квартиры (в Шлюссельбурге. – М. К.) следовал, тогда я за тем полком позади с полковым казначеем, поручиком Телятьевым, ехал в одной кибитке и, проехав около Петербурга лежащее село Рыбачье, вышед из той кибитки и желая пройтись пешком, от оной кибитки отдалился и шел один, в которое время попался мне идущий по самому берегу реки, неся положенныя на плече два ружья, человек, который, как со мною поравнялся, то я его спросил, какой он человек, на что он мне ответствовал, что он бывал служивый и ныне отставной барабанщик, и идет-де он из С[анкт]-Петербурга пешком по нужде той, что имеющуюся у него лодку, привязанную под Невским монастырем, в то время как он ходил для продажи от своей ловли рыб и птиц, покрали, приговаривая к тому: “Вот-де какие злодеи, и тому не спустили! Да и во всем-де свете ныне правды мало”, при чем я онаго барабанщика спросил: “Почему же он то признавает?”, напротив чего он мне ответствовал: “Какая ж-де это правда, что и государя под караулом держат, уже-де тому назад лет с 7 в той крепости, куда вы ныне с полком следуете на квартиры”. Я, услышав сие, не оставил полюбопытствовать от него, спрашивая, что впущают ли кого в оную крепость свободно? На что он мне и сказал, что “не только-де вашего брата, но и генерала с нуждою пропустят, а другим никого не пускают, разве-де тех, которые по обещанию в церковь похотят Богу молиться, пропустят, и то все с ведома коменданта”, при чем я и паки онаго барабанщика спросил: “Какой то государь и как зовут?”, на что он и сказал, что “государь Иоанн Антонович, который-де сидит внизу в каменной палате, у коей-де и окна замазаны, а сверху-де над тою палатою и еще незнаемо какие два арестанта содержатся[341], и ко всем-де оным, содержащимся под караулом, никого не пускают, для чего-де и находится крепкий караул”. И сими речами оный барабанщик, окончив свой разговор, от меня пошел, а я, настигнув свою кибитку, сел в оную и поехал, и как во мне тогда никакого любопытства вдаль к разведыванию не произвело, та я и об имени или прозвании того барабанщика, и где он живет не спрашивал и не знаю»[1524] (курсив наш. – О. И.

В этом тексте много странного. Отметим прежде всего, что посторонний человек, объявивший себя «отставным барабанщиком», незнакомому человеку открывает один из самых больших государственных секретов; если он служил, то должен был давать подписку о хранении государственной тайны. Поражает осведомленность «отставного барабанщика»: он знал не только об Иване Антоновиче и крепком карауле, его охраняющем, но и о двух содержащихся с ним арестантах, что подтвердил в своем исследовании Корф. Хотя Мирович и дает ряд существенных признаков «отставного барабанщика»: два ружья (что было в то время, вероятно, редко, и жители окрестных мест указали бы на такого примечательного человека); кроме того, у него была еще и лодка, что говорит о состоятельном человеке; а то, что ее украли (при этом приблизительно известно место – под Невским монастырем, и время этого события, совпавшего с движением Смоленского полка в Шлиссельбург), не могло пройти незамеченным у тех же жителей, которых наверняка должен был спрашивать «барабанщик»; он также сообщил Мировичу о том, что продавал добытых им «рыб и птиц». Следствие могло узнать у Мировича описание внешности «барабанщика» и его одежды. Найти по этим признакам человека, который так свободно выболтал сокровеннейшую государственную тайну (и продолжал бы ее рассказывать и дальше), было вполне возможно и необходимо. Но в деле мы находим потрясающее заключение: «…Спомня он, Мирович, слышанных в прошлом 1763-м году в октябре месяце от отставного барабанщика, коего как он по имени, ниже жительства его не знает, то и толь же мало и сыскан, и в том удостоверен быть не мог, сколь же мало в том и большой к точному сего дела изъяснению надобности не предвидится, о содержании Ивана Антоновича в крепости Шлиссельбургской речей…»[1525]

Итак, основной источник информации Мировича остался скрытым. Конечно, его разыскание потребовало времени и затянуло бы следствие. Но можно предположить, что следователи догадывались об этом слишком хорошо осведомленном источнике и сознательно не стали копать глубже, «поверив» Мировичу, чтобы «еще к дальним и бесплодным следствиям без настоящего успеха повод дать могло бы». Единственно, что на мгновение заставляет поставить под сомнение убеждение в специальном сокрытии последним основного источника своей информации, – случайность их встречи. Но и ее можно было легко обосновать. В этом отношении весьма примечательно, что другую весьма секретную информацию о том, что «безымянный колодник» дважды (при Петре III и Екатерине II) был привозим в Петербург, Мирович получил якобы от «шлиссельбургского караульного солдата»[1526]. Эти сведения для Мировича казались важными, и он записал их «в свою книжку». С чего «караульный солдат», дававший особую подписку о сохранении тайны, так разоткровенничался с Мировичем, неизвестно. Но и его не стали почему-то искать. У Мировича были другие источники информации об Иване Антоновиче, которую, как сказано в деле, он получил «наслышкою посторонних людей, которых он никого поименно ниже знать, но и упамятовать не может»[1527].

Примечательно, что Мирович не был человеком наивным и пытался перепроверить полученную от «солдата» информацию[1528]. Так что его «головушка» была действительно не так глупа: он спрашивал, анализировал, строил планы. Мирович утверждал, что план освобождения Ивана Антоновича возник у него в начале апреля. «Которое намерение, – писал он впоследствии, – вкореняясь в мыслях моих, не ослабевал я оное оставлять, но всячески старался, как бы нибудь в действо произвесть, о чем много думал и не нашел другого способа, кто б мне в том сделал подкрепление, как только ласкался тем, что не может ли мне в том подкреплении к сему предприятию учинить прежний мой друг, Великолуцкого пехотного полку поручик Аполлон Ушаков». С ним Мирович был давно знаком по картежной игре и находил сходство нравов. В мае он осторожно поделился своим планом с Ушаковым, намекая при этом на пример Орловых. Уговорив приятеля, Мирович с ним пошел в церковь Казанской Богоматери и отслужил «по себе акафист и панихиду, так как бы то и над умершими следовало»[1529]. Дело весьма странное, но доказывающее, что заговорщики ничего хорошего для себя не ждали. Но тогда для чего они ввязывались в это опасное мероприятие? Голову можно было сложить и по-другому.

Тут же они разработали детальнейший план подготовительных мероприятий, начинавшийся с написания манифеста о вступлении на престол Ивана Антоновича. Потом шел осмотр местности, определение времени начала мероприятия, порядок действия заговорщиков и т. д.[1530] Все выглядит весьма разумно, правда при наличии большего числа участников (тут и занятие крепости, и захват мостов через Неву, и порядок приведения войск к присяге, и привлечение Сената и Синода). Заговорщики подумали о императрице и ее сыне, которых они хотели «в какое-нибудь отдаленное и уединенное место в заточение предать», не покушаясь на их жизнь[1531].

Основанием для подобной акции служил манифест от имени Ивана Антоновича. В нем, в частности, говорилось: «Един Царь небесных слав и будущего пришествия истинной и бесконечной судия свидетель был и есть нам какое неисчисленное и неописанное по нашей невинности мы на себе сносили тягостное бремя чрез наши природные недуги: в отечестве нашем сидели мы с императорским нашим величеством в разных отсюда отдаленных темных темницах, а напоследок семь лет по день наш засажены были в Шлюссельбургской крепости в глухой стене, в палатах, где не иным чем упражнялись с одними предками горящими день и ночь свечами. Правда, никто за то столь много от Его всевышнего отмщения не претерпит как наша тетка блаженный памяти императрица Анна, которая, забыв Его волю, своею тогдашнею человеческою силою возвысила нас во младенчестве на престол российской невступно полутора лет, ради чего мы сами пред всем светом признаемся, что за истинное наследство бессмертные славы блаженной памяти любезного деда нашего Петра Великого дщерь, а наша тетка императрица Елизавета Петровна вступила и свергнула нас с престола, чего и мы не взыскиваем. А по смерти ее истинно надлежал престол нам восприять, яко сущему наследнику и бывшему государю, но неправильно и недолгоусильно владел краткое время Петр третий[342], и тот от пронырства и от руки жены своей опоен смертным ядом, по нем же не иным чем как силою обладала наследным моим престолом самолюбная расточительница Екатерина, которая по день нашего возшествия из отечества нашего выслала на кораблях к родному брату своему к римскому генерал-фельдмаршалу князю Фридерику Августу всего на дватцать на пять милийонов денег золота и серебра в деле и не в деле, и сверх того она чрез свои природные слабости хотела взять себе в мужья подданного своего Григорья Орлова с тем, чтоб уже из злонамеренного и вредного отечеству ее похода и невозвратитца, за что конечно она пред Его страшным судом неоправдаетца…» (курсив наш. – О. И.)[1532].

Обвинения были страшными: убийство мужа, государственная измена – похищение денег и бегство с ними из страны, попытка жениться на Г. Орлове. У нас не вызывает сомнения, что Н.И. Панин, который писал о «столь дерзостных и поносных изблеванных речах», читал их с известным удовлетворением, поскольку обвинения, по крайней мере по последнему пункту, совпадали с его точкой зрения.

Весьма интересно в этом отношении обвинение Екатерины II в попытке вывоза денег. Согласно показаниям Мировича, он узнал об этом от придворного лакея Касаткина, который будто бы говорил: «Я-де слышал на сих днях, что два корабля, отправленные от ее величества с золотыми и серебряными деньгами и сервизом, задержаны на первой заставе, а пропущены ль оные ныне или нет – он не знает, приговаривая при том и сие, как-де я думаю, что очень много оного золота и серебра отправлено…»[1533] На допросах Касаткин признался, что рассказал о серебре и золоте то, что слышал от двоюродного брата, Троицкого собора священника Ивана Матвеева, который будто бы сказал, что «слышал, что ныне за море отправлено два корабля с серебряными деньгами и будто обратно возвращены». Касаткин также признался, что к этому прибавил и от себя: «Перед сим-де находящимся при дворе придворным лакеям всегда сверх определенного жалованья от кавалеров награждения бывали деньгами, а ныне-де и жалованье медными деньгами им дают, а при государе Петре Третьем по большей части все серебряная монета ходила, и как-де я думаю, что очень много оного серебра отправлено»[1534]. Следствие не стало особенно углубляться в эти детали и оставило в покое родственника лакея Касаткина, записав: «…При чем тем же пополнительным допросом он, Мирович, показал, что он выше сего упомянутого лакейского двоюродного брата, попа Ивана Матвеева, никогда не знал и не знает и с оным никаких разговоров иметь было не можно. А меньше того возможности состояло, чтоб его к каким-либо размышлениям употреблять или приуготовить к подкреплению его, Мировичева, намерения, потому что не токмо того попа он не знает, но и о имени его, что есть ли у объявленного лакея Касаткина такой брат священник, ни от кого не слыхал»[1535].

Слух этот восходил к самым верхам русского правительства. О том, что такие слухи циркулировали в обществе, говорит депеша австрийского посла Мерси де Аржанто своему министерству от 29 октября 1763 года[1536]. Но дипломат в них мало верил. Идеи о бегстве императрицы были выгодны тем, кто желал дестабилизации в России. Вряд ли в этом была заинтересована панинская группировка; волна переворота, произведенного в пользу Ивана Антоновича, могла смести и их.

Вернемся к заговорщикам. Обсудив свой план, Мирович и Ушаков разошлись. И тут возникла новая странность в цепи развития событий. Ушаков, сшивший уже себе штаб-офицерский камзол (в котором должен был явиться в Шлиссельбург и который из осторожности отдал на сохранение знакомому попу), неожиданно 23 мая, спустя десять дней после составления плана действия, был командирован из своего полка в Военную коллегию и оттуда отправлен с фурьером в Смоленск для отвоза 15 тысяч рублей серебряной монетой к генерал-аншефу князю Волконскому. В пути Ушаков серьезно заболел, так что через силу добрался до ближайшего города и там подал рапорт о своей болезни; однако после осмотра полковым врачом ему было приказано ехать дальше. Он поехал, но расхворался еще больше, остановился в деревне Княжей и с казенными деньгами отправил в Смоленск фурьера, который и довез деньги до места. На обратном пути он заехал в деревню Княжую, но уже не застал там Ушакова, который, как ему сказали, поехал назад в Петербург. Фурьер пустился его догонять, но в селе Опоки услышал от обывателей, что 6 июня найдена в реке Шелони кибитка, обитая рогожей, и в ней подушка, шляпа офицерская, шпага с золотым темляком, рубашка и 8 рублей денег, а потом приплыло мертвое тело офицера, которое и зарыто в землю, без всяких церковных обрядов. Осмотрев найденные вещи, Новичков удостоверился, что они принадлежали Ушакову; когда же прибывшие из Порховской воеводской канцелярии для осмотра писец и солдат велели вырыть при понятых мертвое тело, то фурьер убедился, что утонувший – поручик Аполлон Ушаков. Все платье было на нем цело, но тело вследствие летнего жара уже начало портиться, так что, как сказано в рапорте осматривавших его, «боевых знаков признать никак невозможно, токмо на левом виску незнаемо отчего небольшая рана»[1537]. Была ли рана результатом случайной травмы или сделана преднамеренно рукой убийцы, сейчас сказать трудно, но партнера у Мировича не стало, и успешность его дела – возведение на престол секретного арестанта – ставилась под сомнение. Однако более выигрывало другое дело, которого никак не желал Мирович и о котором не знал и не мог догадаться, – умерщвление Ивана Антоновича.

Комиссия, занимавшаяся делом Мировича, ране не уделила серьезного внимания. Она не разыскала даже ямщика, который вез Ушакова[1538]. Не обратила комиссия внимания и на бумаги друга Мировича. Как писал П. Пекарский, «между ними нашелся листок, на котором были изображены две колонны, треугольник, молоток и другие масонские знаки. Как ни плох был рисунок, однако не трудно угадать, что он изображал масонский ковер, или тапи, имевший значение в обрядах масонских лож… Затем на лоскутках бумаги сохранился отрывок масонского катехизиса с надписью “апрантифской”, т. е. ученической степени»[1539]. Приобщил ли Ушаков к масонству Мировича, неизвестно.

Попытки Мировича найти себе товарища не дали результата, но он решил не откладывать свое мероприятие. 3 июля Мирович заступил на караул, как сказано в деле, «с тем неотменным намерением, чтоб во время оного на карауле стояния ему то злодейское предприятие в дело произвесть». Тут также произошло несколько странных событий. 4 июля, в воскресенье, в 10 часов утра в Шлиссельбургскую крепостную церковь к обедне на шлюпке приехали капитан полка канцелярии от строений Загряжский, подпоручик того же полка князь Чефаридзев[343], сенатский регистратор Бессонов и купец Шолудяков. Мирович впустил их в крепость почему-то без доклада коменданту.

Увидев в церкви незнакомые лица, Бередников тотчас же вызвал Мировича и спросил его: что это за люди? Мирович отвечал, что один из них ему известен, потому что через его руки шло его дело, но имени его он не знает. Бередников стал расспрашивать приезжих, кто они и зачем прибыли в Шлиссельбург. Тот, которого Мирович знал, объявил, что он сенатский регистратор Василий Бессонов и состоит при Теплове, а прочие трое – его приятели и все они приехали не для чего иного, как чтоб в церкви Богу помолиться. О князе Чефаридзеве Мирович на следствии (а не коменданту!) показал, что видел его «по бытности моей в С[анкт]-Петербурге в операх и маскерадах, также и в канцелярии действительного] ст[атского] советника Теплова»[1540]. Случайно ли, что два человека из приехавших оказались связаны с Г.Н. Тепловым?

Из «дела Мировича» известно, что всю поездку придумал Бессонов. Последний был, по-видимому, доверенным лицом Теплова. Сохранилось его письмо к А.И. Глебову, в котором говорилось о секретных документах империи: «Милостивый государь мой, Александр Иванович. Какова резолюция ее императорского величества, собственною ее рукою подписана о сохранении по секретным комиссиям прежних дел, содержащихся доныне при комнате ее величества в одной коробке, двух баулах и в одном ларчике, оную в оригинале к вашему превосходительству при сем прилагаю; так как упомянутые дела при сем же посылаю с регистратором Бессоновым, имея честь быть… Григорий Теплое. Октября 11 дня 1763 года»[1541].

Князь Чефаридзев рассказал, что всех их за два дня перед тем Бессонов пригласил ехать в Колпино, где отслужить молебен явленному образу; на обратном пути тот же Бессонов стал звать их в Шлиссельбург погулять и посмотреть крепость; причем купец Шолудяков сказал, что они могут остановиться на форштадте, у одного знакомого ему купца. Когда потом 4 июля они пошли к обедне, то Бессонов выпросил у коменданта позволение осмотреть крепость, и по его просьбе Бередников повел их сам, а Мировичу велел взять ключи и сопровождать их[1542].

Теперь посмотрим, как развивались события дальше и какие темы с Мировичем обсуждали приехавшие лица. Комендант пригласил их к себе обедать. Пока накрывали на стол, Мирович, как рассказывал впоследствии Бередников, уходил с Бессоновым, Чефаридзевым и Шолудяковым за крепостные ворота. Мирович, со своей стороны, показал о последнем обстоятельстве следующее: «…По тому случаю, как оный князь обще с прочими приезжими был у коменданта в покоях, где и я случился, то, по признанию его лица, отдав один другому взаимственное поздравление, сошлись вместе и между посторонними разговорами доходил оный князь и до того, что без всякаго моего о том начинании сперва вызвался мне тою речью: “Здесь ведь содержится Иоанн Антонович?”» (курсив наш. – О. И.)[1543]. Начало странное с почти незнакомым человеком, да еще военным, офицером, стоящим на карауле. Откуда проведал князь об Иване Антоновиче? Сам Чефаридзев на допросе говорил, что о нем «будучи сенатским юнкером от сенатских подьячих разные обстоятельства сведал»[1544]. Но это кажется простой отговоркой, если учесть, что его приятелем был Василий Бессонов.

Слова князя представляются нам намеренной провокацией по отношению к Мировичу, и тот легко идет на продолжение опасного разговора: «На что я ему и ответствовал, что я давно знаю, что он здесь содержится; а как между тем временем г[осподин] комендант со всеми приехавшими, вышед из своих покоев, пошел по крепости осматривать положение места, также и, отперши проломные ворота, входили на бастион, то тогда оный князь, от прочих со мною отделясь, только двое шли от крыльца покоев комендантских по крепости к пролому ж. И паки, тихим образом, держась первой своей речи, стал спрашивать у меня про вышеупомянутую особу, где она содержится? На что я ему ответствовал, чтоб он смотрел на меня, как я буду, кивая головою, ему знак показывать, то б он на ту сторону оглянувся, примечал, и где может увидит замазанные у казармы 8 окошек, тут он сидит. А поравнявшись против тех казарм, действительно я оному о месте содержания упомянутой особы и указал, давая о том знак вышереченным образом; при чем объявленный князь, прилежно на сии казармы всматриваясь, со внутренним сожалением мне сказал об оной особе такими речами: “Вот этот человек безвинный от самых младенческих лет содержится!”, что и я равного ж содержания речьми ему ответствовал; после чего оный князь паки мне выговорил, что его “ведь-де можно и его величеством назвать”. На что я ему сказал: “Не спорно, можно!” и потом мы, уже не распространяя далее разговоров, пришед, сошлись вместе с ходящими по крепости при коменданте приезжими, с коими и вошли в покои комендантские» (курсив наш. – О. И.)[1545].

Ключевыми тут, на наш взгляд, являются следующие слова: «Ведь-де можно и его величеством назвать». Чефаридзев, кажется, подталкивает Мировича к важному выводу; а приняв его, можно от «назвать» перейти к «провозгласить». Да, все приведенные заявления князя Чефаридзева выглядят провокационными. Возможно, он не знал, на какую почву ложатся его слова, но не исключено и обратное: «разогревая» своими разговорами Мировича, Чефаридзев выполнял чье-то задание, заранее зная о его положительной реакции и считая себя в безопасности от возможного решительного противодействия Мировича – немедленного сообщения коменданту.

«А оттуда оный же князь и находящийся при канцелярии действительного] ст[атского] советника] Теплова статский (сенатский регистратор Бессонов. – О. И.), – рассказывал далее Мирович, – мало помешкав, пошли вдвоем за крепость, где они и ходили с час или более, по крайней мере, до самого того времени, как уже кушать начинать стали, и для того, чтоб шли и они к обеду по зову комендантскому, я за ними ходил и нашел их стоящих у бастиона, между собою разговаривающих, откуда они со мною пришед, все у коменданта и кушали» (курсив наш. – О. И.)[1546].

Весьма любопытное уединение людей, связанных с Тепловым. Чефаридзев показал о своем разговоре с Бессоновым следующее: «И, тем окончив речи (с Мировичем. – О. И.), пошли к коменданту, откуда он, Чефарыдзев, с регистратором Бессоновым вышед, ходили за крепостью, где его Бессонов спросил, о чем он разговаривает с офицером. Против чего Чефарыдзев, ответствуя, сказал, что оный-де офицер сказывает, что здесь есть первый номер “И”. А как спросил его Бессонов, что заключается из того, то Чефарыдзев ответствовал, что здесь содержится Иван Антонович. За что его Бессонов, ударяя в голову, сказал, что “полно врать, дурак, да у дурака и спрашиваешь, не ври больше!”»[1547]. Разговор, тут упомянутый, наверняка не ограничился двумя фразами, если Бессонов и Чефаридзев ходили с час или более.

По словам Чефаридзева, Мирович также говорил ему: «Жаль, что у нас солдатство несогласно и загонено, а ежели бы были бравы, то бы я Ивана Антоновича оттуда выхватил и, посадя на шлюбку, прямо прибыл бы в С[анкт]-Петербург и к артиллерийскому лагерю представил бы». Когда же Чефаридзев спросил, что это значит, то Мирович будто бы отвечал: «А что б значило, то и значило! Как бы привез туда, так бы окружили его с радостью»[1548]. Предмет для размышления был сообщен весьма прозрачно.

Далее Чефаридзев показал, что, покидая крепость, он шел с Мировичем позади остальных и будто бы сказал ему «в разуме том, чтоб не попался он, Мирович, в беду: “Смотри, брат!” А Мирович ему на то ответствовал, что “я давно смотрю и сожалею, что времени недостает с ним, Чефарыдзевым, поговорить, да к тому же де у нас и солдатство несогласно и не скоро к этому приведешь”. Противу чего Чефарыдзев ему отвечал: что-де “это правда, и я знаю”. А подходя к шлюпке, как регистратор Бессонов просил оного Мировича, ежели будет в Петербурге, то б его посетил, то притом и он, Чефарыдзев, равномерно тож[344] и при самом входе на шлюпку, прощаясь с Мировичем, просил, чтоб посетил их, как будет в Санкт-Петербурге, и с тем расстались…»[1549]. Странно, что Бессонов, зная об опасных словах Мировича, однако приглашал его к себе.

Любопытно, что князю и регистратору поставили в вину то, что они не доложили властям о словах Мировича: «А о сих слышанных им от Мировича речах он, Чефарыдзев, как господину коменданту Бередникову по бытности в крепости, так и по прибытии в Санкт-Петербург никому не объявил… С каких же равных причин, может, и регистратором Бессоновым, а паче что и он без ведома своей команды из Санкт-Петербурга отлучился, о сказанных ему Чефарыдзевым словах донесение учинить оставил»[1550].

Но последствия были разные. Князя Чефаридзева присудили к лишению всех чинов, тюремному заключению на шесть месяцев и посылке «в отдаленные полки в солдаты»[1551]; было ли исполнено в точности это повеление, мы не знаем. Корф пишет, что Чефаридзева послали рядовым в Астраханский гарнизонный батальон[1552]. О регистраторе Бессонове, который даже не был допрошен, суд постановил: «Как ни в чем не виновного, оставить без всякого наказания»[1553]. Более того, через некоторое время он «был употреблен Паниным и Тепловым по секретнейшему делу о содержании остальных членов Брауншвейгского семейства в Холмогорах»[1554]. Примечательно, что Чефаридзев защищал служащего Теплова, говоря, что «он, Чефарыдзев, с регистратором Бессоновым никаких к тому клонящихся разговоров, которые у него, Чефарыдзева, с Мировичем были, не имел, и от него на то ничего не слыхал, кроме того как выше сего упомянуто»[1555].

Следствие явно пыталось снять часть вины с князя Чефаридзева. В деле говорится: «…И хотя Чефарыдзев из вышепрописанных с Мировичем имевших разговоров и немалого, хоть не настоящего с тем о Мировичевых намерениях сведения получил, что заподлинно куда они клонятся, не знал и как в непристойном и ему неприличном деле разговоров возыметь, так и в том, что об них, а паче о тех Мировичевых словах, коими он ему прямо отозвался о освобождении и привозе Ивана Антоновича к артиллерийскому лагерю действительно винным себя учинил, и в том признается, но как Мирович сам показывает, что он, Чефарыдзев, всемерно его, Мировичева, самого того злодейского намерения и предприятия, которое он, Мирович, напоследок точным делом исполнил, отнюдь совсем не знал, следственно, хотя в тех говоренных между ими речах, которые выше сего упомянуты, он, Чефарыдзев, известным и учинился, но и то в знание его, Чефарыдзева, вошло с одной его простоты, а его, Миро вина, действительно злоковарным выведыванием приведен, как то он, Мирович, и старался более его себе подобным учинить и тем, буде случай допустит к вступлению в точное с ним согласие, его заранее приуготовить…» (курсив наш. – О. И.)[1556]. Итак, Чефаридзев все делал «со своей простоты», а Мирович «злоковарно». Возможно, все было как раз наоборот.

После отъезда посетителей Мирович продолжал думать о реализации своего плана. И тут произошло очередное странное событие, которое должно было разрушить все мечты Мировича. Он показывал следствию: «Как я о сем моем предприятии выдумывал способы, ходя по крепости один, в то время увидал я у той казармы, где та персона, которую я освободить хотел, содержалась, стоящего перед крыльцом караульного, при оной особе находившегося капитана Власьева, с коим, по учинении взаимственного поклонения, приближившись оный ко мне, пошли с ним прохаживаться по галерее; которому я начал в своих намерениях открываться таким образом, как я выговорил ему: “Не погубит ли он меня прежде предприятия моего?”, то он, не допустя меня далее до разговору, ту мою речь прервал и сказал, что когда оно такое, чтоб к погибели моей следовало, то он не токмо внимать, ниже и слышать о том не хощет; и с тем, не разговаривая уже больше ничего, сошед с галереи, пришли на пристань и, немного там посидев, пошли обратно в крепость, и в воротах звал я его в свою кордегардию посидеть, но он отозвался тем, что им никогда и ни к кому, т. е. как нам к ним, так им к нам, ходить не можно. Где с ним и расстались…» (курсив наш. – О. И.)[1557].

Обращает внимание то, что Мирович будто бы знал Власьева, который вполне обыкновенно обменялся с ним приветствиями и даже пошел прогуляться. Если же это не так, то становится совершенно непонятным, как Мирович мог «начать открываться» совершенно незнакомому человеку. Что он ждал от Власьева: сочувствия или даже поддержки? Нельзя совершенно исключить, что кто-то из приезжавших накануне мог ему подсказать, что Власьев из числа «сочувствующих Ивану Антоновичу». Странной кажется и реакция Власьева на слова Мировича; он должен был узнать точно, в чем состоит «предприятие».

Судя по всему, Власьев не сразу решился сигнализировать о состоявшемся у него с Мировичем разговоре. Более шести часов он, по-видимому, над чем-то размышлял. В повторном совместном рапорте с Чекиным он пишет Н.И. Панину, что «как сего июля от 4 числа писанной мною всепокорнейший репорт для отправления вашему высокопревосходительству я персонально господину полковнику Бередникову после полуночи во втором часу вручил и оной господин полковник того же часа отправил с нарочно посланным при мне…» (курсив наш. – О. И.)[1558].

Первый рапорт был подписан только Власьевым; не исключено, что Пекин почему-то не согласился его подписать. О чем караульные Ивана Антоновича могли говорить в те часы, можно лишь догадываться. Примечательно и то, что власти не поставили в вину караульным офицерам этой задержки, хотя, если бы Власьев был более оперативен, можно было бы схватить Мировича, избежать бунта и убийства секретного арестанта. Это понимали и следователи. В «Экстракте» говорится: «А как изо всего вышеписанного, а паче из разговоров, чинимых капитаном Власьевым с подпоручиком Мировичем, по справедливости оказывается, что когда он, капитан Власьев, из говоренных Мировичем слов основательное сумнение возымел, и комендант полковник Бередников, сколь бы то малое пред тем время ни было, как то Мирович свое злодейство предприял, от оного капитана уведомленным состоял, то всемерно арестованием оного Мировича или отлучением иным образом его от команды, или высылкою из крепости, того злого приключения предупредить себя в состоянии видеть мог и того учинить неотменно долженствовал бы. И дабы еще и в том самую сущую истину изыскать, то как полковнику Бередникову, так и капитану Власьеву учиняемы были в том допросы…» (курсив наш. – О. И.)[1559].

Коменданта и Власьева допросили. «Полковник и комендант Бередников, – говорится в «Экстракте», – в ответе своем показал, что такие разговоры, и о чем, и где были у капитана Власьева с подпоручиком Мировичем, и в которые часы, он не видал, и ему Власьев не объявлял. А капитан Власьев в ответе своем объявил, что он о слышанных от Мировича речах оному полковнику не доносил потому, что, как ему из тех мировичевых слов такого воспоследования действительно мировичева злодейства, какого то напоследок самым делом оказалось, заключить было не можно. И не предпринимая он из того еще какой опасности, о том, яко вероятности еще не имевшем и в коротких словах Мировичем говоренном, деле, дабы тем напрасно в затруднения не войти, а паче в том рассуждении еще не донес, что по возложенной на него и товарища его поручика Чекина комиссии им отнюдь ни до кого в каком бы то обстоятельстве ни было, опричь того, к кому им собственно корреспондоваться повелено, адресоваться не велено, почему открываясь о том того ж июля 4-го числа часу в шестом после половины дня своему товарищу поручику Чекину, за довольное быть признали донесть господину действительному тайному советнику сенатору и кавалеру Никите Ивановичу Панину, в последование коего написав он, Власьев, о том Мировичеве к нему учиненном отзыве рапорт и запечатав оный, понес господину коменданту полковнику Бередникову для отправления в Царское Село пополуночи в первом часу с требованием оного об отсылке. Коим того ж часа послано было за канцеляристом Михайловым и, сделав свой куверт, отправил с сержантом Иштиряковым, повелевая караульному унтер-офицеру фурьеру Лебедеву, чтоб оного сержанта и канцеляриста с гребцами за крепость выпустить» (курсив наш. – О. И.)[1560].

Если никаких серьезных причин для беспокойства в словах Мировича не было, то зачем было тогда советоваться с Чекиным и глубокой ночью посылать письмо Панину[345] (да и было ли последнее написано именно тогда, а не после событий в свое оправдание)? Почему не подписал этого письма Пекин, если с ним советовался Власьев, и они приняли общее решение? Следственная бригада не могла проверить Власьева, который ей показал, что понес письмо Бередникову в первом часу пополуночи, а в письме к Панину сообщал, что «я персонально господину полковнику Бередникову после полуночи во втором часу вручил». Неужели он шел целый час до дома коменданта? Последний, кстати сказать, подтверждает, что Власьев был у него «пополуночи во втором часу» (см. ниже).

Нельзя исключить и того, что караульные смотрели дальше, зная, что бунт может принести им долгожданное освобождение от их многолетней службы при Иване Антоновиче. Тут стоит напомнить, что в именном указе от 3 августа 1762 года императрица обещала оставить Власьева и Чекина в Шлиссельбурге лишь на «некоторое еще время». Однако время шло, а все оставалось в прежнем положении.

Потеряв терпение, Власьев и Пекин 29 ноября 1763 года послали рапорт Панину, в котором просили его освободить их от тяжелой службы. Панин отвечал им через месяц следующим письмом: «Благородные господа капитан Власьев и поручик Пекин. Ее и[мператор] ское в[еличе]ство о вашем трудном житии довольно известна и принимать изволит сие ваше терпение за особливую присяжную к себе верность и службу к отечеству. Вследствие чего награждает вас из своей монаршей к вам милости каждому по 1000 руб., обнадеживая при том вас не токмо впредь своею высочайшей милостию, на и скорым разрешением и освобождением от сих ваших долговременных трудов. Я же с моей стороны уповаю, что оное ваше разрешение не дале, как до первых летних месяцев продлиться может. И для того рекомендую вам еще принять до того времени, так как верным и честным офицерам, сию службу ее и[мператор]ского в[еличест]ва терпеливо, которая вас достойнейшими учинит и вящего ее и[мператор] ского в[еличест]ва награждения» (курсив наш. – О. И.)[1561].

В первом рапорте Власьева (без подписи Пекина) Н.И. Панину говорилось: «Всепокорнейше доношу вашему высокопревосходительству сего июля 4 дня после полудни в пятом часу вышел я для прогулки в крепости и сошелся со мною находящейся в шлюссельбургской крепости караулной обер-офицер смоленского пехотного полку и начал мне говорить: “Смею ль я вас просить?”, и я ему на то сказал: “О чем?”, и он мне и начал говорить: “Ежели дозволите мне вам говорить и не погубите меня, ведая, что я от того погибнуть могу”, и я, как оное от него услышал, и пришел в великое недоумение и говорил ему: “Говорите, что до меня вам касается, что ж противно регулу, то вы и сами знаете, что мы присяжные люди”, и я ему о том знать не дал, что во оное вступился, а приметя из тех разговоров, что клонится до нашей комиссии, и тем оное и кончалось» (курсив наш. – О. И.)[1562]. Повторяем, неизвестно, когда писался этот рапорт; отсутствие подписи Пекина можно трактовать и в том смысле, что он не хотел участвовать в подлоге Власьева.

Итак, Мирович выдал свое намерение тому, кому как раз и знать о нем ни в коем случае было нельзя. Правда, это донесение до Панина не дошло. Комендант И. Бередников в своем рапорте от 5 июля писал: «Сего числа по полуночи во втором часу находящейся в слисельбургской крепости у безымянного колодника капитан Власьев для отправления вашему высокопревосходительству всепокорнейшего репорта в квартире у меня был, которой приняв, я до вашего высокопревосходительства отправил с сержантом санкт-петербургского гарнизона Яковом Иштириковым. Но стоящей во оной крепости в недельном карауле смоленского пехотного полку подпорутчик Василей Яковлев сын Мирович оного Иштирякова в крепостных воротах одержал»[1563]. Тут можно только отметить продуманность действий Мировича, предупредившего возможные связи крепости с внешним миром.

О переживаниях самого Мировича мы узнаем из дела, что в ночь на 5 июля он не спал; неожиданно к нему пришел караульный унтер-офицер Лебедев и объявил, что комендант велел, не беспокоя его, пропустить из крепости гребцов; Мирович приказал это исполнить. «Но притом, – говорит он, – опасаясь, о сем мною начинаемом капитану разговоре, от него коменданту доноса, я спросил Лебедева: кто у коменданта есть? На что он сказал, что сидит капитан Власьев[346]. Итак, я уже стал приходить по сим примечаниям в страх. Однако ж, между тем, паки в половине 2-го часа он же, Лебедев, пришед ко мне, объявлял, что велено от г[осподина] коменданта пропустить в крепость канцеляриста и гребцов, коих я и велел пропустить, а как уже в последний пришед Лебедев сказал мне, чтоб пропустить из крепости обратно гребцов, то из всего оного точно я и заключил, что мои речи, конечно, коменданту донесены, следственно, потому уже и неблагополучие на меня приспело. Тогда, так как уже мое предприятие было и мысли все к тому приняты, положился я на единственную удачу и тотчас, не медля далее, как был не одет, забрал свой мундир, шарф, шпагу, шляпу и прочее в руки, тотчас сбежал (из офицерской кордегардии) на низ в солдатскую караульню и кричал всем караульным: “К ружью!”» (курсив наш. – О. Я-.)[1564]. Вызывает удивление весьма странная реакция Мировича; что он хотел получить после несостоявшегося разговора с Власьевым? Мирович был не настолько глуп, чтобы не заметить его отрицательной реакции.

Дальнейшие действия показывают оперативность и разумность поведения Мировича. «И для того, ни мало не медля, – показал он следствию, – той команде тотчас приказал заряжать ружья. А между тем, откомандировав из фрунта при одном капрале двух солдат к воротам, к калитке, где без того обыкновенный часовой стоял, отправил с приказанием, чтоб никого они из крепости не выпускали. А в то время комендант[347] из своих покоев вышел возле крыльца оных покоев и вскричал мне: “Господин офицер! Что ты такое делаешь и на что сбираешь людей?”. На которые его речи я, не говоря ничего, а, имея в своих руках ружье, тотчас, бросясь к нему, ударил его ружейным прикладом в лоб, приговаривая ему: “Что ты здесь держишь невинного государя!”, на что он мне сказал: “Я здесь не имею никакого государя, а имею присланного арестанта; а что ты делаешь, то делай!” В самое ж то время я, взявши оного за ворот халата, и отдал команде своей солдатам под караул с тем, чтоб он как солдатам, так и солдаты с ним ничего не говорили» (курсив наш. – О. И.)[1565]. «А что ты делаешь, то делай!» – удивительные слова! Вместо того чтобы призвать Мировича исполнять присягу, комендант поощряет его.

Здесь же стоит заметить один странный приказ Мировича: захватив пушку, он приказал стрелять из нее по всем, пытавшимся вырваться из крепости, но пропускать тех, кто в крепость едет[1566]. Екатерина обратила внимание на этот пункт показаний Мировича; в письме к Н.И. Панину она замечала: «Написано в допросе, что окроме маленьких шлюпов впускать злодей не велел, что подает причины думать, будто он секурса[348] ждал…»[1567] Правда, в этом примечательном пункте в показаниях Мировича и его солдат возникли разногласия. В «Экстракте» дела говорится: «А стоящий на том бастионе солдат Иван Сарасухин да у крепостных ворот солдат Иван Жданов в ответах своих показали, что они от Мировича о заряде ружья приказ в тож время, как и он, Мирович, объявляет, слышали и те ружья заряжали. И из них Жданову двоекратно от Мировича приказано было как из крепости, так и в крепость никого не впущать. А чтоб такой приказ от Мировича был, ежели кто из крепости прорвется и поедет на лодках, по тех стрелять, а кто в крепость поедет, таковых пропускать, о том в ответах оных двух солдат яко же и всех бывших во время тревоги на часах не значит. О чем в последнем своем о разноречиях ответе он, Мирович, показал, что было ли в такой силе от него часовым приказание, того он уверить потому не может, как в тогдашнее время другими и гораздо важнейшими мыслями он наполнен был, и может-де, что сие приказание единственным ему тогда воображением только было»[1568].

Предполагал ли Мирович, что его кто-то поддержит? Этого исключить совершенно нельзя. М. Корф пишет по поводу показаний Мировича, связанных с данным пунктом дела: «Объяснения, данные подсудимым и по этому предмету, столь же мало убедительны и представляются такою же поверхностною, никем не исследованною отговоркою. Будто бы он тут имел в виду вообще прибытие кого бы то ни было в Шлюссельбургскую крепость и думал заставить таких приезжих действовать с собою заодно»[1569]. Но вполне возможно, что Мирович имел в виду стихийное движение в пользу Ивана Антоновича, начало которому должно было положить его освобождение. Последующие события (после убийства Ивана Антоновича) показали правильность оценки ситуации Мировичем.

Весьма любопытно, что Мирович с приятелем планировали первоначально устроить маскарад: Ушаков должен был явиться в крепость под видом штаб-офицера с именным указом Екатерины II, который предполагалось вручить Мировичу. В его бумагах этот поддельный указ сохранился; он переписан рукой Мировича и имеет подпись императрицы, как замечает Корф, «довольно удачно подделанную». Факт примечательный! Правда, возникает вопрос о том, где мог Мирович видеть подпись Екатерины II, и не просто видеть, но и иметь время «удачно подделать»? В указе предписывалось арестовать коменданта, а Ивана Антоновича «со всякою подданнейшею честию» привезти в Сенат[1570].

Вместо указа Мирович зачитал солдатам манифест от имени Ивана Антоновича, который предусмотрительно хранил в «расселине стены»[1571]. При этом был прочтен не весь манифест, а, по словам самого Мировича, «одни те только выражения, который были больше, по моему мнению, команду тронущие и к намерению их возбудить могли б, а не с самого начала оного ниже до конца, но средину написанного, и того содержания, как и выше упомянул». Судя по тому, что один солдат будто бы запомнил лишь слова «об увезенной казне», речь шла именно о том, что Панин назовет «дерзостными и поносными речами».

Ход дальнейших событий известен. Простая перестрелка с отрядом, охранявшим Ивана Антоновича, не принесла Мировичу успеха[349]. Тогда он приказал привезти пушку. Это был решающий аргумент. Власьев писал, что его солдаты еще сопротивлялись, «егда б не воспрепятствовало нам столь устрашимое орудие, каково есть пушка. И как уже увидали, что привезенную пушку стали заряжать и действительно зарядили, в таком случае яко сильнейшаго истребителя человеческого пред своими глазами предстоящего, и в самое ж в то время команду, прежде залпом ружейных выстрелов прогнанную и рассыпавшуюся, видя паки на нас идущую, не нашлись инако в состоянии быть, как для спасения всей нашей команды от напрасной и невременной смерти сему внутреннему и усугубленно злейшему неприятелю уступить; но не прежде того, как уже та особа, получением коей Мирович себя ласкал и за главнейшую себе добычу иметь поставлял, жизнию от меня с поручиком истреблена была»[1572].

На самом деле Мирович не стал бы стрелять, опасаясь ранить Ивана Антоновича. Он и сам так показал следователям: «…Хотя-де сии речи о стрелянии из пушки им и говорены были, токмо он в том намерении не был, чтоб пушечного пальбою команду овладеть. А только к одному той гарнизонной команды устращиванию с намерением то чинил с тем, чтоб буде они с трех посылок не сдадутся и останутся со своим устремлением, то идти ему уже со своею командою на оных грудью на штыках»[1573].

После убийства арестанта Власьев и Пекин, заперев дверь каземата, снова вернулись к своей команде. В это время пришел к ним посланный от Мировича сержант, который уговаривал их не стрелять, под угрозой применения пушки. Они отвечали, что стрелять не будут. Услышав это, Мирович «с великим восхищением» бросился во главе своих солдат к казарме принца. «Пришед к переходу, стоящему через канал, – рассказывает он, – я было пошел с командою через оный, но, не упомню, кто из солдат меня удержал и сказал: “Не ходи, батюшка, заколют вас, а пропусти нас наперед”, почему я человек с 6 пропустил, а за ними пошел я, а за мною команда. И вшед в сени и в тое казарму, где Иван Антонович содержался, увидал, что огня нет, то тотчас послал из солдат, не знаю кого, чтоб принесли огня». Тут, увидев поручика Пекина (Власьев был в то время в стороне, окруженный солдатами Мировича), схватил его за руку и кричал: «Где государь?». «Я ему ответствовал, – рассказывал, наверняка приукрашивая свое поведение, Пекин, – что у нас есть государыня, а не государь». Тогда Мирович, будто бы сильно толкнув его в затылок, сказал: «Поди укажи государя и отпирай двери!» «Почему я, – рассказывает Пекин, – видя себя принуждаемого множеством при нем находящихся солдат, отпер ему двери». Когда принесли огонь для освещения помещения, Мирович будто бы сказал, держа Пекина левой рукой за ворот, а в правой руке – ружье со штыком: «Другой бы тебя, каналья, давно заколол». Потом в казарму вошло много солдатства, и между ними капитан Власьев.

«Как я в казарму вошел, – рассказывал Мирович, – то увидал лежащее среди казармы, на полу, заколотое мертвое тело; то, смотря на тех офицеров (“и бросив на стол ружье”, – прибавляет Пекин), сказал им: “Ах вы, бессовестные! Боитесь ли Бога! За что вы невинную кровь пролили?” На что они мне сказали, что “мы то делали по повелению”, спрашивая при том меня: “А вы от кого пришли?”, на что я им сказал: “Я пришел сам собою”, и они мне на то сказали: “А мы все сие делали по своему долгу и имеем указ”, который мне и давали читать, но я оного от них не принял» (курсив наш. – О. И.)[1574].

Речь, несомненно, шла о секретной инструкции Панина. Потом перед Веймарном Власьев утаил, что у них была инструкция, в которой предписывалось не отдавать Ивана Антоновича никому живого. Власьев показал, что они отвечали Мировичу: «Кто над ним (Иваном) что сделал, тот поступал по указу». «Только, – прибавил он, – оного (указа. – О. И.) я никогда и ниоткуда не имел, следственно, у меня как в руках не было, так и показывать было нечего, а сказали мы об указе от смертного страха»[1575]. Примечательно, что даже в рапорте к И.И. Панину Власьев и Пекин старались не упоминать инструкции. «…И мы, – писали охранники, – видя оное, что уже их весьма против нас превосходная сила, имеющегося у нас под содержанием арестанта обще с поручиком умертвили»[1576]. На самом деле Ивана Антоновича убил один Власьев[1577]. Чувствовал ли он себя виновным перед правительством, или еще какие-то неизвестные нам мотивы толкнули его первым нанести смертельный удар, нам неизвестно.

На первый взгляд получается так, что если бы не панинский секретный указ, то Иван Антонович был бы жив, и Мирович освободил его. Что могли противопоставить 16 человек пушке и 38 вооруженным солдатам[1578]? На самом же деле смерть Ивана Антоновича была предрешена. Нужен был только смелый, но не очень умный человек, которого можно было умело склонить к попытке освобождения секретного арестанта. Лучше всего, чтобы он был один, так как большее число заговорщиков могло, обсуждая проблему, принять какое-либо непредсказуемое решение (хитрость) или догадаться о том, что их мероприятие обречено на провал, и поэтому от него отказаться. А это разрушало планы Панина и его команды. Поэтому они и ездили в крепость, чтобы убедиться в решимости Мировича и оценить ситуацию. Ни Власьев и Пекин, ни Мирович не знали, что они лишь актеры в умело поставленном спектакле. Полагаем, что и Екатерина II ничего не знала об истинных планах Панина; вряд ли она на них согласилась – слишком неустойчивой еще была ситуация. Случайное освобождение Ивана Антоновича могло привести к новой революции.

Дальнейшее поведение Мировича свидетельствует о том, что он вел себя вполне достойно. Он подошел к телу Ивана Антоновича, поцеловал его руку и ногу и приказал солдатам положить тело на находившуюся в казарме кровать, на которой покойного вынесли на «фрунтовое место». Мирович приказал своей команде построиться в четыре шеренги и сказал ей, что должен отдать «последний долг своего офицерства», «для чего и велел бить утренний побудок и, пробивши оный, в честь мертвого тела велел бить полный поход и всей команде сделать на караул, причем я сам салютовал». Потом, подойдя к телу и поцеловав его руку, Мирович сказал: «Вот, господа, наш государь Иван Антонович! И теперь мы не столь счастливы, как бессчастны, а всех больше за то я претерплю, а вы не виноваты и не ведали, что я хотел делать, и я уже за всех вас буду ответствовать и все мучения на себе сносить!» Мирович стал целовать солдат своей команды и тут был арестован[1579].

Вина за убийство ложилась на Власьева и Чекина. Правда, Панин в ответе на их рапорт пытался успокоить и ободрить их. Он писал: «Я исправно получил рапорт ваш от вчерашнего числа о происшедшем у вас наизлостнейшем возмущении. Извольте оставаться уверены, ваши благородия, что как вы при сем отчаянном случае все то исполнили, что от чести, долга и верности офицерской требовано быть может, так и ее императорское величество наша всемилостивейшая государыня, конечно, высочайше признать соизволит сию вашу важную услугу, и потому вы без особливого монаршего награждения не останетесь. А между тем и пока я получу из похода от ее величества дальнейшую высочайшую резолюцию, имеете вы остаться в Шлюссельбурге при тамошнем коменданте в особливое ему вспоможение на настоящий первый случай» (курсив наш. – О. И.)[1580].

Вместе с тем Н.И. Панин сделал все, чтобы его имя не прозвучало в неприятном для него свете для следствия; прежде всего необходимо было изъять у охранников свою инструкцию. 12 июля Н.И. Панин писал коменданту Бередникову: «Впрочем, ваше высокоблагородие имеете объявить сей ордер (о назначении Веймарна. – О. И.) господам] Власьеву и Чекину и приказать, чтоб они все имеющиеся у них указы и другие повеления, касающийся до содержания бывшей их комиссии, не оставливая при себе ничего, запечатав в один пакет и адресовав на мое имя, вам отдали. Вы же, купно со всеми у вас находящимися на ваше имя указами и ордерами также запечатав и адресовав ко мне, извольте вручить генералу Веймарну для отправления ко мне» (курсив наш. – О. И.)[1581].

Итак, на имя Панина уходили два конверта. Бумаги первого не должны были быть вместе с бумагами второго. Если мы правильно понимаем этот текст, Веймарн должен был только передать бумаги Власьева и Чекина Панину, не знакомясь с ними. При этом Никита Иванович, по нашему мнению, создавал иллюзию «не важности» документов, как в свое время секретного арестанта (о чем, как мы помним, говорилось в инструкции коменданту). Все было исполнено 24 июля; при этом к Панину была отослана его печать, которой для предосторожности Власьев и Пекин должны были запечатывать свои рапорты[1582].

Следует заметить, что следствие началось 17 июля[350], то есть Веймарн, вероятно, даже не знал о наличии особых бумаг у Власьева и Чекина[1583]. А если бы знал, то что он мог сделать? Веймарн понимал, что обо всех секретных бумагах должно быть известно императрице. Она сама писала Панину еще 9 июля относительно Веймарна: «Вы ему сообщите те бумаги, которые для его известия надобны, а прочие у себя храните до моего прибытия»[1584]. Нельзя исключить того, что Екатерина II в частной беседе Веймарну кое-что об этом рассказала и ориентировала его не расширять и не углублять дело.

Однако слухи о смерти Ивана Антоновича проникли уже за крепостные стены. А. Бюшинг, свидетель реакции жителей Петербурга на произошедшее в Шлиссельбургской крепости, писал: «Слух о печальной кончине Ивана Антоновича достиг Петербурга в тот же самый день, и когда он на другой день подтвердился, то горесть и недовольство сделались всеобщими. Невозможно описать, как смело и горячо толковало о происшествии само простонародье на улицах. Тело умерщвленного принца в самом простом гробу и в том же тулупе, которым он прикрывался во время сна и который был на нем в минуту умерщвления, выставили в крепостной (Шлиссельбургской. – О. И.) церкви, и стечение народа, приходившего на него посмотреть и оплакать его, было необыкновенно велико; вследствие чего последовало повеление закрыть гроб[351]. В гвардейских полках убийство принца произвело большое волнение, которое в ночь с 13 на 14 июля усилилось до того, что можно было опасаться самых худых последствий. Их избежали тем, что князь Александр Голицын велел публично раздать полевым полкам, расположенным под Петербургом, порох и пули: это наложило узду на гвардию, и все успокоилось»[1585].

Реакция властей

Н.И. Панин находился при великом князе Павле Петровиче в Царском Селе, где он получил первые рапорты из Шлиссельбурга. 6 июля Никита Иванович писал коменданту Бередникову: «Репорт ваш от вчерашнего числа я сегодня пред полуднем получил исправно.

Учиненное злодейство и измену на карауле в крепости вашей находившегося Смоленского полку подпоручика Мировича я с таким же удивлением в нем увидел, с каким совершенным удовольствием тут же нахожу вашего высокоблагородия и г[оспод] капитана Власьева и поручика Чекина оказанную присяжную верность к своей всепресветлейшей самодержице и к любезному отечеству; за что я первою должностью поставляю высочайше мне вверенной по особливой комиссии над вами команды вас наивернейшим образом обнадежить высокомонаршею ее императорского величества милостиею и награждением. Вам известно, что ее императорское величество ныне высочайшее свое присутствие в Риге имеет, а по исчислению дней похода и тамошнего пребывания чаятельно чрез два или три дня от сего числа оттуда выехать изволит для возвращения в С[анкт]-П[етер]бург. В рассуждении чего я вышеупомянутый ваш репорт и со всеми принадлежащими к нему бумагами, от вас присланными, сего же числа отправляю с нарочным курьером к ее императорскому величеству».

Панин приказывал содержать Мировича и его сообщников – «буде они есть» – под крепчайшим караулом и в крепость и из крепости никого не пропускать; для содействия Бередникову и предварительного сбора сведений в Шлиссельбургскую крепость был командирован подполковник Кашкин. В примечании к этому письму Панин дал и инструкцию относительно тела Ивана Антоновича: «Мертвое тело безумного арестанта, по поводу которого произошло возмущение, имеете вы сего же числа в ночь с городским священником в крепости вашей предать земле, в церкви или в каком другом месте, где б не было солнечного зноя и теплоты[352]. Нести же его в самой тишине несколькими из тех солдат, которые были у него на карауле, дабы как оставляемое пред глазами простых и в движение приведенных людей тело, так и с излишними обрядами пред ним погребение оного не могло их вновь встревожить и подвергнуть каким-либо злоключениям» (курсив наш. – О. И.)[1586]. Зачем о мертвом теле писать, что оно принадлежало «безумному арестанту»? Зачем такого было вообще убивать? Или поэтому его так просто и убили, как животное… А если бы он не был безумным, что тогда?

И.И. Панин, по-видимому, полагал, что «дело Мировича» будет вести он. Однако среди людей, близких к Екатерине, были другие мнения. Современник событий Бюшинг рассказывает: «Сенатор Иван Неплюев вздумал было принять на себя распоряжение следствием и забрать под арест около 40 человек, подозреваемых им в принятии участия в возмущении[353], но Панин не допустил до этого»[1587]. Напомним, что И.И. Неплюев был в то время главнокомандующим в Петербурге. Поэтому он счел своим долгом доносить императрице о ходе событий. Неплюев писал 8 июля императрице: «Князья Голицын и Вяземский были у меня ночью не один раз, и потому нельзя не приметить такого движения другим; то я обще с князьями Голицыным и Вяземским положили разгласить здесь, что той ночи пойманы зажигальщики и из них хозяин взят под караул, а прочие разбежались».

Далее в том же письме Неплюев сообщал: «7-го числа в 10-м часу утра, пришед ко мне, генерал-поручик Дебоскет и генерал-майор Мартынов объявили полученный ими от находящегося в Шлюссельбурге артиллерийского офицера рапорт, из коего я заключил, что так как происшествие было не тайным образом, то может совершенно сведомо быть и здесь в городе, а оттого не произошло б каких противных разглашений, и потому рассудилось мне, по согласию с помянутыми князьями Голицыным и Вяземским, дать знать гвардии полков оставшимся здесь главным полковым командирам, обер-коменданту и генерал-полицеймейстеру таким образом, что в Шлюссельбурге у армейских с гарнизонными солдатами была драка и до такой крайности дошла, что палили друг по друге из ружей, а сие произошло, видится, ни от чего инаго, как от пьянства, и так чаятельно, что здесь в городе скоро о сем сведомо будет; то если до них по какому случаю дойдут от подкомандных им какие доносы или с каким вымышленным прибавлением излишние толкованья, то б они, поколику обязывает их верность к вашему величеству, таковых слухов за самую важность не принимали, буде разве откроется что противное, а сказать таковым могли, что это произошло от пьянства. За что виновные и наказаны будут». В конце Неплюев говорил: «Сейчас все господа здешние командиры, быв у меня, засвидетельствовали, что за помощиею Божиею все во всем и во всех командах спокойно и благополучно, и я вашему императорскому величеству то ж засвидетельствовать честь имею. Хотя ж ведаю под рукою от разных людей, что о происшествии в Шлюссельбурге ведомость есть, однако, говорят без всякого уважения, чего кажется и пресекать нужды нет; но, однако ж, как я, так и г[оспода] командиры надлежащего предостерегать не оставим»[1588].

Неплюеву императрица отвечала: «Я весьма довольна умными и усердными вашими распоряжениями по шлюссельбургской нелепе; я спешу к вам возвратиться, где увижу, надеюсь, скорое окончание сего безумного дела. Князьям Голицыну и Вяземскому прошу поклониться от меня; весьма жаль, что Аполлон Ушаков утонул; сумнительно, что б брат его знал его мысли, однако хорошо сделано, что арестован»[1589].

Панин хотел смягчить настороженность Неплюева; он писал: «Почти невозможно было думать, милостивый государь мой, а еще меньше предостеречь, чтоб упоминаемая (в ваших письмах. – О. И.) молва не произошла в городе. Но как во всех происшествиях примечается, что нет зла, которое 6 не имело в себе же самом совсем ничего к своему поправлению, то и теперь можно сказать, что между распространившеюся молвою смерть фантома, для которого злодейство предпринято было, тем более может обнадежить общее спокойствие. Причем разумные меры предостережения вашего высокопревосходительства, конечно, утвердят оное» (курсив наш. – О. И.)[1590].

Кажется, Панин даже не скрывал своей радости по поводу смерти Ивана Антоновича. В этом отношении весьма любопытно, что у Никиты Ивановича подозрительно быстро возникла своя концепция событий. В первом же донесении Екатерине, от 6 июля, он писал: «Ваше императорское величество просвещенным Вашим проницанием сами усмотреть соизволите, что нет в сем предприятии пространного заговора, а дело произведено было отчаянною ухваткою». В письме от 7 июля Панин подтверждает свою точку зрения захваченными у Мировича бумагами: «Его сочинения вирши алегорические довольно доказывают, что сия измена его одним фанатическим безумием затеяна»[1591]. Нельзя исключить того, что «вирши» Мировича были известны братьям Паниным задолго до того, как они попали в руки следствия.

Но у императрицы была другая точка зрения на дело Мировича, которая определялась письмом от графа А.Г. Орлова, нам, к сожалению, неизвестным. О его существовании мы узнаем от Е.Р. Дашковой. Она сообщает в своих «Записках»: «Как-то раз дядя рассказал мне, что первым известием о смерти Иоанна, полученным ее величеством в Риге, было письмо от Алексея Орлова, которое ее чрезвычайно встревожило и которое императрица передала своему первому секретарю Елагину. В письме имелась приписка, что Мировича видели несколько раз выходящим из моего дома рано утром…» (курсив наш. – О. И.)[1592].

Кроме «приписки», в письме, по-видимому, шло изложение событий, скорее всего в том виде, как они стали известны Неплюеву. Чтобы лучше понять последующие письма Екатерины II к Панину, приведем продолжение рассказа Дашковой. «Елагин, – пишет она, – стал уверять ее величество, что это не что иное, как ошибка: невероятно, говорил он, чтобы княгиня Дашкова, которая ни с кем не виделась и никого не принимала, допустила бы к себе незнакомого и, видимо, не совсем нормального человека. Елагин не ограничился честным и справедливым душевным порывом, с которым он убеждал императрицу, а выйдя от нее, все рассказал генералу Панину (П.И. – О. И.). Панин просил Елагина передать государыне, что Мировича действительно могли видеть выходящим из дома княгини, но офицер приходил к нему из-за дела в Сенате; к тому же Мирович в Семилетнюю войну служил адъютантом в полку, которым командовал Панин. Генерал сказал Елагину, что, если императрица пожелает, он лучше, чем кто-либо, может дать сведения о Мировиче. Елагин пошел к ее величеству и объявил, что она может удовлетворить свое любопытство насчет Мировича, поскольку генерал Панин его знал. Императрица послала за генералом, тот рассказал все; и если, с одной стороны, он избавил ее от малейшего подозрения насчет связи между мной и этим несчастным, то, с другой, думаю, Панин не доставил ей ни малейшего удовольствия, описав Мировича как человека, полностью схожего с Григорием Орловым: таким же предприимчивым и самонадеянным невеждой…»[1593] Относительно последнего утверждения княгини Дашковой можно с большой вероятностью сказать, что ничего подобного не было и она выдавала желаемое за действительное.

Вместе с тем после всего, что произошло вслед за переворотом 28 июня 1762 года (например, «дела Хитрово»), Екатерина II вряд ли в полной мере могла поверить объяснениям П.И. Панина на счет непричастности к делу Дашковой, да и его самого. Однако трудные обстоятельства заставляли императрицу принять панинские объяснения.

9 июля Екатерина II, получив донесение Н.И. Панина, отвечала ему: «Я с великим удивлением читала ваши рапорты и все дивы, происшедшие в Шлюссельбурге: руководство Божие чудное и неиспытанное есть! Я к вашим весьма хорошим распоряжениям иного прибавить не могу, как только, что теперь надлежит следствие над винными производить без огласки и без всякой скрытности (понеже само собою оное дело не может остаться секретно, более двухсот человек имея в нем участие). Безымянного колодника велите хоронить по христианской должности в Шлюссельбурге без огласки же. Мне рассудилось, что естьли неравно искра кроется в пепле, то не в Шлюссельбурге, но в Петербурге, и весьма желала бы, чтоб это не скоро до резиденции дошло; и кой час дойдет до Петербурга, то уже надобно дело повести публично; и того ради велела заготовить указ к генералу-поручику той дивизии Веймарну, дабы он следствие произвел, который вы ему отдадите; он же человек умный и далее не пойдет, как ему повелено будет. Вы ему сообщите те бумаги, которые для его известия надобны, а прочие у себя храните до моего прибытия; я весьма любопытна знать, арестован ли поручик Ушаков и нет ли более участников? Кажется, у них план был. Сие письмо или нужное из оного покажите Веймарну, дабы оно служило ему в наставление. Шлюссельбургского коменданта, и верных офицеров, и команду господин Веймарн имеет обнадежить нашею милостию за их верность.

Весьма, кажется, нужно осмотреть, в какой дисциплине находится Смоленский полк» (курсив наш. – О. И.)[1594].

Итак, Екатерина II подозревала, что нити заговора могут привести в Петербург, где придется заниматься расследованием «публично». Был ли это намек Н.И. Панину? Возможно. В этой связи более понятным становятся слова императрицы о Веймарне: «Он же человек умный и далее не пойдет, как ему повелено будет». Весьма примечательно, что расследование дела поручалось человеку малоизвестному в придворных кругах, а не Панину и не Неплюеву. 9 июля действительно последовал указ императрицы на имя генерал-поручика Веймарна, в котором говорилось: «По получении сего немедленно ехать вам в город Слюсенбург и тамо произвесть следствие над некоторыми бунтовщиками, о коих дано будет вам известие от нашего тайнаго действительнаго советника Панина, у которого оное дело, и потому он как вам все наставления даст, так и вы всего, что касаться будет, от него требовать можете»[1595].

Однако в окружении Екатерины II были люди, которые хотели идти дальше. 9 июля в 3 часа пополуночи в Царское Село явился Г.Н. Теплов с письмом от Неплюева, в котором говорилось, что в Петербурге тихо, тем более что молва уверяет и о смерти «того фантома, для которого злодейство начато было». Но кроме этого Теплов объявил, что Неплюев поручил ему сказать Панину изустно следующее: «Если б я был на вашем месте, то бы, нимало не мешкав, возмутителя Мировича взял в Царское Село и в сокровенном месте пыткою из него выведал о его сообщниках, или ежели б сей арестант был в моих руках, то б я у него в ребрах пощупал, с кем он о своем возмущении соглашался, ибо нельзя надивиться, чтоб такой малый человек столь важное дело собою одним предприял, а сие мучение нужно для того, чтоб те сообщники не скрылися». «Почему же Иван Иванович мне об этом не написал?» – будто бы спросил Панин у Теплова. «Я его и просил, – отвечал Теплов, – чтоб он или письмом о том к вам отписал, или бы записку мне дал, в чем состоит его требование от вас, но Иван Иванович мне сказал, что он от своих слов не отречется, в чем ссылался на князя Александра Алексеевича Вяземского, который при том был». Панин описал императрице свой разговор с Тепловым; но Неплюев и сам 10-го числа написал Екатерине, что надобно Мировича истязать[1596].

10 июля Екатерина отправила Панину письмо, в котором большая часть была написана по-французски: «Никита Иванович! Не могу я довольно вас благодарить за разумные и усердные ко мне и отечеству меры, которые вы приняли по шлюссельбургской истории[354]. У меня сердце щемит, когда я думаю об этом деле, и много-много благодарю вас за меры, которые вы приняли и к которым, конечно, нечего больше прибавить. Провидение дало мне ясный знак своей милости, давши такой оборот этому предприятию. Хотя зло пресечено в корню, однако я боюсь, чтоб в таком большом городе, как Петербург, глухие слухи не наделали бы много несчастных, ибо двое негодяев, которых Бог наказал за гнусную ложь, написанную ими в своем самозваном манифесте на мой счет, не преминули (по крайней мере, так можно предполагать) посеять свой яд, и доказательством служит для меня то, что в день моего отъезда из Петербурга одна бедная женщина нашла на улице письмо, написанное поддельною рукою, где говорилось то же самое; письмо передано князю Вяземскому и теперь у него; надобно допросить этих офицеров, они ли написали и распространили письмо; я боюсь, чтобы зло не имело еще других последствий, ибо говорят, что этот Ушаков[355] в связи с большим числом мелких придворных служителей. Наконец, надобно положиться на Господа Бога, который благоволит открыть, я не смею в этом сомневаться, все это ужасное покушение. Я не останусь здесь ни одного часа более, чем сколько нужно, не показывая, однако, что я спешу, и возвращусь в Петербург, и здесь, надеюсь, мое возвращение немало будет содействовать уничтожению всех клевет на мой счет[356]. Вспомните также вранье того офицера, что Соловьев привел; да с Великого поста более двенадцати подобных было, и все о той же материи. Велите, пожалуйста, рассмотреть, не они ли (Мирович и Ушаков. – О. И.) тому виновниками были. Хотя в сем письме я к вам с крайнею откровенностию все то пишу, что в голову пришло, но не думайте, чтоб я страху предалась; я сие дело не более уважаю, как оно в самом существе есть, сиречь дешперальный и безрассудный coup, однако ж надобно до фундамента знать, сколь далеко дурачества распространялись, дабы, если возможно, разом пресечь и тем избавить от несчастия невинных простаков»[1597]. Письмо заканчивалось словами: «Стерегите, чтоб Мирович и Ушаков себя не умертвили».

10 июля приехал в Ригу подполковник Кашкин, он привез императрице протокол первого допроса Мировича. Кто его проводил, неизвестно. В протоколе говорилось: «Намерение мною учиненного злодейства предприято сего году апреля с 1 числа, а к сему меня побудили следующие причины: 1) Когда мне случалось бывать во дворце, тогда, видя, что до штаб-офицера, также и прочих статских чинов людей свободно пред ее императорское величество допускают, а ниже оных, как-то и обер-офицеров, не пускают. 2) Когда случалось быть таким операм, в которых ее императорское величество присутствовать соизволила, что я также допущаем не был. 3) Что штаб-офицеры не такое почтение, какое офицер по своей чести иметь к себе долженствует, отдают, якоже и то, что тех, кои из дворян, с теми, кои из разночинцев, сравнивают. 4) Когда я просил о выдаче мне из отписанного предков моих имения, сколько из милости ее императорского величества пожаловано будет, то в резолюции написано было следующее: по прописанному здесь просители никакого права не имеют, и для того надлежит Сенату отказать им; на вторичную просьбу о пожаловании пенсии трем сестрам моим также отказано. Хотел я государя Иоанна Антоновича высвободить и привесть пред артиллерийские полки»[1598]. Если С.М. Соловьев не ошибается, относя этот документ к первому прибытию Кашкина в Ригу, то возникает странное впечатление от большой самокритичной откровенности Мировича.

11 июля Екатерина II писала Панину:

«Вчерашнее число г[осподин] Кашкин сюда приехал и подал мне первой допрос злодея Мировича (сын и внук бунтовщиков) и показания с ним бывших унтер-офицеров и солдат, а сегодня я получила от г[осподи]на Неплюева письмо о состоянии города по сему случаю с приложением репортов от шлюссельбургской артиллерии команды и главной их команды, в котором я нашла несколько несходства с первым допросом. Хотя по вашим примечаниям с основанием видится, будто у Мировича сообщников нет, однако полагаться не можно на злодея такого твердаго в своем предприятии, но должно с разумною строгостию исследовать сие дело. Я тем менее каюся, что я к вам послала указ для г[осподи]на Веймарна, что уже сие дело не тайно, а он, как дивизионный командир, оное производство натурально делать может.

Написано в допросе, что окроме маленьких шлюпов впускать злодей не велел, что подает причины думать, будто он секурса ждал; брата утопшего Ушакова также допросить надобно, не ведал ли он о братниных мыслях. Еще упоминается в артиллерийском репорте о канцеляристе, который приказывал пушку с снарядами вести, о чем в расспросах не упомянуто. Я ныне более спешу, как прежде, возвратиться в Питербурх, дабы сие дело скорее окончать и тем дальных дурацких разглашений пресечь; я в четверг отселе поеду». В постскриптуме императрица написала следующее: «…Если вы заблагорассудите, чтоб Кашкина придать Веймарну, то я на сие согласна. Еще, Никита Иванович, изволите примечать в сем деле, что три руки есть. Манифесты мелким письмом писаны, письмо крупным письмом, а Ушакова рука третья, и только одна подписка его имени[357]. Еще же знать желаю в артиллерии (куда они вести намерены были) нет ли сообщников, тем более, что командир у них весьма нелюбим, о чем неоднократно уже до меня дошло эхо» (курсив наш. – О. И.)[1599].

Веймарн никак не мог обнаружить сообщников Мировича, о существовании которых предполагала сама Екатерина II и люди из ее окружения. 16 июля Веймарн писал Панину: «А как при допросах Мировича по усмотрению его непреодолимого упорства иногда необходимо, быть может, к признанию истины истязанием привести (коего, без крайней необходимости, всемерно в дело произвести воздерживаться могу), здесь же, яко в полку Смоленском, так называемого заплечного мастера с его инструментами не имеется, то оставляю на соизволение вашего высокопревосходительства: не соблаговолите ль приказать оного из С [анкт]-Петербурга сюда прислать».

Спустя пять дней Веймарн снова писал Панину: «Оставляю на благорассмотрение вашего высокопревосходительства, не следует ли, в сходстве законов и по сие время в таких случаях употребляемых обыкновением, ему, Мировичу, свои, по-видимому, без утайки учиненные объявления еще и пристрастным допросом (пыткой. – О. И.) утвердить или и не могут ли его показания и открытые обстоятельства за довольные признаны быть?» Панин отвечал генералу 22 июля: «Всем нам известное человеколюбивое и целомудренное сердце ее императорского величества делает ей мучительство крайне ненавистным. Однако важность дела и строгое правосудие требуют доходить иногда и жестокостию до источника зла, когда инако невозможно, и для того отдает ее величество средства к сысканию истины вам и, хотя с прискорбностию, не воспрещает употребить обыкновенные истязания таковому преступнику, но при всем том она же, почитая за главное правило в душе своей, что жестокие мучения не суть способы к изысканию правды, а достигать оную надежнее разумом, подтвердить вам высочайше указала, чтоб к сим жестоким средствам с крайнею осторожностию и по самой необходимости приступать»[1600].

Наконец из Петербурга отправили в Шлиссельбург заплечного мастера с его инструментами. Но, по-видимому, Панину удалось убедить своих противников, и пытка проведена не была. Веймарн, вероятно, оправдал характеристику, данную ему Екатериной: «Он же человек умный и далее не пойдет, как ему повелено будет». Екатерина II понимала, чем могли закончиться тщательнейшие расследования: если бы за спиной Мировича действительно оказались высокопоставленные люди, ни о каком суде над ними не могло быть и речи. Мировича допрашивали четыре раза: 17, 22, 28 июля и 5 августа – и сверх того сводили на очные ставки с придворным лакеем Касаткиным и князем Чефаридзевым. 15 августа Веймарн привез в Петербург результаты своего следствия.

Весьма примечательно в «Экстракте» «дела Мировича», как совпали с ним привезенные Кашкиным пункты признания.

ПУНКТЫ ДОПРОСА, ПРИВЕЗЕННОГО КАШКИНЫМ

1) Когда мне случалось бывать во дворце, тогда, видя, что до штаб-офицера, также и прочих статских чинов людей свободно пред ее императорское величество допускают, а ниже оных, как-то и обер-офицеров, не пускают.

2) Когда случалось быть таким операм, в которых ее императорское величество присутствовать соизволила, что я также допущаем не был.

3) Что штаб-офицеры не такое почтение, какое офицер по своей чести иметь к себе долженствует, отдают, якоже и то, что тех, кои из дворян, с теми, кои из разночинцев, сравнивают.

4) Когда я просил о выдаче мне из отписанного предков моих имения, сколько из милости ее императорского величества пожаловано будет, то в резолюции написано было следующее: по прописанному здесь просители никакого права не имеют, и для того надлежит Сенату отказать им; на вторичную просьбу о пожаловании пенсии трем сестрам моим также отказано. Хотел я государя Иоанна Антоновича высвободить и привесть пред артиллерийские полки.

ПУНКТЫ «ЭКСТРАКТА»

во 1-х, несвободный везде в высочайшем дворе, в тех комнатах, где ее императорское величество присутствовать изволит и в кои только штаб-офицерского ранга имеющие люди допускаются, допуск;

во 2-х, в тех операх, в которых ее императорское величество сама присутствовать изволила, равномерно ж допущаем не был;

в 3-х, что в полках штаб-офицеры не такое почтение, какое офицер по своей чести к себе иметь долженствует, отдают, и что тех, кои из дворян, с теми, кои из разночинцев, сравнивают и ни в чем преимущества первым против последних не отдают;

в 4-х, что по поданной им ее императорскому величеству челобитной о выдаче ему из описанных предков его имения, сколько из милости ее императорского величества пожаловано будет, ему в резолюцию от ее императорского величества апреля 19-го дня написано было: что, как по прописанному здесь просители никакого права не имеют, и для того надлежит Сенату отказать им. Равномерно же прибавя он еще и то, что на вторичное ее императорскому величеству поданное письмо, коим он просил о награждении из предковых имений или о пожаловании пенсии сестрам его, в резолюцию от ее императорского величества надписано, чтоб довольствоваться прежнею резолюциею. К которым еще и то причиною и побуждением своего намерения паче сим признавает:

5-е, что самолюбием воображая себе получением пожеланиям и страстям его преимущества, вяще всего к тому намерению склонясь утвердился.

Очевидно, что следствие в лице генерала Веймарна в выяснении мотивов Мировича достигло немногого, а фактически приняло уже известное его признание. Но самым большим достижением следствия явилось, как это ни странно звучит, доказательство отсутствия сообщников у Мировича. В «Экстракте» читаем: «И хотя весьма невероятным быть казалось бы, чтоб такое важное и во исполнении своем весьма многих затруднений находящееся дело он, Мирович, действительно без всяких сообщников и заранее приуготовленных помощников предпринять, и в самом деле себя одного довольным к тому уж почитать и уповать мог бы, но легкомысленный и ни в чем основательный характер оного Мировича в совокупе с неограниченным в нем, действительно примеченным своелюбием, коим он столь же много, как бешеным за отказ на его прошении отмщением, так и предметом имевшего упования одним отважным поступком блистательную и его склонности прельщающую фортуну себе сделать наполненным состоял, всемерно вероятным быть представляет, что и заподлинно он, Мирович, все свое предприятие на одну отчаянную удачу полагал, но сие уважением следующих в деле ясно оказующихся обстоятельств еще больше тем подкрепляемо быть кажется…» (курсив наш. – О. И.)[1601].

Итак, следствие констатировало, что дело Мировича было «весьма невероятным», «без всяких сообщников и заранее приуготовленных помощников». Однако оно почти свершилось (если бы не панинская инструкция). По мнению Веймарна, только характер Мировича – своелюбие, легкомыслие – был причиной того, что он один решился на свое дело. Напомним, что писала Е.Р. Дашкова: «Своим скудным умом Мирович не мог понять ни обширности, ни сложности того замысла, который, по его мнению, было легко привести в исполнение»[1602]. Княгиня тут, безусловно, имела в виду собственные планы переворота 1762 года.

Нам же трудно назвать легкомысленным и обладавшим «скудным умом» того, кто, несмотря на неминуемые в любом сложном предприятии сбои, в одиночку почти достиг выполнения первой части своего плана – освобождения Ивана Антоновича. Следователь выделяет в качестве основного мотива «бешеное за отказ на его прошении отмщение»; в начале «Экстракта» говорится о том, что Мирович действовал, «находясь уже тогда зараженным… против ее императорского величества ненавистью»[1603]. Но в самом «Экстракте», как мы уже говорили, имеется серьезное противоречие: Мирович, по его словам, с которыми согласилось следствие, стал думать об освобождении Ивана Антоновича с 1 апреля, а первый отказ последовал 19 апреля[1604].

Читая «Экстракт», нельзя увидеть проявлений ни этой «ненависти», ни «бешеного отмщения». Мирович, как говорилось выше, не хотел казнить Екатерину. Он не был кровожадным злодеем – во время его бунта никто не был убит и даже серьезно ранен, что отметило и следствие. Мирович достойно завершил свою попытку, воздав почести телу Ивана Антоновича и сердечно простившись с солдатами. Поступил бы подобным образом легкомысленный человек?

Перейдем теперь к аргументам следствия, будто бы доказывающим отсутствие у Мировича сообщников. В первом аргументе говорится: «Ежели б он действительно, окроме Апполона Ушакова, еще каких сообщников у себя имел, то когда уже при исследовании дел не токмо все обстоятельства его предприятия и самые те люди, кои токмо некоторого малого знания, и то околичным образом, в его предприятие возыметь могли, без изъятия открылись, сколь бы хитрым он, Мирович, и ни состоял, но в разные случаи с переменными оборотами предложенными допросами, каковы то и действительно ему учиняемы были, конечно, как бы нибудь, и хотя отдаленным образом, о тех его сообщниках открылось бы, коих он паче всего по учиненному своему плану в артиллерийском корпусе иметь бы мог. Но когда и самые те в разных состояниях и командах находящиеся люди, кои, как упомянуто, околичным образом, и то весьма мало, о его намерениях знать могли, открылися, кольми же паче действительно приуготовленные в том корпусе или инде известными не учинилися бы»[1605].

В первой части этого аргумента следствие уповает на свою тщательность, в результате которой были обнаружены самые незначительные участники события. На это можно отвечать формально и по существу. Что касается первого возражения, то оно состоит в следующем: следователь не рассматривает разные категории – участников (исполнителей) и вдохновителей; последних, если они были умны (а в этом трудно сомневаться), найти было куда труднее. Что касается второго возражения, то тут необходимо учитывать реальные ограничения следствия как во времени его проведения, так и по границам разыскания, наложенным императрицей. Заметим также, что далеко не все было выяснено и в ходе следствия, например «отставной барабанщик», причины смерти А. Ушакова и т. д. Аргумент же о том, что следствию удалось обнаружить людей, мало знавших о деле Мировича, следовательно, невозможно было не обнаружить знавших много, не выдерживает критики.

Второй аргумент следствия кажется более весомым, но только на первый взгляд. «Когда, как из вышепрописанного дела оказалося, – сказано в деле, – он, Мирович, яко сочинитель от имени Ивана Антоновича с общего с Ушаковым согласия составленного манифеста, важные им и сообщником его Апполоном Ушаковым оказуемые в том случае услуги весьма уважал, но по смерти упомянутого своего товарища оный найденный у него манифест переписал и во оказании в сем предприятии Ивану Антоновичу важных услуг только себя одного упоминает, а буде б у него, Мировича, заподлинно еще другие сообщники иметься могли, то весьма вероятно состоит, что не упустил бы он, Мирович, и об них в том переписанном манифесте упоминать, как, во-первых, для отдавания им по заслугам их достойной чести и похвалы, так, во-вторых, и паче всего для толь наилучшего их в том опасном деле себя употреблении поощрения»[1606].

Начнем с того, что солидные вдохновители не позволили бы включить свое имя в бумаги, предвидя, что Мировича может (или, точнее, обязательно будет) ожидать неудача. И уж тем более они запретили говорить о себе, если желали, чтобы все случилось так, как случилось. Кстати сказать, многие мелкие авантюристы, попавшиеся в сети Тайной канцелярии, пытались делать вид, что им покровительствуют солидные вельможи; Мирович же ничего подобного не говорил.

«Экстракт» сообщает, что включение в манифест имен других участников заговора было бы для них поощрением; но это касается больше простых лиц, а если они занимали высокое положение? Да и сам этот манифест, когда была нужда в нем, никто толком и не услышал.

В третьем аргументе говорилось: «Равномерно ж переписывал он, Мирович, после смерти упомянутого своего сообщника и товарища Ушакова обще с ним подписанного им, Мировичем, сочиненного письма к Ивану Антоновичу. В коем, как и в первом, в пользу оного им, Мировичем, чинимое отчаянное предприятие наиважнейшим образом к своей похвале представляет. Но, не имев уже другого себе товарища, а желая, однако, чрез подписку еще других тому своему письму и предприятию какого-нибудь больше важного вида дать, по подписке собственного своего имени упоминает своим же рукописанием унтер-офицеров и капралов. И хотя из сих последних, как то по делу оказывается, некоторые по подговору его, Мировича, и действительно ко исполнению его намерения склонились, но оная именам их отметка без ведома их и единственно по упомянутой причине чинена. Из чего не меньше ж явственно оказывается, ежели бы у него, Мировича, еще какие-нибудь знатнее оных капралов сообщники имелись, то всемерно лучше с ими, нежели с капралами наряду, в товариществе состоять желал бы, и никакой причины находить бы не мог об них умалчивать, яко же и они со своей стороны, ведая, что термин ко исполнению намеренного предприятия настигши, свои подписки к его приобщить уже и сумнения большого возыметь не могли» (курсив наш. – О. Я-.)[1607]. Этот аргумент подобен рассмотренному выше и опровергается так же.

Заканчивая эту тему, Веймарн писал: «И потому уже и всемерно не иное заключить остается, как то, что он, Мирович, в отчаянном и совсем бешеном его предприятии, действительно ни сообщников, ни других мер, кроме того, как то и выше сего упомянуто оказалось, не имел»[1608].

17 августа, как уже говорилось, последовал высочайший манифест, в котором объяснялось, что нельзя было «избегнуть зла и коварства такого в роде человеческом чудовища, какой ныне в Шлюссельбурге с отчаяниями живота своего в ужасном своем действии явился». Затем, описав вкратце бунт Мировича и смерть Ивана Антоновича, манифест оканчивался такими словами: «Мы, усмотри великость злодейства, сколь много оно интересует целое наше отечество во внутреннем его спокойствии, посылаем сие дело нашему Сенату, повелевая ему, купно с Синодом, призвав первых трех классов персон с президентами всех коллегий, выслушать оное от генерал-поручика Веймарна, яко производителя всего следствия, и заключить, в силу государственных законов, сентенцию, которую, подписав обще всем, взнести к нам на конфирмацию»[1609].

23 августа начался суд над Мировичем. Ему были представлены имеющиеся результаты, добытые Веймарном. На следующий день, по инициативе Н.И. Панина, суд решил просить императрицу не утруждать себя этим делом – «что если по сему весьма неприятному делу утруждать ее величество новыми представлениями, то легко нежному и человеколюбивому ее сердцу нанести чувствительное беспокойство» – и предлагал ей, «чтоб в рассуждении великой важности сего дела на сей только случай уполномочить собрание в том, чтоб все то по присяге, верности и лучшему разумению предостережено и дело так решено и совершено было, как того честь государства, будущая онаго тишина и безопасность и святость обнародованных законов требуют, всемилостивейше дозволя ж поступать, по сему делу, собранию во всем по большинству голосов». Стоит заметить, что тут как будто под кальку Н.И. Паниным передаются его предложения по поводу неучастия Екатерины II в прощании с прахом Петра Федоровича.

На докладе, написанном в Сенате и поднесенном несколькими депутатами от собрания, Екатерина II написала: «Что лежит до нашего собственного оскорбления, в том мы сего судимого всемилостивейше прощаем, в касающихся же делах до целости государственной, общего благополучия и тишины, в силу поднесенного нам доклада, на сего дела случай, отдаем в полную власть сему нашему верноподданному собранию»[1610].

В заседаниях суда Мировича и прочих спрашивали о точности представленных допросов и истинности их подписей, а также о том, не могут ли они чего-нибудь прибавить. В протоколе 31 августа было записано, что во время предложенных Мировичу упомянутых вопросов «примечена в нем некоторая окаменелость, человечество превосходящая», почему положено было поручить членам собрания: архиерею Ростовскому Афанасию, сенатору графу Разумовскому, генерал-аншефу князю Голицыну и президенту Медицинской коллегии барону Черкасову увещевать его наедине и стараться привести в раскаяние, что, впрочем, осталось без всяких результатов. 1 сентября депутаты доложили собранию, что на все их речи Мирович сказал им, «что он все будущие муки понести желает и никогда царства небесного наследовать не хочет, ежели он как прежде, так и теперь, что ни есть или кого-нибудь утаивает; что он сожалеет о тех 70 человеках, которых он к произведению в действо своего предприятия принудил, и что они о умысле его весьма короткое время пред начинанием сведали»[1611].

Выслушав это сообщение, суд в тот же день постановил: «Мировича, как уже облачавшегося и собою признавшего в важном злодеянии, чинов лишить и, сковав, содержать под крепким караулом». 2 сентября собрание произнесло свое окончательное решение (сентенцию), состоящее в том, что Мирович за его злодейство достоин со своими сообщниками жесточайшей казни. Правда, члены Синода высказали особую позицию, заявив, что они соглашаются «какая по тому заключена будет сентенция, от оной не отрицаются. Но поелику они суть духовнаго чина, то к подписанию на смерть сентенции приступить не могут»[1612].

3 сентября генерал-прокурор князь Вяземский словесно доложил суду, что «Мирович при сковании, как от караульнаго капитана (Власьева. – О. И.) донесено, в таком же состоянии был, как и при увещании, а после начал плакать, из чего признается: не пришел ли в какое раскаяние?». Суд решил вновь отправить комиссию[358] с целью получить какие-либо новые данные, но Мирович будто бы отвечал то же, что и прежде[1613].

Однако далеко не всех удовлетворили выводы следствия и признания Мировича. Как это ни странно, дважды бывший в комиссии по его «увещеванию» барон Черкасов 2 сентября представил суду письменно мнение следующего содержания:

«Мне невероятно, чтоб Мирович не имел сообщников в своем злом умысле, кроме Аполлона Ушакова, тем наипаче, что он его одного оговаривает, знав, еще прежде 4 июля, что Ушаков утонул, и тем надежнее на мертвого говорить, что ему чрез то, с одной стороны, никакой беды сделать не может, а с другой, от него к спасению своему ничего не ожидает.

Хотя и я согласился о Мировиче приступить к сентенции, будучи паче приведен к тому стремлением всего собрания, нежели внутренним уверением, что уже ничего не осталось в сем деле больше делать, однако, не отчаяваю изъяснением собранию моих мыслей, из усердия к отечеству происходящих, хотя и нескладно выраженных, облегчить мою совесть, укоряющую меня в том, что я вчера неосмотрительно дал согласие свое на окончание дела, когда я еще оное оконченным не поставлял.

Собрание, по крайней мере, некоторые из оного, могли приметить, что я несколько поспорил с генерал-квартирмейстером, правящим генерал-прокурорскую должность князем Вяземским, когда оный пришел спрашивать моего мнения на вопрос: приступать ли к сентенции или нет? Спор оный произошел оттого, что в то же время обер-прокурор господин Соймонов сказывал мне, что некоторые из духовенства приговаривают злодея пытать. Я тотчас подумал, что они хотят то делать, дабы тем способом, ежели возможно, выведать из него: не имел ли он еще других сообщников в своем замысле, о которых еще не объявлял доселе, или опасаясь их оскорбить, или надеясь от утаения их спасения себе в бедственном своем состоянии. Я не успел с господином Соймоновым вступить о том в разговор, как князь Вяземский повелительным образом запретил господину Соймонову продолжать зачатую со мною о мнении духовенства речь, а от меня требовалось, чтоб я дал немедленно свое мнение на вышеписанный вопрос.

Признаюсь чистосердечно, что, не поняв тотчас важности моего ответа, я сказал, что согласуюсь приступать к сентенции, но теперь оный мой ответ опровергаю, ежели он истолкован будет, будто я им следствие о Мировиче оконченным почитаю. Нет, от такого ожесточенного злодея не довольно непринужденного признания. Да и в чем он доселе признался? В том, чего ему никак опорочить не можно: в том, в чем письма его, в чем множество очевидных свидетелей уличают. Собрание знает, что он сообщников имел в исполнении своего намерения; но оному должно стараться узнать: не имел ли он сообщников в своем злодейском умысле кроме утопшего Аполлона Ушакова. Мирович как в допросах своих перед генерал-поручиком Веймарном, так и перед посланными третьего дня для увещания его сказал, что он все сказал, что знает; теперь, по моему мнению, собранию нужно ведать: устоит ли он в том же при розыске.

Не подумайте, что я сие предлагаю из природной будто склонности к жестокости и кровопролитию. Напротив, я еще и в тех случаях мучительные розыски порочу, в которых оные иногда и по законам нашим предписаны, и не поставляю за праведные как те, которые уже производятся над людьми, смертной казни достойными и собственным своим признанием или по иным обстоятельствам себя оной подвергшими. А кто из собрания может сказать, что Мирович не точно в сем случае состоит? Я не хочу, чтоб он пытан был в намерении умножить его мучение за его злодейство, но единственно для принуждения его открыть своих сообщников, единомышленников или наустителей, ежели таких имеет.

Разумно ли, праведно ли жалеть о таком лютом звере, как о человеке? Скольких бы он людей погубил, ежели б не так тщетно предприятие его кончилось? Да и с худым успехом не умертвил ли он на несчастие рожденного? Не Власьев принца убил, ярость Мировича пресекла жизнь его.

А чтоб народ не мог поводу подобной причины иметь о праведном намерении сего собрания сомневаться, а был бы уверен, что оное ни для чего иного верховную власть на сей только случай от ее императорского величества требовало и получило, как чтоб сколько по человечеству можно испытать о истине и воздать достойным достойное, то нам необходимо нужно жестоким розыском злодею оправдать себя не токмо перед всеми теперь живущими, но и следующими по нас родами. А то опасаюсь, чтоб не имели причины почесть нас машинами от постороннего вдохновения движущимися или и комедиянтами. Подумайте прилежно о сем. А я все сказал, к чему совесть моя меня побуждает» (курсив наш. – О. И.)[1614].

Прежде все бросается в глаза в этом письме, что барон Черкасов разделяет «сообщников в исполнении» и «сообщников в своем злодейском умысле», которых он тут же определяет как «единомышленников или наустителей». На кого же намекал Черкасов, говоря, что члены суда являются «машинами от постороннего вдохновения движущимися или и комедиянтами»? Конечно, не императрицу, величайшим доверием которой пользовался[359], и не лиц, близко к ней стоящих, прежде всего Орловых, с которыми он был дружен. Речь шла о противоположной – панинской партии. Нет сомнения, что барон знал о секретной панинской инструкции, которая подготовила убийство Ивана Антоновича и о которой ничего не говорилось на следствии и в суде.

Сейчас более определенно можно говорить об одном из источников, который использовал барон А.И. Черкасов. Это был английский посланник граф Бекингемшир. Он был, судя по всему, прекрасно осведомлен во всех деталях дела Мировича (к примеру, даже знал о «секретнейшей инструкции» Панина). В отчете своему правительству от 20 июля 1764 года граф Бекингемшир упомянул имя Дашковой, как предполагаемой участницы переворота[360].

В своих «Записках» Бекингемшир рассказывает подробности, которые поясняют позицию барона Черкасова. «Как раз перед тем, как ее императорское величество отбывала в Ригу, до меня дошло так много сообщений, что в ее отсутствие весьма вероятны некоторые беспорядки, что я не мог не заметить камергеру Черкасову, господину, с которым я жил в великой дружбе, что, будь я на его месте, я бросился бы к ногам императрицы и уговорил бы ее отложить все мысли о поездке. Он сразу попросил разрешить повторить ей то, что я сказал, и я согласился, добавив в то же время, что он должен сказать ей, что мои страхи возникли из общих слухов, а не из каких-то точных сведений. Как следствие он пожелал, чтобы на следующий день я нанес визит графу Орлову, и он частным образом провел меня к ней.

В общих чертах я говорил следующее. Что слова, которые из меня выскочили, были результатом неожиданного волнения, проистекавшего из действительного интереса, который я проявляю ко всему, что касается ее благополучия; что если бы я знал конкретный факт, который мог бы послужить точным доказательством, я бы сам искал возможность, чтобы немедленно связаться; что я боюсь, что они сочтут, что я могу дать слишком мало сведений тривиального и неопределенного характера, о чем Черкасов, я надеюсь, уже сообщил ей. Что, действительно, каждый день ко мне с разных сторон поступают сообщения, которые хотя и малозначимы, если рассматривать их изолированно, но вместе могут привлечь некоторое внимание; и что, хотя я не слишком робок по натуре, когда дело касается меня самого, тем не менее испытал величайшее беспокойство, когда могут быть затронуты интересы и безопасность тех, кого я искренне уважаю и почитаю.

Она ответила мне, что имела информацию о несдержанных и мятежных разговорах, которые велись, что было найдено необходимым наложить наказания и наказания были наложены. Что такие предосторожности были предприняты, чтобы сделать почти невозможным для любых двух читателей, вступивших в соглашение, установить связь с третьим без того, чтобы обязательно быть раскрытыми. Что она в полной мере знакома с настроениями русских и знает, что они ленивы и по натуре всегда недовольны. Что они пугливы и даже если в каком-то деле отличились, то это скорее происходит из жестокого отчаяния, чем от настоящей храбрости. Что беды прежнего императора происходили от его известной ненависти к русским обычаям и религии, но его судьбу предопределила его слабость и нерешительность. Что она в полной мере чувствует мою привязанность и благодарна за те доказательства ее, которые я предоставил ей, но что она не будет колебаться в отношении своего планируемого путешествия, в противном случае ее могут заподозрить в неуверенности, которой она в действительности не чувствует. Она закончила, заверив меня, что никто, даже Орлов, не узнают о предмете нашего разговора. После своего возвращения из Риги она сказала мне, что со времени печального события в Шлиссельбурге она часто вспоминала мой дружеский совет и искренне раскаивалась, что не последовала ему»[361] (курсив наш. – О. И.).

Весьма важен для нас отрывок из «Записок» Бекингемшира, в котором рассказывается о бароне Черкасове и его позиции в рассматриваемом эпизоде. «Камергер Черкасов, – пишет английский посланник, – обучался в Кембридже, где его способности проявились скорее вяло, чем блестяще. Благодаря великому прилежанию он приобрел некоторые познания латинских классиков и истории, а также так овладел английским, что может читать любого автора и с легкостью вести разговор. Он прямой и решительный человек. Он привязан к императрице долгом, а к своей стране – принципами и чувством… Зная Англию и потому уважая ее, предпочитая ее любой другой иностранной державе, он любит только Россию, и если когда-нибудь ему придется действовать в качестве министра, и он сочтет, что ее интересы задеты, он не примет во внимание никаких других соображений. В ходе процесса над Мировичем он произнес весьма неблагоразумную речь относительно методов расследования, которое, как считают, определялось м-ром Паниным[362] и его друзьями. Это было пагубно для него, хотя ее императорское величество и Орловы одобрили его поведение» (курсив наш. – О. И.). В подлиннике приведенного текста присутствует и такая приписка, принадлежащая Бекингемширу: «Императрица однажды сказала ему в моем присутствии: “Я думаю, что в своей жизни вы никогда не солгали”».

Выступление барона Черкасова произвело сильное волнение в суде: одни тихо негодовали, другие были обижены настолько, что считали все собрание оскорбленным и требовали отдания Черкасова под суд. Из собрания барон отправился к императрице и рассказал ей о случившемся. Екатерина написала по этому поводу генерал-прокурору Вяземскому: «Князь Александр Алексеевич. Приехал ко мне Черкесов и сказывал мне, что целым собранием на него жаловаться хотят мне. Я его голоса видела, и в нем иного не написано, как то, что ему чистое и нелицемерное усердие диктовало. А как с другой стороны чужестранные недоброжелательных дворов министры по городу рассеивают, что я сама в сем деле заставляю собрание для закрывательства истинны комедию играть; сверх того и у нас уже партии действуют: того ради повелеваю вам впредь более ни присоветовать, ни оттоваривать от пыток, но дайте большинству голосов совершенную волю. Екатерина» (курсив наш. – О. И.). Итак, императрица весьма недвусмысленно выразилась относительно сделанного бароном Черкасовым, одобрив его поведение. Она при этом вполне определенно отнесла возмущение в суде к «действию партий». Екатерина II понимала, что конфликт ей в сложной ситуации не нужен, и стремилась его пригасить.

К сожалению, ни у М. Корфа, ни у В.А. Бильбасова не приводится точно последовательность событий со 2 до 9 сентября (возможно, листы в деле перепутаны), и мы вынуждены, используя публикуемые ими документы, реконструировать последовательность событий. «Большинство голосов», разогретое панинской партией, не хотело, судя по всему, простить Черкасову его слова. Судьи решили, что после подписания 1 сентября его согласия на составление сентенции по делу, основанной на «полнейших доказательствах», он уже не имел права подавать нового мнения, а потому ныне поданное не имеет никакой силы. «…И того ради оный голос, – сказано в приговоре судей, – яко совсем недействительный, ему, барону Черкасову, отдать обратно. А ее императорскому величеству подать от всего собрания доклад, в котором написать, что барон Черкасов в поданном своем голосе весьма предосудительно всему собранию точно написал, яко бы он согласился о Мировиче приступить к сентенции, будучи паче приведен к тому стремлением всего собрания, что совсем не правда, ибо всем собранием многое рассуждение имели и для приведения по большинству голосов к точному положению по генерал-прокурорской должности, по порядку от каждого голоса собираны, и по весьма большому числу голосов приступить к сентенции всем собранием согласно положено и подписанным определением утверждено, где и он, барон Черкасов, согласно ж подписал, без наимилейшего каким-либо стремлением всего собрания к тому его приведения. А наипаче в конце того своего мнения он, барон Черкасов, прописал яко бы сие опасение, чтоб не имели причины почесть нас машинами от постороннего вдохновения движущимися или и комедиянтами, чем нанес всему уполномоченному от ее и[мператорс]кого в[еличест]ва собранию наивящее порицание, в противность Генеральнаго регламента 55-и главе. О чем от всего собрания ему, барону Черкасову, в общем присутствии было говорено и требовано: кого он знает или кого почему себе воображает, быть в собрании посторонним духом движущим, оное на объявленное в голосе его стремление; но он объявил, что не знает(курсив наш. – О. И.)[1615].

Все эти действия судей крайне рассердили императрицу; более всего она не хотела отдавать на растерзание панинцам Черкасова. Екатерина II пишет еще одно письмо А.А. Вяземскому, в котором говорится: «Мне весьма удивительно, что собрание, чем ему упражняться и окончить то, что ему мной поручено, вздором упражняется. Есть ли они завтра также горячо за голос Черкасова примутся, то можете им представить, чтоб они удовольствовались тем, что он из своего голоса вычернит те слова, которые их тронули. При том вы сказать можете, сколько вы знаете, что мне всякие в России несогласия и раздоры весьма противны; что они тут, чтоб судить Мировича; что несогласия в сем собрании суть наипаче соблазны для публики, и что сию ссору должно сократить в рассужнении объекта, из которого она начало свое имеет, и ко мне для того не вносить сие несогласие для менажемента[363]: ко мне, которая о всем Мировича деле с крайнею чувствительностью слышит. Кой час сентенция подписана будет, то уже собранию не за чем более кажется собраться. Одним словом, скажите иным на ухо, что вы знаете, что я говорю, что собрание, чем ему порученным делом упражняться, упражняется со вздором и несогласиями, к крайнему соблазну моему и публики. Вы все сие употребить можете с вашей обыкновенной осторожностью и по вашему рассмотрению. Только отклоните от жалобы на Черкасова ко мне и примирите их всех, естьли возможно. Естьли же надежды нету, то пресеките собрание или доведите до множественного числа разных голосов. А Черкасову выбиться нельзя: он равной тут им. Он писал из усердия и с излишней горячностью, а не более. Екатерина»[1616].

Но и это увещевание императрицы не принесло результата. Панинская партия решила показать себя и бросилась в атаку; мстить надо было за многое – за все предыдущие неудачи. Удар направлялся прежде всего в сторону самой Екатерины II и ее друзей. Во главе их встал брат Н.И. Панина (вполне вероятно, что им и руководимый) – Петр. В очередном заседании суд занялся составлением «обстоятельных резонов», побудивших его не подвергать Мировича пытке и отвергнуть мнение барона Черкасова, которое было прочитано вторично. Но этого показалось мало, и Петр Панин прочитал свое мнение. В этой бумаге говорилось:

«Я весьма уверен, что все господа члены, имеющие честь присутствовать в сем почтеннейшем и снабденном высочайшею от ее императорского величества доверенностью собрании, в котором числе и я имею счастье быть, рассуждении свои употребляли и ныне употребляют по злодейскому Мировичеву делу по единой сущей подданнической верности к ее императорскому величеству нашей всемилостивейшей государыни и по истинному усердию о сохранении как ее освященной монаршеской, так и всего своего отечества целости на все будущие времена со всякою потребною к тому благоразумнейшею предосторожностью и без иного какого либо особого несогласного тому стремления.

Но как присутствующий между нами господин камергер и президент Медицынской коллегии барон Черкасов представленным письменным своим голосом подозревает, что почтеннейшее собрание к непроизведению злодею Мировичу пытки оказалось в таком стремительстве, коим его на преступление к сентенции не производя пыток без настоящей в том его воли воздерживаете, почему он собранию и советует: чтоб предостеречься дабы в будущие времена не быть оному почтену машинами движущимися от постороннего вдохновения или комедиантами.

Хотя совесть моя отнюдь меня то не отягощает, чтоб я, так как, надеюсь, и все другие господа здесь присутствующие первых классов чины по сему злодейскому делу другим каким стремительством кроме единой истинной подданнической верности и усердия предводимы или же посторонним каким духом яко безрассудные машины подвигаемы были, равным образом, чтоб и в касающемся деле до благосостояния нашей законной государыни и всего отечества комедиантские лица на себя восприняли, однако ж истинная моя верность и усердие к ее императорскому величеству и к отечеству побудила меня остальными моими природными силами повторить и вновь себе сообразить все как состоящие в том Мировичевом деле обстоятельства, а по оным статские и политические размышления и резоны, так и настоящую силу всех государственных о пытках законов с присовокуплением высочайшего ее императорского величества милосердию соизволения, изъявленного во всех случаях на страждущее человечество, в чем во всем, по самой моей истинной верноподданнической совести не нашел я никаких других обстоятельств, кроме утверждающих меня остаться в прежнем же мнении, согласном со всем собранием, потому же при сем почтенному собранию подношу особливыми пунктами все те обстоятельства, кои меня в том утвердили, прося нижайше оные со всяким прилежным вниманием рассмотреть и есть ли собрание само останется на прежнем своем определении о заключении над винными сентенции без пыток, то в таком случае представляю не настоит ли должности следующие по сему меры принять:

1-е) от господина президента барона Черкасова истребовать: кого он знает или кого почему себе воображает быть в собрании посторонним духом движущим оное на объявленное в голосе его стремление;

2-е) до подписки сентенции оговорить особливым протоколом, для чего именно оный голос оставляется, а к нему не приступается, и

3-е) как сей его голос многими непристойными словами в противность регламента наполнен, предосуждающими на будущие времена не токмо всех заседающих теперь в сем собрании персон из коих большая часть несравненно более его господина барона отечеству своему и ныне благополучно вледеющей нашей всемилостивейшей государыне службы и верности прямыми опытами с жертвою жизни своей оказали, дай в государственных делах до седин уже своих с опробованным усердием всегда обращались, но касаются до порицания и обоих во всей империи тех правительствующих мест, в которых собственно сама ее императорское величество президует, то ко отвращению, чтоб такое порицательное им сочинение не осталось в Архиве: не следуете ли быть должности оное ему возвратить и благопристойным образом его, барона, привести пред собранием к достойному признанию в касательности оными его предосудительными словами обоих праветельствующих мест и всего высокопочтенного сего собрания. Петр Панин» (курсив наш. – О. И.)[1617].

Текст был выслушан собранием «со вниманием». После этого Петр Панин передал секретарю судейского собрания особую записку, в которой им были изложены мотивы отрицать необходимость пытки Мировича, основным из которых являлось убеждение в отсутствии у него сообщников. Эта записка, зачтенная перед судьями секретарем, называлась: «Пункты из дела злодея Мировича, с штатскими и политическими размышлениями, которые подают резоны остатца при прежнем учиненном всем собранием определении о заключении над винными сентенции без произведения пыток». Естественно, возникает вопрос, почему П.И. Панин так резко воспротивился пытке Мировича, в необходимости казнить которого он не сомневался? Может быть, ему стало жалко мучить своего бывшего адъютанта и быстрая казнь прекратила его страдания. Но из воспоминаний Дашковой следует, что П.И. Панин нарисовал императрице крайне отрицательный портрет Мировича и нисколько его не защищал. Или он действительно боялся, что на следствии всплывут его отношения с Мировичем: адъютантство, посещения последним его дома и т. д.? Тогда понятно, почему возникла буря против заявления Черкасова и подробнейшее обоснование ненужности пытки. Все это отвлекало внимание судей от действительной проблемы – вдохновителей Мировича. «Лучшая защита – нападение!» – кажется, вполне точно характеризует эту стратегию.

Рассмотрим последовательно пункты панинской записки[1618]. В первых из них излагаются общие основания точки зрения П. Панина:

«1-е) Законы о пытках всех христианских, особливо ж наших благочестивых и всемилостивейших государей, неоспоримо для того единого изданы, чтобы пыткою те дела разнимать, по которым злодей или впадающие к подозрение к злодейству, не могут быть приведены, как к признанию, так и ко утверждению настояшаго о преступлениях их вероятия, ни собственным признанием, ни увещанием, ни временем, ни обстоятельствами, ни обличениями ниже письменными или словесными свидетельствами. Равным же образом и те дела, по которым скрываетца вредной предмет их злодейства: то чтоб пытками оной изыскав, совсем ево для будущей безопасности отвратить и истребить.

2-е) Во утверждение сей неоспоримой в государственных о пытках законах правды, первой основатель в России всех европейских просвященей, в Бозе теперь опочивающий государь Петр Великий, в изданном воинском артикуле и процессах[364] предписал: кто признается чем он винен есть, тогда далнего доказу не требует, понеже собственное признание есть лучшее свидетельство всего света, и чтож бы в пытках поступать с возможною предосторожностью и без доволных подозрений к пытке не приводить[365].

3-е) Ныне же благополучно владеющая всемилосердейшая наша государыня и тщателнейшая попечительница ж о распространении в России европейских просвященей, как и посыпанная от собрания депутация сама засвидетельствовать щастие имела, изъявляет во всех случаях, какую ее величество нежность в освященнейшем своем сердце иметь изволит прискорбностью к страданию человечества; а конечно, по той самой милосердой к крови своих подданных нежности всемилостивейше соизволила в изданном еще в прошлом 1763 году указе о пытках между прочим повелеть: преступникам, кои с первых допросов или со очных ставок во всем покажут справедливо, то таковым не только не чинить пыток, ниже и пристрастных расспросов, но дело решить по законам повелевая притом только чинить преступникам увещания, предписанным в том указе образом». Тут

В.А. Бильбасов сделал важное примечание: «П.И. Панин, очевидно, имеет в виду именной указ 10-го февраля 1763 года, где § 2 вполне соответствует указанному месту. Необходимо, однако, заметить, что указ этот определяет порядок производства уголовных дел по воровству, разбою и пристанодержательству, причем в § 5 упомянуты “лихоимцы, грабители и похитители государственной казны”, но в нем нет ни малейшего намека на дела по государственным преступлениям». Примечательно в этом пункте и то, что Панин, предваряя возможное положительное решение императрицей вопроса о применении пытки, пытается противопоставить Екатерину самой себе: ее заявления о пытке и позиции верного ей человека – барона Черкасова (о близости к императрице которого он не мог не знать). Это противопоставление продолжается и далее; причем в возмутительном льстивоиздевательском тоне:

«4-е) Нельзя же никак сумневатца, чтоб не по той же самой ее величества милосерднейшей нежности, в изданном в народ о злодее Мировиче манифесте между протчим изображено, что ее величество собственно усмотри из оконченного уже генералом-поручиком Веймарном о злодее Мировиче следственного дела, сколь великость оного злодейства много интересует целое отечество, посылает оное дело уже на суд, поволевая его выслушать от него господина Веймарна и заключить в силу государственных законов сентенцию. А понеже и по всем сделанным на основании означенного ее императорского величества указа, разным от собрания злодею Мировичу как чрез духовных, так и светских членов увещания и чрез призыв его пред собрание, никаких вновь от него на кого либо показаний или подозрений не открылось, но еще насупротив того, он, готовясь к самой уже смерти и будучи в духе совершенного набожества, утвердился только в прежних его чинимых генерал-майором[366] Веймарном допросах, признаниях и показаниях, то потому кто же бы теперь мог к пытке по сему делу приступить, без нового отягощения как чувствительности драгоценнейшего и человеколюбивейшего сердца, так мудрой прозорливости и справедливости ее императорского величества нашей августейшей государыни. Разве будто бы возмогло от мудрой ее величества прозорливости скрыться в выслушанном уже собственно ее величеством деле, необходимая потребность пыток если б высочайшая ее справедливость могла согласиться, по неоконченному еще делу отдать уже преступников на заключение сентенции (курсив наш. – О. И.), сверх же и всего того, по самому оному делу состоять как к точному во всем показанном от преступников вероятию, так и к разрешению всяких воображаемых впредь опасностей следующие кажется самые существительные основания и резоны, а именно:

5-е) Сколько по всему произведенному делу и найденым у злодея Мировича запискам, столько и по поведению его противу увещание от собрания, ясно видно, что он характера самого утвержденного в набожестве обращаемом, в суеверстве и к тому еще такого, которой всякие намеренные и безделицы, не только важности у себя записывал, хотя аллегорическими записками, но с положением всегда на себя при том духовных обещаний; во всех же у него найденных записках ничего другого не открылось, как сходное во всем с его показаниями, по которым точно явствует, что он согласись с злодеем Ушаковым и в церкви пред олтарем обещались, чтоб им в свое злое намерение, никого других не приглашать, почитал себя одних к тому достаточных чтоб принца Иоанна чрез составной от имени ее императорского величества найденый у Мировича указ, из под караула высвободи, вдруг привести пред рядовых солдат, надеясь в оных незапностию воздействовать, а потом уже тем смятением прочих чрез страх к себе привлекать и принуждать, что и с понятием всякого и недовольно достаточного рассудка, кажется быть согласно. Потому, что кто может себе из самых зломышленников вообразить, чтоб возможно быть могло кого-либо и с самой худой склонности, но хоть с некоторым благородным и просвещенным разумом, на то добровольно преклонить, чтоб изменою своему законному государю и очечеству согласился возводить на престол такого принца о котором всякий имеющий некоторое о государственном положении сведение знал, что он от младенчества своего возращен без всяких наук и воспитания, потребных не толико ко владению народами ниже и к житию в обществе – но в диком отдалении ото всякого человеческого соединения» (курсив наш. – О. И.).

Этот пункт интересен прежде всего тем, что Панин затрагивает в нем «аллегорические записки» Мировича. Но, как мы знаем, среди них были стихи, посвященные самому Панину! Почему же он никак об этом не информировал судейское собрание? Почему, называя Мировича злодеем, он не говорит, что тот служил у него и он знает, каков бывший его адъютант и на что был способен? Панин должен был сказать, будучи честным человеком или желавшим казаться таким (которого «совесть не отягощает»), что все намеки барона Черкасова на постороннее влияние на Мировича, возможно, происходят из того, что последний у него некоторое время служил, но он его выгнал за пьянство и карты. Ничего подобного мы не видим, и это странно. Панин же использует вопрос с «аллегорическими» и другими записками Мировича для того, чтобы сказать, что в них никаких других заговорщиков не упомянуто. Но никто не мог гарантировать, что уцелели все записки Мировича и Ушакова (особенно масонские тексты последнего). Суд не знал того факта, что П.И. Панин, как и Ушаков (а возможно, и Мирович), были масонами. Что Никита Иванович Панин занимал пост «наместного великого мастера» (провинциальным великим мастером был И.П. Елагин)[1619].

Далее Панин пускается в чисто эмоциональное возражение, говоря о том, что разумный человек не станет изменять царю и отечеству для возведения на престол неразумного и необразованного принца, о чем «всякий имеющий некоторое о государственном положении сведение знал». Но можно ли на этом основании обвинять Мировича, не знавшего государственной тайны, которая была известна почему-то П. Панину, на то не уполномоченному; кстати сказать, ему мог быть задан вопрос: откуда он узнал о принце?

«6-е) По найденным же у Мировича сочинениям как до потопления Ушакова, так и потом писанным для произведения злонамерения, как от них к принцу Иоанну, так и от оного народу, никто другой кроме сначала обоих, а по утоплении Ушакова одного Мировича с ундерофицерами, капралами и рядовыми, с которыми Мирович напоследок положил свое намерение окончать, представлены в той сему принцу услуги не были, а и по малейшему благорассуждению свободно вообразить, что и самые глупейшие злодеи, кои между собою согласятся к показанию своей заслуги таковому принцу, которого стараются возводить к Государственному владению, некак не допустят, чтоб оные в показуемыя ему заслуги с прочими их товарищами в таковых от них сочинениях умолчены были, где они сами себя, в той ему заслуги, именуют» (курсив наш. – О. И.). Тут Панин опять путает или, точнее, не хочет принимать введенного Черкасовым различия «соучастников в деле» и «идейных вдохновителей». Если у Мировича были «наустители», то их цели могли и не совпадать с его целями: первые желали смерти Ивана Антоновича, а второй – его возведения на престол. Первые могли манипулировать Мировичем, зная его желания и особенности характера, как куклой, о чем он не догадывался. Если все было на самом деле так, то это было «идеальное убийство», спланированное чрезвычайно умным и хитрым человеком. Кроме того, как уже говорилось выше, высокопоставленные «наустители» наверняка не допустили бы упоминания своих имен в документах столь сомнительного дела, которое должно было завершиться провалом, а не успехом Мировича.

«7-е) Еще же и потому кажется весьма же вероятно, что злодей Мирович по смерти Ушакова без приглашения кого либо к себе в злонамеренные сообщники, злодейство свое в действо произвесть уже принужден был больше к единому своему чаемому спасению, нежели по полагаемому своему прежнему намерению, ибо когда он караульному у принца Иоанна офицеру сделал некоторые открытее своего злонамерения, а, насупротив того, от оного приметил подозрения, что он о том к своей команде доносить начинает, то, потеряв уже всю надежду своего спасения, принужденным себя нашел отчаянным только уже образом искать себе спасения произведением своего злодейства теми только едиными средствами, кои тогда ему в рассуждении ево бытности в Шлюссельбургской крепости на карауле и лехкомыслием ево подчиненных за лутчие быть в том случае представились» (курсив наш. – О. И.).

Этот аргумент, на наш взгляд, также не является бесспорным. Зачем Мировичу было думать о спасении, если он по себе уже и панихиду (с Ушаковым) отслужил, то есть прекрасно понимал, чем грозит ему весьма вероятная неудача его попытки освободить секретного арестанта. С другой стороны, все карты были у Мировича: он находился в крепости и имел в подчинении несколько десятков солдат, которые должны были не только следовать его приказу, но и, вдохновленные идеей освободить арестованного и томящегося в неволе бывшего императора, получить в дальнейшем большие награды, как лейб-кампанцы при Елизавете Петровне. Сам Панин в 5-м пункте писал, что у Мировича и Ушакова был вполне определенный и продуманный план и они «почитали себя одних к тому достаточных, чтоб принца Иоанна чрез составной от имени ее императорского величества найденый у Мировича указ, из под караула высвободя, вдруг привести пред рядовых солдат, надеясь в оных незапностию воздействовать, а потом уже тем смятением прочих чрез страх к себе привлекать и принуждать, что и с понятием всякого и недовольно достаточного рассудка, кажется быть согласно». Это все так и произошло. Следует заметить, что Мирович мог и затормозить все дело, и свое откровение Власьеву интерпретировать по-другому, обратясь, например, к коменданту с вымышленным доносом.

«8-е) Приняв во уважение и то, что и он, Мирович, когда получил и начальное только подозрение о своей погибели, то уже не отложил ни на одну минуту, чтоб самыми отчаянными и последними средствами не искать своего спасения, а как его злодейству и производимому об нем следствию по ныне минует уже почти два месяца, то еслиб были еще другие какие ему сообщники, кроме показанных уже от него, то каким человеческим воображением возможно себе представить, чтоб оные, будучи по сих пор на свободе, спокойно полагались только на единую злодея во утаении их твердость, а не принуждены б были, естьли не другим каким отчаянным средством, то по последней мере побегами спасения своего искать, однако ж ни откуда никаких ни куда ни самомалейших к тому подозрительных известиев по ныне не получено, следовательно, по всем изъясненным обстоятельствам, которые к вероятию в силе вышеписанных о пытках законов в себе имеют, как собственное злодея признание и следствии от увещаней, так письменные в записках и в своеручных сочинениях доказательствы и обличении, равномерно же и тихое обстоятельство минувшего уже по ныне от того злодейства времени, из чего рассуждая, по елику человеческое понятие только достигать может, кажетца весьма несумнительно, что злодей Мирович никого из сообщников своих не скрыл, а потому и остаетца теперь еще рассмотреть, настоит ли нужда и законное подозрение пыткою изыскивать того предмета, коим оное злодеяние в действо производилось для отвращения чтобы тем же самим вперед подобная государству опасность быть не могла» (курсив наш. – О. И.).

Зачем «наустителям» Мировича, если они относились к самым высочайшим кругам, искать спасения в бегстве, когда они могли взять следствие над Мировичем в свои руки, зная при этом, что Екатерина II не заинтересована в «раскручивании» этого дела? «Человеческое воображение» и «человеческое понятие» Панина, которые он, как видно, ставил весьма высоко, не решились, а точнее, и не хотели представить другого объяснения поведения Мировича. Главным же для Панина оставалось его убеждение, к которому он старался всеми силами собрать доказательства: злодей Мирович никого из сообщников своих не скрыл. Все дело было в этом, а не в том, что пытка была лишней и могла принести излишнее истязание.

«9-е) Понеже самой действующей предмет сей государственной зловредности был нещастно рожденной принц Иоанн, в котором приключившеюся ему от злодеяния Мировича смертью, камень претыкания лехкомысленным и подобным Мировичу людем на всегда из России уже совсем истребился, а потому, рассуждая штатски и политически, то кажется отнюдь не настоит нужды пыток по сему приключению производить, но истинной долг верности и усердия требует единственно окончательную над злодеем экзекуцию сделать, во всем свете вероятия о самой истинности сего происшествия, которою и отвратить, как недоброжелателей России производить какие либо о приключительной смерти реченного принца толковании, так и в последующие времена случая клятвопреступникам представлять по прежним несчастливым в России примерам подставных принцев Иоаннов. К тому же представляетца быть ближайшее и надежнейшее средство то, когда сие богомерское дело, как скорей возможно, свое совсем окончание получит и винные наказание восприимут, дабы чрез происходимое продолжение оного, не подать недоброжелателям и лехкомыслепным производить вредные толковании и сумнительства, зачем так долго оное дело в так великом и знатном собрании да и со всею от ее величества полною мочью однако ж продолжается(курсив наш. – О. И.).

Начало этого пункта сразу напоминает приведенные выше слова Н.И. Панина из письма Неплюеву, который также рассуждал «штатски и политически»: «…Но как во всех происшествиях примечается, что нет зла, которое б не имело в себе же самом совсем ничего к своему поправлению, то и теперь можно сказать, что между распространившеюся молвою смерть фантома, для которого злодейство предпринято было, тем более может обнадежить общее спокойствие». По-видимому, братья Панины вместе работали над рассматриваемыми пунктами. Но Петр Иванович делает из первой посылки странный вывод: «Отнюдь не настоит нужды пыток по сему приключению производить», а скорее казнить Мировича и наказать его сообщников.

Прослушав панинское мнение и пункты, суд, несмотря на «ушную работу» князя Вяземского, потребовал от Черкасова, «чтоб он в тех написанных в его голосе непристойных словах пред собранием признался». Барон, следуя наставлению императрицы, сказал, что он «сожалеет, что в своем голосе такие слова в добром намерении употребил, которыми собрание огорченным себя почло». Но так как его извинениями судейское собрание осталось недовольно, то оно предложило барону Черкасову «из собрания выступить», а потом «имели рассуждение и определили сочинить о том обстоятельный приговор, с достаточными против его голоса резонами, на основании предложенных от сенатора Петра Ивановича Панина пунктов»[1620].

Однако, по-видимому, благодаря вмешательству князя Вяземского приговор получился более мягким. В нем говорилось: «1764 года сентября 9 дня, в собрании Правительствующий Сенат, первых трех классов персоны и президенты коллегий в следствие учиненного определения от 2-го сего слушали поданный от действительного камергера и президента Медицинской Коллегии барона Черкасова голос о произведении Мировичу пытки с употреблением в нем некоторых предобидных собранью экспрессий и предложенный на противу того от сенатора и кавалера Петра Ивановича Панина голос же с приложенными при том пунктами с которыми последним собрание во всем согласны и остались на прежнем определении о преступлении к сентенции, а притом рассуждали что хотя потому собрание от него барона Черкасова требовало, чтоб он в сих употребленных от него предосудительных экспрессиях признался, но как он того не учинил, то следовало бы о том представить ее императорскому величеству, но в рассуждении, что уже собранием положено и высочайшею ее императорского величества конфирмацией удостоено, чтоб по сему Мировичеву делу ничем ее императорское величество не утруждать, и потому согласно приговорили: помянутый барона Черкасова голос его порицательный и с обстоятельством дела несогласный, паче же и в противность постановленного генеральным регламентом порядка поданный, отдать ему обратно с таким подтверждением, чтоб он впредь в подавании голосов поступал в силу генерального регламента, а таковых не дельных подавать отнюдь не дерзал под опасением изображенного в том регламенте штрафа»[1621].

Большинство собрания подписало этот приговор; не подписал Г.Г. Орлов. Несколько человек записали свое особое мнение. Так, сенатор князь Я. Шаховской потребовал записать свой «голос» следующего содержания: «О преступлении к сентенции без пытки я уже дважды в учиненных в собрании определениях согласно с прочими подписал, а в отдаче господину барону Черкасову голосу, так как собрание дыне определяет, согласен, а к голосу и к пунктам читанным, которые господин сенатор Панин предложил приступить ни должности, ни надобности не изобретаю». С этим «голосом» согласился и Василий Суворов.

Весьма оригинальный «голос» подал Н. Чичерин: «1764 году сентября 9-го сего числа, в высоком собрании рассуждено учинить определение о возврате поданного собранию письменного голоса от господина камергера и президента Медицинской коллегии барона Черкасова ему по-прежнему за резонами, что во оном наполнено было слов непристойных и обидных всему собранию, к которому определению и подписаться согласен, что ж во оном его господина Черкасова голосе между прочим дерзостью или неосторожностью написано, что он порочит узаконенные правами государственными мучительные пытки, о том предаю яко главному месту Правительствующему Сенату на рассуждение и сей голос прошу, приняв, где надлежит записать(курсив наш. – О. И.)[1622].

Записка барона Черкасова была ему отдана. Можно сказать, что в данном случае панинская партия победила. Княгиня Дашкова пытается в своих мемуарах показать, что процесс над Мировичем был проведен безупречно. Она пишет: «Эта несчастная история не имела, правда, никаких последствий; публичный суд над Мировичем (допрос и весь процесс происходили не только при полном составе Сената, но в присутствии президентов, вице-президентов всех коллегий и даже генералов петербургского гарнизона) ни у кого в России не оставил ни малейшего сомнения в истинном существе дела: все ясно увидели, что кажущаяся легкость свержения Петра III вселила в помутившийся мозг Мировича мысль, что он сможет совершить то же в пользу Иоанна» (курсив наш. – О. И.)[1623].

Говоря «ни у кого в России», Дашкова сознательно искажала факты, о которых не могла не знать; она молчит о выступлении барона Черкасова. Весьма примечательно, что Дашкова, пытаясь развести попытку Мировича и переворот 1762 года, бессознательно сближает их. Действительно, речь шла о смерти двух свергнутых и убитых императоров; кроме того, в обоих событиях участвовали одни и те же лица: Н.И. Панин, П.И. Панин, Е.Р. Дашкова, Г.Н. Теплов. Всем им, сосредоточивающим надежды свои вокруг фигуры великого князя Павла Петровича, была выгодна смерть Ивана Антоновича (Панины этого, как мы видели, и не скрывали).

Кроме того, если дело Мировича планировалось ими, то, как и в случае с Петром Федоровичем, они не могли не думать о том, что часть подозрений в преднамеренном убийстве ляжет на Екатерину, столь успешно со своими друзьями разрушавшую планы панинской группировки. Дашкова знала, что императрица подозревает их, и, как бы вскользь, замечала: «…Было жаль императрицу, доведенную до того, что она стала подозревать даже людей, горячо любящих родину»[1624]. О своем патриотизме, как мы видели выше, много говорил и писал граф П.И. Панин.

Отношение к панинской партии Екатерина II не особенно скрывала. Английский посланник Дж. Макартней 1 (12) марта 1765 года (когда память о деле Мировича была еще свежа) сообщал на родину: «Княгиня Дашкова, которая со времени смерти своего мужа вела здесь самый уединенный образ жизни, теперь решилась выехать из этой столицы и поселиться в Москве; она уехала вчера, но перед отъездом имела честь целовать руку императрицы и проститься с нею; ей давно уже запрещен приезд ко двору, но ввиду того обстоятельства, что она уезжает, быть может, навсегда, ее величество, по ходатайству Панина, согласилась видеться с ней перед ее отъездом. Прием, оказанный ей, был таков, как ей и следовало ожидать, т. е. холоден и неприветлив, кажется, все рады ее отъезду. Будучи лишь двадцати двух лет от роду, она уже участвовала в полудюжине заговоров; первый из них удался, но, не получив заслуженной по ее мнению награды, она принялась за новые заговоры, которые оказались неуспешными. Единственное ее наказание состояло в лишении милостей государыни, сохранившей к ней до тех пор некоторое расположение…» (курсив наш. – О. И.)[1625]. В число «полудюжины», надо полагать, входило и «дело Мировича» (как и «дело Хитрово»).

В этом отношении весьма примечателен аргумент Дашковой о ее незнакомстве с Мировичем: «После того как казнили Мировича (со дня моего появления на свет это был первый человек, которого покарали смертью), я только была довольна, что никогда его не видела, иначе под впечатлением казни мне во сне могло бы представляться его лицо»[1626]. Как и многие замечания Дашковой, и этот «аргумент» имеет несомненный выпад против Екатерины II: слова о том, что это была первая казнь, которая свершилась в России за всю ее жизнь. К такого сорта текстам следует, по нашему мнению, отнести и рассказ о том, как Дашкова опровергала слухи об участии Екатерины II в убийстве Мировича. Княгиня пишет: «За границей думали, или притворялись, что думают так, будто тут была жестокая интрига императрицы, которая обещаниями склонила Мировича к действию, а затем предала его. Во время своего первого вояжа за границу в 1770 году мне с большим трудом удалось спять с императрицы подозрение в подобной двойной измене. Все иностранные кабинеты, особенно в Париже, завидуя возвышению России при просвещенной и деятельной государыне, выискивали любой повод, который дал бы им возможность ее оклеветать…» (курсив наш. – О. И.)[1627]. Почему же «с большим трудом»? Неужто аргументы иностранцев были так сильны? Да и удалось ли Дашковой на самом деле опровергнуть домыслы иностранных дворов, противных нам? Судя по всему, нет!

Княгиня, кстати сказать, приводит один из своих аргументов – весьма, на наш взгляд, сомнительный. «Еще до приезда в Спа, – пишет Дашкова, – я говорила господину и госпоже Неккер, а затем то же повторяла в Париже, что именно французам, имевшим министром кардинала Мазарини, совсем не следовало бы полагать, будто у монархов и министров нет другого средства избавиться от неугодных лиц; очевидно, всем известно, что некоторое количество какого-либо питья кончает дело и быстрее, и без огласки(курсив наш. – О. И.). В связи с тем что большинство иностранцев писали о попытке покончить с Петром Федоровичем с помощью отравленного вина (при этом в качестве изготовителя яда указывался личный доктор Дашковой – Крузе), о чем Дашкова не могла не знать, этот «аргумент» приобретает особый смысл. Хотела ли княгиня с помощью подобной откровенности снять косвенно вину со своего окружения, или тут говорили глубокие убеждения в действенности яда, несмотря на неудачу с Петром Федоровичем, – трудно сказать. Если Мирович действительно был элементом хитрейшего заговора, то «кукловоды», имевшие уже один неудачный опыт, решили прибегнуть к более эффективному средству устранения – шпаге.

Если теперь попытаться изложить гипотезу действий панинской партии, то все представляется следующим образом. Панины и Дашкова были озабочены многочисленными выступлениями в разных слоях общества (включая гвардию) в пользу Ивана Антоновича. Они боялись, что переворот свергнет не только Екатерину, но и наследника вместе с ними. Над этой опасностью, как мы видели, Н.И. Панин постоянно думал. Нет сомнения, что его секретная инструкция уже заложила основы для расправы с арестантом. Этот вопрос Н.И. Панин наверняка обсуждал с братом и с Тепловым. В это время на горизонте появляется подходящая фигура – В. Мирович. Его «разогревают» против Екатерины II с помощью отказа на прошения, а также «отеческим советом» К.Г. Разумовского (что, правда, менее вероятно). Трудно сказать, кто и как рассказал ему о Иване Антоновиче («отставного барабанщика» или «барабанщицы» так и не нашли), но идея «взять судьбу за чуб» поселилась в головушке Мировича. Обращение Мировича за помощью к приятелю А. Ушакову, по-видимому, не входило в планы «кукловодов», и последний был убит. Сотрудники Теплова 4 июля попытались еще раз незаметно напомнить Мировичу об Иване Антоновиче, и не исключено, что именно они дали совет обратиться за помощью к Власьеву, о поведении которого в подобном случае они знали (поскольку оно оговаривалось в инструкции). Был ли Власьев участником этого заговора – трудно сказать (вряд ли заговорщики не думали об опасности расширять свой состав), но именно он убил секретного арестанта. Мирович ничего не знал и даже ни о чем не догадывался, его вели к необходимому для заговорщиков результату. Чтобы все это осуществить, нужно было быть очень умным и хитрым человеком, к тому же прекрасно знающим психологию. Нет сомнения, что Н.И. Панин и Г.Н. Теплов вполне удовлетворяли этим требованиям.

Подобная гипотеза высказывалась в свое время М. Корфом. Он писал: «Если… признать, что план для покушения Мировича возымел начало или от самой императрицы, или ей в угоду, от окружавших ее и был приведен в действие Тепловым, то в деле тотчас объясняется, если не все, то, по крайней мере, очень многое»[1628]. Мы полагаем, что Панины и Теплов, будучи членами противоположной Екатерине партии, как в случае с Петром Федоровичем, так и Иваном Антоновичем, нанося свой удар, имели в виду бросить тень и на императрицу. Все это определило ее последующее резко отрицательное отношение к Паниным, Дашковой и отчасти к Теплову. Высказывая подобную гипотезу, мы хорошо понимаем, что в действительности могло произойти роковое стечение обстоятельств, не имевшее ничего общего с нашей догадкой.

9 сентября Мирович был приговорен к отсечению головы, а 15 сентября казнь свершилась[1629]. До сих пор остается неизвестным, унес ли он какие-либо тайны с собой в могилу.

Очерк шестой

Павел – Петров сын?

Сцепление пороков и добродетелей человеческих самая странная вещь на свете.

Екатерина II

Puris omnia pura.

Латинская пословица

Кто был отцом императора Павла I? Это очень деликатная проблема. Каждый, изучавший историю России второй половины XVIII века, в той или иной форме решал ее, хотя не все историки считали важной. Берем на себя смелость утверждать, что эта проблема в течение полустолетия определяла придворные интриги и психологию их непосредственных участников.

В исторической литературе по вопросу о происхождении Павла I сложились диаметрально противоположные точки зрения, существующие и поныне. При этом, что весьма любопытно, и те и другие во многом свои выводы строят на «Записках» Екатерины II. Мы считаем, что из них с большой степенью достоверности следует отрицательный вывод об отцовстве Петра Федоровича.

Мемуары Екатерины II – документ весьма сложный, содержащий несколько редакций, подчас неодинаково излагающих одни и те же события[367]. К сожалению и удивлению, до сих пор отсутствуют фундаментальные исследования «Записок» императрицы, что не позволяет полноценно их использовать и делать на их основании надежные выводы. Неясно – почему и с какой целью они писались, почему существует несколько редакций, какой период жизни Екатерины они должны были охватывать и насколько полно дошли до нашего времени?

Екатерина писала в своих мемуарах: «Я обязана соблюдать во всем правду и рассказывать вещи, как они происходили на самом деле» (172)[368]. Но каким же образом сосуществуют различные описания одних и тех же событий в разных редакциях? Отсюда выводят заключение, что Екатерина хочет обмануть читателей. Разве этой точке зрения не противоречат все сохраненные версии? Кого же пыталась обмануть императрица?

Кроме того, можно с большой степенью уверенности утверждать, что Екатерина считала свои мемуары совершенно секретным документом. Она, например, требовала от Гримма сжигать свои письма к нему или спрятать в такое место, откуда их не смогли бы достать в течение 100 лет![1630] Когда умерла П.А. Брюс, Екатерина повелела собрать свои многочисленные записки к ней, не читая запечатать и отдать ей в руки[1631]. Что же касается мемуаров, то срок их секретного хранения (если бы он был установлен) был бы не меньшим.

В четвертой редакции «Записок» есть такие слова: «…Это сочинение должно само по себе доказать то, что я говорю о своем уме, сердце и характере». Доказать кому? Отвечая на этот вопрос, являющийся очень трудным, предположим, что Екатерина хотела не только вспомнить, но и разобраться в своем прошлом. Это был разговор с собой и для себя, поскольку мало было людей, кому можно было открыть душу и «не опасаться последствий», как написала императрица в посвящении первой части своих «Записок» графине П.А. Брюс (1). Одним из главных предметов этого разговора была обоснованность ее царствования, к которому Екатерина пришла долгим и трудным путем.

Неужели только для того, чтобы «извлечь из тела» барона Черкасова «ежедневно по крайней мере один взрыв смеха» (как сказано в посвящении ему второй части «Записок»), Екатерина писала: «…В течение восемнадцати лет я вела такую жизнь, что десяток иных могли бы сойти с ума, а двадцать на моем месте умерли бы с горя» (93); или давала следующую, во многом справедливую характеристику двора Елизаветы Петровны, при котором ей пришлось провести столько лет в ожидании своего звездного часа, двора, «где не существовало никакого разговора, где друг друга сердечно ненавидели, где злословие заменяло ум и где малейшее дельное слово считалось за оскорбление величества…» (90).

Вообще Екатерине был свойствен исповедальный характер; вспомним, к примеру, несохранившийся «Набросок характера философа в пятнадцать лет», в котором она изложила с таким «глубоким знанием» «изгибы и тайники» своей души, что и через 13 лет ничего в этом произведении не могла поправить (62), или раннюю редакцию «Записок», или «Чистосердечную исповедь».

Екатерину часто упрекают, почему она прямо обо всем не сказала? Возможно, будучи не только государыней, но и писательницей, Екатерина II не могла позволить себе даже в интимных воспоминаниях говорить упрощенно откровенно о некоторых событиях своей жизни. «Имеющие уши, да услышат». Отсюда, полагаем, проистекает некоторая неопределенность, недосказанность в ее «Записках». Они часто выглядят как символы того, что известно ей. Вполне возможно, в некоторых случаях она кривила душой, что весьма нередко бывает и у нас, простых смертных, впадающих в большие или маленькие самообманы – то в самовозвеличивание, то в самоуничижение. Вероятно, что сразу «Записки» не планировались Екатериной как беспристрастная, все раскрывающая исповедь. Не исключено, что она боялась быть до конца откровенной даже сама с собой и не хотела дать обнаженную картину «всех изгибов и тайников своей души». Да к тому же как трудно, описывая свою историю, сохранять непосредственность восприятий давно ушедших событий, уже зная, чем многое определялось и чем закончилось.

К. Валишевский писал в «Романе императрицы» о происхождении сына Екатерины: «Эта историческая тяжба, касающаяся вопроса о спорных родительских правах, на наш взгляд, является лишь второстепенной». Однако в «Сыне Великой Екатерины» он замечал: «…В тайне своего рождения он (Павел. – О. И.) находил новый предлог для мучений, новый повод для скандала и лишнее объяснение для своей враждебности и недоверчивости»[1632]. Последнее замечание, как нам кажется, весьма глубокое, требует уточнения: следовало бы сказать не «новый предлог», «новый повод», а основание, позволяющее понять не только его психологию, но и важные особенности всего царствования Екатерины II.

В этом отношении весьма интересна точка зрения Н.К. Шильдера, написавшего лучшую до настоящего времени биографию императора Павла I. Внешне он отказывается обсуждать эту проблему, замечая только: «Явился сын Минервы, и предадим забвению печальную память о его отце»[1633]. Подобное отношение понятно: как и другие историки того времени, он не мог высказаться по этому вопросу со всей откровенностью. Тем более что в начале 1893 года его слишком широкие архивные интересы были ограничены императорским указом[1634]. Однако в его книге о Павле I есть слова о необходимости открытия некоего «таинственного звена, связывающего между собою самые, по-видимому, разнородные явления, логически вытекающие одно из другого». Открыть его должен почему-то не историк, а «русский Шекспир». «Но до этого еще далеко! – пишет Шильдер. – Пока приходится довольствоваться одним туманным очерком этого далекого прошлого, в котором лишь мимолетно проглядывает едва уловимый проблеск солнца. Мы, со своей стороны, можем только подходить к истине; и не нам суждено вступить в обетованную землю полной исторической правды»[1635]. Нам кажется, что известный историк имел в виду не открытие новых документов, а наступление времени, когда можно будет сказать правду о происхождении Павла I.

Мы понимаем, что тема, которой посвящена эта работа, сложная и скользкая, что изложенная ниже гипотеза в некоторых моментах (возможно, и существенных) может оказаться ложной. Надеемся, однако, что не все наши аргументы окажутся легковесными и что их опровержение усилит противоположную точку зрения.

Глава 1

Петр Федорович

Здоровье великого князя

Наша гипотеза достаточно проста: Петр Федорович в результате перенесенных им незадолго до свадьбы болезней стал импотентом. Мы отдаем себе отчет, что окончательный вывод об этом могут сделать только врачи, внимательно изучившие недуги Петра Федоровича.

Воспитатель великого князя Я.Я. Штелин пишет, что племянник императрицы Елизаветы Петровны с малолетства был «слабого сложения»; в Петербург он прибыл «очень бледный, слабый»[1636]. Об этом же рассказывает и Екатерина, сообщая о первой их встрече в 1739 году в Эйтине: «Цвет лица у него был бледен, и он казался тощим и слабого телосложения» (206). Штелин сообщает также, что лейб-медик великого князя – Струве хотел подкрепить его какими-то лекарствами, но это еще больше ослабило Петра Федоровича. Осенью 1743 года он «впал в совершенное истощение» и получил опасную болезнь, от которой чуть не умер. Штелин пишет, что «великий князь лежал с полуугасшими глазами и едва хрипел». Елизавета Петровна так испугалась, что не могла произнести ни слова и только залилась слезами; ее с трудом оттащили от постели больного и увели в свои покои[1637]. Петр Федорович не умер, однако самое тяжелое испытание ждало его впереди.

В ноябре 1744 года великий князь заболел в Москве ветряной оспой. Бургаве, поставивший этот диагноз, предсказал, что через несколько месяцев Петр Федорович заболеет настоящей оспой. Но перед этим великий князь «занемог колотьем в боку» (плевритом); хирург Барре три раза пускал ему кровь на протяжении двенадцати часов. Екатерина пишет, что Петр Федорович первоначально заболел корью (59). В январе 1745 года Петр Федорович занемог натуральной оспой[1638]. Проболев несколько недель, он все-таки поправился. Штелин пишет, что его лечили «по старой методе в теплой комнате; весь дом обит войлоком и досками, как футляр». Насколько эта «метода» помогла в выздоровлении великого князя, сказать трудно. Но последствия были весьма тяжелы.

В ранней редакции мемуаров Екатерина II писала: «Он только что оправился от оспы, лицо его было совсем обезображено и распухло до крайности; словом, если бы я не знала, что это он, я ни за что не узнала бы его; вся кровь моя застыла при виде его и, если бы он был немного более чуток, он не был бы доволен теми чувствами, которые мне внушил» (483). В первой редакции «Записок» Екатерина замечает, что Петр Федорович «очень вырос» (64)[369]. Болезнь ли ускорила развитие организма великого князя, отстававшее от нормы, или этот рост был проявлением каких-то нарушений в работе желез внутренней секреции, возникших в результате перенесенных болезней?

Если верить Штелину, придворные врачи были обеспокоены состоянием великого князя: они советовали, чтобы бракосочетание Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны было отсрочено по крайней мере на год (примечательно, что Штелин на одной странице дважды приводит это мнение врачей). Однако, стремясь скорее удалить от двора мать Екатерины, Елизавета Петровна спешила ускорить бракосочетание, которое и состоялось 25 августа 1745 года[1639].

Что имели в виду лейб-медики – трудно сказать. Обнаружили они осложнения после оспы или считали Петра Федоровича по каким-то иным причинам еще неспособным к браку? Медикам хорошо известно, что даже ветряная оспа может иметь печальные последствия для потенции. В третьей редакции «Записок» Екатерина II писала: «…Я долго спустя узнала, что граф Лесток (лейб-медик Елизаветы Петровны. – О. И.) советовал императрице только тогда женить великого князя, когда ему будет 25 лет, но императрица не последовала его совету» (179). Возможно, Лесток предполагал, что последствия болезней через восемь лет пройдут сами собой. Екатерина, которая в 16 лет, по ее собственным словам, не знала, в чем состоит различие полов (68), долгое время считала, что ее муж еще не созрел и является еще ребенком.

Не могла не оказать влияния на здоровье Петра Федоровича любовь к вину. Екатерина утверждает, что эта наклонность появилась у него в десятилетнем возрасте (204). Штелин, правда, пишет, что Петр Федорович пил вино с водой, но «когда угощал своих генералов и офицеров, то хотел по солдатски разделить с ними все и пил иногда несколько бокалов вина без воды; это никогда не проходило ему даром…». Кроме того, великий князь начал много курить, хотя, по замечанию Штелина, раньше не мог терпеть табака[1640].

Здоровье Петра Федоровича в те годы было так плохо, что это стало известно и за пределами России. В 1747 году прусский посланник Финкенштейн доносил Фридриху II: «Надобно полагать, что великий князь никогда не будет царствовать в России; не говоря уже о слабом здоровье, которое угрожает ему рановременною смертью…» Через 10 лет французский посол маркиз Лопиталь писал, что если великий князь при своем слабом здоровье будет продолжать свой образ жизни, то скоро умрет[1641].

В 1746 году в «Инструкции для лиц, назначенных состоять при великой княгине Екатерине Алексеевне и при великом князе Петре Федоровиче» был занесен особый пункт, в котором о состоянии здоровья Петра Федоровича говорилось: «Чтоб его императорское высочество свое дражайшее здравие сохранял и всегда помышлял, что оное, при нежном его состоянии, легко опасению подвержено, и коль трудно паки восстановлено, при том ее императорскому величеству и всей империи наичувствительнейшая забота причинствована быть может, и чтоб потому как в кушанье и питье, при тепле и холодном вечернем воздухе, тако ж при движениях, сходственно с состоянием натуры его императорского высочества и с предписанием наших лейб-медикусов, по ступлено; и чтоб особливо предостережено было, дабы его императорское высочество не разгорячился или же снятием платьев не простудился. Для которой притчины всемерно потребно, дабы его императорское высочество определенных лейб-медиков почасту к себе допущал, о состоянии здравия своего обстоятельно уведомлял и на вопросы их прямую отповедь давал, дабы дражайшее здравие соблюдено и всяким легким припадкам, яко началам всех опаснейших болезней, благовременно предупреждено быть могло»[1642]. Несмотря на свои болезни, великий князь не особенно любил медикусов и к себе их не допускал, чему, как мы полагаем, были особые причины.

Охлаждение

Нам представляется, что именно болезнь Петра Федоровича повлияла на начавшееся охлаждение между ним и Екатериной Алексеевной, дошедшее быстро до отвращения и перешедшее потом в ненависть. Причиной этого, как мы думаем, был не только ужас, который внушила последней внешность великого князя (чего, если верить Екатерине, он не заметил), а неожиданное изменение отношения самого Петра Федоровича к своей невесте. Об этом важном обстоятельстве мы узнаем из ранней редакции «Записок»; в более поздних редакциях по каким-то не совсем понятным причинам Екатерина о нем не говорит. В ранней редакции мемуаров Екатерина рассказывает об отношении к ней великого князя следующее: «…Я ему так понравилась, что он целую ночь от этого не спал и что Брюммер велел ему сказать вслух, что он не хочет никого другого, кроме меня» (476). Там же находим и такие слова: «Великий князь любил меня страстно, и все содействовало тому, чтобы мне надеяться на счастливое будущее» (482). Даже в первой редакции имеются отзвуки тех отношений: «Великий князь, во время моей болезни (в 1744 году. – О. И.), проявил большое внимание ко мне; когда я стала лучше себя чувствовать, он не изменился ко мне; по-видимому, я ему нравилась…» (44). Соответственным, согласно ранней редакции, было и отношение к Петру Федоровичу его невесты: «Он мне не совсем однако не нравился. Он был красив, и я так часто слышала о том, что он много обещает, что я долго этому верила» (476). Если верить Екатерине, то она почти с первой встречи с Петром Федоровичем под воздействием окружающих «привыкла считать себя предназначенной ему» (469).

В этом отношении мы считаем вполне искренним сообщение матери Екатерины к мужу о том, что во время болезни Петра Федоровича его невеста «была в отчаянии и что ее с трудом уговорили уехать из Хотилова; она сама хотела ухаживать за больным женихом». Вполне соответствует этому и записочка Екатерины к жениху: «Я посоветовалась с матерью: она имеет больше влияния на обер-гофмаршала и обещала мне устроить так, чтобы вам было дозволено играть на инструментах. Она мне поручила спросить вас, не пожелаете ли вы пригласить сегодня после обеда нескольких итальянцев. Я бы на вашем месте с ума сошла, если б у меня отняли все…»[1643]

В.А. Бильбасов считает, что у великого князя и Софии сложился «язык влюбленных». «В это время великий князь и принцесса София настолько уже подружились, – пишет он, – что у них образовался уже свой “язык влюбленных” тайну которого они старательно скрывали, не замечая, конечно, что это был le secret de Polichinelle. Так как принцесса София много уже успела в русском языке, то влюбленные условились провозглашать за обедом здоровье следующею русскою фразою: “Дай Бог, чтобы скорее сделалось то, чего мы желаем”, т. е. свадьба»[370][1644].

В июне в Москве было получено согласие отца Софии. Христиан-Август, видя в избрании дочери ein Fuhrung Gottes[371], соглашался на переход ее в православие и благословлял на брак с великим князем; он поручал жене позаботиться, чтобы в брачном договоре было точно определено вдовье содержание, «если можно, лучше всего в Голштинии или Лифляндии». Петр Федорович был этому крайне рад: он прыгал, смеялся, носил письмо в рукаве, беспрестанно целовал его, всем прочитывал. «Я никак не воображала, – пишет княгиня мужу, – чтоб великий князь, не сомневавшийся в твоем согласии, мог быть до такой степени тронуть твоим письмом. Если б исполнились все те пожелания, которые высказывает твой будущий зять, ты, конечно, навеки был бы счастлив»[1645]. Можно ли только верить этим сообщениям, вышедшим из-под пера матери Софии?

Здесь необходимо сказать о внешности будущей жены Петра Федоровича, чтобы правильно понимать те чувства, которые она у него вызывала. Екатерина писала, что в 13 лет была больше ростом и более развита физически, чем это бывает обыкновенно в такие годы (470). Во второй редакции мемуаров о ее внешности говорится более подробно: «Я была высока ростом и очень хорошо сложена; следовало быть немного полнее: я была довольно худа. Я любила быть без пудры, волосы мои великолепного каштанового цвета, очень густые и хорошо лежали; но мода быть без пудры уже проходила; я иногда пудрилась в эту зиму. Лесток сказал мне вскоре после свадьбы, что шведский посланник Вольфенштиерн находил меня очень красивой…» (115). В другом месте «Записок» Екатерина по поводу одного вечера, где на нее обращали особенное внимание, писала: «Говорили, что я прекрасна, как день. И поразительно хороша; правду сказать, я никогда не считала себя чрезвычайно красивой, но я нравилась и полагаю, что в этом и была моя сила» (315). В той же редакции мемуаров императрица повторяет эту мысль: «С таким душевным складом я родилась, будучи при этом одарена очень большой чувствительностью и внешностью по меньшей мере интересною, которая без помощи искусственных средств и прикрас нравилась с первого же взгляда…» (444).

Кстати сказать, сама Екатерина II весьма объективно описывает свою внешность после болезни: «…Я похудела, как скелет, выросла, но лицо и черты мои удлинились; волосы мои падали, и я была смертельно бледна. Я сама находила, что страшна, как пугало, и не могла себя узнать» (213). О том, что эта характеристика не была случайной, свидетельствует вторая редакция «Записок»: «…После болезни, перенесенной в Москве, волосы мои выпали и голова была гладка, как ладонь» (97). Кстати сказать, именно изменение внешности Софии-Фредерики в четвертой редакции «Записок» как будто (Екатерина прямо об этом не говорит, но соответствующие фрагменты идут непосредственно друг за другом) явилось причиной охлаждения великого князя к ней, что противоречит цитированному фрагменту из первой редакции. Екатерина еще долго оставалась худой (233). Однако дело пошло на поправку. Следившая внимательно за внешними данными будущей супруги великого князя Елизавета Петровна в феврале 1745 года дала Екатерине понять, что та вновь похорошела (225)[372].

Итак, Петру Федоровичу предстояло жениться на красивой молодой умной девушке, и его чувства можно понять. Неясным, повторяем, является то, что Екатерина в других редакциях попыталась умолчать о периоде восторженного отношения к себе жениха. Екатерина описывает отношение к себе Петра Федоровича в более поздних редакциях «Записок»: «Ему было тогда шестнадцать лет; он был довольно красив до оспы, но очень мал и совсем ребенок; он говорил со мною об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера. Я слушала его из вежливости и в угоду ему; я часто зевала, не отдавая себе в том отчета, но я не покидала его, и он тоже думал, что надо говорить со мною; так как он говорил только о том, что любит, то он очень забавлялся, говоря со мной подолгу. Многие приняли это за настоящую привязанность, особенно те, кто желал нашего брака; но никогда мы не говорили на языке любви: не мне было начинать этот разговор, скромность мне воспретила бы это, если бы я даже почувствовала нежность, и в моей душе было достаточно врожденной гордости, чтобы помешать мне сделать первый шаг, что же его касается, то он и не помышлял об этом, и это, правду сказать, не очень-то располагало меня в его пользу; девушки, что ни говори, как бы хорошо воспитаны ни были, любят нежности и сладкие речи, особенно от тех, от кого они могут их выслушивать, не краснея» (45). Необходимо отметить, что в ранней редакции Екатерина говорит о ребячестве Петра Федоровича значительно короче: «…Я была удивлена, что нашла его таким ребенком во всех его речах, хотя ему исполнилось на следующий день ровно 16 лет» (476).

В четвертой редакции Екатерина еще более подчеркивает безразличие к себе жениха и его отрицательные качества: «Великий князь, казалось, был рад приезду моей матери и моему. Мне шел пятнадцатый год; в течение первых десяти дней он был очень занят мною;

тут же и в течение этого короткого промежутка времени я увидела и поняла, что он не очень ценит народ, над которым ему суждено было царствовать, что он держался лютеранства, не любил своих приближенных и был очень ребячлив. Я молчала и слушала, чем снискала его доверие; помню, что он мне сказал, между прочим, что ему больше всего нравится во мне то, что я его троюродная сестра, и что в качестве родственника он может говорить со мной по душе, после чего сказал, что влюблен в одну из фрейлин императрицы, которая была удалена тогда от двора, в виду несчастья ее матери, некоей Лопухиной, сосланной в Сибирь; что ему хотелось на ней жениться, но что он покоряется необходимости жениться на мне, потому что его тетка того желает. Я слушала, краснея, эти родственные разговоры…» (209–210).

Во второй редакции «Записок» императрица говорит о своих чувствах к Петру Федоровичу в сослагательной форме: «Я очень бы любила своего нового супруга, если бы только он захотел или мог быть любезным…» (74–75). В четвертой редакции присутствует та же мысль: «Когда я приехала в Россию и затем в первые годы нашей брачной жизни, сердце мое было бы открыто великому князю: стоило лишь ему пожелать хоть немного сносно обращаться со мною…» (444). «Если бы он хотел быть любимым, – пишет Екатерина, – это было бы для меня не трудно: я от природы была склонна и привычна исполнять свои обязанности, но для этого мне нужно было иметь мужа со здравым смыслом, а у моего этого не было» (241). А в «Чистосердечной исповеди» сказано: «…Есть ли б я в участь получила с молода мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась, беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви…» (714).

Как говорилось уже выше, накануне свадьбы произошло резкое охлаждение отношений между женихом и невестой. В первой редакции «Записок» читаем: «Великий князь иногда заходил ко мне вечером в мои покои, но у него не было никакой охоты заходить туда: он предпочитал играть в куклы у себя; между тем ему исполнилось тогда 17 лет, а мне было 16… С наступлением хорошей погоды мы переехали в Летний дворец; там посещения великого князя стали еще реже; признаюсь, этот недостаток внимания и эта холодность с его стороны, так сказать, накануне нашей свадьбы не располагали меня в его пользу, и чем больше приближалось время, тем меньше я скрывала от себя, что, может быть, вступаю в очень неудачный брак…» (66–67).

Екатерина выражает свои ощущения и более сильно, указывая при этом время наступления охлаждения, возможно, не очень точно: «С весны 1745 года начались приготовления к празднованию моей свадьбы. Я с отвращением слышала, как упоминали этот день, и мне не доставляли удовольствия, говоря о нем» (65; курсив наш. – О. И.). В ранней редакции «Записок» этот момент изложен несколько по-другому: «Он каждый вечер ужинал у меня, но чем ближе подходило время к моей свадьбе, тем больше я желала последовать за матерью» (483).

Каковы же могли быть причины подобного отчуждения Екатерины и Петра Федоровича? Как страстная или даже просто любовь так неожиданно испарилась? Их несколько: скрытых и внешних. К первым можно отнести, как мы полагаем, осложнения после болезни, приведшие к потере потенции и, вероятно, сексуального чувства Петром Федоровичем. Что касается внешних причин, о которых так много пишет Екатерина в своих «Записках» и которые, вероятно, являются следствием плохого физического состояния и перенесенной болезни, то в «Записках» названы инфантилизм (ребячливость) великого князя и вместе с тем нечто противоположное – многочисленные любовные увлечения великого князя.

Любовницы великого князя

Характеризуя свои отношения с Петром Федоровичем до свадьбы, Екатерина пишет в первой редакции «Записок»: «Впрочем, великий князь позволял себе некоторые вольные поступки и разговоры с фрейлинами императрицы, что мне не нравилось, но я отнюдь об этом не говорила, и никто даже не замечал тех душевных волнений, какие я испытывала…» (67). В четвертой же редакции говорится: «Я очень хорошо видела, что великий князь совсем меня не любит; через две недели после свадьбы он мне сказал, что влюблен в девицу Карр, фрейлину императрицы, вышедшую потом замуж за одного из князей Голицыных, шталмейстера императрицы. Он сказал графу Дивьеру, своему камергеру, что не было и сравнения между этой девицей и мною. Дивьер утверждал обратное, и он на него рассердился; эта сцена происходила почти в моем присутствии, и я видела эту ссору». И далее Екатерина, вероятно проговариваясь, называет основную причину своих расстройств: «Правду сказать, я говорила самой себе, что с этим человеком я непременно буду несчастной, если я поддамся чувству любви к нему, за которое так плохо платили, и что будет с чего умереть от ревности безо всякой для кого бы то ни было пользы» (240–241; курсив наш. – О. И.).

В четвертой редакции «Записок» Екатерина сообщает, что Петр Федорович влюблен был «постоянно и ухаживал, так сказать, за всеми женщинами; только та, которая носила имя его жены, была исключена из [круга] его внимания» (329). Заметим, что в ранней редакции Екатерина пишет об ухаживании 11-летнего Карла Петра Ульриха за ее матерью, «очень тогда красивой» (469). Разговоры о любовницах Петра Федоровича были столь распространены, что о них написал такой осведомленный человек, как М.М. Щербатов. В своей знаменитой книге «О повреждении нравов в России» историк замечает: «…Он (Петр Федорович. – О. И.) не токмо имел разум весьма слабый, но яко и помешанной, погруженный во все пороки: в сластолюбие, роскошь, пьянство и любострастие»[1646].

В этой связи нельзя оставить без внимания утверждение Я. Штелина о том, что Петр Федорович был привязан к «чувственным удовольствиям»[1647]. Наставник великого князя говорил в данном случае не о том, что обычно мы понимаем под этими словами, а характеризовал направленность его познания. Это подтверждается, если фразу прочесть полностью: «От природы судит довольно хорошо, но привязанность к чувственным удовольствиям более расстраивала, чем развивала его суждение, и потому он не любил глубокого рассуждения». О том, что речь шла о специфике познавательной активности великого князя, говорит и предшествующая фраза Штелина о любви Петра Федоровича к музыке, живописи, фейерверкам. М.П. Погодин, публикуя в 1868 году свой (реконструированный) вариант перевода «Записок» Я. Штелина о Петре III, поместил приведенное утверждение в разделе «Способность рассуждать» (Judicia). Это свидетельствует, что он сомневался в буквальном прочтении штелинского текста; историк, однако, привел немецкий текст данного определения: durch den Hang nach sinnlichen Ergotzungen[1648]. C.M. Соловьев совершенно определенно трактует рассказ Я. Штелина о способностях Петра Федоровича: «Все сколько-нибудь отвлеченное, все требовавшее соображения, некоторого напряжения мысли и живого представления связанных явлений – все это было недоступно и вызывало отвращение; доступно было только наглядное, мелкое, отдельное, и Штелин употреблял наглядный способ для успеха своего преподавания…»[1649]

Князь М. Щербатов сообщает следующую любопытную подробность: оказывается, Петр Федорович не был доволен Елизаветой Воронцовой, и после его вступления на престол «вскоре все хорошие женщины под вожделение его были подвергнуты». Возможно, из-за того, что список этих особ мог бы занять слишком много места, Щербатов его не приводит. Историк останавливается только на двух примерах. Начиная рассказ о первом – падчерице А.И. Глебова, Щербатов почему-то замечает: «Уверяют…» Так, может быть, и обо всем списке «уверяли»? Второй пример известен; речь идет о «хорошей женщине» – Е.С. Куракиной, благодаря особым «добродетелям» которой Россия якобы получила манифест о вольности дворянства. Это утверждение довольно интересно. Как могло случиться, что такой любитель женщин совсем не интересовался своей привлекательной женой даже в пьяном состоянии, в котором он очень часто находил-с я? Что же тогда лежит в основании мнения Щербатова: преднамеренно созданная легенда или парадоксальная действительность?

Есть и другие свидетельства о «сексуальной активности» великого князя. Известен текст письма, якобы написанного им в 1758 году барону Штакельбергу и опубликованного в приложении к русскому переводу «Записок» Екатерины II, изданных в Лондоне в 1859 году: «Любезный брат и друг! Прошу вас не забудьте сегодня исполнить мое поручение к известной особе, и уверить ее, что я готов доказать ей мою совершенную любовь; если я не говорю с ней в церкви, то это только для того, чтоб посторонние не заметили. Скажите ей, что если она захочет хоть раз придти ко мне, то я ей докажу, что ее очень люблю. Если вы хотите, мой милый и истинный друг, то покажите ей это письмо, полагая, что я не могу быть лучше услуженным, как таким другом, как вы. Остаюсь вашим верным и привязанным другом ПЕТР»[1650].

Возможно, что в этом письме речь идет о Матрене Герасимовне Тепловой, жене Г.Н. Теплова (правда, начало их отношений относится к 1756 году), но, скорее всего, к Елизавете Воронцовой.

Что касается Елизаветы Воронцовой, то тут Екатерина столкнулась с серьезной угрозой своим планам – быть российской императрицей. В 1749 году Елизавета Петровна взяла ко двору двух дочерей графа Романа Воронцова; старшую – Марию – назначили фрейлиной императрицы, а младшую – Елизавету, которой тогда было 11 лет, определили фрейлиной к великой княгине. Последняя, по словам Екатерины, была «очень некрасивая девочка, с оливковым цветом лица и неопрятная до крайности». Кроме того, обе девицы переболели только что оспой, и младшая стала еще более некрасивой: «Черты ее совершенно обезобразились, и все лицо покрылось не оспинами, а рубцами» (295, 168). Тут следует особо подчеркнуть, что Петру Федоровичу постоянно «нравились» некрасивые и даже безобразные женщины. С годами Елизавета Воронцова не сделалась более приятной. Это отмечали как иностранцы, так и соотечественники. Так, французский посланник Бретейль писал своему двору в конце 1761 года: «Император удвоил внимание к графине Воронцовой. Надобно признаться, что у него странный вкус: она неумная, что же касается наружности, то трудно себе представить женщину безобразнее ее: она похожа на трактирную служанку»[1651]. Еще более резко отозвался о ней А.Т. Болотов: «Ах! Боже мой… да как это может статься? Уж этакую толстую, нескладную, широкорожую, дурную и обрюзглую[373] совсем любить и любить еще так сильно государю?»[1652] Тут же вспомним, что Петру Федоровичу нравилась горбатая Е.А. Бирон. А когда Елизавета Воронцова стала надоедать, то он решил завести новую «ширму»; ею стала семнадцатилетняя горбатенькая девица Шаликова[1653].

Несмотря на все приведенные свидетельства о «любовницах» великого князя, есть основания сомневаться в точности применения этого термина. Начнем с того, что Петр Федорович долго демонстрировал явный инфантилизм. Вот характерный рассказ Екатерины: «Великий князь ложился первый после ужина, и, как только мы были в постели, Крузе запирала дверь на ключ, и тогда великий князь играл до часу или двух ночи; волей-неволей я должна была принимать участие в этом прекрасном развлечении так же, как и Крузе. Часто я над этим смеялась, но еще чаще это меня изводило и беспокоило, так как вся кровать была покрыта и полна куклами и игрушками, иногда очень тяжелыми» (261).

Но если по каким-то не совсем ясным обстоятельствам Петр Федорович не мог иметь сексуальных связей с женой, то почему никто не указывает на продукты амурных похождений «любвеобильного» великого князя? В «Записках» Екатерины о побочных детях мужа нет ни слова, хотя столько говорится о его любовницах. Как рад был бы Павел I, если бы ему удалось найти побочного сына Петра III! Это вам не голштинская амуниция, портреты, старики-сподвижники покойного императора, поцелуи праха его и т. п. Это был бы живой брат, правда, возможно, по матери имевший не особенно высокое происхождение. Хорошо известно, как Павел обласкал А.Г. Бобринского – сына Екатерины и Г.Г. Орлова. После смерти императрицы последний был тут же вызван в Петербург, пожалован в графское достоинство (а во время коронации 5 апреля 1797 года – генерал-майорским чином) и публично назван братом, хотя он был сыном человека, которого Павел Петрович очень не любил[1654].

О своем побочном сыне он, конечно, знал. Когда Екатерина II задумала женить Павла Петровича, то возникли проблемы из-за слабости его здоровья. Екатерина сама испытала подобное с Петром Федоровичем, и сейчас она опасалась, что великий князь по той же причине не сможет иметь наследников. Нет сомнения, что было дано поручение, используя прошлый опыт (эксперименты Крузе), найти женщину для проверки. Доверенные лица императрицы уговорили вдову Софью Степановну Чарторижскую[374] испытать силу ее прелестей над сердцем великого князя. В результате родился мальчик, которого назвали Семеном Великим. Он воспитывался первоначально в комнатах Екатерины II, а когда ему минуло лет восемь, его поместили в 1780 году в Петропавловскую школу, с приказанием дать ему наилучшее воспитание. Но чтобы Семен не догадался о своем происхождении, ему выбрали в товарищи детей придворных служителей низкого ранга. По окончании наук в Петропавловской школе С.П. Великий изъявил желание служить во флоте и поступил в Морской кадетский корпус; 5 марта 1789 года из сержантов Измайловского полка он, по знанию навигационных наук, был произведен в мичманы и в том же году в лейтенанты. Во время шведской войны С.П. Великий служил под начальством капитана Тревенина и 28 июня 1790 года был прислан к Екатерине курьером с корабля «Не тронь меня» с донесением о морском сражении 22 июня. Произведенный за это 29 июня в капитан-лейтенанты, он в числе других офицеров послан был, для усовершенствования, в Англию и, служа в английском флоте, умер на корабле «Вангард» на Антильских островах в 1794 году[1655].

Пожалуй, самое существенное доказательство того, что Петр Федорович не мог иметь детей, предоставляют его отношения с упомянутой выше Елизаветой Воронцовой. Кажется, ближе, чем с этой фавориткой, племянник Елизаветы Петровны ни с кем не сходился; он даже хотел на ней жениться, разведясь с Екатериной. Однако и из этих отношений никаких детей не получилось. Когда же Елизавета Воронцова вышла замуж за А.И. Полянского, то родила сына, восприемницей которого, кстати сказать, была сама Екатерина II, и дочь, назначенную впоследствии фрейлиной императрицы[1656].

Существует мнение, которое пытается примирить слухи о сексуальной активности Петра Федоровича и отсутствие очевидного потомства у него. Н.И. Греч утверждал: «…По батюшке Павел не Петрович, ибо известно, что Петр III был, что называется в просторечии, курея (скопец. – О. И.), неспособный к сожитию или, по крайней мере, к произведению плода, хотя впоследствии и имел любовниц»[1657]. Прусский посланник К.В.Ф. Финкенштейн в 1748 году в своем отчете Фридриху II откровенно писал: «На великого князя большой надежды нет. Лицо его мало к нему располагает и не обещает ни долгой жизни, ни наследников, в коих, однако, будет у него великая нужда»[1658]. Весьма любопытно, что еще в 1749 году английский посол лорд Гинфорд писал домой о том, что великий князь «никогда не будет иметь потомства»[1659].

В «Записках» Екатерины находятся доказательства того, что она со временем поняла выдумки Петра Федоровича насчет любовниц, и не только поняла, но и приняла эту игру, которую допустила, отчасти, на страницы своих воспоминаний. В 1750 году у великого князя появляется новая симпатия – дочь Э.И. Бирона, герцогиня Курляндская. В четвертой редакции «Записок» Екатерина, несомненно сгущая краски, рассказывает: «Он не отходил от нее больше ни на шаг, говорил только с нею, одним словом дело это быстро шло вперед в моем присутствии и на глазах у всех, что начинало оскорблять мое тщеславие и самолюбие; мне обидно было, что этого маленького урода предпочитают мне». Екатерина набрасывает следующий портрет избранницы Петра Федоровича: «Принцесса, кроме того достоинства, что она была иностранкой, имела в глазах великого князя еще ту неоцененную прелесть, что она охотно говорила по-немецки; и вот мой великий князь влюблен по уши. Настоящее достоинство принцессы Курлядской менее поразило его; нужно отдать ей справедливость, что она была очень умна; у нее были чудесные глаза, но лицом она была далеко не хороша, за исключением волос, которые были очень красивого каштанового цвета. Кроме того, она была маленького роста и не только кривобока, но даже горбата; впрочем, это не могло быть недостатком в глазах одного из принцев Голштинского дома, которых в большинстве случаев никакое телесное уродство не отталкивало» (176).

В третьей редакции «Записок» Екатерина, то ли специально, то ли ненароком, проговорилась насчет этой «любви» Петра Федоровича: «…великий князь не совсем скрывал от меня эту склонность, но все-таки сказал мне, что это была только прекрасная дружба; я охотно этому поверила; впрочем, я знала, это дальше перемигиваний не пойдет в виду особенностей названного господина, которые были все те же, хотя прошло уже около пяти лет, как мы были женаты» (176–177; курсив наш. – О. И.). Любопытно, что в четвертой редакции Екатерина лишь вскользь замечает: «…Он начал оказывать ей столько внимания, сколько был способен» (295). Если верить сказанному, Петр Федорович не был способен осуществить половой акт.

Баня 1

Итак, к 1750 году Екатерина знала об особенностях Петра Федоровича. Почему же тогда она писала о волнениях, причиняемых «любовницами» Петра Федоровича? Скорее всего, потому, что боялась, что отсутствие потомства спишут на ее счет и выберут для великого князя другую (чего, вероятно, хотел сам Петр Федорович), и этим положат конец страстному ее стремлению стать российской императрицей.

Возможно, еще до свадьбы великого князя императрица Елизавета начала подозревать что-то неладное в отношениях молодых, о чем ей должны были доложить многочисленные штатные и добровольные наблюдатели. Не исключено, что в связи с этим она решила посмотреть на обнаженную Екатерину; в «Хронологических заметках» читаем: «Баня перед свадьбой, императрица пришла посмотреть на меня» (197).

Какие выводы сделала из своих наблюдений императрица – неизвестно. Однако первая брачная ночь молодоженов принесла Елизавете Петровне большое разочарование. Екатерина очень откровенно описывает ее в первой редакции «Записок»: «Все удалились, и я оставалась одна больше двух часов, не зная, что мне следовало делать: нужно ли было встать? Или следовало оставаться в постели? Я ничего на этот счет не знаю. Наконец Крузе, моя новая камер-фрау, вошла и сказала мне очень весело, что великий князь ждет своего ужина, который скоро подадут. Его императорское высочество, хорошо поужинав, пришел спать, и когда он лег, он завел со мной разговор о том, какое удовольствие испытал бы один из его камердинеров, если бы увидел нас вдвоем в постели; после этого он заснул и проспал очень спокойно до следующего дня. Простыни из каммердука, на которых я лежала, показались мне летом столь неудобны, что я плохо спала, тем более что, когда рассвело, дневной свет мне показался очень неприятным в постели без занавесок, поставленной против окон, хотя и убранной с большим великолепием розовым бархатом, вышитым серебром. Крузе захотела на следующий день расспросить новобрачных, но ее надежды оказались тщетными; и в этом положении дело оставалось в течение девяти лет без малейшего изменения» (71–72; курсив наш. – О. И.).

Что касается «девяти лет», то здесь, как читатель увидит ниже из других редакций «Записок», дело обстояло не совсем так. Любопытно, что эта цифра присутствует и в других местах «Записок». Так, в третьей редакции Екатерина пишет о Петре Федоровиче, что «в первые девять лет нашего брака он никогда не спал нигде, кроме моей постели, после чего он спал на ней лишь очень редко, особенность, по-моему, одна не из очень-то ничтожных, в виду положения вещей, о которых я уже упоминала» (185).

Что касается «никогда», то это опять-таки не совсем точно, о чем будет говориться ниже. Полагаем, что такое пристрастие Петра Федоровича к супружескому ложу не было случайным: он крайне боялся тетки и раскрытия, как нам кажется, своего полового бессилия. Рассказ же Екатерины о том, что в течение девяти лет ее муж не спал «нигде, кроме ее постели», похож на насмешку, поскольку, по ее собственным словам, только через девять лет дело рождения наследника сдвинулось.

Темы постели касается и уцелевшее письмо великого князя к супруге, подлинность которого, правда, вызывала у нас некоторые сомнения[375]. Вот его текст (перевод), как он был опубликован в приложении к «Запискам» Екатерины II, изданным в Лондоне: «Милостивая государыня. Прошу вас не беспокоиться нынешнюю ночь спать со мной, потому что поздно меня обманывать, постель стала слишком узка после двухнедельной разлуки; сегодня полдень Ваш несчастный муж, которого вы никогда не удостаиваете этого имени. Петр… декабря 1746»[1660].

Документ этот, судя по воспоминаниям М.П. Погодина, был приобретен им у потомка Я. Штелина с рядом других бумаг последнего. Историк посчитал нужным отдать это важное письмо Николаю I, за что император его очень благодарил. Несмотря на предосторожности, кто-то сделал копию, которая попала к А. Герцену. Однако эта копия, по замечанию Погодина, отличалась важной деталью: в ней почему-то отсутствовала приписка Штелина, сделанная по-немецки на обороте письма: «Собственноручная записка великого князя, которую написал он в досаде однажды поутру, не сказав о том никому, и, запечатав, послал с карлою Андреем к ее императорскому высочеству. Надворный советник Штелин, встретясь, удержал карлу, а великому князю представил с силою все дурные последствия. Подача была остановлена и устроено нежное примирение»[1661].

Кроме этой совершенно непонятной оплошности, переписчик или издатель допустил и другую ошибку: была изменена дата письма – вместо февраля 1746 года проставлен декабрь. Можно представить, что побудило издателей поменять дату. В публикуемой ими четвертой редакции «Записок» Екатерины II говорится, что в январе 1746 года Петр Федорович простудился и заболел «жесточайшею горячкой», которая продолжалась у него два месяца. Екатерина рассказывает: «Я послала за докторами, которые объявили, что это была жесточайшая горячка; его перенесли с моей постели в мою приемную и, пустив ему кровь, уложили на кровать, которую для этого тут же поставили. Ему было очень худо, ему не раз пускали кровь; императрица навещала его несколько раз на дню и, видя у меня на глазах слезы, была мне за них признательна» (239–240; курсив наш. – О. И.).

Все это Екатерина писала, не зная, если верить Штелину, о существовании упомянутого письма (не получив его). Она сообщает и такую подробность, которая расходится с его содержанием: «В комнату великого князя, в ту, куда его поместили, хоть и смежную с моею, я входила только тогда, когда не считала себя лишней, ибо я заметила, что ему не слишком-то много дела до того, чтобы я тут была, и что он предпочитал оставаться со своими приближенными, которых я, по правде, тоже не любила; впрочем, я еще не привыкла проводить время совсем одна среди мужчин» (240).

Дело Чернышевых[376]

Цитированное выше письмо могло подходить к событиям, которые происходили в марте – мае 1746 года, когда развернулась очередная интрига вокруг великой княгини. Об этой истории Екатерина рассказывает в нескольких редакциях «Записок». Еще до свадьбы великий князь имел в своих покоях трех лакеев по имени Чернышевы; все трое были сыновьями гренадеров Лейб-кампании. Старший из них приходился двоюродным братом остальным двоим, которые были родными братьями. Великий князь очень любил всех троих; они были самые близкие ему люди, особенно старший – Андрей. Петр Федорович пользовался последним для своих поручений и несколько раз в день посылал его к Екатерине, которой он также был предан.

Однажды старший Чернышев сказал великому князю, говоря о великой княгине: «Ведь она не моя невеста, а ваша». Эти слова якобы насмешили великого князя; он рассказал о них Екатерине, и с этого времени Петр Федорович стал называть ее «его невеста», а Андрея Чернышева – «ваш жених».

Екатерина утверждает, что не заметила, как привязанность стала переходить в другое чувство. Однако на это обратили внимание окружающие. Однажды камердинер Екатерины Тимофей Евреинов сказал ей, что он и все слуги очень испуганы «грозящей опасностью», и на естественный вопрос последовал ответ: «Вы только и говорите про Андрея Чернышева и заняты им». Речь среди слуг шла о любви. «Когда он произнес это слово, которое мне и в голову не приходило, – пишет Екатерина, – я была как громом поражена и мнением моих людей, которое я считала дерзким, и состоянием, в котором я находилась, сама того не подозревая». Она честно признается, что «Чернышев был очень красивый малый».

Евреинов посоветовал своему другу Андрею Чернышеву сказаться больным, чтобы прекратить эти разговоры; Чернышев последовал совету Евреинова, и болезнь его продолжалась до апреля месяца 1746 года (247–249).

По возвращении Чернышева после «болезни» произошло событие, кончившееся плачевно. У него состоялся короткий разговор с великой княгиней на пороге ее комнаты, свидетелем которого стал камергер Дивьер, который, как он сам признался Екатерине через несколько лет, «имел приказание от императрицы следить за нашими поступками и иметь тайный надзор за поведением Андрея Чернышева». В результате все трое Чернышевых были устранены от двора и назначены поручиками в полки, находившиеся возле Оренбурга. Андрей же попал в Тайную канцелярию (101).

События стали развиваться с нарастающей скоростью: к Екатерине неожиданно пришли статс-дама императрицы М.С. Чоглокова и великий канцлер граф А.П. Бестужев. Последний представил Чоглокову, назначенную императрицей к ней обер-гофмейстериной. На другой день последовал визит самой Елизаветы Петровны. Екатерина рассказывает во второй редакции: «Императрица начала разговор с того, что мать моя ей сказала, что я выхожу замуж за великого князя по склонности, но мать, очевидно, ее обманула, так как она отлично знает, что я люблю другого. Она меня основательно выбранила, гневно и заносчиво, но не называя однако имени того, в любви к кому меня подозревали. Я была так поражена этой обидой, которой я не ожидала, что не нашла ни слова ей в ответ. Я заливалась слезами и испытала отчаянный страх перед императрицей; я ждала минуты, когда она начнет меня бить…» Во время этого разговора в комнату вошел Петр. Императрица сразу сменила тон и «очень ласково стала беседовать с ним о безразличных вещах, не говоря со мной и не глядя на меня более, и после нескольких минут разговора ушла в свои покои». Петр Федорович также удалился к себе. Екатерине показалось, что он на нее дуется. Тогда она отправилась в свои покои и принялась читать книгу[377]. Через некоторое время туда пришел великий князь; Екатерина спросила, что с ним и сердится ли он на нее. Петр смутился и, помолчав несколько минут, сказал: «Мне хотелось бы, чтобы вы любили меня так, как любите Чернышева». Екатерина якобы ответила ему: «Но их трое, – к которому же из них меня подозревают в любви и кто вам сказал об этом?» Петр сказал: «Не выдавайте меня и не говорите никому: это Крузе мне сказала, что вы любите Петра Чернышева». Тут, как нам кажется, великий князь попытался обмануть жену. Услышав это, Екатерина очень обрадовалась и возразила ему: «Это страшная клевета; во всю свою жизнь я почти не говорила с этим лакеем; легче было бы подозревать меня в привязанности к вашему любимцу Андрею Чернышеву; его, вы сами это знаете, вы ежечасно посылали ко мне, я постоянно видела его у вас, у вас с ним разговаривала, и мы, мы с вами постоянно с ним шутили». На это великий князь сказал: «Откровенно скажу вам, что мне трудно было этому поверить и что меня тут сердило, так это то, что вы не доверили мне, что имели склонность к другому, чем я».

Полагаем, что здесь Петр Федорович пытался поймать жену с недоброй целью, что, кажется, почувствовала и сама Екатерина. «Эта черта показалась мне чрезвычайно странной, – пишет она, – но все же я его поблагодарила за ласковый тон, каким он говорил со мной, и мне показалось, что я ослабила его подозрения. Я ему поклялась, что никогда не имела мысли о Петре Чернышеве, и могла смело в этом поклясться, ибо это была правда». «До сих пор еще не знаю, – пишет Екатерина в первой редакции «Записок», – почему его избрали предметом этих подозрений, тогда как старший мог бы играть эту роль с большим правдоподобием, потому что к нему я была искренно расположена… Я имею полное основание думать, что в то время очень были заняты тем, чтобы поссорить меня с великим князем…» (86–89).

Императрица не ограничилась только выговором Екатерине; через несколько дней через Чоглокову она уведомила великую княгиню о том, что увольняет Екатерину от посещения ее уборной, доступ в которую был выхлопотан ее матерью; с этого момента связь с императрицей могла быть только через Чоглокову. В 1747 году императрица запретила Екатерине непосредственно писать матери: «Когда я получила письмо, очевидно вскрытое, я должна была отослать его в коллегию иностранных дел; там должны были отвечать на эти письма, и я не смела сказать, что следовало в них поместить» (105). Великая княгиня не смела в своей комнате иметь чернильницу, ручку и бумагу (129).

Но это было скорее связано с политической интригой, которая органически сплелась с бытовой. В ранней редакции «Записок» Екатерины упомянутые события описаны подробнее и во многом иначе. Обер-гофмаршал великого князя Брюммер и Лесток уведомили Екатерину, что императрица по внушению канцлера Бестужева считает, что, переписываясь с матерью, она на самом деле переписывается с прусским королем и сообщает ему, «что происходит». Екатерине советовали поговорить самой с Елизаветой Петровной, но «моя застенчивость и правота моего дела, – пишет она, – помешали последовать их совету» (486).

Как известно, Брюммер и Лесток получили задание от Фридриха способствовать отстранению от дел графа А.П. Бестужева. Последний же не без основания видел в Екатерине и ее матери агентов прусского короля. В упомянутой редакции Екатерина сама признавалась, что «мое упорство и твердость, проявляемая мною в пользу его врагов, были единственной причиной, которая его восстановила против меня и заставляла некоторым образом мне вредить» (498).

В соответствии со сказанным в ранней редакции по-другому описан визит Елизаветы Петровны: «На следующий день, когда я решила пустить себе кровь, я встала рано утром. Крузе сказала мне, что императрица уже два раза присылала спрашивать, встала ли я; минуту спустя, она вошла и сказала мне с разгневанным видом, чтобы я шла за ней. Она остановилась в комнате, где никто не мог нас ни видеть, ни слышать, и тут она мне сказала (в течение двух лет, как я была в России, это она в первый раз говорила со мною по душе, или, по крайней мере, без свидетелей). Она стала меня бранить, спрашивать, не от матери ли я получила инструкции, по которым я веду себя, что я изменяю ей для прусского короля; что мои плутовские проделки и хитрости ей известны, что она все знает; что когда я хожу к великому князю, то из-за его камердинеров, что я причиной того, что брак мой еще не завершен (тем, чему женщина не может быть причиной), что если я не люблю великого князя, это не ее вина, что она не выдавала меня против моей воли, наконец [она высказала] тысячу гнусностей, половину которых я забыла» (488; курсив наш. – О. И.).

Впервые императрица так резко высказала свои упреки Екатерине, касавшиеся наследника престола. В дальнейшем они усиливались. Однако, несмотря на весь свой гнев, императрица, кажется, почувствовала несправедливость обвинений против Екатерины и послала ей 3 тысячи рублей (не исключено, что в связи с заключением доктора Бургаве, считавшего, что у великой княгини может быть чахотка, настолько она в то время похудела).

Но дело этим не закончилось: великокняжеской чете было приказано идти на исповедь. Во время ее духовник Екатерины спросил ее, не целовала ли она одного из Чернышевых. Когда она смиренно ответила: «Нет, батюшка», тот сказал: «Как нет, императрице доложили, что вы поцеловали Чернышева?» Екатерина возразила: «Это клевета, батюшка, это неправда». Тогда у епископа вырвались, если верить «Запискам», слова: «Какие злые люди!» Он посоветовал ей быть настороже и не давать повода в будущем к подобным подозрениям, и, очевидно, он доложил императрице, что произошло между ними; проблема, казалось, была исчерпана (95).

Но собак не загнали в конуру. Екатерина пишет: «Не было также дня, чтобы меня не бранили и не ябедничали на меня: то я вставала слишком поздно или одевалась слишком долго, иной раз я недостаточно была около великого князя, а когда я туда чаще ходила, говорили, что это вовсе не для него, но для тех, кто приходит к нему. Я огорчалась и поминутно худела; когда видели, что я опечалена, говорили: “она ничем не довольна”, а когда я была весела, подозревали во мне хитрость. Если бы все эти неудовольствия и выговоры, которые мне делали, шли прямо от императрицы ко мне или через доверенных лиц, я имела бы меньше огорчения, но большею частью мне посылали говорить самые неподходящие и самые грубые вещи через лакеев и камер-юнгфер; довели дело до того, что стали говорить великому князю против меня о том, что я люблю Брюммера, которого он начинал ненавидеть, и мне хотели вменить в преступление мою привязанность к шведскому королю, с которым поссорили великого князя из-за его управления. Главным автором этой сцены был мой дядя, епископ Любекский, которого нарочно сюда выписали, чтоб играть эту недостойную роль» (486).

Всем этим не ограничились, и на свет появилась специальная инструкция для содержания молодых.

Инструкция для Чоглоковой[378]

После визита императрицы великий князь разболтал Екатерине причины прикрепления к ней Чоглоковой. «Я ясно увидала, – пишет она, – что ему дали понять, что Чоглокова приставлена ко мне, потому что я не люблю его, великого князя… Чоглокову считали чрезвычайно добродетельной, потому что тогда она любила своего мужа до обожания; такой прекрасный пример, какой выставляют напоказ, должен был, вероятно, убедить меня делать то же самое» (247).

По приказанию императрицы А.П. Бестужевым были составлены особые инструкции для лиц, приставляемых к великому князю и великой княгине; они были представлены на высочайшее утверждение 10 мая[1662]. Однако из-за резкости обвинений, которые обрушил на молодоженов А.П. Бестужев, они не подписаны и не вводились в действие. Только событие, произошедшее в мае, – разговор Екатерины с Андреем Чернышевым – дало толчок к их практической реализации. Вместе с тем начало их действия, несмотря на великое неудовольствие Елизаветы Петровны поведением Екатерины, означало, что победила точка зрения выжидания и сохранения брака великого князя и великой княгини.

Несомненно, что в инструкции Бестужева наибольшее внимание уделялось Екатерине. В ней среди прочих были два важнейших пункта: об отношении Екатерины к Петру Федоровичу и о поведении великой княгини. Ввиду большой важности этих пунктов для данной работы приведем их почти полностью. В пункте 2 инструкции говорилось: «…И понеже при том ее императорское высочество достойною супругою дражайшего нашего племянника его императорского высочества великого князя и империи наследника избрана, и оная в нынешнее достоинство императорского высочества не в каком ином виде и надеянии возвышена, как токмо дабы ее императорское высочество своим благоразумием, разумом и добродетельми его императорское высочество к искренней любви побуждать, сердце его к себе привлещи, и тем империи пожеланной наследник и отрасль нашего всевысочайшего императорского дома быть могла; а сего без основания взаимной истинной любви и брачной откровенности, а именно без совершенного нраву его угождения, ожидать нельзя; того ради мы к ее императорскому высочеству всемилостивейшее надеяние имеем, что она, в рассуждении, что собственное ее счастье и благополучие от того зависят, о сем важном виде зрело уважать и к достижению онаго, с своей стороны, наилучшее угождение и все возможные способы вяще и вяще употреблять не приминет. Вам же наикрепчайше повелеваем сие нам и всему Отечеству толь важное желание ее императорскому высочеству великой княгине при всяком случае ревностно представлять и неотступно побуждать, чтоб ее императорское высочество с своим супругом всегда со всеудобовымышленным добром и приветливым поступком, его нраву угождением, уступлением, любовию, приятностию и горячестию, обходилась и генерально все то употребляла, чем бы сердце его императорского высочества совершенно к себе привлещи, каким бы образом с ним в постоянном добром согласии жить; все случаи к некоторой холодности и оскорблению избегать, и потому себе самой и своему супругу наисладчайшее и благополучнейшее житие, а нам желаемое исполнение наших полезных матерних видов исходотайствовать и всех наших верных подданных усердное желание исполнить…»

Далее инструкция требовала от надзирательницы купировать все проявления холодности и недоразумений между молодыми супругами, а в случае неудачи «немедленно вернейше доносить» императрице. «В котором виде ее императорскому высочеству великой княгине представлять и ее уважать заставить, – поучала надзирательницу инструкция Бестужева, – что ее супруг не токмо ее государь, но со временем ее император, а она тогда в совершенном его покорении будет, так как они оба теперь первейшими ее императорского величества подданными в Российской империи суть, и потому ее императорское высочество для собственного своего настоящего и будущего блага по справедливости во всем по воле своего супруга поступать, а для содержания горячей любви и постоянного согласия и в несправедливо оказующихся вещах лучше собе принуждение учинить имеет, нежели прекословием или упрямством к весьма вредительному несогласию и холодности между собою, а нам к наичувствительнейшему прискорбию и сокрушению случай подавать».

Соответствующий пункт для великого князя был значительно короче, его практически не касался и шел третьим, после вероисповедания и здоровья. В нем говорилось: «Чтобы для постоянного соблюдени я наисладчайшего и благополучнейшего сожития их императорских высочеств, великого князя и супруги его, а именно для содержания ненарушимого и совершенного согласия, брачной поверенности и любви, все способы и увещевания употреблены, взаимное учтивство, почтение и дружество одного к другому соблюдены и все противное тому предупреждено и отвращено быть могло, которой причины ради, накрепко смотреть надлежит, чтобы между их императорскими высочествами ни малейшего несогласия не происходило, наименьше же допускать, чтоб между толь высокосочетавшимися какое преогорчение вкоренилось, или же бы в присутствии дежурных кавалеров, дам и служителей, кольми меньше же при каких посторонних, что-либо запальчивое, грубое или непристойное словами или делом случилось».

Что касается «надзирания» за поведением великой княгини, то в третьем пункте инструкции сказано: «…Повелеваем мы вам ее высочество из ее покоев публично, и как к аудиенциям, или на куртаги, так и к столу, к игре, и куда бы ее императорское высочество для препровождения времени ни пошла, всегда за нею следовать, а притом надзирание иметь, дабы ее императорское высочество со своими дежурными, или другими кавалерами всегда сходственно с своим достоинством и респектом поступала, и следовательно, всякой непристойности и подозрение возбуждающей фамилиярности, предпочтительности одному перед другим и всяких неприличных издеваний избегала, якоже генерально никакой кавалер, или кто бы иной ни был, ниже какая камер-юнгфера, смелости принять не имеет ее императорскому высочеству на ухо шептать, письма, цедулки или книги тайно отдавать, но для того, под опасением всевысочайшего нашего истязания, единственно к вам или же в отсутствии вашем к камер-фрау ее императорского высочества адресоваться имеют. Еще меньше же того мы уповать можем, чтоб ее императорское высочество с пажами и комнатными служителями, мунд– и кофешенками, тафель-декерами и лакеями, к явному предосуждению своего высокого достоинства наималейшею какую фамильярность имеет, или в разговоры их и в шутки с ними мешаться хотела; а ежели бы что-либо подобное тому оказалось, то вы имеете именем нашим от того искусно отсоветовать и наше всевысочайшее негодование о том оказывать».

Таким образом, для исполнения своей главной обязанности – осчастливить империю наследником престола – Екатерина отделялась от мира непроницаемой стеной. Развод не получился, и Петр Федорович, сильно боявшийся гнева императрицы, понял, что ему вскоре будет трудно объяснять все внешними причинами, и решил, полагаем, идти на мир (возможно, внешний) с женой. Последняя же должна была смириться, ибо только так она могла достигнуть своей мечты – короны Российской империи. Говоря о малых надеждах на счастье во время будущей супружеской жизни, Екатерина замечала: «…Одно честолюбие меня поддерживало; в глубине души у меня было что-то, что не позволяло мне сомневаться ни минуты в том, что рано или поздно мне самой по себе удастся стать самодержавной русской императрицей» (236).

Жизнь по духу бестужевской инструкции (хотя и не подписанной императрицей) была очень тяжелой, поскольку Чоглокова ее точно исполняла. Екатерина вспоминает: «Она всем запрещала со мною разговаривать, и это не только дамам и кавалерам, окружавшим меня, но даже, когда я выезжала на куртаги, она всем говорила: “Если вы будете говорить ей больше, чем «да» и «нет», то я скажу императрице, что вы интригуете с нею, потому что ее интриги известны”, так что все меня избегали, приближалась ли я или отступала…» (490).

Аналогичная участь ждала и Петра Федоровича, к которому в начале 1747 года был приставлен муж Чоглоковой. Последний сразу запретил кому бы то ни было входить в комнату великого князя без его особого разрешения. «Как только замечали, – пишет Екатерина, – что он к кому-нибудь привязывался более, чем к другим, того удаляли или отправляли в крепость». «Лишенные таким образом всякого общества, – продолжает она в ранней редакции, – я – уже полтора года, а великий князь – с минуты поступления этого человека, мы усердно занялись: он – музыкой, я – чтением. Я выносила все с мужеством, без унижения и жалоб; великий князь – с большим нетерпением, ссорой, угрозами, и это-то и ожесточило его характер и испортило его совершенно; доведенный до того, чтобы только и видеть и иметь вокруг себя своих камердинеров, он усвоил их речи и нравы» (491). Так пытались решить основную задачу – обеспечить наследника престола.

«В начале осени, – пишет Екатерина, – мы получили приказание перейти в Зимний дворец. Ставши по необходимости неразлучными, мы с великим князем составили маленький проект, как провести зиму, и было решено в нашем комитете проводить большую часть времени в одной из комнат на моей половине, откуда был красивый вид и где до тех пор мы помещали свои образа» (112). Но этому проекту не суждено было осуществиться, и все по милости той же Чоглоковой, доложившей об этом императрице. Попутно отметим, что какой-то опыт в организации быта у великокняжеской семьи был. Во второй редакции «Записок» у Екатерины проскользнула следующая фраза: «Мы с великим князем жили довольно ладно, он любил, чтобы вечером к ужину было несколько дам и кавалеров…» (80).

О чем говорили и чем занимались в то время молодые во второй редакции «Записок», Екатерина рассказывает следующее: «Князь, разлученный таким образом со всеми, кого только подозревали в привязанности к нему, и не имея возможности быть с кем-нибудь откровенным, в своем горе обращался ко мне. Он часто приходил ко мне в комнату; он знал или скорее чувствовал, что я была единственною личностью, с которой он мог говорить без того, чтоб из малейшего его слова делалось преступление; я видела его положение, и он был мне жалок, поэтому я старалась дать ему все те утешения, которые от меня зависели. Часто я очень скучала от его посещений, продолжавшихся по несколько часов, и утомлялась, ибо он никогда не садился и нужно было ходить с ним взад и вперед по комнате; ходил он скоро и очень большими шагами; было тяжелым трудом следовать за ним и, кроме того, поддерживать разговор о подробностях по военной части, очень мелочных, о которых он говорил с удовольствием и, раз начавши, с трудом переставал; тем не менее я избегала, насколько возможно, дать ему заметить, что часто я изнемогала от скуки и усталости: я знала, что тогда для него единственным развлечением была возможность мне таким образом надоедать, причем сам он того не подозревал. Я любила чтение, он тоже читал, но что читал он? Рассказы про разбойников или романы, которые мне были не по вкусу. Никогда умы не были менее сходны, чем наши; не было ничего общего между нашими вкусами, и наш образ мыслей и наши взгляды были до того различны, что мы никогда ни в чем не были согласны, если бы я часто не прибегала к уступчивости, чтоб его не задевать прямо; были однако минуты, когда он меня слушался, но то были минуты, когда он приходил в отчаяние. Нужно сознаться, что это с ним часто случалось: он был труслив сердцем и слаб головою, вместе с тем он обладал проницательностью, но вовсе не рассудительностью; он был очень скрытен, когда, по его мнению, это было нужно, и вместе с тем чрезвычайно болтлив, до того, что если он брался смолчать на словах, то можно было быть уверенным, что он выдаст это жестом, выражением лица, видом или косвенно» (104–105).

Екатерина пишет, что «скука у нас и при нашем дворе все росла». Она пристрастилась к верховой езде, а в остальное время читала «все, что попадалось под руку». Во второй редакции «Записок» сказано: «…Я никогда не бывала без книги и никогда без горя, но всегда без развлечений; мое от природы веселое настроение тем не менее не страдало от этого положения; надежды или виды не на небесный венец, но именно на венец земной, поддерживали во мне дух и мужество» (108).

Великий же князь «пилил на скрипке», завел свору собак, которую начал сам дрессировать, и продолжал играть в куклы в постели с женой до часу или двух ночи. Совместная же их жизнь выражалась в том, что они или играли в карты после обеда (причем, как пишет Екатерина, она должна была проигрывать, поскольку в противном случае великий князь ее ругал), или Петр Федорович забавлялся, обучая жену военным упражнениям. «Благодаря его заботам, – пишет Екатерина, – я до сих пор умею исполнять все ружейные приемы с точностью самого опытного гренадера. Он также ставил меня на караул с мушкетом на плече по целым часам у двери, которая находилась между моей и его комнатой…» (108). Это подтверждает Рюльер: «Ночи, которые проводили они вместе, казалось, не удовлетворяли их чувствам; всякий день скрывались они от глаз по нескольку часов и империя ожидала рождения второго наследника (первым был сам Петр Федорович. – О. И.), не воображая себе, что между молодыми супругами сие время употребляемо единственно на прусскую экзерцицию или стоя на часах с ружьем на плече».

Французский дипломат не скрывает источник своих сведений: «Долго спустя великая княгиня, рассказывая сии подробности, прибавляла: “Мне казалось, что я годилась для чего-нибудь другого”. Но сохраняя в тайне странные удовольствия своего мужа и тем ему угождая, она им управляла во всяком случае, она тщательно скрывала сии нелепости, и, надеясь царствовать посредством его, боялась, чтоб его не признали недостойным престола»[1663] (курсив мой. – О.И.) Последнее замечание, как нам кажется, раскрывает сущность взаимоотношений молодых: Екатерина заключила с Петром Федоровичем договор о невынесении сора из избы. Однако Елизавета Петровна, вероятно догадывавшаяся об этом плане великой княгини, все-таки еще надеялась на естественное разрешение проблемы престолонаследия. Возможно, ее убеждали, что трудности временные и великий князь скоро созреет для исполнения супружеской функции.

Однако императрица подозревала, что дело не только в нелюбви великой княгини. Летом 1746 года часть жалоб Екатерины и других лиц на Чоглокову и великого князя достигла ушей императрицы. При этом дело не ограничилось лишь выговором Петру Федоровичу; Елизавета Петровна заявила, что если он будет дурно себя вести, то его посадят на корабль, чтобы отвезти в Голштинию, а Екатерину оставят и что она может выбрать кого захочет, чтобы заместить его (490). Императрица при этом сделала несколько подарков великой княгине.

Но это не значило, что она существенно изменила свое отношение к Екатерине. Характерен в этой связи эпизод, относящийся уже к 1748 году. Камергер Овцын был послан к великой княгине, чтобы передать по высочайшему повелению речь, произнесенную Елизаветой Петровной «за столом», то есть в присутствии других людей. Императрица, если верить четвертой редакции «Записок», сказала, что Екатерина чересчур обременяет себя долгами, что все, что она ни делает, глупо, что при этом она воображает, что очень умна, но что она одна только так думает о себе, что она никого не обманет, что ее совершенная глупость всеми признана и что поэтому меньше надо обращать внимания на то, что делает великий князь, нежели на то, что делает великая княгиня (263–264). Очевидно, что это целый букет типично женских оскорблений, возможно с небольшими намеками на планы Екатерины.

Что могла поделать в этих условиях Екатерина? Обвинить во всем Петра Федоровича? Но этого сделать было нельзя, поскольку можно было вызвать на себя гнев императрицы с очень неприятными последствиями. Возможно, ей подсказали, что согласно русским обычаям (по «Кормчей книге») в случае неспособности одного из супругов к сожительству после трех лет брак их мог быть расторгнут. В обычных случаях для констатации неспособности к брачному сожительству проводили медицинское обследование официальными врачами. Правда, имелись случаи, когда развод по данной причине мог состояться по показанию священника[1664].

Если верить не очень ясному замечанию в «Записках» Екатерины, лейб-медику Елизаветы Петровны, Бургаве, были известны «обстоятельства», в каких она «находилась к мужу» (96). Но тогда непонятно, почему не принимались соответствующие меры, а императрица постоянно обвиняла Екатерину в незавершенности брака?

В случае развода импотентный супруг, согласно действующему в то время праву, осуждался на вечное безбрачие, в чем давал подписку, а способный супруг получал разрешение на новый брак. Но как же это можно было сделать с человеком, объявленным наследником российского престола и его супругой, не вызвав серьезных проблем как внутри империи, так и за ее пределами? Елизавета Петровна все это хорошо понимала и наверняка напряженно думала о возможных вариантах выхода из столь серьезного положения.

Баня 2

Весной 1750 года раздражение императрицы нашло проявление по поводу пустячному – нового платья и прически Екатерины. Однако в своем основании оно имело опять-таки проблему наследника. В третьей редакции «Записок» сказано: «Ее величество не очень жаловала новые моды, еще менее те, которые шли молодым женщинам, в особенности же она не любила то, что было мне к лицу. Она на меня много смотрела в тот вечер, более обыкновенного косилась исподлобья, что было всегда дурным признаком, а в галерее отвела в сторону Чоглокову, с которой долго говорила, и, когда прощалась с нами перед уходом, показалась нам очень красной. Мы также удалились; едва я успела раздеться, как вошла Чоглокова и сказала, что ее величество нашла мое платье некрасивым и велела мне передать, чтобы я никогда больше не являлась перед ней в таком платье и с такой прической, что, кроме того, она гневалась на меня за то, что я, будучи замужем четыре года, не имела детей, что вина в этом была исключительно на мне, что, очевидно, у меня в телосложении был скрытый недостаток, о котором никто не знал, и что поэтому она пришлет мне повивальную бабку, чтобы меня осмотреть» (курсив наш. – О. И.).

Великий князь, случайно находившийся в комнате Екатерины, был свидетелем всего этого разговора. По поводу туалета Екатерина ответила, что последует в точности приказаниям императрицы. Относительно второго пункта она якобы сказала: «Так как ее величество была во всем госпожа, а я в ее власти, то ничего не могла противопоставить ее воле». Великий князь на этот раз стал на сторону Екатерины. Она не знала, чем он руководствовался при этом. Чувствовал ли Петр Федорович, что вина была не ее, или счел себя обиженным, но он резко ответил Чоглоковой по поводу детей и осмотра. Разговор между ними принял очень бурный характер. Как замечает Екатерина, «они высказали друг другу всевозможные горькие истины». Чоглокова вышла очень рассерженная и сказала, что все передаст ее величеству (178).

Согласно четвертой редакции «Записок», Чоглокова сказала, что «императрица говорила и очень сердилась, что у нас еще нет детей, и что она хотела знать, кто из нас двоих в том виноват, что мне (Екатерине. – О. И.) она пришлет акушерку, а ему доктора; она прибавила ко всему этому много других обидных и бессмысленных вещей…» (296; курсив наш. – О. И.). Несомненно, что Петр Федорович испугался грозящего осмотра и поэтому вступился за Екатерину, ибо их осмотр мог раскрыть его тайну. Екатерина рассказала об этом эпизоде П.Н. Владиславовой (заменившей уволенную Крузе), которая нашла поступок императрицы по отношению к Екатерине несправедливым и прибавила: «Как же можете вы быть виноваты в том, что у вас нет детей, тогда как вы еще девица; императрица не может этого не знать, и Чоглокова большая дура, что передает вам такие разговоры; ее величество должна бы обвинять своего племянника и самое себя, женив его слишком молодым» (курсив наш. – О. И.). Владиславова утешала Екатерину и дала понять, что она «доведет до сведения императрицы об истинном положении вещей, как она его понимала» (178–179; курсив наш. – О. И.). Последнее замечание Екатерины показательно, поскольку, во-первых, свидетельствует, что она не очень соглашалась с пониманием причин бессилия великого князя Владиславовой (молодость), а во-вторых, – об отсутствии в то время точного медицинского заключения о болезни Петра Федоровича.

В четвертой редакции «Записок» приводится иная причина неудовольствия Елизаветы Петровны: нежелание Петра Федоровича посетить по требованию императрицы баню.

В первую неделю Великого поста Екатерина попросила разрешения через Чоглокову у Елизаветы Петровны пойти в баню, поскольку без подобного разрешения они с великим князем не могли перешагнуть порог собственного дома. Чоглокова получила разрешение на это у императрицы и вместе с тем передала ее предложение Петру Федоровичу отправиться туда же: «Он хорошо бы сделал, если бы туда пошел». Екатерина пишет о дальнейших событиях этого примечательного эпизода следующее: «Он с неудовольствием выслушал это предложение и ответил, что он и не подумает это делать, что он никогда раньше в бане не был и считал посещение ее одним предрассудком, которому он не придавал никакого значения; Чоглокова возразила ему, что он, пойдя туда, доставит этим удовольствие императрице; он ей ответил, что это неправда и что он ничего подобного не сделает; Чоглокова разгорячилась и сказала ему, что она удивляется недостатку уважения, которое он выказывал по отношению к желаниям ее величества. Великий князь со своей стороны утверждал, что пойти в баню или не пойти ни в чем не нарушало уважения, которым он был обязан по отношению к императрице; он удивлялся, что она, Чоглокова, осмеливалась обращаться с такими речами, и если бы она была мужчиной, он сумел бы ей ответить и не стал бы выслушивать два раза такие слова – он разумел под этим обвинение в недостатке уважения к ее величеству. Чоглокова… страшно рассердилась и спросила великого князя: “Знает ли он, что императрица могла бы его заключить в С.-Петербургскую крепость за такие речи и за выказанное им ослушание ее воле”… великий князь при этих словах задрожал и в свою очередь спросил ее, говорит ли она ему от своего имени или от имени императрицы. Чоглокова возразила ему, что она его предупреждает о последствиях, которые могло иметь его безрассудное поведение, и что, если он желает, императрица сама повторит ему то, что она, Чоглокова, только что ему сказала; ведь ее величество не раз уже угрожала ему крепостью, имея на то, по-видимому, свои основания, а ему следовало помнить о том, что случилось с сыном Петра Великого по причине его неповиновения. Тут великий князь стал сбавлять тон и сказал ей, что он никогда бы не поверил, что он, герцог Голштинский и в свою очередь владетельный князь, которого заставили приехать в Россию вопреки его воле, мог здесь подвергаться опасности такого постыдного с ним обращения и что если императрица не была им довольна, то ей оставалось только отослать его обратно на родину. После того он задумался, стал большими шагами ходить по комнате и потом начал плакать, после чего он вышел; при этом оба, он с одной стороны, а Чоглокова с другой, послали друг другу еще несколько ругательств…» (181–183).

После того как спорящие разошлись, Екатерина стала размышлять над тем, что говорила Чоглокова от себя, а что от имени императрицы. «Я пришла к заключению, – пишет она, – что те [слова], в которых содержалась угроза крепостью, исходили именно от государыни; я видела в них доказательство сильного раздражения против великого князя…» (183).

Одной из причин подобной угрозы, как полагала великая княгиня, было дело поручика Бутырского полка Асафа Батурина. Последний всего-навсего попытался организовать заговор с целью возведения на престол Петра Федоровича; он планировал заключить в монастырь Елизавету Петровну и перерезать всех, кто ему окажет сопротивление. Батурин убедил сотню солдат присягнуть великому князю, но был предан и сознался в своем общении с Петром Федоровичем. Последний был очень напуган. Екатерина пишет: «Хоть я не думаю, чтобы императрица когда-либо узнала все (дело. – О. И.), тем не менее она была достаточно осведомлена, чтобы утратить тот остаток доверия к нему (великому князю. – О. И.), который она еще имела. После этого происшествия она перестала целовать ему руку, когда он приходил целовать ее руку…» (171).

Описанный выше эпизод с баней не улучшил отношения тетки и племянника. На следующий день Чоглокова пришла и сообщила великому князю, что она обо всем рассказала императрице и что последняя сказала: «Ну, так если он столь непослушен мне, то я больше не буду целовать его проклятую руку». Великий князь якобы ответил на это: «Это в ее воле, но в баню я не пойду; я не могу выносить ее жара» (183). Екатерина прибавляет, что с тех пор несколько раз пытались убедить его сходить в баню, но все попытки были безуспешны.

Только ли боязнь жара препятствовала Петру Федоровичу пойти в баню? Зачем было обострять из-за такой ерунды уже подпорченные отношения с теткой? Почему Елизавета Петровна так настойчиво требовала от племянника пойти в баню, а он так настойчиво – вплоть до отъезда из России! – отказывался? Неужели это просто обыкновенное упрямство? Странно… Тем более что, по замечанию Екатерины, после дела Батурина «в уме великого князя росла жажда царствовать; ему этого до смерти хотелось…» (172).

Может быть, императрица решила сама взглянуть на обнаженного великого князя с целью обнаружить какие-то его дефекты, а также желала увидеть его в бане вместе с великой княгиней и посмотреть на поведение молодых в столь интимной обстановке. Вполне вероятно, что стыд или упрямство Петра Федоровича основывались на каких-то даже видимых невооруженным глазом функциональных дефектах (отсутствие эрекции) – «особенностях названного господина», как их определила Екатерина. Скорее всего, императрица догадалась о причинах отказа Петра Федоровича идти в баню.

Глава 2

Сергей Салтыков

Неутомимый поклонник

Размышления в одиночестве, чтение романов делали свое дело. Екатерина писала: «Тогда я читала только романы; эти последние не преминули разжечь мое воображение, в чем я вовсе не нуждалась; я и без того была в достаточной степени жива, и эта живость еще усиливалась вследствие ненавистного образа жизни, какой меня заставляли вести» (94). Долго так продолжаться не могло. «…Я нравилась, – читаем в четвертой редакции «Записок», – следовательно, половина пути к искушению была уже налицо, и в подобном случае от сущности человеческой природы зависит, чтобы не было недостатка и в другой [половине], ибо искушать и быть искушаемым очень близко одно к другому, и, несмотря на лучшие правила морали, запечатленные в голове, когда в них вмешивается чувствительность, как только она проявится, оказываешься уже бесконечно дальше, чем думаешь, и я еще до сих пор не знаю, как можно помешать этому случиться» (445).

Начало реальным сердечным волнениям положил граф Захар Чернышев. Он с 1744 года, когда был назначен камер-юнкером к великой княгине, с большой симпатией и преданностью относился к Екатерине. В 1749 году она даже рассчитывала на помощь его полка в случае смерти Елизаветы Петровны, в то время тяжело заболевшей (146). Вернувшись к концу осени 1751 года из армии и увидев на одном из балов Екатерину, Чернышев сказал, что находит ее очень похорошевшей. Это всколыхнуло великую княгиню: «В первый раз в жизни мне говорили подобные вещи. Мне это понравилось и даже больше: я простодушно поверила, что он говорит правду» (323). Подобные разговоры продолжились и на других балах; завязалась «очень чувствительная» переписка, Чернышев добивался встречи, но Екатерина наотрез отказала, и несчастный влюбленный уехал в свой полк. В ранней редакции, однако, Екатерина очень резко отозвалась об этом воздыхателе и его отношении к себе: «…Напыщенно поверхностный и приписывающий совсем другой причине то, чего он не ожидал, он хвастался этим и тысячью глупостей давал понять людям то, чего, клянусь, не было» (482)[379].

Предмет же первой истинной любви Екатерины находился рядом. Это был Сергей Васильевич Салтыков. Впервые его имя появляется во второй редакции «Записок» в связи с развлечениями 1746 года (97). В третьей редакции упомянута женитьба Салтыкова на фрейлине императрицы М.П. Балк (184). История любви к С. Салтыкову развертывается весьма подробно в четвертой редакции «Записок». Там же приводятся некоторые сведения и о роде Салтыковых. Екатерина пишет: «При нашем дворе было двое камергеров Салтыковых, сыновей генерал-адъютанта Василия Федоровича Салтыкова, жена которого, Мария Алексеевна, рожденная княжна Голицына, мать этих двух молодых людей, была в большой чести у императрицы за отличные услуги, оказанные ей при вступлении ее на престол, когда она проявила ей редкую верность и преданность… Семья Салтыковых была одна из самых древних и знатных в империи» (307–308). Последние слова примечательны; нам кажется, что Екатерина, возможно, бессознательно повышала статус своего возлюбленного.

Материалов о жизни Сергея Салтыкова (например, формулярных списков) нам не удалось найти. Возможно, это не случайно. Родился он в 1726 году. 31 августа 1743 года Елизавета Петровна подписала указ, согласно которому к великому князю были назначены «в камер-юнкеры в ранг полковничей» Петр и Сергей Салтыковы и мичман А.А. Нарышкин. В сентябре 1751 года камер-юнкер С. Салтыков стал камергером[1665].

Для понимания отношений Екатерины к Сергею Салтыкову важно иметь в виду, что он, как писала императрица, был ставленник Бестужева (136). «С самого начала, – пишет Екатерина, – граф Бестужев имел всегда в виду окружать нас своими приверженцами…» (247). Все работали на Бестужева: и Чоглоковы, и Владиславова, и многие другие. Его информированность была настолько полной, что Екатерина заметила: он «как будто жил в моей комнате» (337). Правда, в 1749 году произошли ссора Бестужева с Чоглоковым и рост влияния на императрицу Шуваловых, не любивших Бестужева. В начале сентября указанного года И.И. Шувалов был объявлен императрицей камер-юнкером и его «случай» перестал быть тайной (164). Как замечает Екатерина: «Меня очень обрадовало его возвышение, так как я желала ему в то время всех благ; семья его это знала» (164). Знал, конечно, об этом и Бестужев. Все это необходимо учитывать, говоря о начале и продолжении отношений великой княгини с Сергеем Салтыковым.

«Я уже несколько времени замечала, – пишет Екатерина в четвертой редакции «Записок», – что камергер Сергей Салтыков бывал чаще обыкновенного при дворе…» (327). Он начал всеми силами заискивать у Чоглоковых, в чем великая княгиня сразу усмотрела наличие скрытых целей. Не прошло много времени, как сам Салтыков рассказал Екатерине о причине своих частых посещений. «Я не сразу ему ответила, – вспоминает императрица, – когда он снова начал говорить со мной о том же, я спросила его: на что же он надеется? Тогда он стал рисовать мне столь же пленительную, сколько полную страсти картину счастья, на какое он рассчитывал; я ему сказала: “А ваша жена, на которой вы женились по страсти два года назад, в которую вы, говорят, влюблены и которая любит вас до безумия, что она об этом скажет?” Тогда он стал мне говорить, что не все то золото, что блестит, и что он дорого расплачивается за миг ослепления. Я приняла все меры, чтобы заставить его переменить мысли; я простодушно думала, что мне это удастся; мне было его жаль. К несчастью, я продолжала его слушать…» (328; курсив наш. – О. И.). Эти слова «к несчастью» весьма красноречивы.

С. Салтыков был, несомненно, настоящим обольстителем. «Он был прекрасен, как день, – пишет Екатерина, применяя к Салтыкову то определение, которым описывала и себя, – и, конечно, никто не мог с ним сравняться ни при большом дворе, ни тем более при нашем. У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какой дают большой свет и особенно двор. Ему было 26 лет; вообще и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся; свои недостатки он умел скрывать: самыми большими из них была склонность к интриге и отсутствие строгих правил, но они тогда еще не развернулись на моих глазах» (328–329; курсив наш. – О. И.). Последняя фраза весьма важна; о сути интриг Салтыкова пойдет речь ниже.

Наступил 1752 год. «Я не поддавалась всю весну и часть лета, – пишет Екатерина, – я видала его почти каждый день, я не меняла вовсе своего обращения с ним, была такая же, как всегда и со всеми, я видела его только в присутствии двора или некоторой его части. Как-то раз я ему сказала, чтобы отделаться, что он не туда обращается, и прибавила: “Почем вы знаете, может быть, мое сердце занято в другом месте?” Эти слова не отбили у него охоту, а наоборот, я заметила, что преследования его стали еще жарче». В то же время Петр Федорович, к которому уж никак не было расположено сердце Екатерины, продолжал ее игнорировать активно, то есть демонстративно ухаживая за всеми женщинами при дворе.

Раз во время охоты, когда все были увлечены погоней за зайцами, Салтыков подъехал к великой княгине и начал говорить на его излюбленную тему. «Я слушала его терпеливее обыкновенного, – пишет Екатерина. – Он нарисовал мне картину придуманного им плана, как покрыть глубокой тайной… то счастие, которым некто мог бы наслаждаться в подобном случае. Я не говорила ни слова. Он воспользовался моим молчанием, чтобы убедить меня, что он страстно меня любит, и просил меня позволить ему надеяться, что я, по крайней мере, к нему не равнодушна. Я ему сказала, что не могу помешать игре его воображения. Наконец, он стал делать сравнения между другими придворными и собою, и заставил меня согласиться, что заслуживает предпочтения, откуда он заключил, что и был уже предпочтен. Я смеялась тому, что он мне говорил, но в душе согласилась, что он мне довольно нравится. Часа через полтора разговора я сказала ему, чтобы он ехал прочь, потому что такой долгий разговор может стать подозрительным. Он возразил, что не уедет, пока я не скажу ему, что я к нему не равнодушна; я ответила: “Да, да, но только убирайтесь”, а он: “Я это запомню” – и пришпорил лошадь. Я крикнула ему вслед: “Нет, нет”, а он повторил: “Да, да”. Так мы и расстались» (329–330).

К решительному шагу уже почти не оставалось преград; по-видимому, план Салтыкова был очень убедителен, и действительно дальше мы увидим, что этот камергер был настоящим «бесом интриги». На беду или на радость, непогода способствовала Салтыкову, задержав всех в доме Чоглоковых. «В это время, – пишет Екатерина, – Сергей Салтыков сказал мне, что само небо благоприятствует ему в этот день, доставляя ему возможность дольше любоваться мною, и наговорил еще множество подобных вещей; он уже считал себя очень счастливым, а я не совсем была счастлива; тысяча опасений смущали мой ум и я была, по-моему, очень скучна в этот день и очень недовольна собою; я думала, что могу управлять его головой и своей и направлять их, а тут поняла, что и то и другое очень трудно, если не невозможно» (330)[380].

«Сдача крепостей», по-видимому, произошла если не в этот, то, вероятно, в два последующих дня: тайна встреч Салтыкова и Екатерины стала быстро известна Петру Федоровичу. Через два дня после описанного разговора влюбленных Салтыков сообщил своей подруге, со слов камер-лакея великого князя Брессана, что Петр Федорович якобы сказал в своей комнате: «Сергей Салтыков и моя жена обманывают Чоглокова, уверяют его, в чем хотят, а потом смеются над ним». Екатерина в «Записках» так комментирует эти слова: «Надо правду сказать, что отчасти оно так и было, и великий князь это заметил. Я ему (Салтыкову. – О. И.) посоветовала в ответ, чтобы впредь он был более осмотрителен» (330; курсив наш. – О. И.). Если бы ничего существенного не произошло, то она, во избежание пустых неприятностей, могла бы спокойно на некоторое время или навсегда свернуть отношения с красивым, но опасным для ее голубой мечты камергером.

Остерегаясь излишней болтливости Петра Федоровича, Салтыков втерся в доверие к двум фрейлинам Екатерины – Шафировым (в одну из которых был тогда «влюблен» великий князь), чтобы получать от них информацию о разговорах последнего. Екатерина же стала задабривать Чоглокову (Чоглоков был уже «приручен» Салтыковым, притворно восхищавшимся сочиненными тем песнями). «Чоглоков и его жена, – пишет Екатерина, – стали кротки, как овечки» (331). «Бес интриги» сделался «другом, поверенным и советчиком Чоглоковых».

Однако доносчики не дремали; Екатерина пишет: «Отгадали, предположили тот интерес, какой он (Салтыков. – О. И.) мог иметь; это дошло до Петергофа, до ушей императрицы» (331; курсив наш. – О. И.) – Кто отгадал – Екатерина не сообщает. В числе отгадчиков были, конечно, Шуваловы и, вполне возможно, великий князь, в сущности постоянно желавший избавиться от Екатерины. Однако новостью сообщенное в Петергоф, по-видимому, не стало, поскольку за всем этим стояла глубокая интрига, участником которой был, вероятнее всего, сам Сергей Салтыков.

Реакция императрицы была явно неадекватной содержанию доноса. Екатерина рассказывает: «Когда мы однажды приехали в Петергоф на куртаг, императрица сказала Чоглоковой, что моя манера ездить верхом мешает мне иметь детей и что мой костюм совсем неприличен; что когда она сама ездила верхом в мужском костюме, то, как только сходила с лошади, тотчас же меняла платье». Чоглокова якобы ей ответила: «Для того чтобы иметь детей, тут нет вины, что дети не могут явиться без причины, и что хотя их императорские высочества живут в браке с 1745 года, а между тем причины не было». Тогда императрица стала бранить Чоглокову и сказала, что она взыщет с нее за то, что она не старается усовестить на этот счет заинтересованные стороны. Елизавета Петровна гневно сказала, что муж Чоглоковой колпак, который позволяет водить себя за нос соплякам. Все это было тут же передано Чоглоковыми заинтересованным лицам (332).

Екатерине уже доставалось за ее езду по-мужски, и, хотя берейторы, ее друзья, на вопросы «доброжелателей» отвечали: «На дамском седле, согласно с волей императрицы», Екатерине пришлось придумать себе седла, на которых можно было сидеть как угодно. «Я вовсе не хвасталась своей выдумкой, – пишет она, – и все были рады мне угодить, то я и не имела никаких неприятностей; великому князю было все равно, как я езжу..> (306; курсив наш. – О. И.).

Итак, донос на действия Салтыкова – «его интерес» – вызвал необычно мягкую реакцию императрицы. Она, без всяких разговоров с Чоглоковыми, могла сослать «сопляков» в отдаленные гарнизоны, как поступила в свое время с Чернышевыми, но не сделала этого. Вместе с тем не совсем понятной кажется реакция Елизаветы Петровны на повторное утверждение (Владиславова ей об этом уже говорила), что великий князь виновен в бесплодности брака. В ранней редакции «Записок» Екатерина рассказывает: «…Все единогласно кричали о том, что после 6 лет замужества у меня не было детей, знали, что это не моя вина, как знали то, что я была еще девушкой» (494; курсив наш. – О. И.).

Неужели, зная обо всем этом, императрица не могла поставить вопрос ребром и приказать Бургаве обследовать Петра Федоровича насильно? Возможно, она следовала концепции, высказанной Лестоком о возмужании великого князя. Но почему тогда Елизавета обвиняла Чоглокову? Не для отвода ли глаз? Последнее кажется более вероятным.

«Сопляки», узнав о гневе императрицы, устроили «очень секретное совещание», на котором решили притвориться подвергшимися гневу Чоглокова (который о нем и не думал) и уехать под предлогом болезни родителей на три-четыре недели домой; а Екатерина тут же сменила одежду.

При всей своей нелюбви к племяннику и его жене Елизавета Петровна все-таки беспокоилась о них. Екатерина рассказывает, что императрица повелела приехать им в Кронштадт; в это время разыгралась буря на море. Елизавета Петровна «очень беспокоилась всю ночь»; прибегла к мощам, несколько раз вскрикивала, что это будет ее вина, что они погибнут из-за посланного им недавно выговора, поскольку, желая выказать свое послушание, отправились немедленно. Но яхта пришла в Кронштадт уже после окончания бури.

Эксперименты Чоглоковой

Между тем Чоглокова приступила к исполнению повеления Елизаветы Петровны. Екатерина пишет в четвертой редакции «Записок»: «В его (Чоглокова. – О. И.) отсутствие его супруга очень суетилась из-за того, чтобы буквально исполнять приказания императрицы. Сначала она имела несколько совещаний с камер-лакеем великого князя Брессаном; Брессан нашел в Ораниенбауме хорошенькую вдову одного художника, некую Грот; несколько дней ее уговаривали, насулили не знаю чего, потом сообщили ей, чего от нее хотят и на что она должна согласиться, потом Брессан должен был познакомить великого князя с этой молодой и красивой вдовушкой. Я хорошо замечала, что Чоглокова была очень занята, но я не знала чем, когда наконец Сергей Салтыков вернулся из своего добровольного изгнания и сообщил мне приблизительно, в чем дело. Наконец, благодаря своим трудам, Чоглокова достигла цели и, когда она была уверена в успехе, она предупредила императрицу, что все шло согласно ее желаниям. Она рассчитывала на большие награды за свои труды, но в этом отношении ошиблась, потому что ей ничего не дали; между тем она говорила, что империя ей обязана» (334; курсив наш. – О. И.).

«Вдовушка» – это жена умершего в 1749 году портретиста Георга Христофора Гроота, женившегося незадолго до своей смерти[1666]. Кисти этого мастера, кстати сказать, принадлежат портреты великой княгини Екатерины Алексеевны, великого князя Петра Федоровича и императрицы Елизаветы Петровны. Мы, к сожалению, не знаем – были ли у Гроот (по второму браку – Миллер) дети и какого возраста? Однако полагаем, что Екатерина вынуждена была бы рассказать об удаче эксперимента – беременности Гроот. Да и Павел I, наверно, не оставил без своей милости родственника, о чем зоркие вельможи не преминули бы разгласить во всех углах империи.

В этом смысле не совсем понятно, какой «цели» будто бы достигла Чоглокова и в каком «успехе» она была уверена. И за что империя должна была быть ей обязана? Ведь речь на первых порах могла идти только о проверке или соответствующей практике для великого князя. Как Чоглокова могла проверить результаты? Подглядыванием? Опросом? Или ждать проявлений беременности? Первое наверняка исключил бы Петр Федорович, а второму вряд ли можно было верить; да еще если предположить, что выяснением результатов эксперимента занималось заинтересованное лицо – Сергей Салтыков. Отсутствие награды, кажется, проясняет многое – не было получено главного результата. Мы думаем, что императрица достоверно знала, что его не может и быть. Напротив, пошли слухи «о непосредственной заинтересованности в этом деле Салтыкова» (правда, не совсем понятной).

В ранней редакции, также, правда, не очень ясной, Екатерина писала: «Салтыков, который в течение 7 лет (?) был соперником другого (?) ив течение 6 месяцев был принят лучше, чем ранее[381], побуждал Чоглокова предпринять то, на что он уже составил свой план, заставив ли великого князя прибегнуть к медицинской помощи, или как иначе. Чоглокова, которая вовсе не считала чувства своего мужа столь чистыми (имелась в виду предполагаемая любовь Чоглокова к Екатерине. – О. И.), покровительствовала чувствам Салтыкова, чтобы сделать пакость своему мужу, и старалась для той же цели (обеспечения законных наследников. – О. И.), чтобы причинить ему досаду. Наконец, крайняя невинность великого князя сделала то, что ему должны были приискать женщину. Выбор пал на вдову одного живописца, по имени Грот. После того как все это было пущено в ход, они думали заслужить благодарность за услугу, какую, по их мнению, они оказали. Совсем наоборот, Шуваловы, их враги, подняли столь большой шум из-за их притязательных видов, что они думали, что их сошлют, и объявили, что все, что они делали, было лишь по внушениям и для фавора Салтыкова, которому нужен был весь кредит его умиравшей матери, чтобы не быть удаленным. Однако это правда, и я могу побожиться, что до своей смерти покойный Чоглоков не знал о роли Салтыкова и в ту минуту, когда бы он об этом мог догадаться, этот последний был человеком потерянным» (495; курсив наш. – О. И.). Итак, из этого текста следует, что, во-первых, несмотря на стольких любовниц, Петр Федорович был «крайне невинен», во-вторых, Екатерина не знала тогда (до переворота 1762 года) о настоящей роли Сергея Салтыкова.

«Чоглокова, – продолжает свой рассказ Екатерина, – из ревности к своему мужу, затем из дружбы к Салтыкову, наконец, когда она имела повод пожаловаться на него, из честности, покровительствовала ему и использовала все, какие только можно себе представить, увещания, чтобы меня увлечь, и это в соединении с прелестью наружности и ума того, кому она покровительствовала, встретило бы во всяком другом, кроме меня, меньше сопротивления; это подлинно и несомненно, что я отличалась благоразумием и невинностью образцовой». Таким образом, Чоглокова не ведала как о том, что Салтыков уже счастливый любовник, так и о том, кто им управлял на самом деле.

Существует еще один вариант этой истории, изложенный Екатериной в письме Г.А. Потемкину, получившем название «Чистосердечная исповедь». «Марья Чоглокова, – писала императрица, – видя, что чрез девять лет обстоятельства остались те же, каковы были до свадьбы, и быв от покойной государыни часто бранена, что не старается их переменить, не нашла иного к тому способа, как обеим сторонам сделать предложение, чтобы выбрали по своей воле из тех, кои она па мысли имела\ с одной стороны, выбрали вдову Грот, которая ныне за арт[иллерии] генер[ал] пору[чика] Миллера, а с другой – Сер [гея] Салтыкова], и сего более по видимой его склонности и по уговору мамы, которая в том поставляла великая нужда и надобность…» (713; курсив наш. – О. И.).

Полагаем, что в этой краткой версии Екатерина не была полностью откровенна или просто опустила некоторые детали. Строго говоря, через девять лет пустого брака нужна была не истина о том, кто виновен, а нужен был наследник престола. В то время при дворе все хорошо знали, что дело в Петре Федоровиче. А кто хотел иметь наследника престола от Гроот? Наследника должна была родить законная жена великого князя. В этом смысле, по-видимому, ближе к истине четвертая редакция «Записок». Создается впечатление, что Чоглокова, убедившись в неудаче своего эксперимента с Гроот (о котором, заметим, сказано в «Записках» пятью страницами выше), приступила к Екатерине. Последняя рассказывает: «Между тем Чоглокова, вечно занятая своими излюбленными заботами о престолонаследии, однажды отвела меня в сторону и сказала: “Послушайте, я должна поговорить с вами очень серьезно”. Я, понятно, вся обратилась в слух; она с обычной своей манерой начала длинным разглагольствованием о привязанности своей к мужу, о своем благоразумии, о том, что нужно и чего не нужно для взаимной любви и для облегчения и отягощения уз супруга или супруги, и затем свернула на заявление, что бывают иногда положения высшего порядка, которые вынуждают делать исключения из правил. Я дала ей высказать все, что она хотела, не прерывая, вовсе не ведая, куда она клонит, несколько изумленная, и не зная, была ли это ловушка, которую она мне ставит, или она говорит искренно. Пока я внутренне так размышляла, она мне сказала: “Вы увидите, как я люблю свое отечество и насколько я искренна; я сомневаюсь, чтобы вы кому-нибудь не отдали предпочтения: представляю вам выбрать между С[ергеем] С [алтыковым] и Л[ьвом] Н[арышкиным]. Если не ошибаюсь, то [избранник ваш – ] последний”. На это я воскликнула: “Нет, нет, отнюдь нет”. Тогда она мне сказала: “Ну, если это не он, так другой наверно”. На это я не возразила ни слова, и она продолжала: “Вы увидите, что помехой вам буду не я”. Я притворилась наивной настолько, что она меня много раз бранила за это как в городе, так и в деревне, куда мы отправились после Пасхи» (338; курсив наш. – О. И.).

Практически исключено, что подобные разговоры с великой княгиней Чоглокова вела только по собственной инициативе, игнорируя императрицу. О том, что Елизавета Петровна знала о ситуации и что она ей была крайне неприятна, отчасти свидетельствует ее немилость к великой княгине. Во-первых, императрица, видя, как в церкви 25 апреля Екатерина, будучи в придворном платье, замерзала от холода, не дала ей лишнюю накидку. «Я сочла это за знак явного недоброжелательства», – пишет Екатерина. Во-вторых, Елизавета Петровна публично отослала великого князя и великую княгиню от себя, не позволив им с ней обедать.

Правда, Елизавета Петровна подарила племяннику имение Люберцы и несколько других под Москвой. Возможно, для того, чтобы компенсировать его переживания в связи с неудачей эксперимента.

Первые беременности

Слухи, которые начали циркулировать вокруг Салтыкова, по-видимому, встревожили его. Тем более что уже были достигнуты первые результаты, а Екатерину он, судя по всему, любил меньше своей карьеры. Все это вызвало охлаждение Салтыкова к жене Петра Федоровича. Екатерина писала: «Мне показалось, что Сергей Салтыков стал меньше за мною ухаживать, что он становился невнимательным, подчас фатоватым, надменным и рассеянным; меня это сердило; я говорила ему об этом, он приводил плохие доводы и уверял, что я не понимаю всей ловкости его поведения. Он был прав, потому что я находила его поведение довольно странным» (335). Конечно, подобное поведение можно объяснить простым охлаждением донжуана, достигшего своей цели. Но ставки в этой непростой игре были очень высоки, а последствия, учитывая характер Елизаветы Петровны и многочисленные дворцовые интриги, непредсказуемы.

К этому времени Екатерина уже сказала Салтыкову о том, что их «счастье» дало результаты – появились признаки беременности. В таком состоянии великая княгиня 14 декабря 1752 года отправилась из Петербурга в Москву, а Салтыков остался на несколько недель в столице. «Мы ехали очень быстро, – пишет Екатерина, – и днем и ночью; на последней станции эти признаки исчезли при сильных резях. Приехав в Москву и увидев, какой оборот приняли дела, я догадывалась, что могла легко иметь выкидыш» (335). Что и произошло на самом деле (353). Любопытно, что, рассказывая об этом, Екатерина ни словом не упоминает великого князя!

После того как Салтыков приехал в Москву, он все продолжал сторониться великой княгини. Екатерина пишет: «Так как Москва очень велика, и все там всегда очень раскидывались, то он воспользовался такой выгодной местностью, чтобы ею прикрыться и притворно или действительно сократить свои частые посещения двора. По правде говоря, я была этим огорчена, однако он мне приводил такие основательные и действительные причины, что, как только я его увижу и поговорю с ним, мое раздумье исчезало» (336–337).

В это время у Екатерины и Салтыкова (скорее всего, у последнего) возникла идея обратиться за помощью против врагов к А.П. Бестужеву. Екатерина рассказывает об этом важном эпизоде весьма подробно: «Мы согласились, что для уменьшения врагов я велю сказать Бестужеву несколько слов, которые дадут ему надежду на то, что я не так далека от него, как прежде». Узнав о подобном предложении, канцлер якобы сердечно обрадовался и сказал, что Екатерина может располагать им каждый раз, как найдет это уместным, и что со своей стороны он может быть полезен. Бестужев просил указать надежный путь, которым мы можем сообщать друг другу, что найдем нужным. Екатерина рассказала обо всем своему сердечному другу, и они тотчас решили, что Сергей поедет к канцлеру. Бестужев отлично его принял и говорил с ним о внутренней жизни великокняжеского двора, о глупости Чоглоковых и сказал ему между прочим: «Я знаю, что хотя вы очень к ним близки, но судите о них так же, как я, потому что вы неглупый молодой человек». Потом канцлер стал говорить с Салтыковым об Екатерине, о ее положении, «как будто жил в моей комнате». Завершая беседу, канцлер якобы сказал: «В благодарность за благоволение, которое великой княгине угодно было мне оказать, я отплачу ей маленькой услугой, за которую она будет, я думаю, признательна мне; я сделаю Владиславову кроткой, как овечка, и она будет делать из нее, что угодно. Она увидит, что я не такой бука, каким меня изображали в ее глазах». Екатерина пишет, что Сергей Салтыков вернулся в восторге от Бестужева, который дал ему несколько советов, «столь же умных, сколько и полезных». «Все это очень сблизило его с нами, – сказано в четвертой редакции «Записок», – хотя ни одна живая душа и не знала об этом» (337). Рассказанному тут, на наш взгляд, трудно поверить. Очень вероятно, что действиями Салтыкова с самого начала его отношений с великой княгиней руководил А.П. Бестужев, который, по-видимому, согласовывал каждый шаг с Елизаветой Петровной. Неудивительно, что Владиславова действительно оказалась блокированной.

В мае 1753 года Екатерина вновь почувствовала, что беременна. И опять она ни слова не говорит, что в этом был повинен великий князь. 30 июня великая княгиня ощутила боль в пояснице. Чоглокова позвала акушерку, и та предсказала выкидыш, который и случился в следующую ночь. Тринадцать дней здоровье Екатерины, по ее словам, находилось в большой опасности. Елизавета Петровна была немедленно информирована о случившемся. Екатерина пишет: «Императрица пришла ко мне в тот самый день, когда я захворала, и, казалось, была огорчена моим состоянием. В течение шести недель, пока я оставалась в своей комнате, я смертельно скучала. Все мое общество составляли Чоглокова, и то она приходила довольно редко, да маленькая калмычка, которую я любила, потому что она была мила; с тоски я часто плакала». Салтыков вновь демонстрировал невнимательное отношение к своей подруге. «Скука, нездоровье, телесное и душевное беспокойство [и неудобство] моего положения нагнали на меня на весь день большую ипохондрию. Я провела его вдвоем с Чоглоковой, поджидая тех, кто не пришел; она каждую минуту говорила: “Вот как нас покидают”. Ее муж обедал не дома и увез с собой всех. Несмотря на все обещания, данные нам Сергеем Салтыковым, улизнуть с этого обеда, он вернулся только с Чоглоковым. От всего этого я была зла, как собака» (349)[382].

Не имея никакого отношения к интересному положению жены, Петр Федорович, как мы полагаем, переживая происходящее, пил и забавлялся, как мог. Екатерина свидетельствует, что «видела очень часто и почти ежедневно великого князя пьяным» (348). Его тайна наконец была раскрыта самым надежным образом – беременностью жены. Да и очень неприятно было чувствовать себя ущербным, не таким, как «бравые» голштинцы. Не видя выхода в создавшейся ситуации, Петр Федорович начинает мстить своей жене. Сначала тонко. Екатерина рассказывает, что великий князь приказал у себя в кабинете повесить большую крысу. На ее вопрос, что происходит, Петр Федорович отвечал: «Эта крыса совершила уголовное преступление и заслуживает строжайшей казни по военным законам, что она перелезла через вал картонной крепости, которая была у него на столе в этом кабинете и съела двух часовых на карауле, сделанных из крахмала, на одном из бастионов, и что он велел судить преступника по законам военного времени; что его легавая собака поймала крысу и что тотчас же она была повешена, как я ее вижу, и что она останется там, выставленная напоказ публике в течение трех дней, для назидания» (342). Екатерина якобы расхохоталась «над этим сумасбродством», что Петру Федоровичу не понравилось. Экзекуция имела, возможно, более глубокий смысл, ускользнувший или преднамеренно не понятый Екатериной. Не отсюда ли берет начало их взаимная ненависть?

Судя по «Запискам» Екатерины, Петр Федорович пытался мстить ей и удачливому сопернику в силу своих умственных способностей и возможностей. Так, он решил настроить против Екатерины и Салтыкова Чоглокова. Он уверял последнего в дружбе, а в качестве доказательства сказал, что знает о его любви к своей жене, что он не ставит ему это в вину, – что «Екатерина сможет казаться ему достойной любви, что с сердцем не совладаешь, но что он должен предупредить, что он плохо выбирает своих наперсников, что он простодушно думает, будто Сергей Салтыков его друг и что он у меня старается для него, между тем как тот старается только для самого себя и подозревает в нем своего соперника». К этому великий князь прибавил, что его жена смеется над обоими, но «если он, Чоглоков, желает следовать его, великого князя, советам и довериться ему, тогда он увидит, что он ему единственный и настоящий друг» (350; курсив наш. – О. И.).

Фрейлине Марфе Шафировой великий князь по тому же поводу говорил, что Екатерина «охотно выносит общество Сергея Салтыкова, который забавен». Последний, узнав об этом разговоре, посчитал его весьма опасным и попытался разуверить Чоглокова. Кроме оскорбления великой княгини замечанием, что она «может казаться достойной любви», и обещанием склонить ее к Чоглокову, Петр Федорович раскрывал часть хитро задуманного плана Салтыкова (а точнее, Бестужева и императрицы). Великий князь, вероятно, знал или догадывался, что его жена смеялась не над обоими, а только над одним, другого же страстно любила.

Разговор Петра Федоровича с Чоглоковым вызвал сильное возмущение великой княгини. «Чтобы отбить у него охоту к подобным попыткам впредь, – пишет Екатерина, – я дала ему почувствовать, что мне небезызвестно то, что происходило между ним и Чоглоковым. Он покраснел, не сказал ни слова, ушел, надулся на меня, и дело на том и остановилось» (351). Простой намек вряд ли остановил бы великого князя. Скорее всего, Петр Федорович нарушил договор: не выносить сор из избы.

Рождение Павла

Наступил 1754 год. В феврале Екатерина опять почувствовала себя беременной. Ее перестали брать на прогулки, так как боялись третьего выкидыша. 25 апреля скончался Чоглоков. Его жену императрица тут же уволила от должности, а на место ее мужа назначила Александра Ивановича Шувалова, начальника Тайной канцелярии.

Какую цель тут преследовала Елизавета Петровна, нетрудно догадаться: пресечение всяких разговоров вокруг великого князя и княгини. Екатерина писала о нем: «Этот Александр Шувалов, не сам по себе, а по должности, которую он занимал, был грозою всего двора, города и всей империи» (356). Ранее, говоря о деле А. Чернышева, она замечала: «Тогда эта Тайная канцелярия наводила ужас и трепет на всю Россию» (101). Реакция Екатерины на новое назначение была крайне отрицательной: «Я видела его (А. Шувалова. – О. И.) постоянно, всегда неохотно и большею частью с чувством невольного отвращения, причиняемого его личными свойствами, его родными и его должностью, которая, понятно, не могла увеличить удовольствия от его общества» (356). Правая сторона лица начальника Тайной канцелярии, от глаза до подбородка, по словам Екатерины, когда он волновался, искажалась судорогой.

Императрица, повторяем, в глубине души была очень недовольна сложившейся ситуацией и необходимостью терпеть великую княгиню, которую явно недолюбливала. Екатерина пишет: «Ее антипатия ко мне росла с каждым годом, хотя моей единственной целью всегда было во всем ей угождать» (498–499). Так, Елизавета Петровна чисто по-женски решила потрепать нервы великой княгине и сказала, что назначила к ней графиню Румянцеву (способствовавшую удалению матери Екатерины и бывшую заклятым врагом Сергея Салтыкова). Последнее обстоятельство было настолько неприятно Екатерине, что она отважилась обратиться даже к самому А.И. Шувалову и откровенно сказать ему, что подобное назначение будет для нее большим несчастьем. Весьма примечательно то, что грозный начальник Тайной канцелярии исполнил просьбу великой княгини и переговорил с императрицей, в результате чего неприятное назначение было отменено. Главным аргументом тут, несомненно, являлась беременность Екатерины.

Только прошло это беспокойство, как появилось новое: двор собирался в Петербург. «Я умирала от страху, – пишет Екатерина, – как бы Сергея Салтыкова и Льва Нарышкина не оставили в Москве; но не знаю, как это случилось, что соблаговолили записать их в нашу свиту» (357). Эта милость, естественно, была невозможна без разрешения императрицы.

По прибытии в Петербург дурные предчувствия опять захватили Екатерину: «У меня постоянно навертывались слезы на глаза и тысячу опасений приходили мне в голову, одним словом, я не могла избавиться от мысли, что все клонится к удалению Сергея Салтыкова» (358). Только в этом смысле следует, по-видимому, понимать слова Екатерины о том, что для нее «смертельным ударом» было отведение помещения для ее родов в апартаментах императрицы. Любимый человек уже не мог к ней прийти: «Я увидела, что буду здесь в уединении, без какого бы то ни было общества и глубоко несчастна» (358–359). Однако Сергея Салтыкова до родов решили не удалять, хорошо зная, что он значил для Екатерины. Она сама подтверждает это в ранней редакции, говоря, что Салтыкова бы удалили, если бы «я не была беременна и если бы не боялись причинить мне боль этим огорчением» (496).

В ночь с 19 на 20 сентября Екатерина почувствовала боль; послали за акушеркой, которая сказала о приближающихся родах. Тут же сообщили великому князю и А.И. Шувалову; последний вызвал императрицу, которая явилась около 2 часов ночи. Екатерина очень страдала и в полдень 20 сентября родила мальчика. «Как только его спеленали, – сказано в четвертой редакции «Записок», – императрица ввела своего духовника, который дал ребенку имя Павла, после чего тотчас же императрица велела акушерке взять ребенка и следовать за ней. Я осталась в родильной постели…» За императрицей тут же ушел к себе и великий князь; ушли и Шуваловы. Екатерина просила Владиславову сменить белье, уложить ее в кровать, но та якобы сказала, что не смеет; она просила пить, но получала тот же ответ. Наконец через три часа пришла графиня Шувалова. Она увидела положение роженицы и сказала, что так можно уморить ее. Она вызвала акушерку, от которой узнала, что императрица занята с ребенком и поэтому ее не отпускала.

Свои тогдашние ощущения Екатерина выразила в следующих словах: «Обо мне и не думали. Это забвение или пренебрежение по меньшей мере не были лестны для меня; я в это время умирала от усталости и жажды; наконец меня положили в мою постель, и я ни души не видела во весь день, и даже не посылали осведомиться обо мне. Его императорское высочество со своей стороны только и делал, что пил с теми, кого находил, а императрица занималась ребенком. В городе и в империи радость по случаю этого события была велика» (359–360).

Никаких особых чувств тут не могло быть, поскольку подобным неестественным методом решалась судьба российского престола. Кто мог делиться радостью рождения первенца с Екатериной: муж, отец, бабка? Но они не могли себя так называть. Такое же, на наш взгляд, поведение императрица продемонстрировала и в именины Павла. Елизавета Петровна приказала праздновать Петров день в Ораниенбауме. «Она не приехала туда сама, – пишет Екатерина, – потому что не хотела праздновать первые именины моего сына Павла, приходившиеся на этот день. Она осталась в Петергофе; там она села у окна, где, по-видимому, оставалась весь день, потому что все приехавшие в Ораниенбаум говорили, что видели ее у этого окна» (375). Почему так вела себя Елизавета Петровна? Полагаем, что она была глубоко расстроена тем обстоятельством, что на ней, а точнее, на непутевом Петре Федоровиче прерывалась линия Петра Великого, и поэтому не могла пересилить себя и поехать на именины ребенка, который, она это знала точно, не является продолжателем рода Романовых.

Сохранилось дело «О рождении великого князя Павла Петровича», в котором находится весьма примечательный черновик Указа Святейшему синоду. Вот его текст: «Мы при должном благодарении Господу Богу за благополучное разрешение от бремени нашей любезнейшей племянницы его императорского высочества великой княгини и дарование их императорским высочествам первородного сына, а нам внука Павла Петровича, что учинилось в 20 день сего месяца, определили имя его взносить во всех церковных служениях по нашим и их императорских высочеств именах: благоверным государем великим князем Павлом Петровичем, и сие наше определение повелеваем публиковать во всех церквях нашего государства, дабы везде по сему исполняемо было неотменно». На листе помета: «Подписан сентября 30 дня 1754 года. Отдан того ж числа обер-прокурору синодскому Львову» (выделено нами. – О. И.)[1667]. Слово «любезнейшей» зачеркнуто двумя линиями!

Праздники по поводу рождения Павла были великолепны и продолжительны. Но Екатерине явно пытались показать, что это ее уже не касалось. «На следующий день, – пишет она, – мне оказывали почти столько же внимания; я никого не видела, и никто не справлялся о моем здоровье; великий князь, однако, зашел в мою комнату на минуту и удалился, сказав, что не имеет времени оставаться» (360). Поведение, прямо скажем, не отцовское! Весьма симптоматично, что Екатерина, говоря о Павле, употребляет в «Записках» выражение мой сын – «на шестой день были крестины моего сына» (362; курсив наш. – О. И.), – но нигде не говорит о нашем сыне. По-другому вела себя императрица. Даже раздосадованная отнятием сына Екатерина не могла скрыть величайшей заботливости Елизаветы Петровны о младенце: «Как только он кричал, она сама к нему подбегала и заботами его буквально душили» (362–363).

Показательна история с наградой за наследника. В день крестин императрица пришла к Екатерине и принесла ей на золотом блюде указ о выдаче из Кабинета великой княгине 100 тысяч рублей, а также ларчик с драгоценностями. Екатерина радовалась полученным деньгам, но вынуждена была с ними вскоре расстаться. «Великий князь, – пишет она, – узнав о подарке, сделанном мне императрицей, пришел в страшную ярость от того, что она ему ничего не дала. Он с запальчивостью сказал об этом графу Александру Шувалову. Этот последний пошел доложить об этом императрице, которая тотчас же послала великому князю такую же сумму, какую дала и мне; для этого и взяли у меня в долг мои деньги» (364). Очевидно, что Елизавета Петровна, действуя импульсивно, поступила в данном случае справедливо – в соответствии с ролью супругов в знаменательном событии. Но она допустила серьезную политическую оплошность, не наградив одновременно и Петра Федоровича. Однако, поняв свою ошибку, Елизавета Петровна быстро исправила положение, и в «Санкт-Петербургских ведомостях» говорилось, что на крестинах императрица подарила великому князю и великой княгине по 100 тысяч рублей.

Через семнадцать дней после родов Екатерине сообщили неприятную новость: Сергей Салтыков был назначен отвезти известие о рождении Павла (она опять пишет: моего сына) в Швецию. Это обстоятельство представляется особенно любопытным. Если он был отцом Павла, то как его можно было выпускать за пределы страны? Нет сомнений, что без разрешения Елизаветы Петровны Салтыков не мог быть послан. Екатерина пишет: «Сергей Салтыков после некоторых отсрочек, происшедших от того, что императрица не часто и неохотно подписывала бумаги, уехал…» (365). Неужели не могли найти другого? Но если отпустили, то, значит, ему очень доверяли. Кроме того, источник секретнейшей информации удалялся за пределы России.

Через сорок дней после рождения Павла его наконец показали матери. «Сына моего, – пишет Екатерина, – принесли в мою комнату: это было в первый раз, что я его увидела после его рождения. Я нашла его очень красивым, и его вид развеселил меня немного; но в ту минуту, как молитвы были кончены, императрица велела его унести и ушла» (365).

Хорошим примером пренебрежительного отношения к Екатерине служит процедура поздравления ее 1 ноября, в день, назначенный императрицей. «Для этого случая, – пишет Екатерина, – поставили очень богатую мебель в комнату рядом с моей, и там я сидела на бархатной розовой постели, вышитой серебром, и все подходили целовать мне руку» (366). В обычное же время она лежала на простой кушетке у заделанной двери в маленькой узкой, холодной комнате. Поставленная в подобные условия, Екатерина постоянно, как она пишет, страдала ипохондрией. Чтобы выйти из этого состояния, она много читала. Тут была «История Германии» и «Всеобщая история» Вольтера, «Дух законов» Монтескье, «Анналы» Тацита. Последняя книга, по словам Екатерины, сделала «необыкновенный переворот в моей голове, чему, может быть, не мало способствовало печальное расположение моего духа в это время. Я стала видеть многие вещи в черном свете и искать в предметах, представлявшихся моему взору, причин глубоких и более основанных на интересах» (366; курсив наш. – О. И.). Полагаем, что тут Екатерина намекает на отношение к себе Сергея Салтыкова, ибо этот предмет волновал ее тогда больше всего. Вероятно, она начала догадываться об истинной роли любимого человека.

Наступил 1755 год. К концу Масленой недели из Швеции вернулся Салтыков. Однако еще раньше от Бестужева она узнала, что в декабре к Салтыкову был послан указ ехать в качестве посланника в Гамбург. «Это новое распоряжение не уменьшило моего горя», – пишет Екатерина (367). Она обратилась за помощью к Бестужеву. «…Я столько хлопотала у канцлера, – пишет Екатерина, – что он (Салтыков. – О. И.) вернулся сюда прежде, чем его курьер достиг Стокгольма». В ранней редакции «Записок» Екатерина замечает, что она «старалась без отдыха, побеждая все трудности и сражаясь изо всех сил против всяких препятствий, чтобы добиться его возвращения, и это мне удалось, сверх того, что следовало ожидать. Однако я вовсе не сулила себе радостей от этого возвращения, так как этому мешал тяжелый характер этого господина» (497)[383].

О том, что произошло и как проявился «тяжелый характер» возлюбленного, в четвертой редакции сказано: «Когда Сергей Салтыков вернулся, он послал мне сказать через Льва Нарышкина, чтобы я указала ему, если могу, средство меня видеть; я поговорила об этом с Владиславовой, которая согласилась на это свидание. Он должен был пройти к ней, а оттуда ко мне; я ждала его до трех часов утра, но он совсем не пришел; я смертельно волновалась по поводу того, что могло помешать ему прийти. Я узнала на следующий день, что его увлек граф Роман Воронцов в ложу франкмасонов. Он уверял, что не мог выбраться оттуда, не возбудив подозрений. Но я так расспрашивала и выведывала у Льва Нарышкина, что мне стало ясно как день, что он не явился по недостатку рвения и внимания ко мне без всякого уважения к тому, что я так долго страдала исключительно из-за моей привязанности к нему. Сам Лев Нарышкин, хоть и друг его, не очень-то или даже совсем не оправдывал его. Правду сказать, я этим была очень оскорблена; я написала ему письмо, в котором горько жаловалась на его поступок. Он мне ответил и пришел ко мне; ему не трудно было меня успокоить, потому что я была к тому очень расположена. Он меня убедил показаться в обществе. Я последовала его совету и появилась 10 февраля, в день рождения великого князя и накануне поста» (367–368).

Екатерина еще любила Салтыкова, но хорошо видела, что больше не нужна ему. На первых порах она еще многое прощала, но долго так не могло продолжаться: из-за тумана любви вновь стала выступать главная цель – императорская корона. То ли в результате своих размышлений, то ли после разговоров с Бестужевым и Салтыковым, Екатерина вдруг поняла, что она была не только средством для рождения наследника престола, но – его матерью, и если он был надеждой России и императрицы, то Екатерину нельзя было просто так унижать, не думая, что потом может последовать. Екатерина пишет: «Так как в своем одиночестве я много и много размышляла, то я решила дать почувствовать тем, которые мне причинили столько различных огорчений, что от меня зависело, чтобы меня не оскорбляли безнаказанно, и что дурными поступками не приобретешь ни моей привязанности, ни моего одобрения» (368).

Прежде всего, эту установку почувствовали на себе Шуваловы. Они, пытаясь отдалить Петра Федоровича от Екатерины, внушали ему, что она стала «невыносимо гордой». Гордость, по словам великого князя, выражалась в том, что Екатерина держалась «очень прямо». Екатерина этого не отрицала: «Я держалась очень прямо, высоко несла голову, скорее как глава очень большой партии, нежели как человек униженный и угнетенный» (369).

До Екатерины доходили слухи, что камергер великого князя голштинец Брокдорф, подстрекаемый Шуваловыми, говорил о ней: «Надо раздавить змею». А когда был арестован Бестужев, то он клятвенно уверял великого князя, что его жена замышляла с канцлером заговор на его жизнь (636). Екатерина пишет, что при содействии Шуваловых великий князь в 1759 году вынашивал планы во время ее болезни жениться на Елизавете Воронцовой (449). Отсюда было недалеко до основной идеи, которую Петр Федорович хотел реализовать в 1762 году: объявить Павла внебрачным ребенком и вместе с матерью сослать в монастырь. Однако подобные мысли существовали только в головах великого князя и его «друзей»; пока жива была Елизавета Петровна, они не могли реализоваться.

Донесение Шампо

В конце июня 1755 года великая княгиня получила неприятные известия. «Я узнала, – пишет Екатерина в четвертой редакции «Записок», – что поведение Сергея Салтыкова была очень нескромно и в Швеции, и в Дрездене; и в той, и в другой стране он, кроме того, ухаживал за всеми женщинами, которых встречал. Сначала я не хотела ничему верить, но под конец я слышала, как об этом со всех сторон говорили, так что даже друзьям его не удалось его оправдать» (377; курсив наш. – О. И.). Если с ухаживанием «за всеми женщинами» кажется все ясно (хотя нельзя исключить, что таким весьма надежным способом хотели развести любовников, в чем, несомненно, был заинтересован С. Салтыков), то с «нескромным поведением» возникает много вопросов.

Екатерина, возможно, раскрывает суть нескромности в ранней редакции «Записок», замечая об отсылке Салтыкова: «…Этим подвергли меня пересудам всего света» (496). То есть о любви ее к Салтыкову, и не только о ней, стало известно как в России, так и за рубежом. Правда, в «Чистосердечной исповеди» рассказывается, что Салтыков вел себя нескромно на родине: «По прошествии двух лет С. С. послали посланником, ибо он себя нескромно вел…» (713). Согласно ранней редакции «Записок», Екатерина обсуждала проблему отъезда Салтыкова с ним самим: «После долгого шума, многих жалоб и трескотни мы порешили, что для его собственной пользы ему следует ехать» (497).

Ст.-А. Понятовский, который знал многое из первых рук (вопрос только в том: сказали ли ему все?), писал в своих мемуарах: «Я знал, что моим предшественником был Салтыков[384], которого императрица Елизавета Петровна удалила, возложив на него какую-то миссию в Гамбурге, впрочем, мне было также известно, что он дал великой княгине повод быть им недовольной(курсив наш. – О. И.)[1668].

Что же «нескромного» наговорил умный и хитрый – «бес интриги» – Сергей Салтыков в Швеции и Германии? Как мы думаем, почти все «нескромности» вошли в донесение французского резидента в Гамбурге Л. де Шампо, посланное в Версаль в 1758 году. Основную часть этого донесения по подлиннику, хранящемуся в архиве министерства иностранных дел Франции, цитирует в своей книге «Роман императрицы» К. Валишевский[1669].

«Великий князь, – писал Шампо, – сам того не подозревая, был не способен производить детей, вследствие препятствия, устраняемого у восточных народов посредством обрезания, но почитаемого им неизлечимым. Великая княгиня, не любившая его и не проникнутая еще сознанием иметь наследников, не была этим опечалена». Последнее замечание, судя по всему сказанному в «Записках» Екатерины, неверно, но имеет большой смысл для версии Шампо. Изложив весьма правдоподобно историю возникновения любовной связи Салтыкова с великой княгиней, французский дипломат переходит к самой сути вопроса: «Салтыков, первое время находивший для себя большое счастье в том, что обладает предметом своих мыслей, вскоре понял, что вернее было разделить его с великим князем, недуг которого был, как он знал, излечим. Однако опасно было действовать в подобном деле без согласия императрицы. Благодаря случаю события повернулись самым лучшим образом. Однажды весь двор присутствовал на большом балу; императрица, проходя мимо беременной Нарышкиной, свояченицы Салтыкова, разговаривавшей с Салтыковым, сказала ей, что ей следовало бы передать немного своей добродетели великой княгине. Нарышкина ответила ей, что это, может быть, и не так трудно сделать и что, если государыня разрешит ей и Салтыкову позаботиться об этом, она осмелится утверждать, что это им удастся.

Императрица попросила разъяснений. Нарышкина ей объяснила недостаток великого князя и сказала, что его можно устранить. Она добавила, что Салтыков пользуется его доверием и что ему удастся на это его склонить. Императрица не только согласилась на это, но дала понять, что этим он оказал бы большую услугу.

Салтыков тотчас же стал придумывать способ убедить великого князя сделать все, что было нужно, чтобы иметь наследников. Он разъяснил ему политические причины, которые должны бы были его к тому побудить. Он также описал ему и совсем новые ощущения наслаждения и добился, что тот стал колебаться. В тот же день Салтыков устроил ужин, пригласив на него всех лиц, которых великий князь охотно видел, и в веселую минуту все обступили великого князя и просили его согласиться на их просьбы. Тут же вошел Бургав с хирургом, – и в одну минуту операция была сделана и отлично удалась.

Салтыков получил по этому случаю от императрицы великолепный брильянт. Это событие, которое, как думал Салтыков, “обеспечивало и его счастье и его фавор”, навлекло на него бурю, чуть не погубившую его… Стали много говорить о его связи с великой княгиней. Этим воспользовались, чтобы повредить ему в глазах императрицы… Ей внушили, что операция была лишь уловкой, имевшей целью придать другую окраску одной случайности, которую хотели приписать великому князю. Эти злобные толки произвели большое впечатление на императрицу. Она как будто вспомнила, что Салтыков не заметил влечения, которое она к нему питала. Его враги сделали больше; они обратились к великому князю и возбудили и в нем такие же подозрения».

Затем в своем сообщении Шампо рассказывает о разных очень сложных интригах при дворе: императрица и великий князь якобы обо всем узнали. Елизавета Петровна в первые минуты своего неудовольствия на Салтыкова, вместо того чтобы поберечь великую княгиню, сказала в присутствии нескольких лиц, что она знала, что происходило до тех пор, и что, когда великий князь выздоровеет и будет в состоянии иметь общение с женой, она желает получить доказательства того положения, в каком великая княгиня должна была остаться до этого времени. Предупрежденная друзьями, Екатерина якобы все с негодованием отрицала. Императрица и великий князь будто бы несколько раз меняли мнение относительно того, как поступить с Салтыковым, и в конце концов оправдали счастливого любовника.

«Между тем, – пишет Шампо, – наступило время, когда великий князь мог вступить в общение с великой княгиней. Уязвленный словами императрицы, он решил удовлетворить ее любознательность насчет подробностей, которые она желала знать, и на утро той ночи, когда брак был фактически осуществлен, он послал императрице в запечатанной собственноручно шкатулке то доказательство добродетели великой княгини, которое она желала иметь… Связь великой княгини с Салтыковым не нарушилась этим событием, и она продолжалась еще восемь лет (?), отличаясь прежней пылкостью».

Осторожные и более знающие французские дипломаты в Петербурге не поверили рассказу своего коллеги из Гамбурга. Валишевский приводит примечательный отзыв на записку Шампо французского посла в Петербурге маркиза Лопиталя, которому она была послана в качестве дополнительной инструкции в ноябре 1758 года: «Я внимательно и с удовольствием прочел первый том трагикомической истории или романа замужества и приключений великой княгини. Содержание его заключает некоторую долю истины, приукрашенной слогом; но при ближайшем рассмотрении герой и героиня уменьшают интерес, который их имена придают этим приключениям. Салтыков – человек пустой и русский petit-maitre, т. е. человек невежественный и недостойный. Великая княгиня терпеть его не может, и все, что говорят об ее переписке с Салтыковым[385], – лишь хвастовство и ложь» (курсив наш. – О. И.)[1670]. Последние слова явно указывают на источник сведений Шампо.

В приведенной записке французского дипломата действительно доля истины была, например рассказ о первом разговоре Салтыкова и Екатерины. Вряд ли Шампо мог придумать стихи, якобы произнесенные великой княгиней. Однако все остальное крайне сомнительно, учитывая ход событий, как он изложен в мемуарах Екатерины. Прежде всего, настораживает отсутствие даты устранения фимоза, а именно такая болезнь приписывалась Шампо великому князю. Почему ни слова не сказано о попытках Чоглоковой: о вдовушке Гроот, о предложении великой княгине сблизиться с Салтыковым? Ни слова не говорится о двух беременностях, предшествовавших рождению Павла.

Невероятно, что проблема фимоза у Петра Федоровича всплыла только через девять лет после свадьбы и открыли ее не придворные медики, среди которых был такой авторитет, как Бургаве, а Салтыков и Нарышкина, поставившие свой диагноз с легкостью удивительной. Важно иметь в виду, что фимоз полностью не исключает половой акт, хотя делает его затруднительным. Эта патология не влияет непосредственным образом и на половое влечение, которое, скорее всего, отсутствовало у Петра Федоровича. Он только разыгрывал влюбленности, но по-настоящему не желал близости с женщинами. А если бы после удаления фимоза Петр Федорович получил возможность нормальных половых сношений, то можно только догадываться, сколько любвеобильный «изголодавшийся» великий князь одержал «побед» и сколько детишек он оставил. Но ни о чем подобном не известно. Вероятно, это и определяло тягу великого князя к некрасивым женщинам, имевшим значительно меньшие сексуальные амбиции и привыкшим удовлетворять свои естественные желания другими способами.

Справедливости ради следует сказать, что Екатерина в ранней редакции говорит о плане Салтыкова, который через Чоглокова хотел «заставить великого князя, прибегнуть к медицинской помощи, или как иначе» (495). Однако разве медицинская помощь ограничивается только хирургическим вмешательством? Кроме того, Екатерина добавляет, не зная, видимо, даже тогда истинных причин импотенции мужа, «или как иначе».

Вернемся к записке Шампо. Что же это такое? Полагаем, в свете всего сказанного выше, – на 90 процентов дезинформация, специально подброшенная французам и их союзникам. Какой смысл этого документа? Обосновать законность и естественность происхождения Павла Петровича и, следовательно, сохранить стабильность России в глазах ее главных противников. Девять лет наследника не было, и вдруг он появился. Как объяснить столь позднее появление ребенка для иностранных дворов, которые не прочь возбудить смуту в издерганной переворотами стране? Однако дипломаты – народ ушлый и простую утку не проглотят. Она должна быть приправлена большой дозой правды, правды сокровенной, о которой только догадывались и писали в своих секретных депешах пытавшиеся разузнать правду иностранные дипломаты. Особенно хитрой находкой явилась, с нашей точки зрения, посылка с этой дезинформацией главного участника событий. Кому в голову пришла эта остроумная идея – Салтыкову или Бестужеву? Возможно, им обоим. Понятно, что подобная задумка не могла быть реализована без согласия Елизаветы Петровны. Она же, по-видимому, согласилась, чтобы в рассказах Салтыкова не щадилась честь великой княгини. Скорее всего, именно рассказы Салтыкова за границей Екатерина, не знавшая о хитрой игре своего любезного и Бестужева, сочла нескромными.

Если в Петербурге достаточно широко стало известно о «нескромности» Салтыкова, то почему его тут же не отозвали и не послали служить в противоположном Европе направлении? Если не принять приведенную выше гипотезу, то непонятно, как могли выпустить за границу человека, столько знавшего о самых важных государственных проблемах России. Все это не могло произойти без ведома Елизаветы Петровны, которая, вероятно, с самого начала знала о роли Салтыкова. Несомненно, что тут сыграла роль дружба императрицы с его матерью.

Повторяем, что маркиз Лопиталь не клюнул на эту утку. Не разделяли ее и другие сотрудники французского посольства в Петербурге. Так, например, К. Рюльер, бывший секретарем французского посланника барона Брейтеля с 1760 года, не мог, конечно, не знать записки Шампо, поступившей в посольство в 1758 году. Однако в своей книге он признает великого князя импотентом: «Опытные люди неоспоримо доказали, что нельзя было надеяться от него сей наследственной линии»[1671]. Рюльер рисует другую картину, предшествующую появлению Павла: «Придворный молодой человек граф Салтыков, прекрасной наружности и недюжинного ума, избран был в любовники великой княгине. Великому канцлеру российскому Бестужеву-Рюмину поручено было ее в том предуведомить. Она негодовала, угрожала, ссылаясь на ту статью свадебного договора, по которой, за неимением детей, обещан был ей престол. Но когда он внушил ей, что препоручение сие делается со стороны тех, кому она намерена жаловаться, когда он представил, каким опасностям подвергает она империю, если не примет сей предосторожности, какие меры, более или менее пагубные, могут быть приняты против нее самой в намерении предупредить сии опасности, тогда она отвечала: “Я вас понимаю, приводите его сего же вечера”. Как скоро открылась беременность, императрица Елизавета приказала дать молодому россиянину поручение в чужих краях»[1672].

Итак, основную роль в этом щекотливом деле Рюльер отдает императрице. Не заблуждается он, скорее всего, и тогда, когда утверждает, что исполнение возложили на Бестужева. Понятовский пишет, что Бестужев стремился «направлять по своему желанию симпатии великой княгини». Единственно, что вызывает большое сомнение в тексте Рюльера, – статья о «свадебном договоре», согласно которой Екатерина становилась императрицей в случае бездетного брака. По-видимому, Рюльер тут что-то напутал; возможно, он имел в виду план Бестужева, согласно которому Екатерина, в случае смерти Елизаветы Петровны, должна управлять империей вместе с Петром Федоровичем.

Рождение Анны

Если бы у Петра Федоровича действительно был фимоз, то после его устранения дело, скорее всего, не ограничилось рождением Павла. Однако у Екатерины только в декабре 1757 года родилась дочь Анна. Ее отцом, несомненно, был Ст.-А. Понятовский. Нет никаких оснований не доверять мемуарам последнего. Из них следует, что он страстно любил Екатерину и она отвечала ему тем же. Но что самое интересное – Елизавета Петровна хорошо знала об этой связи; как-то она сказала о Понятовском, имея в виду его отношение к великой княгине: «Знает кошка, чье мясо ела». И не только знала, но, как думал Понятовский вместе с Екатериной, даже одобряла их связь[1673].

Когда потерявший чувство меры счастливый любовник был схвачен по приказу Петра Федоровича при попытке проникнуть к Екатерине, он заявил пришедшему А.И. Шувалову: «Вы, вероятно, поймете, милостивый государь, что честь вашего собственного двора требует, чтобы вся эта история разрешилась с наименьшей оглаской и чтобы вы меня извлекли отсюда как можно скорее». На что грозный начальник Тайной канцелярии только и сказал: «Вы правы, я об этом позабочусь». Через час Понятовскому была предоставлена карета[1674].

Елизавета Петровна, конечно, была осведомлена об этом эпизоде, но ничего не предпринимала, чтобы наказать обидчика ее племянника. Е.Р. Дашкова рассказывала, что «дело было передано на рассмотрение императрицы Елизаветы, которая притворилась, будто не знает, за что арестован Понятовский, и приказала его освободить без дальнейших последствий»[1675].

Полагаем, императрица исходила из того, что для большей обоснованности версии излеченного фимоза у великого князя нужен был еще ребенок (и лучше не один). Кроме того, Елизавета Петровна, возможно, хотела иметь еще одного наследника, на случай смерти Павла. Бестужев делал попытки подыскать ей нового любовника, он обратил внимание на некоего графа Леендорфа. Но место в сердце Екатерины было занято Понятовским. Заинтересованные инстанции сразу поняли, что он как нельзя лучше подходил на эту роль. Бестужев впоследствии делал все, чтобы прекрасный поляк не был выслан из России[1676].

Великий князь, убежденный теми, кто не хотел огласки этого эпизода, скоро примирился с Понятовским, хотя Брокдорф предлагал убить счастливого любовника, а Л. Нарышкин – передать А. Шувалову (465). Петр Федорович, напротив, сам предоставил Понятовскому свою жену, потрясенную таким исходом дела. Правда, не исключено, что великий князь делал это не совсем бескорыстно, готовя материал для обвинения Екатерины в измене.

Если бы Петр Федорович был полноценен и мог иметь детей, разве такое было бы возможно? Елизавета, конечно, не допустила бы к Екатерине постороннее лицо, будь все у ее племянника нормально. Кому нужны были лишние слухи, а уж тем более в таком деликатном деле, как престолонаследие. Поэтому не хотели давать лишний повод для разговоров наказанием Понятовского, ибо могли подумать не просто о случайной любовной связи великой княгини, но о том, что Петр Федорович не может выполнять своих супружеских обязанностей. Последнее могло привести к очень неприятным последствиям, размышления о которых перестали мучить императрицу лишь после рождения Павла.

В этом отношении интересны обстоятельства, сопровождавшие рождение Анны. В сентябре (или октябре) 1757 года Екатерина, будучи беременной и боясь участвовать в очередном куртаге, обрекла тем самым Петра Федоровича присутствовать там, что он не любил делать. «А потому его императорское высочество, – пишет Екатерина, – сердился на мою беременность и вздумал сказать однажды у себя в присутствии Льва Нарышкина и некоторых других: “Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность, я не слишком-то знаю, мой ли это ребенок и должен ли я его принять на свой счет”. Лев Нарышкин прибежал ко мне и передал мне эти слова прямо с пылу. Я, понятно, испугалась таких речей и сказала ему: “Вы все ветреники; потребуйте от него клятвы, что он не спал с своею женою, и скажите, что если он даст эту клятву, то вы сообщите об этом Александру Шувалову, как великому инквизитору империи”». Лев Нарышкин пошел действительно к его императорскому высочеству и потребовал у него этой клятвы, на что получил в ответ: «Убирайтесь к черту и не говорите мне больше об этом». «Эти слова великого князя, сказанные так неосторожно, – пишет Екатерина, – очень меня рассердили» (422–423). Мог ли такой трус, как Петр Федорович, поклясться в том, что, во-первых, ставило под сомнение многолетнюю работу императрицы, а во-вторых, прямо говорило о его импотенции? Петр Федорович быстро понял, какого свалял дурака, и пошел на попятную.

Однако иначе взглянула на эту шутку Екатерина. «Я с тех пор увидала, – пишет она, – что на мой выбор представлялись три дороги одинаково трудные: во-первых, делить участь его императорского высочества, как она может сложиться; во-вторых, подвергаться ежечасно тому, что ему угодно будет затеять за или против меня; в-третьих, избрать путь, независимый от всяких событий. Но, говоря яснее, дело шло о том, чтобы погибнуть с ним или через него или же спасать себя, детей и, может быть, государство, от той гибели, опасность которой заставляли предвидеть все нравственные и физические качества этого государя» (423; курсив наш. – О. И.).

9 декабря 1757 года у Екатерины родилась дочь, которую она просила назвать в честь императрицы. Но Елизавета, полагаем, зная ее происхождение, отклонила эту мысль и дала ребенку имя старшей сестры, матери Петра Федоровича, Анны. Говоря о великом князе, Екатерина замечает: «Этот последний, казалось, был очень доволен рождением этого ребенка; он по этому случаю устроил у себя большое веселье, велел устроить то же и в Голштинии, и принимал все поздравления, которые ему по этому случаю приносили, с изъявлением удовольствия» (425; курсив наш. – О. И.). Сколько иронии в словах – «этого ребенка»!

Однако и великий князь, кажется, платил Екатерине тем же. Она рассказывает, что в ночь перед родами послала уведомить о начинающихся схватках императрицу и Петра Федоровича. «Через некоторое время великий князь, – пишет Екатерина, – вошел в мою комнату, одетый в свой голштинский мундир, в сапогах и шпорах, с шарфом вокруг пояса и с громадной шпагой на боку; он был в полном параде; было около двух с половиною часов утра. Очень удивленная этим одеянием, я спросила его о причине столь изысканного наряда. На это он ответил, что только в нужде узнаются истинные друзья, что в этом одеянии он готов поступать согласно своему долгу, что долг голштинского офицера защищать по присяге герцогский дом против всех своих врагов и так как мне не хорошо, то он поспешил ко мне на помощь. Можно было бы сказать, что он шутит, но вовсе нет: то, что он говорил, было очень серьезно; я легко догадалась, что он пьян, и посоветовала ему идти спать, чтобы, когда императрица придет, она не имела неудовольствия видеть его пьяным и вооруженным с головы до ног, в голштинском мундире, который, как я знала, она ненавидела» (424; курсив наш. – О. И.).

В пьяном монологе великого князя, на наш взгляд, понятия отца и мужа были преднамеренно заменены истинным другом и голштинским офицером. В них звучит горькая ирония. Не исключено, что именно к этому периоду – от рождения Павла до рождения Анны – относятся два письма Петра Федоровича, адресованные к А.И. Шувалову. В одном из них говорилось: «Милостивый государь! Я столько раз просил вас исходатайствовать у ее императорского величества, чтоб она позволила мне в продолжении двух лет путешествовать за границей, и теперь повторяю вам это еще раз и прошу убедительно устроить, чтобы мне позволили. Мое здоровье слабеет день ото дня, ради Бога, сделайте мне эту единственную дружбу и не дайте мне умереть с горя. Мое положение не в состоянии выдержать моей горести, и хандра моя ухудшается день ото дня. Если вы думаете, что нужно показать письмо ее величеству, вы мне сделаете самое большое удовольствие, и за тем остаюсь преданный вам ПЕТР». По-видимому не получив разрешения на выезд за границу, Петр Федорович просит Шувалова о меньшей милости: «Я вас просил, через Льва Александровича (Нарышкина? – О. И.) о дозволении ехать в Ораниенбаум, но я вижу, что моя просьба не имела успеха. Я болен и в хандре, до высочайшей степени. Я вас прошу именем Бога склонить ее величество на то, чтоб позволить мне ехать в Ораниенбаум. Если я не оставлю эту прекрасную придворную жизнь и не буду наслаждаться как хочу деревенским воздухом, то наверно околею здесь со скуки и от неудовольствия. Вы меня оживите, если сделаете это, и тем обяжете того, который будет на всю жизнь преданный вам ПЕТР»[1677].

Хорошее поведение великого князя было вознаграждено: императрица велела выдать ему (как и Екатерине) 60 тысяч рублей. Однако отношение к великой княгине и в этот раз было как к аппарату для рождения. «Я была в моей постели одна-одинешенька, – пишет Екатерина, – и не было ни единой души со мной, кроме Владиславовой, потому что, как только я родила, не только императрица в этот раз, как и в прошлый, унесла ребенка в свои покои, но также, под предлогом отдыха, который мне был нужен, меня оставили покинутой, как какую-то несчастную, и никто ни ногой не вступал в мою комнату и не осведомлялся и не велел осведомляться, как я себя чувствую. Как и в первый раз, я очень страдала от этой заброшенности» (425–426).

Дочка Екатерины через год умерла; Станислав-Август в то время находился уже более полугода в Польше и не мог разделить горе с великой княгиней[1678].

Судьба С.В. Салтыкова

К сожалению, пока мало что известно о жизни Сергея Салтыкова после описанных событий. Удалось установить, что 7 мая 1756 года он – «двора его императорского высочества благоверного государя великого князя Петра Федоровича действительный камергер и Нижнего Саксонского округа чрезвычайный посланник» – купил за 300 рублей в Москве на Большой Дмитровке в приходе церкви Воскресения Христова «дворовое порозжее место с садом». Оно находилось на ближнем к центру углу, образованном Большой Дмитровкой и Дмитровским (до 1922 года – Салтыковским) переулком. 24 мая его служитель подал челобитную о разрешении строительства на купленном участке «деревянного строения» – хором, трех изб с сенями, кухни, двух погребов, двух сараев, конюшни и амбара[1679]. Собирался ли переехать в новый дом С. Салтыков по возращении из-за границы, неизвестно. Согласно исповедным книгам упомянутой церкви, он жил на Большой Дмитровке только в 1775 году. С этого же года и до смерти (последовавшей 21 апреля 1813 года) в этом доме проживала его жена – Матрена Павловна. Сам Салтыков находился то за границей, то жил «в своих вотчинах»[1680].

Имеется вполне обоснованное мнение, что Петр Федорович вызывал Салтыкова из-за границы, чтобы получить от него признание в интимных отношениях с Екатериной. Французский дипломат Бретейль писал своему двору в депеше от 14 апреля 1762 года: «Вам должно быть уже известно, что истинным отцом молодого великого князя является г-н Салтыков, коего царь возвратил сразу же после восшествия на престол и весьма милостиво с ним обошелся. Говорят, что по приезде Салтыкова из Парижа император неоднократно и подолгу беседовал с ним у себя в кабинете. И, как полагают приближенные царицы, старался вынудить у него признание в благосклонности к нему Екатерины». Через несколько дней, 25 апреля, Бретейль вновь затронул этот предмет. Он писал: «Царь продолжает отличать своими милостями г-на Салтыкова, но царица не пожелала пока увидеться с сим последним под предлогом нездоровья, однако, как я полагаю, она поймет его завтра»[1681].

Эту информацию поместил в свою книгу и Рюльер, который писал, что император Петр III вызывал С. Салтыкова из-за границы, чтобы тот объявил себя отцом великого князя[1682]. Совершенно очевидно, что таким образом Петр III получал мощный рычаг воздействия на жену и ее сторонников и, в конечном итоге, для устранения ее от власти, путем объявления Павла Петровича незаконным, что, кстати сказать, он и сделал, если верить А. Шумахеру, узнав о начале переворота[1683].

После переворота 1762 года Салтыков был направлен послом во Францию. Однако уже в 1763 году его хотели отозвать, поскольку он наделал там много долгов. В августе упомянутого года его назначают послом в Регенсбург, но ему не удается уехать из Парижа – не пускали долги, хотя Екатерина и выслала ему необходимые деньги. Императрица была очень недовольна Салтыковым и на предложение Н.И. Панина послать его в Дрезден написала: «Разве он еще недовольно шалости наделал? Но если вы за него поручаетесь, то отправьте его, только он везде будет пятое колесо у кареты»[1684]. О том, что долги преследовали Сергея Васильевича до конца дней, говорит его письмо к Г.А. Потемкину. Из этого документа следует, что у Салтыкова было имение в Капорье (под Петергофом), проданное потом за долги[1685].

Несмотря на натянутые отношения с Екатериной II, Салтыков дослужился до чина генерал-поручика (так он именуется в исповедальных книгах в 1775 году; правильнее было бы называть его отставным генерал-поручиком). Точная дата и место кончины Салтыкова пока не установлены; можно предположить, что это произошло в период с октября 1784 по январь 1785 года[1686].

Были ли у супругов Салтыковых дети – точно не известно. К. Писаренко указал нам на одну запись от 29 мая 1750 года, которая говорит о том, что Петр Федорович пожаловал камер-юнкеру Салтыкову подарок «на крестины»[1687]. Но были ли это крестины ребенка или самого Салтыкова, не понятно. Напомним, что Екатерина II в разделе своих «Записок», относящихся к 1752 году, писала по поводу отношения Салтыкова к его жене: «“А ваша жена, на которой вы женились по страсти два года назад, в которую вы, говорят, влюблены и которая любит вас до безумия, – что она об этом скажет?” Тогда он стал мне говорить, что не все золото, что блестит, и что он дорого расплачивается за миг ослепления» (328; курсив наш. – О. И.). Время совпадает с указанным выше; но о ребенке не было сказано ни слова; может быть, он к этому времени умер? Супруги в дальнейшем, по-видимому, жили врозь, и только приезд в Москву двора в 1775 году свел их вместе под одной крышей.

Н.И. Греч сохранил для нас интересное предание о С. Салтыкове: «Я знал племянника его Сергея Васильевича Салтыкова, человека богатого и доброго, большого библиомана (он проводил целое утро в книжном магазине Сен-Флорана и Беллизара, надоедая и хозяевам, и покупщикам своею болтовнею), который наследовал имение своего дяди. Дочь его пожалована была фрейлиной в 1826 году, и, когда явилась во время коронации Николая Павловича в Москве, на бале, обратила на себя общее внимание медалионом, в котором был редкий и известный по истории искусства камей, исчезнувший из придворной коллекции в сороковых годах XVIII века: он достался ей от покойного дяди. Как он ему достался, догадаться не трудно»[1688].

В знаменитых «Листках» П.В. Долгорукова сообщается следующая любопытная история об упомянутом выше племяннике нашего героя: «Салтыков… тогда еще молодой человек, публично рассказывал, что государь – сын его двоюродного деда. Павел, узнав об этом, призвал к себе флигель-адъютанта князя Николая Волконского… и сказал ему: “Вот что болтает Сергей Салтыков; возьми с собой четырех солдат и пук розог, поезжай к нему, скажи, что его бы следовало сослать в Сибирь, но я поступаю с ним по-родственному, по-отечески: высеки его как можно больнее и приезжай доложить мне”. Так оно и было исполнено»[1689]. Это, скорее всего, анекдот, но он говорит о слухах, которые циркулировали в обществе при Павле I.

Внешность Павла Петровича

Касаясь этого вопроса, Массон писал: «Очень принятое при русском дворе мнение таково, что Павел сын Салтыкова, одного из первых фаворитов Екатерины. Физически он не имеет ни одной черты сходства с Петром III, но еще меньше со своей матерью». Последняя проблема, кажется, может быть объяснена. Вероятно, что в результате какой-то болезни внешность Павла Петровича изменилась. Напомню, что Екатерина, как только сына принесли к ней, нашла его красивым. Здесь говорила не только материнская любовь. Приехавший в 1768 году из Англии делать прививку против оспы Екатерине и ее сыну хирург Димсдаль писал, что Павел «росту среднего, имеет прекрасные черты лица и очень хорошо сложен…». Через пять лет прусский посланник Сольмс буквально повторил эти слова, заметив о Павле Петровиче: «Не будучи большого роста, он красив лицом, безукоризненно хорошо сложен…» Но вдруг произошел резкий переворот: внешность Павла Петровича разительным образом изменилась.

А. Коцебу писал: «Наружность его можно назвать безобразною, а в гневе черты его лица возбуждали даже отвращение. Но когда сердечная благосклонность освещала его лицо, тогда он делался невыразимо привлекательным…»[1690] Художница Виже-Лебрен вспоминала: «Павел был чрезвычайно некрасив. Курносое лицо его с большим ртом и длинными зубами походило скорее на череп мертвеца. Глаза имели необычайную подвижность, но взгляд нередко светился непритворной добротой. Он был ни толст, ни худощав, роста ни высокого, ни низкого; фигура его была не лишена элегантности, но лицо сильно походило на карикатуру»[1691]. В правильности этого заключения легко убедиться, если только посмотреть на скульптурные и живописные изображения Павла Петровича, относящиеся ко времени его императорства.

«Курносый чухонец с движениями автомата», – будто бы сказал про него Чичагов[1692]. Из этой метафоры, как мы полагаем, возникла даже целая легенда о его происхождении. В 1860 году во втором «Историческом сборнике» Герцен опубликовал материал под названием «О происхождении императора Павла». В нем рассказывалось: «Екатерине понравился прекрасный собою молодой Сергей Салтыков, от которого она и родила мертвого ребенка, замененного в тот же день родившимся в деревне Котлах, недалеко от Ораниенбаума, чухонским ребенком, названным Павлом, за что все семейство этого ребенка, сам пастор с семейством и несколько крестьян, всего около 20 душ, из этой деревни на другой же день сосланы были в Камчатку. Ради тайны деревня Котлы была снесена, и вскоре соха запахала и самое жилье!» Эту же сказку рассказывал в своих «Листках» и П.В. Долгоруков[1693]. С. Бахрушин назвал эту выдумку «фантастической басней», воспроизводящей представления XVII века о «подложном царевиче», которыми в свое время оперировали предки Долгорукова в отношении царей Алексея и Петра[1694].

Однако вернемся к изменению во внешности Павла Петровича. Валишевский пишет, что «желтый цвет лица указывал на то, что печень его была не в порядке: врачи постоянно прописывали ему слабительные, а судя по его плешивости, морщинам, дрожанию рук и другим признакам преждевременного старчества, все главные органы его работали неправильно»[1695]. Польский историк высказал, на наш взгляд, вероятную гипотезу о том, что, «должно быть, болезнь повлияла так несчастливо на внешность Павла». И в немалой степени на его характер. Но что это была за болезнь?

Известно, что великий князь был чрезвычайно болезненным ребенком. О его нездоровье постоянно писали иностранные послы с момента воцарения Екатерины II. На фоне простудных заболеваний врачи отмечали странные нервные припадки, которые приписывали не то наследственному недугу, не то испугу ребенка в минуты свержения с престола Петра III и его смерти; некоторые полагали, что Павел страдает падучей. Князь П.П. Лопухин рассказывал: «Когда Павел был еще великим князем, он однажды внезапно заболел; по некоторым признакам, доктор, который состоял при нем, угадал, что великому князю дали какого-то яду, и, не теряя времени, тотчас принялся лечить его против отравы. Больной выздоровел, но никогда не оправился совершенно; с этого времени на всю жизнь нервная его система осталась крайне расстроенною: его неукротимые порывы гнева были не что иное, как болезненные припадки, которые могли быть возбуждаемы самым ничтожным обстоятельством. Князь Лопухин был несколько раз свидетелем подобных явлений: император бледнел, черты его лица до того изменялись, что трудно было его узнать, ему давило грудь, он выпрямлялся, закидывал голову назад, задыхался и пыхтел. Продолжительность этих припадков была не всегда одинакова…» К какому году должна быть отнесена эта попытка отравления, князь Лопухин не мог определить, но, по мнению князя А.Б. Лобанова-Ростовского, записавшего это воспоминание, «некоторые соображения позволяют допустить возможность этой попытки в первой половине 1778 года»[1696].

В начале июня 1771 года Павел Петрович заболел «горячкой», и некоторое время положение его внушало сильнейшие опасения. Только 28 августа было отслужено торжественное молебствие в благодарность за его исцеление. Но слабость продолжалась у Павла Петровича довольно долго: до конца ноября. Ф.Н. Голицын рассказывает, что «во время опасной болезни великого князя Павла Петровича в 1770[386] году, если я не ошибаюсь, подумывали объявить, в случае несчастия, наследником престола графа Бобринского»[1697]. Но и после этого не произошло резкого изменения внешности, которое отметили бы иностранные дипломаты.

Любопытные наблюдения сохранил об этом вопросе Н.И. Греч. Критикуя тех, кто утверждал, что Павел не сын Екатерины, он писал: «…Вздумали утверждать, что он не сын Екатерины, а подкидыш. Несправедливость этого можно доказать физическими доводами. Все согласны в том, что граф Бобринский был действительно сын Екатерины. Подойдите к графу Алексею Алексеевичу Бобринскому и посмотрите на портрет его отца. Вылитый Павел Первый. Еще доказательство, также с левой стороны: у Бобринского был побочный сын, по прозвищу Райко; он разительно похож на императора Александра, и это не удивительно: он ему двоюродный брат»[1698].

Бросается в глаза и сходство Павла Петровича и его сына Константина. Последний резко отличался от остальных своих братьев и сестер, что нашло отражение в камее, изображавшей детей Павла, сделанной Марией Федоровной[387]. Генетическая ли это случайность или проявление у одного из детей скрытой болезни, трудно сказать.

Можно предположить, что тут сыграли роль генетические факторы: в ранние годы Павел Петрович, возможно, походил на Сергея Салтыкова, а в поздние более на его брата – Петра. Екатерина оставила нам следующее описание внешности П. Салтыкова: «…У него была самая глупая физиономия, какую я только видела в моей жизни. Большие неподвижные глаза, вздернутый нос и всегда полуоткрытый рот…» (308). Однако, скорее всего, это была болезнь, превратившая милые черты великого князя в чудовище с провалившимся «седловидным» носом. Мы постарались свести изображения разных периодов жизни Павла Петровича как в живописи (три вкладки, условно названные так: «Павел Петрович: от мальчика к юноше», «Павел Петрович – молодой человек», «Павел I – император»), так и на медалях разных лет – русских и иностранных (вкладка: «Эволюция профиля Павла Петровича»), а также весьма примечательную в этом отношении гравюру Больдта, изображающую в профиль Екатерину II, Павла Петровича и Александра Павловича.

Среди граверов, вырезавших штемпели для коронационной медали Павла I, была и его супруга – Мария Федоровна. Как известно, она рисовала, вышивала, писала миниатюры, вырезала из кости, янтаря, оникса и агата камеи. Для постижения медальерного мастерства Мария Федоровна брала уроки у Карла Леберехта, а у Франсуа Виолье постигала секреты миниатюры. К примеру, на известной картине И.-Б. Лампи «Портрет великой княгини Марии Федоровны. 1795» она изображена рисующей профили детей на фоне бюста Павла Петровича. Не обошла императрица вниманием и своего супруга. Мы остановимся на одном, особенно загадочном. Среди изображений, вышедших из-под ее руки, появилась гемма, на которой цесаревич изображен с могучей шеей и гривой волос, сохраняя «курносость, которая, возможно, намекала на решительный – “боксерский” – переломанный нос – характер Павла». Что это? Насмешка Марии Федоровны над супругом, который фигурой не был особенно похож на Геракла.

Имеются, однако, некоторые основания полагать, что тут подразумевалось что-то глубоко личное. Доказательством служит то, что после смерти Павла Мария Федоровна начинает носить подобную камею с изображением Павла; оно впервые встречается на портрете работы Г. Кугельхена (1801), с которого И.-С. Клаубером была вырезана известная гравюра. Правда, на ней голова Павла Петровича повернута влево (а на упомянутой камее – вправо). Стоит заметить, что на портрете Д. Доу 1825 года голова Павла также обращена вправо, как и на его же траурном портрете Марии Федоровны (1825–1827). До смерти Павла Петровича на изображениях Марии Федоровны его портрет был в форме обычной миниатюры в алмазах.

Завершая раздел, посвященный изображениям Павла Петровича, необходимо предположить, что дегенеративные изменения внешности (а также и внутренние их причины) негативным образом влияли на и так не очень хороший характер Павла Петровича.

Подвести итог всем разногласиям по поводу его рождения могла бы научно обоснованная экспертиза останков Петра III (или другого представителя династии Романовых) и Павла I. Хотя, на наш взгляд, не стоить тревожить их прах, поскольку имеются некоторые основания для сомнений в том, что в гробах Петропавловского собора ныне лежат императорские останки. Можно достаточно определенно утверждать, что в 1921 году, после того как большевики содрали с гробов драгоценности (будто бы предназначавшиеся для помощи голодающим), останки были уничтожены. Рассказывают, что при вскрытии были обнаружены тела Петра I, Павла I, Николая I (гробница Александра I оказывается пустой!), Александра II, Александра III.

Особенно потрясли членов большевистской комиссии останки Петра I и Павла I. Когда был вскрыт гроб Петра Великого, «члены комиссии от неожиданности в страхе отшатнулись. Петр Великий стоял как живой, лицо его великолепно сохранилось. Великий царь, который при жизни возбуждал в людях страх, еще раз испробовал силу своего грозного влияния на чекистах. Но во время перенесения труп великого царя рассыпался в прах». Другое воспоминание об останках Павла I: «Жуткие минуты пришлось пережить большевистской комиссии при вскрытии гробницы императора Павла. Мундир, облегающий тело покойного царя, прекрасно сохранился. Но кошмарное впечатление производила голова Павла. Восковая маска, покрывавшая его лицо, от времени и температуры растаяла, и из-под остатков виднелось обезображенное лицо убитого царя». Особо стоит отметить, что в воспоминаниях участников эксгумации почему-то не говорится о захоронении Екатерины II, но сообщается о том, что дольше других возилась комиссия с гробницей императрицы Екатерины I, в которой оказалось очень большое количество драгоценностей; нет ни слова о гробе (хотя бы минимальных останков) Петра III.

Глава 3

Павел Петрович

«Жив ли мой отец?»

Согласно преданию, сохраненному А.С. Пушкиным, это был вопрос, заданный Павлом I по восшествии на престол И.В. Гудовичу. Однако имеются некоторые сомнения в истинности подобного вопроса. Во-первых, если верить камер-фурьерскому журналу за 1796 год, в первые дни и недели царствования Павла I Гудович при дворе не был. Во-вторых, Павел Петрович, по-видимому, уже в детстве узнал о смерти Петра III. Так, 31 июля 1764 года поверенный в делах Франции Л. Беранже сообщал герцогу Праслину, что Павел спрашивал, почему умертвили его отца и почему мать возвели на принадлежащий ему по праву трон. Он говорил также, что когда вырастет, то сумеет потребовать обо всем отчет. Принц Ангальт сам слышал слова Павла Петровича: «Я покажу этим несчастным, что значит убить своего императора!»[1699]

Из записок С. Порошина следует, что о Петре III не говорили в присутствии великого князя иначе как о «покойном государе». Подобным образом выражался и сам Павел Петрович; например, говоря об отмене Петром III Тайной канцелярии, наследник заметил: «Так поэтому покойный государь очень хорошее дело сделал, что отменил ее». В другом месте Порошин записал: «…Зашла у нас речь о покойном государе Петре III, которая, однако ж, скоро прекратилась. Его высочество изволил пойтить раздеваться, было три четверти десятого часу»[1700]. По-видимому, ничего нового Павел Петрович не предполагал услышать, а возможно, и не имел к этой теме интереса. Напротив, образ Елизаветы Петровны вызывал у великого князя иные переживания. 28 сентября 1764 года С. Порошин записал: «Обуваючись, изволил его высочество с крайним сожалением рассказывать о кончине покойной государыни Елисаветы Петровны, в каком он тогда был унынии, и сколько от него опасность живота ее и потом кончину ни таили, какое он, однако ж, имел болезненное предчувствие и не хотел пристать ни к каким забавам и увеселениям. Потом изволил рассказывать, как он при покойном государе Петре Третьем ездил в крепость в Соборную церковь и с какою печалью видел гробницу, заключающую в себе тело августейшей и им почи боготворимой бабки своей…» (курсив наш. – О. И.)[1701]. Примечательно, что у Порошина нет упоминаний о посещении могилы Петра Федоровича.

Прошло 13 лет. В письме к П. Панину великий князь замечал: «Здесь (по кончине Елизаветы) вступил покойный отец мой (Петр Федорович. – О. И.) на престол и принялся заводить порядок; но стремительное его желание завести новое помешало ему благоразумным образом приняться за оный; прибавить к сему должно, что неосторожность, может быть, была у него в характере и от ней делал вещи, наводящие дурные импрессии, которые, соединившися с интригами против его персоны, а не самой вещи, погубили его…» (курсив наш. – О. И.)[1702].

Итак, Павел Петрович ни на минуту не мог сомневаться в смерти Петра III, тем более что его окружали люди, которые очень хорошо все знали (прежде всего, Н.И. Панин – главный его воспитатель) и которым не было никакого смысла эту смерть скрывать. Напротив, она являлась очень хорошим рычагом в их руках в борьбе против Екатерины II.

И все-таки упомянутый вопрос, скорее всего, прозвучал. Возможно, он послужил вступлением к беспрецедентной кампании – «культа отца», которую сын Екатерины II начал сразу же по восшествии на престол. Хорошо известно, что с первых дней царствования Павел стал извлекать из разных уголков России лиц, окружавших Петра III. «Культ отца» получил особенно наглядное воплощение в церемониях перезахоронения останков Петра III: эти поцелуи праха, коронация гроба, процессии, памятник Петру Великому со словами «Прадеду – правнук» и т. д. К той же категории относятся, несомненно, и патетические слова Павла, сказанные им В.Н. Головиной в присутствии Нелидовой, просившей за отца княгини Долгорукой (дочери Ф.С. Барятинского): «У меня тоже был отец, сударыня!»[1703]

Однако в высшем обществе начали распространяться очень неприятные для Павла I слухи. Ш. Массон, бывший с 1795 по декабрь 1796 года секретарем великого князя Александра Павловича, писал по этому поводу: «Многие даже приписывали это поведение («культ отца». – О. И.) только политическому притворству: признать столь торжественно своим отцом того, кто не желал признавать его за своего сына. Порицали в особенности тот шум, то тщеславие, которое он вложил в приказ вырыть из земли его печальный прах, чтобы потом предоставить его публичному поклонению»[1704].

Н.А. Саблуков, очевидец важнейших событий, происходивших в царствование императора Павла I, поскольку состоял при дворе, лично знакомый с самим императором и со всеми членами императорского дома, так объясняет решение Павла перезахоронить останки Петра III: «Для того чтобы понять причины, побудившие императора Павла сделать такое распоряжение, надо вспомнить, что Петр III, желая вступить в брак со своей любовницей графиней Воронцовой, намерился объявить императрицу Екатерину виновною в прелюбодеянии и сына ее Павла незаконным. С этой целью мать и сын должны были быть заключены в Шлиссельбургскую крепость на всю жизнь. Об этом уже был заготовлен манифест, и только накануне его обнародования и арестования матери и сына начался переворот… Все эти события засвидетельствованы документами, хранящимися в архивах, и были хорошо известны многим лицам, в то время еще живым, которые были их очевидцами. Поэтому император Павел считал полезным перенести прах отца из Невской лавры в Петропавловский собор, желая этим положить предел слухам, которые ходили на его счет…»[1705]

Весьма любопытны сведения, содержащиеся в записках Ф.Г. Головкина, камер-юнкера при дворе Екатерины II, а впоследствии церемониймейстера при дворе Павла I. Он был, несомненно, очень осведомленным человеком, поскольку черпал свои сведения от участников событий. Порой его рассказы так необычны, что в них трудно поверить. Головкин сообщает, что Павел I под фантастическим предлогом – собрать у себя всех монархов, свергнутых с трона, – пригласил Ст.-А. Понятовского, который прибыл в Петербург 18 февраля 1797 года. Головкин пишет: «Один только король польский воспользовался великодушным предложением Павла и был принят по-царски. Интимность обращения с ним императора, однако, со второго же дня стала тяготить короля. Последний мне рассказывал, что император со слезами на глазах и целуя ему руки просил его сознаться, что он его отец; но что он не мог этого сделать, так как был уверен в том, что это неправда. Тогда император, придававший большое значение такому происхождению, в которое он твердо верил, переменил тон и стал требовать по этому поводу страшных для него подробностей. Король не поддавался и старался ему доказать вескими доводами, что он имеет полное основание считать себя сыном Петра III; но Павел несколько раз с непонятною настойчивостью говорил о последнем как о человеке, преданном спиртным напиткам и неспособном царствовать»[1706].

В этот удивительный текст трудно поверить, но существуют основания для признания его близким к истине. Ф. Головкин был допущен в ближайшее окружение Понятовского в связи с редактированием мемуаров последнего. Бывший польский король имел целый штат секретарей, которым он диктовал свои мысли и которые собирали и переводили на французский язык акты и документы, его интересовавшие. Этих записок (после смерти Понятовского поступивших в Государственный архив) набралось восемь томов[1707]. Кроме того, сохранились записи его бесед с Павлом I. Они не вошли в дневник Понятовского и не подлежали оглашению, однако в 1912 году были все-таки опубликованы в «Русском архиве». Под 4 июля 1797 года в упомянутых записках сказано следующее: «В тот же день, а равно и накануне, император требовал настоятельно от меня самых подробных объяснений о том, что со мною произошло когда-то в Петербурге и Ораниенбауме (и это было безбожно), он задавал вопросы о личностях обеих императриц – Елизаветы и Екатерины, а также об особах их двора и о личности Петра III. Затем он продолжительно распространялся также и о несправедливости, будто бы причиненной ему царствованием его матери…»[1708]

Понятно, что в этом тексте Понятовский обошел все интимные стороны разговора с Павлом и только намекнул на них. Единственно, что смущает, – различие в датах, поскольку Головкин указывает, что этот разговор произошел на второй день пребывания польского короля. Возможно, что он ошибался, но не исключено, что эта проблема обсуждалась несколько раз. Согласно камер-фурьерскому журналу, Ст.-А. Понятовский почти каждый день бывал при дворе, а также сопровождал Павла на коронацию в Москву, где ему был предоставлен дом генерал-губернатора.

Очень любопытна и следующая подробность, сообщаемая Головкиным, к сожалению без указания точной даты: «Однажды ночью князь Безбородко был послан из Гатчины за мною и за вице-канцлером князем Куракиным, чтобы вызвать нас к государю для внезапного в одно и то же время допроса о характере наших сношений с королем (Ст. Понятовским. – О. И.). Мы на это имели лишь один ответ, но как наши отношения с ним не были невинны, их пришлось прекратить. Я уже больше не встречал короля, кроме только как на торжественных выходах, и это было большой потерей для всего мира, так как мы постоянно редактировали в виде мемуаров дневник, состоявший из девяти больших фолиантов…»[1709]

Если все происходило так, как описывает Головкин, то Павел вел себя вполне разумно и предусмотрительно: одни современники событий 1762 года были обласканы, вторые высланы под секретный надзор полиции без права каких-либо контактов, вокруг третьих был создан вакуум. Но на каждый роток, как говорит пословица, не накинешь платок. А уж тем более не заставишь молчать свою память, в которой запечатлелись все неприятные события: смерть императрицы Елизаветы, произведшая на семилетнего Павла, согласно записи Порошина, неизгладимое впечатление; вступление на престол Петра III, которого он должен был считать своим отцом, но который не обращал на него никакого внимания; переворот 1762 года, во время которого мальчику, возможно, внушили, что император покушается на его свободу и жизнь; а затем постоянное внушение, что мать отобрала у него трон и организовала или способствовала убийству его отца, и т. п. Наконец в какой-то момент он узнал, что Петр III не его отец и, следовательно, он не имеет законных прав на российский престол.

«Гамлет»

…Не было мира и в семье великого князя. Он позволил втянуть себя в интрижку с фрейлиной Е.И. Нелидовой, что привело в негодование Марию Федоровну. Последняя тогда якобы заявила Павлу, что «она, как виртембергская принцесса, сделала ему слишком большую честь, прибыв с конца света, чтобы выйти за него замуж, тогда как его происхождение не дало бы ему даже права на прием в любой дворянский институт»[1710]. Ф. Головкин утверждает, что слышал эти слова от самого великого князя.

Зная, как потерял престол и жизнь Петр III, Павел никому не верил и всех подозревал. Е.Ф. Комаровский сохранил в своих записках характерную беседу с Павлом: «Тогда государь начал мне рассказывать, как все против него, т. е. императрица и наследник; что он окружен шпионами; в сию минуту прошел парикмахерский ученик, государь, показывая на него, сказал мне: “Ты видишь этого мальчишку; я не уверен, чтобы и ему не велено тоже за мной присматривать”». В разговоре с Ст.-А. Понятовским он сказал: «Род человеческий вообще очень испорчен, люди весьма порочны и большею частью очень фальшивы». Как замечает А. Чарторижский, «с момента восшествия на престол он со страхом предчувствовал дворцовый переворот»[1711]. И эти предчувствия его не обманули.

Почему же Павел так боялся измены и переворота? Полагаем, что тут основную роль играли слухи о его незаконнорожденности и о желании Екатерины устранить его от престола. Первое угнетало его, по-видимому, не меньше второго, поскольку он стремился к престолу, подчеркивая свои законные права на него. Это была, на наш взгляд, основная проблема, травмирующая психику великого князя и определявшая его часто странное, противоречивое поведение.

Вероятно, Павел даже не хотел искать доказательств своего происхождения от Петра III; не исключено, что такая генеалогия ему действительно была противна. Однако ему пришлось стилизоваться под отца и его пристрастия, что нередко принимается как доказательство их кровных уз. В этом отношении весьма примечательно, что в детском возрасте Павел отрицательно относился к немецкому. «Что вы ко мне пристали, – сказал как-то он, – [какой] я немецкий принц? Я – великий князь российский!» Это несомненный сознательный вызов по отношению к Петру Федоровичу, с презрением относившемуся к России и русским.

Ничего хорошего не мог вспомнить Павел Петрович о своем якобы отце. По свидетельствам современников, Петр III относился к нему плохо. Е.Р. Дашкова пишет: «К великому князю Павлу Петр III выказывал полное равнодушие. Он никогда с ним не виделся. Напротив, с матерью молодой наследник встречался ежедневно»[1712]. Австрийский посланник Мерси де Аржанто в зашифрованной депеше своему министерству сообщал 1 февраля 1762 года о том, что «император (Петр III. – О. И.), со времени вступления на престол, можно сказать, не обращал никакого внимания (на сына. – О. И.) и которому он всегда обнаруживал всем заметное презрительное нерасположение»[1713]. К. Рюльер писал, что Петр III «почти отвергал своего сына, не признавая его своим наследником»[1714].

Красноречивым подтверждением сказанного выше является документально зафиксированный факт, как Петр III буквально ограбил великого князя Павла Петровича. Согласно указу императрицы Елизаветы Петровны от 20 сентября 1754 года, родившемуся великому князю Павлу Петровичу повелевалось ежегодно отпускать «из доходов государственных» по 30 тысяч рублей, которые должны были храниться в Кабинете ее императорского величества[1715]. Эти деньги, ежегодно поступавшие с 1755 по 1759 год, содержались в особых, специально для этого сделанных бочках, вмещавших по 3 тысячи рублей[1716]. Со временем набралось 150 тысяч рублей, из которых было истрачено только 30 тысяч[1717]. 4 января 1762 года последовал указ хранителю этой казны, в котором говорилось: «Штатскому действительному советнику господину Шлаттеру. Его императорское величество всемилостивейший государь высочайше указать соизволил хранящиеся под ведомством вашим для благоверного государя цесаревича и великого князя Павла Петровича сто двадцать тысяч рублев взнесть немедленно в комнату его императорского величества»[1718]. Что и было немедленно сделано. На что пошли эти деньги, из дела неизвестно. Павел Петрович их больше не увидел, но об этой истории он не мог не узнать.

Об отрицательном отношении Петра Федоровича к Павлу свидетельствовали и официальные документы: нигде в них он не назван наследником престола. Так, «Клятвенное обещание» начиналось словами: «Аз нижеименованный обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием, что хочу и должен моему природному и истинному всепресветлейшему, державнейшему великому государю императору Петру Федоровичу самодержцу всероссийскому и прочая, и прочая, и прочая и по нем по самодержавной его величества императорской власти и по высочайшей его воли избираемым и определяемым наследникам верным, добрым и послушным рабом быть…» Правда, на церковных ектениях Павла поминали как государя цесаревича и великого князя, но и там он не назывался наследником.

Никакой радости не мог принести Павлу Петровичу «Обстоятельный манифест» от 6 июля 1762 года, в котором говорилось: «По таковому к Богу неусердию и презрению закона Его, презрел он (Петр Федорович. – О. И.) и законы естественные и гражданские; ибо, имея он единого Богом дарованного нам сына, великого князя Павла Петровича, при самом вступлении на всероссийский престол, не восхотел объявить его наследником престола, оставляя самовольству своему предмет, который он в погубление нам и сыну нашему в серце своем положил, а вознамерился или вовсе право ему преданное от тетки своей испровергнуть, или отечество в чужие руки отдать, забыв правило естественное, что никто большего права другому дать не может, как то, которое сам получил. И хотя мы оскорблением сердца то в намерении его примечали, но еще не чаяли, чтоб так далеко гонение его к нам и сыну нашему любезнейшему в мыслях его простиралося» (курсив наш. – О. И.)[1719]. Тема «погубления нам и сыну нашему» повторялась в этом манифесте и далее в более драматических словах. Там сказано, что Петр Федорович желал «вовсе нас истребить и живота лишить», и далее, что он «повеление давал действительно нас убить». Это стало одной из причин переворота. «Поняли однако ж все добросовестные и наши теперь верноподданные, – пишет составитель манифеста, – что его (Петра Федоровича. – О. И.) устремление вовсе оказываться начало делом самим на погибель нашу собственную и наследника нашего истребление, и тем возмутилося сердце благочестивое и благородное всех тех, кто истинный рачитель общего благополучия отечества своего; по чему и напоминали нам тайно и многократно с ревностию о спасении нашей жизни, видев наше терпеливое в гонении сердце, дабы тем нас побудить к принятию бремени правительства».

Стоит заметить, что, придя к власти, Павел I приказал уничтожать этот документ, отрицая тем вину Петра Федоровича. Но память его наверняка сохранила другое. Вероятно, он вспоминал заплаканную мать, после того как ее публично оскорбил император, и слышал не совсем понятные слова окружающих о возможном их заточении в монастырь. Особенно сильные переживания испытал Павел Петрович в дни переворота 1762 года, когда, по некоторым сведениям, ему сказали, что его жизни угрожает опасность, исходящая от Петра III.

Что же послужило перевороту в голове Павла: к «культу отца»? Это действия и внушения Н.И. Панина и его единомышленников. Н.К. Шильдер, по-видимому, был прав, когда написал: «Без всякого сомнения, никто из современников 1762 года не знал и не понимал лучше его (Панина. – О. И.) всех прелестей кратковременного правления Петра III, и что же сделал Панин? Будучи сам одним из выдающихся деятелей в деле свержения Петра III, Панин, тем не менее, не признал нужным выяснить своему воспитаннику истинный смысл переворота 1762 года и историческое значение воцарения Екатерины, сравнительно с правлением ее предшественников. Напротив того, восхваляя отца и вселяя в сына снисходительное отношение к его заблуждениям и увлечениям, он ни слова не сказал о том, чем Россия обязана Екатерине, а подобное слово, услышанное из уст Панина, имело бы громадное значение для Павла и не прошло бы для него бесполезно. Это одно только и могло бы побудить наследника быть подражателем дел своей матери на пользу России». Но, продолжает историк, «оскорбленное самолюбие Панина не устояло против искушения подготовить себе в наследнике мстителя за непризнание со стороны Екатерины его, панинской, политической мудрости; расходясь во взглядах с императрицей, он задумал создать себе в лице своего воспитанника более покорного слушателя и последователя. Очевидно, что Павлу рассказали историю его отца, как человека желавшего добра России и ею не понятого, не оцененного, отсюда явилось в цесаревиче желание подражать отцу». Шильдер в сердцах заметил: «Об одном только можно пожалеть, что Панин не вкусил плодов своих внушений!»

Павла нередко сравнивают с Гамлетом. На наш взгляд, судьба разыграла с ним более страшную трагедию. Павла I неоднократно упрекали в непоследовательности, которую относили к особенностям его характера. Как следует из сказанного выше, противоречивость в его поведении и характере связана с основным противоречием его существования: он наследник престола и вместе с тем незаконный сын; он опора империи и вместе с тем ее мина, возможный источник смут и потрясений; он вожделенно стремился царствовать, но в то же время знал, что не имеет на это права. Он стал ненавидеть мать, после того как узнал о своем происхождении; он должен был называть отцом человека, который им не являлся и которого он презирал. Наконец, он должен был наказать людей, с именами которых связывали убийство Петра III, сохранивших тем самым его право на престол и избавивших его от вечного заточения в какой-либо ужасной тюрьме.

Вместо заключения

Смерть Петра III

Смерть – тайна, смерть исторического деятеля – тайна вдвойне; часто никто не верит в естественную их смерть.

Смерть – факт единичный, окруженный массой случайностей, «нелогичностей», и поэтому часто очень трудно понять его рационально, тем более что нередко многие существенные детали преднамеренно скрываются или дополняются вымышленными.

Смерть исторического деятеля – не только смерть человека, но и конец определенного круга идей, политического направления и т. д. В этом смысле значительно легче установить основную причину его смерти, чем понять, как она конкретно реализовалась: кто, когда и как убил его.

Все сказанное относится к смерти бывшего императора Петра III: обстоятельства этого события до сих пор окружены непроницаемой тайной. Главные участники не оставили воспоминаний, давая благодаря этому великое поприще для публицистов и литераторов, изощряющих свою фантазию на подобных делах. Научный же анализ имеющихся фактов не проводился: до революции этому мешали секретность архивов и цензурные ограничения (вспомнить судьбу «Истории Екатерины II» В.А. Бильбасова, разыскания Н.К. Шильдера и т. п.), а после – увлечение историческими закономерностями, борьбой классов и презрительное отношение к деятелям дореволюционной истории, особенно царям и императорам (кроме тех, которые по каким-то особым причинам привлекали интересы властей).

В наше время интерес к истории России и биографиям ее деятелей еще не пропал, появляются журнальные публикации, телепередачи, издаются и переиздаются книги. Однако стала видна явная тенденция не столько к знанию отечественной истории, сколько к обсуждению скандальных и темных ее подробностей (которые присутствуют в любой истории; вспомним серию романов М. Дрюона «Проклятые короли»), свойственная современным мещанам – «новым русским», определяющим размерами своих кошельков уровень культуры в стране. С этой тенденцией соприкасается другая, значительно более опасная – сознательное и преднамеренное очернение истории России, изображение ее как цепи насилий и убийств. Эта тенденция имеет глубокие политические цели как в настоящем, так и в прошлом. Как только наша Родина заявила себя европейской державой, сразу началась и идеологическая война против нее. Особенно досталось Петру I и Екатерине II. В результате их преобразований Россия превратилась в могущественную державу; это очень не нравилось Западу, пытавшемуся всеми силами воспрепятствовать развитию и усилению нашей Родины[388]. Отсюда поток клеветы, начавшийся еще в XVIII веке и продолжающийся до сих пор как на Западе, так и у нас дома. Немалую роль отводили и отводят в этой кампании смерти Петра III.

Возможно ли научно проанализировать это событие, до сих пор весьма таинственное? Нам кажется, что возможно лишь предложить достаточно правдоподобную гипотезу смерти Петра III. Общие причины ее хорошо известны: маниакальная любовь Петра Федоровича к Пруссии и ее королю – Фридриху II, презрение к православию, попытка развязать ненужную для России войну с Данией. Но имеется еще ряд причин, которые могли стать гибельными для России. Прежде всего речь идет о конфликте Петра Федоровича с женой – Екатериной, с которой император хотел расстаться, заточив ее и ее сына в монастырь; сам он хотел жениться на своей «приятельнице», Елизавете Воронцовой. Основной причиной заточения Екатерины должно было стать обвинение ее в супружеской неверности с помощью специально вызванного в Россию Сергея Салтыкова – отца Павла Петровича, и признание последнего незаконным сыном. Таким образом, Россия лишалась наследника престола, который стоил столько крови Елизавете Петровне. Так как Петр III не мог иметь детей, то возникала проблема престолонаследия; на горизонте появлялась фигура заточенного в Шлиссельбурге Ивана Антоновича, которого Петр Федорович, будучи императором, там посетил, по-видимому, не из праздного интереса. Новая смута, повторение послепетровского времени – вот что грозило России, если бы начался реализовываться этот чудовищный план. К названным причинам следует прибавить и то, что, как показано в нашем исследовании, он мог и не подписать отречения, после публичного заявления о существовании которого у новой власти оставалось очень мало вариантов относительно Петра Федоровича. Смута могла возникнуть в то время из любой, более незначительной причины.

Русские люди, принадлежащие к самым разным партиям, не хотели допустить подобного развития событий. Петр Федорович, человек ограниченный (по характеристикам столь любимых им пруссаков), должен был или отречься от престола, или умереть. Однако заговорщики разделялись: одна партия, которую возглавлял один из самых умных людей той эпохи – Н.И. Панин, требовала, чтобы Екатерина ограничилась регентством при Павле Петровиче, на что Екатерина первоначально (до переворота) будто бы согласилась, а другая – «орловская» – желала видеть ее самодержавной императрицей, что и случилось в ходе переворота. Смириться с этим Панин и его сторонники долго (до самой смерти графа Никиты Ивановича в 1783 году) не могли, понимая, что реализации их идей (создание конституционной монархии) и даже материальному положению могут воспрепятствовать люди, приведшие Екатерину к власти.

Есть основания полагать, что у них возник план убить Петра Федоровича (тем более что он, не исключено, так и не отрекся от престола), находившегося в Ропше под караулом, которым командовал вернейший и надежнейший сторонник Екатерины – Алексей Орлов, брат человека, которого она в то время любила. Смерть бросала тень на Екатерину и на Орловых, якобы пытавшихся расчистить императорский трон для Григория, как впоследствии утверждал Н.И. Панин. Екатерину и тогда и сейчас обвиняют в том, что она отдала (прямо или косвенно) приказ об убийстве Петра Федоровича. Это предположение крайне маловероятно; Петр III, например, мог быть просто убит сторонниками Екатерины в ходе ареста или случайного выстрела. Эта смерть не нужна была ни Екатерине, ни Орловым. Последние, будучи патриотами и людьми достаточно умными, понимали, что простому дворянину до российского престола очень далеко и любое продвижение по этому направлению может привести к самым печальным для них и Екатерины последствиям. Понимала это и Екатерина II; живой Петр Федорович был для нее опасен, а мертвый приобретал черты мученика и становился ее клеймом. Не случайно, предвидя возможные покушения, она послала охранять Петра Федоровича отряд из сотни отборных солдат, хотя для реализации плана убийства могла ограничиться куда меньшим числом, тем самым ограничивая круг возможных свидетелей.

Совершив убийство, члены панинской партии решили и свои проблемы; если бы Петр Федорович каким-то чудом ускользнул из-под стражи и вернул себе утерянную корону, то прежде всего он свел счеты с предателями – Н.И. Паниным, К.Г. Разумовским и др., кому он доверял и кто его обманул и предал. А о том, что для наведения порядка требуется рубить головы (отменив решение Елизаветы Петровны о моратории на смертную казнь), Петр III говорил открыто.

Что же касается того, кто и когда совершил убийство Петра Федоровича, то здесь еще более догадок. На основании анализа уже известных документов – прежде всего знаменитых писем А.Г. Орлова из Ропши к Екатерине II, а также найденных и опубликованных нами в 1995 году в «Московском журнале» уникальнейших документов, свидетельствующих о ранней смерти Петра Федоровича, – и известных записок современников (Шумахера, Ассебурга, Бюшинга) можно сделать следующие заключения: когда Екатерина решила перевести Петра Федоровича в более надежное место заключения (Шлиссельбургскую крепость), в которой было приказано подготовить особые комнаты, то «панинцы» поняли, что медлить нельзя – бывший император становился для них недосягаем.

Очень вероятно, что 3 июля в инсценированной потасовке Петр Федорович был убит сторонником панинской партии – князем Федором Барятинским (по некоторым сведениям, сделавшим это за деньги). В этих условиях Екатерина не могла воздать убийцам по их заслугам, не вызвав нового переворота. Поэтому она оттягивала объявление о его смерти до 7 июля: каждый прошедший спокойно день укреплял ее власть и успокаивал разгоряченные переворотом головы.

Нам удалось доказать с большой степенью вероятности, что известное «третье письмо» А.Г. Орлова из Ропши, содержащее его признание в убийстве Петра Федоровича, не принадлежит на самом деле Орлову (что доказано и криминалистическими экспертизами), а представляет собой фальсификацию Ф.В. Ростопчина. Однако события, которые в нем описываются, и основной убийца, по-видимому, соответствуют истине. Ростопчин, вероятно, почерпнул эти сведения у самого Павла Петровича, при котором был первое время его царствования среди самых близких людей. Правда, если рассмотреть судьбу участников ропшинских событий, то, как Барятинский, от Павла пострадал и другой обвиняемый молвой в убийстве Петра Федоровича – П.Б. Пассек. А.Г. Орлов, напротив, получил возможность выехать с семьей на курорт в Германию, где он лечил свои застарелые болезни. Однако вернуться на родину граф Алексей Григорьевич при жизни Павла I не мог, поскольку последний вынужден был играть роль разгневанного сына.

Записка Екатерины II Павлу Петровичу (1)

Записка Екатерины II Павлу Петровичу (2)

Обложка записки Екатерины

Записка Екатерины II Павлу Петровичу (3)

Записка Павла Петровича Екатерине II от 5 ноября 1796 года из Гатчины

Примечания

1 Мыльников А.С. Искушение чудом. Л., 1991. С. 100.

2 Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. СПб., 1882. Т. 7. С. 374.

3 Иванов О А. Граф А.Г. Орлов-Чесменский в Москве. М., 2002. С. 356–360.

4 Екатерина II. Собрание сочинений. Т. 12. СПб., 1907. С. 764–767.

5 РА. 1911. Кн. 2. № 5. С. 23.

6 РГАДА. Ф. 1. Он. 1. № 25.

7 РГАДА. Ф. 1. On. 1. № 25. Л. 7. Бумага имеет филигрань Pro Patria. Необходимо сказать несколько слов о бумаге, на которой писались РД. Письмо ПФ1 имеет филигрань: литеры GR с короной над ними, называемой «королевским шифром», который служит показателем высокого качества бумаги (см.: Клепиков С А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII–XX века. М., 1959. С. 27). У ПФ2 филигрань Pro Patria, у ПФЗ филигрань по типу Pro Patria с литерами ГУБР, означающими: Города Углича бумажная рольная (см.: Там же. С. 46). СВ имеют филигрань Pro Patria. ОР2 – литеры GR с короной. Так как филигрань ОР1 имеет поворот фигуры налево, то можно предположить, что названное письмо написано на полулисте иностранной (скорее всего, голландской) бумаги, упомянутой в каталоге С.А. Клепикова под № 1044 и относящейся к 1762 году (см.: Там же. С. 82).

8 Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 509, 515, 567. Далее: Екатерина II. Записки (1907); Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987. С. 71. (Далее: Дашкова Е.Р. Записки (1987).)

9 Екатерина II. Записки (1907). С. 443.

10 Русский архив. 1909. № 7. С. 530. (Далее: РА); Екатерина II. Записки (1907). С. 347; Брикнер А. История Екатерины Второй: В 2 т. СПб., 1885. Т. I. С. 54, 56–57; Болотов А. Жизнь и приключения Андрея Болотова… М., 1993. Т. 2. С. 179.

11 Осмнадцатый век. М., 1869. Кн. 2. С. 632; Дашкова Е.Р. Записки (1987). С. 48; Шумахер А. История низложения и гибели Петра Третьего // Со шпагой и факелом. М., 1991. С. 287. (Далее: Шумахер А. Указ, соч.) Поскольку не везде, на наш взгляд, перевод выполнен удовлетворительно, то позволим себе цитировать в некоторых местах сам источник: Schumacher A. Geschich-te der Thronentsetzung und des Todes Peter des Dritten. Hamburg, 1868.

12 Уздеников В.В. Объем чеканки российских монет на отечественных и зарубежных монетных дворах. 1700–1917. М., 1995. С. 47; Уздеников В.В. Монеты России. 1700–1917. М., 1986. С. 307.

13 Уздеников В.В. Монеты России. 1700–1917. С. 25.

14 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 52818. 200-летие Кабинета его императорского величества. 1704–1904. СПб., 1911. С. 357; РА. 1880. Кн. 2. С. 148–149.

15 Русская старина. 1875. № 3. С. 488–491; Екатерина II. Записки (1907). С. 570. К. Рюльер считает, что Потемкин принимал непосредственное участие в убийстве Петра Федоровича (см.: История и анекдоты о революции в России в 1762 году // Переворот 1762 года. Изд. 2-е. М., 1910. С. 68). Судя по тому, что Рюльер называет Потемкина 17-летним, он, возможно, читал письмо Екатерины II к Понятовскому.

16 Biisching A.F. Anton Fridrich Busching eigene Lebensgeschichte. Halle, 1789. S. 469; ИВ. 1886. T. 25. № 7. C. 16.

17 Бильбасов B.A. История императрицы Екатерины Второй. Берлин, 1900. Т. 2. С. 122–123. (Далее: Бильбасов В.А. Указ, соч.)

18 Denkwurdigkeiten des Freiherrn A. F. von der Asseburg… Aus den in des-sen NachlaB gefundenen handschriftlichen Papieren… Berlin, 1842. S. 408–411; РБС. СПб., 1900. C. 351; Греч Н.И. Записки о моей жизни. М., 1900. С. 86–87; Фонвизин Д.И. Сочинения. СПб., 1893. С. 264; РГАДА. Ф. 286. Оп. 2. № 19. Л. 69–70.

19 Перевод «Записки» барона Ассебурга с небольшими, но важными сокращениями, произведенными, несомненно, по цензурным соображениям, появился в «Русском архиве» под заглавием «Рассказ графа Панина о восшествии императрицы Екатерины Второй на престол» (РА. 1879. Кн. 2. № 3. С. 362–369). В немецком издании – Denkwurdigkeiten des Freiherrn A.F. von der Asseburg… – упомянутая «Записка» под заглавием Memoire sur le d’etronement de Pierre III помещена на с. 315–322. На последней странице к слову Ropsha сделано следующее примечание: «Известно, что государь погиб там 3/14 июля 1762 года. Вот анекдот, который автор этой Записки узнал от государственного министра графа Панина. Когда генерал Чернышев сообщил прусскому королю о свержении с престола Петра III, король ему ответил: “Я уверен, что этот государь более не существует, он умер со шпагой в руке”». Почему Ассебург не рассказал подробнее о смерти Петра Федоровича, можно лишь догадываться. Полагаю, что он знал значительно больше и не только от Н.И. Панина. Поэтому позволим себе не согласиться с мнением В.А. Бильбасова о том, что в основной текст «Записки» Ассебург поместил услышанное от Панина, а в примечании «собственные добавления» (Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. XII. Ч. 2. Берлин, б/г. С. 236–239).

20 ГАРФ. Ф. 728. On. 1. № 178. Дело состоит из двух частей: подлинных документов и их копий, выполненных в 1904 году. Возможно, копии предназначались не только для прочтения, но и к публикации (см. л. 21 об.). Здесь стоит заметить, что упомянутое дело, если верить «Листу использования», последний раз выдавалось лишь во второй половине 40-х годов XX века; как нам сообщил в свое время хранитель фонда 728 – И.С. Тихонов, нет никаких сведений о выдаче этого дела и во внутренних документах архива. В этой связи весьма странно выглядит ссылка на упомянутое дело А.С. Мыльникова в статье «Петр III: ропшинская трагедия в свете новых данных», опубликованной в № 2 «Уральского исторического вестника» за 1995 год, сопровождающаяся следующим туманным замечанием: «…В свете информации Шумахера по-новому звучат до того не вполне ясные документы». О том, кто обнаружил последние, Мыльников молчит. Это выглядит удивительно: почему не назвать имя исследователя, сделавшего столь важное открытие? Мы полагаем, что А.С. Мыльников не видел упомянутого дела, о чем свидетельствует не только отсутствие его имени в «Листе использования документа», но и ошибки при цитировании. Мыльников указывает на то, что письмо В.И. Суворова находится на л. 17, а в действительности – на л. 7 (что, конечно, может выглядеть случайной ошибкой), но он приводит «приписку на документе»: «Весь ордер целиком написан рукой генерала В.И. Суворова» (с. 55). Ничего подобного на подлинном листе дела, фотокопию которого мы опубликовали в № 9 «Московского журнала» за 1995 год (с. 19), нет. Примечательно, что, печатая в № 3 журнала «Родина» за 1993 год статью о Петре III, А.С. Мыльников не говорит о рассматриваемом деле, а в публикации 1995 года ограничивается приведенными выше словами о «до того не вполне ясных документах». Автор в сноске указывает местом хранения дела ЦГАОР; однако последняя аббревиатура была заменена на новую – ГА РФ – около 1994 года, чего автор не мог не знать. Только в книге 2001 года, посвященной Петру III, название архива заменено А.С. Мыльниковым на ГА РФ; тут опять имеются приведенные странные слова о «не вполне ясных документах» (с. 301–302), хотя выше автор вполне определенно говорит о других своих находках: «Благодаря обнаруженным мною документам…» (с. 295). В книге «Петр III. Повествование в документах и версиях» (М., 2002) Мыльников повторяет свои слова, корректируя сноску на письмо В.И. Суворова и опять ошибочно – л. 19; цитируемое ниже письмо Разумовского также относится им неправильно – л. 17 (с. 231–232, 500), а подлинное – л. 3. Все это выглядит весьма странно.

21 РА. 1909. № 7. С. 529; РГАДА. Ф. 248. № 3431. Л. 203; Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 107; Екатерина II. Записки (1907). С. 711.

22 Письмо К.Г. Разумовского (л. 3) написано на двойном листе бумаги: собственно текст на части листа с филигранью Pro Patria, а свободный от текста полулист с литерами OR и короной над ними. Письмо В.И. Суворова (л. 7) написано на вырезанном из стандартного листа куске бумаги (размер страницы сложенного вдвое листа – 160 на 200 миллиметров) с обрезанной филигранью Pro Patria.

23 ГАРФ. Ф. 728. Он. 1. № 178. Л. 7–7 об.

24 Там же. Л. 17.

25 Там же. Л. 20–20 об.

26 Шумахер А. Указ. соч. С. 300; РА. 1909. № 7. С. 526. Екатерина II писала, рассказывая о событиях середины 50-х годов: «Великий князь, который при Чоглокове надевал голштинский мундир только в своей комнате и как бы украдкой, теперь уже не стал носить другого, кроме как на куртагах, хотя он был подполковником Преображенского полка и, кроме того, был в России шефом Кирасирского полка» (Екатерина II. Записки (1907). С. 372).

27 Неверов О. Античные камеи в собрании Государственного Эрмитажа. Л., 1971. С. И.

28 Иванов О.А. Граф А.Г. Орлов-Чесменский в Москве. М., 2002. С. 396.

29 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 97–98.

30 Сб. РИО. Т. 1. С. ИЗ.

31 Храповицкий А.В. Памятные записки. М., 1862. С. 198.

32 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 107; Екатерина II. Записки (1907). С. 567.

33 Болотов А.Т. Указ. соч. Т. 2. С. 178; Державин Г.Р. Избранная проза. М., 1984. С. 36–37.

34 Шумахер А. Указ. соч. С. 292.

35 РА. 1879. Кн. 1. № 3. С. 369; Шумахер А. Указ. соч. С. 292. Среди бумаг Екатерины упоминались капитан ГЦербачев и капитан-поручик С. Озеров. Сб. РИО. СПб., 1871. Т. 7. С. 276, 296, 400–401.

36 Шумахер А. Указ. соч. С. 298.

37 Бильбасов В А. Указ. соч. Т. 2. С. 126–127.

38 Иванов О А., Лопатин В.С., Писаренко К А. Загадки русской истории. XVIII век. М., 2000. С. 315.

39 Там же.

40 Там же. С. 316, 393–394.

41 Там же. С. 317.

42 Там же. С. 310.

43 Каменский А.В. Под сению Екатерины. М., 1992. С. 133–134.

44 Екатерина И Записки (1907). С. 567; ПСЗ. Т. XVI. № 11599.

45 Каменский А.В. Указ. соч. С. 137.

46 Шумахер А. Указ. соч. С. 299; Рюльер К. Указ. соч. С. 67–68; Дашкова Е.Р. Записки (1987). С. 89.

47 См.: Корф М. Указ. соч. С. 205.

48 РГАДА. Ф. 286. Оп. 2. № 19. Л. 8-10; Там же. On. 1. № 889. Л. 105.

49 Бильбасов В А. Указ. соч. Т. 2. С. 123.

50 РГАДА. Ф. 346. On. 1. Ч. 4. Л. 715.

51 Со шпагой и факелом. С. 277, 276.

52 Сб. РИО. СПб., 1871. Т. 7. С. 114, 144; РГАДА. Ф. 10. On. 1. № 459. Л. 150; Там же. № 483. Л. 192; Ф. 248. Оп. 41. № 3475. Л. 40–41; Анненков И. История лейб-гвардии Конного полка. 1731–1848. СПб., 1849. Ч. 3. С. 12.

53 РГАДА. Ф. 10. On. 1. № И. Л. 16.

54 Письма графа Орлова-Чесменского А.Г. к В.В. Шереметеву с 1798 по 1804 год. М., 1911. С. 5.

55 Голомбиевский А. Граф А.Г. Орлов-Чесменский (1735–1807); РА. 1904. № 8. С. 499.

56 Корф М. Указ. соч. С. 219.

57 Эйдельман Н.Я. Твой 18-й век. Прекрасен наш союз. М., 1991. С. 75.

58 Екатерина II. Записки (1907). С. 553–554.

59 Там же. С. 561; РА. 1887. № 10. С. 191.

60 ПСЗ. Т. XXIV. № 17759 (указ от 26 января 1797 г.); РГАДА. Ф. 3. On. 1. № 23.

61 РА. 1907. №. 1. С. 0162.

62 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Ч. 2. С. 83.

63 Архив кн. Воронцова. Кн. 21. М., 1881. С. 431–432.

64 Валишевский К. Роман императрицы. СПб., 1908. С. 176. В другой своей книге – «Сын Великой Екатерины. Император Павел I» – названный автор пишет о ОР3, ссылаясь на Е.Р. Дашкову, не ставя его под сомнение (Указ. соч. С. 107).

65 РГАДА. Ф. 1261. Он. 1. № 3141.

66 Зайцев А.Д. Петр Иванович Бартенев. М., 1989. С. 135.

67 Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П.И. Щукина. М., 1902. Ч. 10. С. 177. Это письмо впервые было опубликовано в: РА. 1869. Стб. 759–760.

68 Памятники новой русской истории. Сб. исторических статей и материалов, издаваемый В. Кашпиревым. СПб., 1871. Т. 1. С. 102–103.

69 РА. 1887. Кн. 1. С. 178; РБС. Т. 17. С. 291–292; Рябинин ДД Биография графа С.Р. Воронцова. РА. 1879. № 4. С. 481.

70 ГАРФ. Ф. 109 (Секретный архив). Оп. 3. № 2522. Л. 5–6; Сивере А.В. Материалы к родословию Мухановых. СПб., 1910. С. 145; Дневник кн. Е.А. Шаховской. Голос минувшего. 1920–1921. С. 104; Муханов П.А. Сочинения, письма. Иркутск, 1991. С. 334; Русская старина. 1872. № 2. С. 337; Пушкин. Статьи и материалы. Одесса, 1926. Вып. 2. С. 94.

71 ОР РГБ. Ф. 661. Карт. 1. № 43; Пушкин А.С. Письма. 1935. Т. 3. (Б/м). С. 383–385.

72 ГАРФ. Ф. 728. On. 1. № 180. Первая (л. 1) копия на двойном листе бумаги с золотым обрезом; филиграни нет. Вторая копия (л. 2) на одинарном листке, оторванном от большего или двойного; сохранились остатки филиграни (корона) по типу «почтовый рожок», подобной находящейся в книге К. Тромонина «Изъяснение знаков, видимых в писчей бумаге» (М., 1844), под № 936 и отнесенной автором к 1806 году. В книге С.А. Клепикова «Филиграни на бумаге русского производства XVIII – начала XX века» (М., 1978), нечто похожее находится под № 893 (1807 или 1816 год).

73 ГАРФ. Ф. 728. Оп. 2. № 381. С. 542–543.

74 ГАРФ. Ф. 728. On. 1. № 131. Л. 23–24.

75 ГАРФ. Ф. 728. On. 1. Ч. 2. № 2601. Отдельные надписи на пакетах Николая I и Александра II сохранились в делах Ф. 1. РГАДА.

76 Эйдельман Н.Я. Восемнадцатое столетие в изданиях Вольной русской типографии // Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А.И. Герцена и Н.П. Огарева. Справочный том к Запискам Е.Р. Дашковой, Екатерины II, И.В. Лопухина. М., 1992. С. 221.

77 Соловьев С.М. Сочинения. М., 1994. Кн. XII. С. 569.

78 РА. 1907. Кн. 3. № 8. С. 555.

79 ЦИА г. Москвы. Ф. 16. Оп. 65. № 111.

80 ОР РГБ. Ф. 219. Карт. 57. № 91.

81 Лозинская Л.Я. Во главе двух академий. М., 1978. С. 29; Моисеева Г.Н. О Записках Е.Р. Дашковой // Е. Дашкова. Записки. 1743–1810. Л., 1985. С. 263. (Далее: Дашкова Е.Р. Записки (1985); Герцен А. Княгиня Екатерина Романовна Дашкова //Дашкова Е.Р. Записки (1985). С. 234–235.

82 Россия XVIII столетия: Справочный том к Запискам Е.Р. Дашковой, Екатерины II и И.В. Лопухина. М., 1992. С. 8. (Далее: Справочный том. 1992.)

83 Исторические бумаги, собранные Константином Ивановичем Арсеньевым / Под ред. П. Пекарского // Сб. Отделения русского языка и словесности императорской Академии наук. СПб., 1872. Т. 9.

84 Россия XVIII столетия. Записки императрицы Екатерины II. М., 1990. С. V.

85 Справочный том (1992). С. 181; Зайцев АД. Указ. соч. С. 37–39, 28–29; Россия XVIII столетия. Записки ими. Екатерины II. С. VII.

86 РА. 1905. № 3. С. 425.

87 РГАДА. Ф. 6. On. 1. № 566. Л. 48–48 об.; Там же. № 564.

88 РА. 1907. № 1. С. 0162.

89 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Ч. 2. Лондон, 1861. С. 251.

90 Россия XVIII столетия. Записки княгини Е.Р. Дашковой. М., 1990. С. 75. (Далее: Дашкова Е.Р. Записки (1990).)

91 Дашкова Е.Р. Записки (1985). С. 55.

92 Там же. С. 56. К сожалению, новый перевод «Записок» Дашковой в издании МГУ (1987) нельзя назвать точным, как и перевод 1907 года, повторенный в издании 1985 года.

93 Дашкова Е.Р. Записки (1985). С. 68.

94 Там же. С. 47.

95 Рюльер К. История и анекдоты революции в России в 1762 году // Переворот 1762 года. М., 1908. 2-е изд. С. 68–69; Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987. С. 35; РА. 1890. № 12. С. 551.

96 Корнилович-Зубашева О.Е. Княгиня Дашкова за чтением Кастера // Сб. статей по русской истории, посвященных С.Ф. Платонову. Пг., 1922. С. 365; Сомов В.А. Книга о Екатерине II из библиотеки Е.Р. Дашковой // Книжные сокровища. К 275-летию Библиотеки АН СССР. Л., 1990. С. 145–146, 149; Geheime Lebens – und Regierungsgeschichte Katharinens der Zweiten Kaiserin von Russland. Bd. 1. Paris, 1798. S. 156–157.

97 Дашкова Е.Р. Записки (1985). С. 46.

98 РА. 1887. Кн. 1. С. 175.

99 Дашкова Е.Р. Записки (1985). С. 204, 205–206.

100 Дашкова Е.Р. Записки (1990). С. 360–361.

101 Девятнадцатый век. М., 1872. Кн. 2. С. 37.

102 Дашкова Е.Р. Записки (1987). С. 263, 276, 246; Лозинская Л.Я. Указ, соч. С. 112; РА. 1880. Кн. 3. С. 213.

103 Дашкова Е.Р. Записки (1987). С. 334.

104 Там же. С. 302.

105 Дашкова Е.Р. Записки (1990). С. 359.

106 Архив кн. Воронцова. М., 1881. Т. 21. С. 417. Об этом портрете также см.: РА. 1866. Стб. 132–134.

107 Божерянов И. Великая княгиня Екатерина Павловна. СПб., 1888. С. 1, 8.

108 РА. 1876. Кн. 3. С. 417.

109 РА. 1887. Кн. 1. С. 165; РБС. Т. 17. С. 257; РА. 1887. Кн. 1. С. 176; Девятнадцатый век. Кн. 2. С. 92.

110 РБС. Т. 17. С. 261; Булгаков А.Я. Воспоминания о 1812 годе и вечерних беседах у графа Ф.В. Ростопчина. Старина и новизна. СПб., 1904. Кн. 7. С. 99; Порошин С. Император Александр I. СПб., 1897. Т. 3. С. 66.

111 РА. 1876. Кн. 1. С. 376.

112 РА. 1887. С. 151.

113 РА. 1876. Кн. 1. С. 211.

114 Там же. С. 219–220.

115 Там же. С. 400–401.

116 РА. 1887. С. 163–164.

117 РА. 1875. № 9. С. 77.

118 Головкин Ф. Двор и царствование Павла I. М., 1912. С. 137.

119 Рассказы бабушки. Л., 1989. С. 65.

120 РА. 1887. Кн. 1. С. 151; РА. 1872. № 4. Стб. 502.

121 Кочубей А.В. Семейная хроника. Записки А.В. Кочубея. 1790–1873. СПб., 1890. С. 39; Николай Михайлович, вел. кн. Переписка императора Александра I с сестрой вел. кн. Екатериной Павловной. СПб., 1910. С. XXVI–XXVIII.

122 РА. 1880. Кн. 3. С. 195–196; Дашкова Е.Р. Записки (1985). С. 270; Булгаков А.Я. Указ. соч. С. III; РА. 1876. Кн. 2. С. 86; Оболенский Д.А. Хроника недавней старины. СПб., 1876. С. 111–112; Вяземский П.А. Поли. собр. соч. СПб., 1882. Т. 7. С. 393–394.

123 Дашкова Е.Р. Записки. СПб., 1907. С. 70; Шумшорский Е.С. Екатерина Ивановна Нелидова (1758–1839). СПб., 1902. Изд. 2-е. С. 175. В первом сохранившемся (а возможно, действительно первом) письме Нелидовой к Павлу нет и намека на присылку ей ОР3 (см.: Осмнадцатый век. Кн. 3. Письма Е.И. Нелидовой к Павлу Петровичу).

124 Нарышкина Н.Ф. Пребывание в Ярославле семьи графа Ф.В. Ростопчина осенью 1812 года // Труды Ярославской губернской ученой архивной комиссии. Ярославль, 1912. Кн. 3. Вып. 3. С. 12.

125 РА. 1880. Кн. 3. С. 185; Дашкова Е.Р. Записки (1987). С. 430–431; Дашкова Е.Р. Записки (1990). С. 297.

126 Ростопчин Ф.В. Ох, французы! М., 1992. С. 78.

127 Камер-фурьерский церемониальный журнал за 1796 год. СПб., 1896. С. 740.

128 Осмнадцатый век. Кн. 1. С. 488.

129 Вестник Европы. 1867. Т. I. С. 305; Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб., 1901. С. 209–231.

130 PC. 1870. Т. I. С. 423.

131 РА. 1875. № 9. С. 77.

132 РА. 1889. Кн. № 1. С. 54.

133 См.: Лихоткин Г.А. Сильвен Марешель и «Завещание Екатерины II». Л., 1974. С. 12. Этих описей мы не видели.

134 РА. 1869. Стб. 642; Лубяновский Ф.П. Воспоминания. М., 1872. С. 174–175; Ростопчин Ф.В. Указ. соч. С. 77.

135 РГАДА. Ф. 6. № 587 (6). Л. 280.

136 РГАДА. Ф. 11. № 992. Ч. 2 (1). Л. 50.

137 Письма и бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в императорской публичной библиотеке. СПб., 1873. С. 6–7.

138 РА. 1869. Стб. 642–643.

139 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 184, 242, 259, 265.

140 Осмнадцатый век. Кн. 1. С. 488.

141 Лубяновский Ф.П. Указ. соч. С. 174–175.

142 Сочинения Екатерины II. СПб., 1907. Т. 12. Ч. 1. С. 6.

143 Екатерина II. Записки (1907). С. 719.

144 Переворот 1762 года. 2-е изд. М., 1908. С. 9.

145 РА. 1887. Кн. 1. С. 151; Архив кн. Воронцова. Кн. 12. С. 405; Головина В.Н. Мемуары. М., 1911. С. 159; Порошин С. Император Павел. С. 234.

146 РБС. Т. 17. С. 240.

147 Ростопчин Ф.В. Указ. соч. С. 82–82, 81.

148 PC. 1885. Т. 47. С. 390; Цареубийство 11 марта 1801 года. СПб., 1907. С. 21; Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 282.

149 Вестник Европы. 1867. Т. I. С. 305–306.

150 Грибовский А.М. Записки о императрице Екатерине Великой. М., 1864. С. 50.

151 Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. М., 1993. С. 608.

152 Рюльер К. Указ. соч. С. 68–69; Шумахер А. История свержения с престола и смерти Петра III // Со шпагой и факелом. М., 1991. С. 299; Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900. С. 320; Головина В.Н. Указ. соч. С. 72–73.

153 Екатерина II. Записки (1907). С. 663.

154 Ростопчин Ф.В. Указ. соч. С. 78; РА. 1887. Кн. 1. С. 150.

155 Чарторижский А. Мемуары кн. Адама Чарторижского. М., 1912. Т. 1. С. 115–116; Греч Н.И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 95.

156 Екатерина II. Записки (1907). С. 569.

157 Вяземский П.А. Поли. собр. соч. СПб., 1883. Т. 8. С. 391–392.

158 РБС. Т. 17. С. 256.

159 Кизеветтер А.А. Исторические отклики. М., 1915. С. 107.

160 РА. 1877. Кн. 2. С. 73–74.

161 Там же. С. 75.

162 РА. 1876. Кн. 2. С. 87.

163 РА. 1876. Кн. 1. С. 206, 207, 210; Массон Ш. Секретные записки о России. М., 1918. Т. I. С. 138–139; РА. 1909. № 7. С. 445.

164 РА. 1874. № 9. С. 721; Иванов О.А. Граф А.Г. Указ. соч. С. 294–295.

165 Витт В.О. Из истории русского коннозаводства. М., 1952. С. 136; Девятнадцатый век. Кн. 2. С. 63.

166 РА. 1887. Кн. 1. С. 177–178; Витт В.О. Указ. соч. С. 164.

167 РА. 1879. Кн. 1. С. 75, 77–78; Архив кн. Воронцова. Кн. 27. С. 6, И.

168 Дашкова Е.Р. Записки (1990). С. 400–401; Дашкова Е.Р. Записки (1987). С. 233–234, 238, 241.

169 Иванов О.А. Указ. соч. С. 349–350.

170 Архив кн. Воронцова. Кн. 12. С. 308.

171 Иванов О.А. Указ. соч. С. 329.

172 РА. 1887. Кн. 1. С. 176.

173 Екатерина II. Собрание сочинений. Т. 12. СПб., 1907. С. 764–767.

174 РГАДА. Ф. 1. On. 1. № 25.

175 Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 69–71.

176 Законодательство Екатерины II: В 2 т. Т. 1. М., 2000. С. 67–68.

177 Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 75–76.

178 Екатерина II. Записки (1907). С. 566.

179 Там же. С. 507, 508.

180 Там же. С. 567.

181 Русский двор в XVIII веке. СПб., 2005. С. 225.

182 Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987. С. 71.

183 Дашкова Е.Р. Записки. 1743–1810. Л., 1985. С. 46–47.

184 Со шпагой и факелом. М., 1991. С. 292.

185 Дашкова Е.Р. Записки (1987). С. 71.

186 РА. 1879. Кн. 1. № 3. С. 368.

187 ЧОИДР. 1900. Кн. 4. С. 21.

188 Екатерина II. Записки (1907). С. 507.

189 Со шпагой и факелом. С. 285.

190 Там же. С. 287.

191 Екатерина II. Записки (1907). С. 566.

192 Семнадцатый век. Кн. 2. С. 633.

193 Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 678–679.

194 Там же. С. 684.

195 Сб. РИО. Т. 18. СПб., 1876. С. 420–421. В депешах графа Мерси явный пропуск, поскольку он говорит об «уже упоминавшемся письме» (das schon gemeldete Schreiben) Петра Федоровича (с. 420). Депеша № 80 явно неправильно датирована 12 июля, поскольку в ней нет ни слова о перевороте и, напротив, говорится о действующем императоре (с. 412). Депеша № 79 от 6 июля.

196 Там же. С. 474–475.

197 Русский двор в XVIII веке. С. 224.

198 Сб. РИО. Т. 140. СПб., 1912. С. XII–XIII.

199 Русский двор в XVIII веке. С. 221, 223.

200 Со шпагой и факелом. С. 291.

201 Переворот 1762 года. 2-е изд. М., 1908. С. 62.

202 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. Tubingen., 1809. S. 146–149.

203 PA. 1909. № 7. C. 524.

204 РГАДА. Ф. 1. On. 1. № 25. Л. 3–3 об.

205 См.: Клепиков C.A. Указ. соч. M., 1959. С. 27.

206 РГАДА. Ф. 1. On. 1. № 25. Л. 4.

207 Там же. Л. 5.

208 См.: Клепиков С.А. Указ. соч. С. 46.

209 РГАДА. Ф. 1. On. 1. № 25. Л. 6.

210 Екатерина 77. Сочинения императрицы Екатерины II. Т. 12. СПб., 1907. С. 764–765.

211 РА. 1911. № 5. С. 22–23.

212 ЧОИДР. 1866. Кн. 4. С. 111.

213 Там же. С. 106.

214 Екатерина II. Записки (1907). С. 505.

215 Со шпагой и факелом. С. 381.

216 Там же. С. 297–298.

217 Екатерина II. Записки (1907). С. 104.

218 РА. 1879. Кн. 1. № 3. С. 368–369.

219 Корф М. Указ. соч. С. 222.

220 Русский двор в XVIII веке. С. 224–225.

221 Со шпагой и факелом. С. 292.

222 Там же. С. 285.

223 Переворот 1762 года. С. 57.

224 Сб. РИО. Т. 18. С. 474–475.

225 Со шпагой и факелом. С. 292.

226 Архив кн. Воронцова. Кн. 7. С. 581.

227 ГАРФ. ф. 109. 1-я Экспедиция, 1827. № 33. Бумаги, оставшиеся по смерти генерала графа Ростопчина.

228 РБС. Пг., 1918. С. 293.

229 Остафьевский архив. Т. 2. С. 361, 340, 347, 354.

230 Дмитриев МЛ. Московские элегии. 1985. С. 390.

231 РА. 1875. № 9. С. 77.

232 РА. 1881. Кн. 3. № 5. С. 215–227; № 6. С. 412–419.

233 РА. Кн. 1. № 1. С. 26–51.

234 РБС. Пг., 1918. С. 300–301.

235 ГИ. С. 378. В статье А. Нивьер «Е.Р. Дашкова и французские философы Просвещения» это определение переведено иначе: «Один из самых крупных мошенников на этом свете» (в сб.: Екатерина Романовна Дашкова. Исследования и материалы. СПб., 1996. С. 47). В гамбургском издании эта фраза переведена так: «Einer der groBten Schurken ist» (Memoiren. Bd. II. S. 210), что ближе к русскому переводу.

236 Исторический вестник. 1907. № 2. С. 672.

237 Дмитриев С.С., Веселая Г Л. Записки княгини Дашковой и письма сестер Вильмот из России // ЗД. 1987. С. 26–30; Эйдельман Н.Я. Восемнадцатое столетие в изданиях Вольной русской типографии // Справочный том к Запискам Е.Р. Дашковой, Екатерины II, И.В. Лопухина. М., 1992.

238 Екатерина 77. Записки. С. 518, 524.

239 Русский архив. 1887. № 10. С. 185–191. (Далее: РА); Русский биографический словарь. СПб., 1897. С. 602. (Далее: РБС.)

240 Екатерина 77. Записки. С. 518.

241 Рюльер К.К. История и анекдоты революции в России в 1762 году // Переворот 1762 года. 2-е изд. М., б. г. С. 40. (Далее: Рюльер. История.)

242 Сборник Русского исторического общества. Т. 22. СПб., 1878. С. 69. (Далее: Сб. РИО.)

243 Екатерина II. Записки. С. 563, 569.

244 Там же. С. 569–570.

245 Сомов В.А. Книга о Екатерине II из библиотеки Е.Р. Дашковой // Книжные сокровища. К 275-летию Библиотеки АН СССР. Л., 1990. С. 149.

246 Рюльер. История. С. 38–39.

247 РА. 1890. № 12. С. 552.

248 В ГИ высказывается совершенно противоположная мысль: «…К счастью исполнение его было остановлено рукой провидения, хранившего судьбу государства» (44). В гамбургском издании это место звучит так же: «Ich machte wirklich spater diesen Vorschlag, glucklcher Weise wurde sein Ausfurung aber verhindert durch die allgutige Vorsehung, welche uber dem Reich wachte» (Bd. I. S. 80).

249 Екатерина II. Записки (1907). С. 505–506, 563.

250 Рюльер. История. С. 39.

251 Там же. С. 40.

252 Русская старина. 1878. № 12. С. 592. (Далее: PC.)

253 Екатерина II. Записки (1907). С. 561.

254 Сб. РИО. Т. 22. СПб., 1878. С. 74.

255 Рюльер. История. С. 71; Бумаги императрицы Екатерины И. Т. 1. СПб., 1871. С. 345–346.

256 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 205–208; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. Т. 25. М., 1994. С. 134–141.

257 Екатерина II. Записки (1907). С. 519.

258 РА. 1879. № 3. С. 364–367.

259 Рюльер. История. С. 45.

260 РА. 1876. № 1. С. 35–36; Рюльер. История. С. 44.

261 В гамбургском издании сказано: «Ich hatte eine vollstandige Mannsklei-dung fur mich bestellt, die an diesem Abend fertig sollte, aber der Schneider hatte sie noch nicht geschickt. Dies war eine groJ3e Enttauschung, da das ubliche Kosttim mir Zwang und Zuruckhaltung auferlegte» (Bd. I. S. 97).

262 Рюльер. История. С. 44.

263 ГИ. С. 56. В гамбургском издании текст, выделенный нами курсивом, выглядит следующим образом: «…Aber die erwahnte Enttauschung mit den Mannskleidern war ein boser Zauber, der mich an die Einsamkeit und Untatig-keit meiner Stube bannte» (Bd. I. S. 99). Это можно перевести так: «Но упомянутое разочарование с мужским костюмом было злым колдовством, которое обрекло меня в моей комнате на одиночество и бездеятельность». В «тщательной литературной обработке» обвинял М. Вильмот М.Ф. Шугуров (РА. 1880. Кн. 3. С. 210).

264 ГИ. С. 69. В гамбургском издании полное соответствие ГИ: «Seien Sie mei-nem Vaterland eine Mutter und erhalten Sie mir ihre Freundschaft» (Bd. I. S. 120).

265 Законодательство Екатерины II: В 2 т. T. 1. М., 2000. С. 64.

266 Екатерина II. Записки (1907). С. 561.

267 Там же. С. 571.

268 Там же. С. 203.

269 Державин Г.Р. Сочинения. Т. 3. СПб., 1866. С. 621.

270 Екатерина II. Записки (1907). С. 514.

271 Рюльер. История. С. 65.

272 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. Т. 25. С. 103–104.

273 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 108–110.

274 Екатерина II. Записки (1907). С. 570.

275 Кулябко Е.С., Бешенковский Е.Б. Судьба библиотеки и архива Ломоносова. Л., 1975. С. 101. В ОР РГБ в фонде Паниных (Ф. 222. Карт. 17. № 2. Л. 60–67) копия этой записки носит название «Особенное рассуждение о части всенародного права относительно до нейтральной торговли и мореплавания».

276 Орлов-Давыдов В. Биографический очерк графа В.Г. Орлова. Т. 1–2. М., 1878. Т. 1. С. 302.

277 Щербатов М.М. О повреждении нравов в России // О повреждении нравов в России князя Щербатова и Путешествие А. Радищева. Факсимильное издание. М., 1983. С. 80 (Примечания. С. 120); Сб. РИО. Т. 72. СПб., 1891. С. 362; Редкий А.П. Граф Джон Бёкингхэмшир при дворе Екатерины II. 1762–1765 // PC. 1902. Т. 109. № 3. С. 652, 656.

278 Тарле Е.В. Сочинения: В 10 т. Т. X. М., 1959. С. 53.

279 Иванов О.А. Загадки писем А.Г. Орлова из Ропши // Московский журнал. 1995. № 9, 10, 12; 1996. № 1–3.

280 РА. 1890. № 12. С. 552.

281 Екатерина II. Записки. С. 515.

282 Там же. С. 567.

283 ЗД. 1987. С. 100, 122–123.

284 Рюльер. История. С. 42.

285 Со шпагой и факелом. С. 277.

286 Рюльер. История. С. 50; Корнилович-Зубашева О.Е. Княгиня Дашкова за чтением Кастера // Сборник статей по русской истории, посвященных С.Ф. Платонову. Пг., 1922. С. 367.

287 Со шпагой и факелом. С. 281, 324.

288 Btisching A.F. Op. cit. S. 466; Исторический вестник. 1886. Т. 25. № 7. С. 14.

289 ЧОИДР. 1866. Кн. 4. С. 108.

290 Екатерина II. Записки (1907). С. 505.

291 Там же. С. 563.

292 Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 10.

293 Редкий А.П. Указ. соч. С. 656.

294 В издании перевода «Записок» Дашковой под редакцией Н.Д. Чечулина это важное место переведено так: «…Хотя мы единогласно и согласились совершить революцию, когда его величество и войска будут собираться в поход в Данию» (ЗД. 1985. С. 35; курсив мой. – О. И.).

295 ГИ. С. 43. В гамбургском издании написано: «Nur auf einem Punkt war ein entschiedenes VerstandniB, daB des Kaisers Abreise mit seiner Kriegsmacht nach Danemark das Signal fur einen entscheidenden Schlag sein sollte» (Bd. I. S. 78). Это соответствует переводу в ГИ.

296 Рюльер. История. С. 42.

297 РА. 1879. Кн. 1. № 3. С. 364, 367.

298 Рюльер. История. С. 42.

299 Екатерина II. Записки (1907). С. 505, 563.

300 Головина В.Н. Мемуары графини Головиной, урожденной графини Голицыной. М.: Сфинкс. 1911. С. 73.

301 Справочный том. 1992. С. 120.

302 Екатерина II. Записки (1907). С. 586.

303 Порошин С. Император Павел Первый. М., 1996. С. ИЗ.

304 Екатерина II. Записки (1907). С. 572, 574.

305 РА. 1901. Кн. 1. С. 28.

306 Екатерина II. Записки (1907). С. 6.

307 Цит. по: Брикнер А.Г. История Екатерины Второй. М., 1998. С. 142–143.

308 Екатерина II. Записки (1907). С. 522.

309 Там же. С. 508.

310 Там же. С. 515.

311 Там же. С. 567.

312 Головина В.Н. Мемуары. М., 2005. С. 48–49.

313 Biographie Peter des Dritten, Kaisers aller Reussen; zur unpartheyischen Ansicht der Wirkung der damaligen Revolution und zur Berichtigung der Be-urtheilung des Charakters Catherinens II. Von Herrn von Saldern. Petersburg, 1800. S. 81.

314 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 147.

315 РА. 1911. № 5. С. 23–24.

316 РГАДА. Ф. 248. Он. ИЗ. № 1730. Л. 129.

317 Бильбасов В.А. История императрицы Екатерины Второй. Т. 2. Берлин, 1900. С. 557–558.

318 Корф М. Указ. соч. М„С. 193.

319 Там же. С. 218–219.

320 РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. № 708. Л. 1 (первоначальная пагинация: 341).

321 РГАДА. Ф. 248. Оп. ИЗ. № 1730. Л. 125.

322 Там же. Л. 126 об.

323 РГАДА. Ф. 248. Оп. ИЗ. № 708. Л. 2 (первоначальная пагинация: 342).

324 РГАДА. Ф. 248. Оп. ИЗ. № 1730. Л. 127.

325 РГАДА. Ф. 248. Оп. ИЗ. № 708. Л. 3 (первоначальная пагинация: 343).

326 Корф М. Указ. соч. С. 222–223.

327 Там же. С. 223.

328 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 558–559.

329 Там же. С. 559.

330 Корф М. Указ. соч. С. 223.

331 РГАДА. Ф. 10. On. 1. № 165. Л. 164.

332 Головина В.Н. Мемуары. С. 49–50.

333 Екатерина II. Записки (1907). С. 576, 578.

334 Храповицкий А.В. Памятные записки. М., 1862. С. 62.

335 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 42, 43; Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. 1769–1791. М., 1997. С. 262, 305.

336 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 9.

337 Иванов О.А. Указ. соч. С. 290, 291.

338 Там же. С. 356–360.

339 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 630–632.

340 Сб. РИО. Т. 143. СПб., 1913. С. X.

341 Там же. С. IX–X.

342 Цит. по: Валишевский К. Роман императрицы. СПб., 1908. С. 377.

343 Русский двор в XVIII веке. М., 2005. С. 226.

344 Сб. РИО. Т. 1. СПб., 1867. С. 75.

345 Там же. С. 74.

346 Сб. РИО. Т. 109. СПб., 1901. С. 520; Т. 1. СПб., 1867. С. 73.

347 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 15. М., 1995. С. 384 и др.

348 РА. 1904. Кн. 2. С. 513–514.

349 Сб. РИО. Т. 72. СПб., 1891. С. 267.

350 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 123.

351 Там же. С. 278.

352 Сб. РИО. Т. 1. С. 66.

353 РА. 1876. № 1. С. 6.

354 Там же. С. 160.

355 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. Т. 25. С. 104.

356 Сб. РИО. Т. 22. СПб., 1878. С. 79–80, 87.

357 РГАДА. Ф. 6. № 398. Л. 6–6 об.

358 Редкий А.П. Указ. соч. С. 656.

359 Екатерина II. Записки (1907). С. 570.

360 РГАДА. Ф. 6. № 398. Л. 18, 18 об.

361 Там же. Л. 23.

362 Там же. Л. 31.

363 Там же. Л. 71.

364 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 293.

365 Там же. С. 293–294.

366 ЗД. 1985. С. 31–32. В ГИ сказано более грубо и прямо: «Чтобы отрезать ему всякое отступление, я советовала внушить ему, что знать наши намерения значит участвовать в них…» (ГИ. 41). Аналогично сказано и в гамбургском издании: «Urn sein Zurtickzien zu verhindern, sollten sie ihn daran erinnern, daJ3 Mitwisser unserer Sache auch heise Mitschuldiger sein…» (Bd. I. S. 75).

367 ЗД. 1987. C. 85. В ГИ читаем, что Хитрово «готовил вопиющий протест против просьбы Бестужева и успел скрепить его подписью всех тех, кто содействовал Екатерине взойти на престол» (ГИ. 86). Вероятно, этот перевод неверен. В гамбургском издании читаем: «…Hetroff beabsichtige, eine starke Gegenbewegung gegen die Bestuschewsche Bittschrift zu verlassen, und das er zu dem Zweck die Unterschriften Aller, deren Bemtihungen Katharina auf den Tron gebracht hatten, sammeln wolle…» (Bd. I. S. 148). Хитрово только хотел собрать подписи.

368 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 290–291.

369 РГАДА. Ф. 6. № 398. Л. 14, 16.

370 Там же. Л. 62 об., 73–73 об.

371 РГАДА. Ф. 7. № 2161. Л. 1–2 об.

372 Там же. Л. 26 об.

373 Русский двор сто лет тому назад. 1725–1783. СПб., 1907. С. 159.

374 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 234.

375 РГАДА. Ф. 6. № 398. Л. 11.

376 Там же. Л. 34.

377 Там же. Л. 29.

378 Сб. РИО. Т. 7. С. 292.

379 Там же. С. 293.

380 Там же. С. 294.

381 РГАДА. Ф. 6. № 398. Л. 83, 84; Ф. 7. Оп. 2. № 2064 (ч. 1). Д. 1. Л. 60 об.; Ф. 10. On. 1. № 507. Л. 32 об. – 33; Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871.

С. 290; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. Т. 25. С. 293–294.

382 РГАДА. Ф. 248. Оп. 41. Кн. 3399. Л. 662.

383 КФЖ за 1763 год. СПб., 1855. С. 86, 87, 90, 96.

384 Сб. РИО. Т. 12. СПб., 1873. С. ИЗ, 154; Т. 22. СПб., 1878. С. 100.

385 Головкин Ф. Двор и царствование Павла I. Портреты, воспоминания и анекдоты. М., 1912. С. 209.

386 Порошин С. Император Павел I. СПб., 1901. С. 310.

387 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. Ч. 111. № 58240. В Ф. 1239 есть и другое, более раннее (от 23 ноября 1796 года) прошение И. Анселина к Павлу I с просьбой о материальной помощи, в которой ему было отказано (№ 54863).

388 КФЖ за 1796 год. СПб., 1896. С. 726.

389 Семнадцатый век. Кн. 1. (2-е тиснение). М., 1860. С. 487–488.

390 Herrmann Е. Geschichte des russischen Staates. Erganzung-Band. Gotha., 1866. S. 590–591.

391 Державин Г.Р. Записки. М., 2000. С. 186.

392 Болотов А.Т. Памятник протекших времен или краткие исторические записки о бывших произшествиях и носившихся в народе слухах. Ч. 1–2. М., 1875. С. 161.

393 Грибовский А.М. Записки о императрице Екатерине Великой. М., 1864. С, 25, 51.

394 РА. 1867. Стб. 1266–1272.

395 Массон Ш. Секретные записки о России времени царствования Екатерины II и Павла I. М., 1996. С. 37–38.

396 PC. 1882. Т. 36. № 12. С. 463–464.

397 PC. 1871. Т. 5. С. 134–135.

398 PC. 1871. Т. 5. С. 461.

399 Золотой век Екатерины Великой. М., 1996. С. 165.

400 Массон Ш. Указ. соч. С. 37.

401 Екатерина II. Записки (1907). С. 375; Храповицкий А.В. Указ. соч.

С. 167.

402 ЧОИДР. 1864. Кн. 2. С. 171.

403 Массон Ш. Указ. соч. С. 37.

404 Чарторижский А. Мемуары. М., 1998. С. 93.

405 Золотой век Екатерины Великой. С. 270.

406 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 219.

407 Цит. по: Брикнер А.Г. История Екатерины Второй. М., 1998. С. 791 (письмо Ростопчина в «Архиве князя Воронцова». Кн. VIII. М., 1876.

С. 155).

408 Массон Ш. Указ. соч. С. 40.

409 ЧОИДР. 1864. Кн. 2. С. 180.

410 КФЖ за 1796 год. С. 742.

411 Болотов А.Т. Указ. соч. С. 162.

412 РА. 1909. Кн. 3. № И. С. 202.

413 Массон Ш. Указ. соч. С. 38.

414 Головина В.Н. Мемуары графини Головиной. М., 1911. С. 153–154; Цареубийство 11 марта 1801 года. СПб., 1907. С. 25.

415 ЧОИДР. 1864. Кн. 2. С. 172.

416 PC. 1882. № 12. С. 468.

417 Порошин С. Император Павел I. СПб., 1901. С. 276.

418 Массон Ш. Указ. соч. С. 76–77.

419 Звенья. № 1. С. 84.

420 Дама Р. Записки // Старина и новизна. Т. 18. С. 88.

421 Комаровский Е.Ф. Записки. М., 1990. С. 60.

422 Энгельгардт Л.Н. Записки. М., 1997. С. 157.

423 Болотов А.Т. Указ. соч. С. 164.

424 Державин Г.Р. Избранная проза. М., 1984. С. 145.

425 Там же. С. 359.

426 Державин Г.Р. Избранная проза. С. 204.

427 Там же. С. 263–264.

428 Грот Я. Жизнь Державина. М., 1997. С. 509–510.

429 РА. 1871. Стб. 2072.

430 РА. 1881. Кн. 3. № 6. С. 412.

431 Карпович Е.П. Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий. СПб., 1881. С. 287–288.

432 РА. 1876. Кн. 3. С. 67–68.

433 Григорович Н.И. Канцлер кн. А.А. Безбородко в связи с событиями его времени: В 2 т. СПб., 1879–1881. Т. 2. С. 354 (перечень аргументов. С. 347–356).

434 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 252.

435 Там же. С. 263.

436 Карпович Е.П. Указ. соч. С. 272–275.

437 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 270.

438 Карпович Е.П. Указ. соч. С. 276–278.

439 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 289–290.

440 Там же. С. 291.

441 Там же.

442 Там же. С. 292.

443 Карпович Е.П. Указ. соч. С. 280, 282–283.

444 Там же. С. 281.

445 Там же. С. 280–282.

446 Там же. С. 283–284.

447 Там же. С. 284.

448 Журнал Министерства народного просвещения. 1914. Ч. 50. С. 121–125.

449 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 37.

450 Там же. С. 38.

451 Там же. С. 186.

452 Вестник Европы. 1867. Т. I. С. 305.

453 Екатерина П. Записки (1907). С. 720.

454 Цареубийство И марта 1801 года. СПб., 1907. С. 223–224, 210–211; Порошин С. император Павел I. С. 270.

455 См. предисловие Е.С. Шумигорского к изданию «Записок» В.Н. Головиной (СПб., 1900). С. XIX–XX.

456 Головина В.Н. Мемуары. М., 2005. С. 148.

457 Там же. С. 165.

458 Грибовский А.М. Записки о императрице Екатерине Великой. М., 1864.

С. 49.

459 Сб. РИО. Т. 109. СПб., 1901. С. 517–518.

460 Орлов-Давыдов В. Указ. соч. Т. 1. С. 307; Порошин С. Записки. СПб., 1881. С. 10, 118, 251–252; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 50916. Л. 456; № 50919. Л. 415 об.

461 Иванов ОЛ. Указ. соч. С. 273.

462 Сб. РИО. СПб., 1891. Т. 72. С. 362.

463 РА. 1874. № 6. Стб. 1494.

464 РА. 1874. № 7. Стб. 146–147.

465 Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900. С. 326; РА. 1874. № 9. Стб. 747. Рассказ о том, что граф Алексей Григорьевич почитал Екатерину II регентшей, содержится и в соответствующей депеше Г. Гельбига (Сб. РИО. Т. 29. СПб., 1881. С. 97–98).

466 КФЖ за 1796 год. Приложение. С. 189–190.

467 Массон Ш. Указ. соч. С. 38.

468 РА. 1899. Кн. 1. № 1. С. 54.

469 РА. 1867. Стб. 1269.

470 См.: Порошин С. Император Павел I. Приложения.

471 РБС. Т. 22. СПб., 1905. С. 451.

472 Массон ГН. Указ. соч. С. 39.

473 ЧОИДР. 1864. Кн. 2. С. 175.

474 РБС. СПб., 1900. С. 334; РГВИА. Ф. 41. On. 1. № 345. Л. 1 (за указание на этот документ приношу благодарность И.С. Тихонову).

475 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 52.

476 Там же. С. 231.

477 Грибовский AM. Указ. соч. С. 88.

478 РГАДА, Ф. 1. № 72. Л. 174, 175, 176.

479 РБС. СПб., 1900. С. 335; КФЖ за 1796 год. Приложение. С. 127, 130.

480 Массон ГН. Указ. соч. С. 40; Головина В.Н. Указ. соч. С. 137; ЧОИДР. 1864. С. 176.

481 Головина В.Н. Указ. соч. С. 139.

482 ЧОИДР. 1864. С. 173–174.

483 РГАДА. Ф. 1. № 72. Л. 173 (перевод В.С. Лопатина).

484 РГАДА. Ф. 1. № 72. Л. 178, 180.

485 РА. 1867. Стб. 1269–1270.

486 РГАДА. Ф. 1. № 72. Л. 177–177 об.

487 ЧОИДР. 1864. С. 177.

488 Исторический вестник. 1896. Т. 66. С. 501.

489 Брикнер А. История Екатерины Второй. Т. 2. СПб., 1885. С. 720.

490 Грибовский А.М. Указ. соч. С. 24–25, 27.

491 Массон ГН. Указ. соч. С. 38.

492 РА. 1867. Стб. 1270–1271.

493 Цареубийство 11 марта 1801 года. С. 21.

494 КФЖ на 1796 год. С. 736–738.

495 РГАДА. Ф. 1. № 72. Л. 184.

496 ЧОИДР. 1864. С. 173.

497 РА. 1866. Стб. 1309.

498 PC. 1882. № 12. С. 469.

499 РА. 1876. № 1. С. 407.

500 Цареубийство И марта 1801 года. С. 15.

501 КФЖ за 1796 год. С. 737–739.

502 РА. 1867. Стб. 1270.

503 Массон ГН. Указ. соч. С. 39.

504 РА. 1866. Стб. 1309–1310; PC. 1882. № 12. С. 469; КФЖ за 1796 год.

С. 738–739.

505 Массон ГН. Указ. соч. С. 85.

506 КФЖ за 1796 год. С. 739–740.

507 ЧОИДР. 1864. С. 176.

508 Глинка А.П. Мои воспоминания о незабвенной Екатерине Владимировне Новосильцевой. М., 1850. С. 11–12.

509 Головина В.Н. Указ. соч. С. 140–141.

510 Головкин Ф. Двор и царствование Павла I. М., 2003. С. 130.

511 Цит. по: Валишевский К. Сын Великой Екатерины. С. 108.

512 РА. 1867. Стб. 1267.

513 Головина В.Н. Указ. соч. С. 141.

514 Болотов А.Т. Указ. соч. Ч. 2. С. 68–70.

515 Энгельгардт Л.Н. Записки. С. 147.

516 РА. 1869. Стб. 642–643.

517 Массон Ш. Указ. соч. С. 108–109.

518 Комаровский Е.Ф. Указ. соч. С. 47.

519 РА. 1881. Кн. 3. № 6. С. 412.

520 КФЖ за 1796 год. С. 740.

521 Осмнадцатый век. Кн. 1. (Второе тиснение). М., 1869. С. 488.

522 РА. 1867. Стб. 1271–1272.

523 Массон Ш. Указ. соч. С. 112–113.

524 ЧОИДР. 1864. С. 178.

525 Там же.

526 Грибовский А.М. Указ. соч. С. 57, 58, 71, 79.

527 РА. 1909. Кн. 3. № И. С. 202.

528 ЧОИДР. 1864. С. 179–180.

529 РА. 1899. Кн. № 1. С. 54–55.

530 Государственные учреждения России XVI–XVIII вв. М., 1991. С. 179, 189. Согласно мнению В.С. Лопатина, Турчанинов стал в 1783 году статс-секретарем по военным делам (Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. С. 679).

531 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 51, 279, 289.

532 Головина В.Н. Мемуары. М., 2005. С. 144.

533 Эйдельман Н.Я. Грань веков. М., 1982. С. 53.

534 Суворов А.В. Письма. М., 1986. С. 508.

535 PC. 1882. № 12. С. 471–472.

536 Чарторижский А. Мемуары. М., 1998. С. 94.

537 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 259.

538 Там же.

539 Цареубийство 11 марта 1801 года. С. 23.

540 Карпович Е.П. Указ. соч. С. 288–289.

541 РА. 1866. Стб. 1313–1314.

542 РБС. П. 1916. С. 536–545; PC. 1882. Т. 36. № 12. С. 472.

543 Золотой век Екатерины Великой. С. 270–271.

544 КФЖ за 1796 год. С. 742–743.

545 Там же. С. 743–748.

546 ЧОИДР. 1864. С. 181–182.

547 Головина В.Н. Указ. соч. С. 141–142.

548 PC. 1885. № 9. С. 380.

549 РА. 1867. Стб. 1273–1274.

550 РА. 1909. Кн. 3. № И. С. 202.

551 ЧОИДР. 1864. С. 182–183.

552 Валишевский К. Сын Великой Екатерины. С. 108–109.

553 Дама Р. Указ. соч. Кн. 18. С. 89.

554 Цареубийство 11 марта 1801 года. С. 26–27.

555 ЧОИДР. 1864. С. 176.

556 Чарторижский А. Мемуары. С. 96.

557 Массон Ш. Указ. соч. С. 79.

558 Болотов А.Т. Указ. соч. С. 70–71.

559 Там же. С. 71.

560 См. о сельскохозяйственной деятельности графа Алексея Григорьевича: Иванов О.А. Указ. соч. С. 173–206.

561 Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова. Т. 2. М., 1993. С. 179.

562 Там же. С. 147.

563 Там же. С. 179.

564 Болотов А.Т. Памятник протекших времен или краткие исторические записки о бывших произшествиях и носившихся в народе слухах. Ч. 2. С. 71.

565 Архив села Михайловского. Т. 1. С. 74; АКБ. Кн. 5. М., 1872. С. 237.

566 РГАДА. Ф. 1273. On. 1. № 529. Любопытно, что доверенность А.Г. Орлова-Чесменского – «за отбытием моим из Москвы» – на получение детьми Ф.Г. Орлова дворянских грамот была помечена ноябрем 1796 года, а подана московскому губернскому предводителю дворянства служителем графа Алексея Григорьевича, Иваном Сонным, 6 ноября! (Указ. дело. Л. 3 об. – 4).

567 Витт В.О. Указ. соч. С. 167.

568 КФЖ за 1796 год. С. 654, 663, 679, 692, 703, 712, 720. В этом деле, правда, не все ясно. Так, нам удалось найти купчую на продажу графом Орловым-Чесменским его дворовой земли на Большой Алексеевской улице 18 сентября 1796 года. При этом в купчей значилось, что к ней «сам он продавец… руку приложил…» (ЦГИА г. Москвы. Ф. 50. On. 1. № 456. Л. 360 об. – 361). Но вероятно, это ошибка и речь шла о доверенном лице графа.

569 ОР РГБ. Ф. 219. Карт. 35. № 26.

570 Болотов А.Т. Памятник протекших времен. С. 71–73.

571 Там же. С. 73–74.

572 Чарторижский А. Мемуары… М., 1912. Т. 1. С. 115.

573 Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова. Берлин, 1870. Т. 1. С. 13–14.

574 Головкин Ф. Двор и царствование Павла I. С. 136–137.

575 Головина В.Н. Указ. соч. С. 144–145, 148.

576 Головкин Ф. Указ. соч. С. 140.

577 РГАДА. Ф. 248. № 7478. Л. 4 об.

578 РГАДА. Ф. 248. № 7476. Л. 89–89 об.

579 Массон Ш. Указ. соч. С. 84.

580 Головина В.Н. Указ. соч. С. 145–147.

581 Массон Ш. Указ. соч. С. 82.

582 Головина В.Н. Указ. соч. С. 145.

583 Воспоминания Виже-Лебрен. СПб., 2004. С. 73.

584 РА. 1871. Стб. 2066–2067; Головина В.Н. Указ. соч. С. 145.

585 Кузнецова JI.K. Петербургские ювелиры. М.; СПб., 2009. С. 140–142.

586 Логунова М.О. Печальные ритуалы императорской России. М.; СПб., 2011. С. 146.

587 Там же. С. 384.

588 Там же. С. 148.

589 Там же. С. 147.

590 Кузнецова Л.К. Указ. соч. С. 451.

591 РА. 1909. Кн. 3. № 11. С. 203.

592 Головина В.Н. Указ. соч. С. 148–149.

593 КФЖ за 1796 год. С. 843–844, 855–856.

594 Там же. С. 860.

595 Лубяновский Ф.П. Воспоминания. М., 1872. С. 96–97.

596 РГАДА. Ф. 248. № 7478. Л. 51–54.

597 Логунова М.О. Указ. соч. С. 156.

598 КФЖ за 1796 год. С. 860–863.

599 Логунова М.О. Указ. соч. С. 194, 267.

600 Там же. С. 196.

601 http://rucollect.ru/statiya/28-medal.

602 http://www.funeralportal.ru/museum/l 102/10202.html.

603 Логунова М.О. Указ. соч. С. 94–95, 176–179.

604 Головкин Ф. Указ. соч. С. 134.

605 Массон Ш. Указ. соч. С. 84–85.

606 Русская старина. 1872. № 6. С. 89–90. Карабанов приводит фразу, сказанную Павлом I Валуеву 5 декабря 1796 года: «За погребение моей дочери (Ольги Павловны) вы получили Анну; за погребение моей матери надеваю Александра, не мне награждать вас Андреем». 15 января 1800 года П.С. Валуев был уволен в отставку и вновь принят на службу только 7 апреля 1801 года.

607 Лубяновский Ф.П. Указ. соч. С. 98.

608 Дашкова Е.Р. Записки. С. 334.

609 Чарторижский А. Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. М., 1912. Т. 1. С. 116.

610 PC. 1882. № 12. С. 483–484.

611 Головкин Ф. Указ. соч. С. 137.

612 Цареубийство 11 марта 1801 года. С. 26–27.

613 Русский архив. 1874. № 5. Стб. 1309–1310.

614 Греч Н.И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 95–96.

615 Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 334.

616 Логунова М.О. Указ. соч. С. 180–181.

617 Ростопчин Ф. Указ. соч. С. 260; Вигель Ф. Записки. Т. 3. М., 1892. С. 23.

618 PC. 1872. № 6. С. 89.

619 Логунова М.О. Указ. соч. С. 141.

620 РГАДА. Ф. 248. № 7478. Л. 54 об.

621 КФЖ за 1796 год. С. 860–863.

622 Воспоминания Виже-Лебрен. С. 73.

623 Там же. С. 879–880.

624 Там же. С. 890–892.

625 Греч Н.И. Указ. соч. С. 96.

626 РА. 1873. Кн. 2. Стб. 468–470; Санкт-Петербургские ведомости. 1796. 16 декабря. № 101.

627 ОР РГБ. Ф. 219. Карт. 57. № 92. Л. 3 об.

628 Архив кн. Воронцова (далее АКВ). Кн. 27. М., 1883. С. 27.

629 OP РГБ. Ф. 219. Карт. 57. № 92. Л. 3.

630 Архив села Михайловского. М., 1898. Т. 1. Письма А.Г. Орлова к М.С. Рожину. С. 3, 5. (Далее: ACM.)

631 Дашкова Е.Р. Записки (1987). С. 185–189; Архив кн. Воронцова. М., 1876. Кн. 5. С. 239, 243–244, 246; М., 1876. Кн. 10. С. 271; РГАДА. Ф. 10. On. 1, 688. Ч. 1. Л. 53, 92; ACM. С. 23 (Путевой журнал графини А.А. Орловой-Чесменской. 1796–1797).

632 См. КФЖ за июль – декабрь 1801 года. СПб., 1901. Макаров М.Н. Воспоминания о коронации императора Александра I // Сборник исторических материалов и документов, относящихся к новой русской истории XVIII и XIX веков. СПб., 1873.

633 ACM. С. 7, 8.

634 ACM. С. 9, 17; ОР РГБ. Карт. 57. № 92. Л. 4, 8, 14–14 об.; Карт. 58. № 4. Л. 6–6 об.

635 РА. 1894. Кн. 2. № 6. С. 260–261.

636 ACM. С. 12–14.

637 РА. 1891. Кн. 3. № 10. С. 263–264.

638 ACM. С. 16.

639 Массон Ш. Указ. соч. С. 66. Г. Гельбиг писал об А.Г. Орлове: «Он хотел купить себе поместье в Саксонии, но мудрое саксонское правительство постаралось отклонить его от этого намерения, не желая ссориться с тогдашним русским двором, крайне чувствительным к малейшим оскорблениям» (Указ. соч. С. 328). Это сообщение бывшего секретаря саксонского посольства при дворе Екатерины II расходится с тем, что писал А.Г. Орлов.

640 РА. 1894. Кн. 2. № 6. С. 263.

641 Там же. С. 267.

642 Там же. С. 262, 266.

643 ОР РГБ. Ф. 219. Карт. 57. № 92. Л. 6.

644 Там же. Карт. 57. № 93. Л. 9, 13 об.

645 ОР РГБ. Ф. 219. Карт. 57. № 93. Л. 7–7 об.

646 Там же. Л. 7–7 об.; Карт. 57. № 94. Л. 4; Карт. 58. № 2. Л. 20, 22; Карт. 58. № 3. Л. 18 об.

647 ACM. С. 16; ОР РГБ. Карт. 58. № 3. Л. 2 об.

648 ОР. Карт. 58. № 2. Л. 3 об., 20; Карт. 58. № 3. Л. 5 об. – 6.

649 Там же. Карт. 58. № 1. Л. 2.

650 АКБ. Кн. 27. С. 23–24; РГАДА. Ф. 1261. Оп. 3. № 1877. Л. 15.

651 Орлов-Давыдов В. Указ. соч. С. 137; Шишков А.С. Записки, мнения и переписка… Берлин, 1870. Т. 1. С. 55.

652 ACM. С. 18; ОР. Карт. 57. № 92. Л. ЛЗ – 13 об.; № 93. Л. 21 об.; Карт. 58. № 1. Л. 19; № 3. Л. 2, 10; Архив кн. Воронцова. Т. 27. С. 26.

653 ОР. Карт. 57. № 92. Л. 8 об; Карт. 57. № 93. Л. 13.

654 ОР РГБ. Карт. 57. № 92. Л. 5 об., 7 об., 16 об.

655 Шишков А.С. Указ. соч. С. 55–56.

656 Порошин С. Указ. соч. С. 314.

657 ОР РГБ. Ф. 219. Карт. 57. № 93. Л. 17.

658 РА. 1894. № 6. С. 264–265; ОР РГБ. Ф. 219. Карт. 58. № 1. Л. 18.

659 АКВ. Кн. 27. С. 27.

660 Пушкин А.С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Т. 8. М., 1965. С. 120–121.

661 См.: Васильчиков А. Семейство Разумовских. Т. 5. СПб., 1894. С. 2.

662 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 26.

663 ACM. С. 4, 7–8.

664 РА. 1879. № 3. С. 336; АКБ. Кн. И. М., 1877. С. 378.

665 Шишков А.С. Указ. соч. С. 51, 54, 61.

666 АКБ. Кн. 27. С. 31.

667 РА. 1874. № 9. Стб. 709.

668 АВПРИ. Ф. 132. Оп. 506. № 7. Этот документ найден и любезно указан нам И.С. Тихоновым.

669 АКБ. Кн. 27. С. 30–31.

670 ACM. Т. 1. С. 88.

671 РГИА. Ф. 473. On. 1. № 2076. Л. 52. Эти сведения предоставил нам И.С. Тихонов.

672 Макаров М.Н. Воспоминания о коронации императора Александра I // Сборник исторических материалов и документов, относящихся к новой русской истории XVIII и XIX веков. СПб., 1873. С. 51, 64, 66, 67, 73, 76; КФЖ за 1801 год. СПб., 1901. С. 260, 290, 297, 353, 398, 435. И.С. Тихонов, которому я приношу благодарность за указания мне воспоминаний М.Н. Макарова, обнаружил в Историческом архиве в Петербурге в фонде № 473 (Церемониальная часть) «Дело о короновании государя императора Александра Павловича в Москве» (On. 1. № 166), в котором несущим императорскую корону значится А.Г. Орлов-Чесменский (л. 110 об.). Однако в упомянутых воспоминаниях Макарова ничего подобного нет. Там сказано, что регалии несли в «тридцать первой перемене» (с. 63), а А.Г. Орлов шел в корпусе дворянства в «сорок второй перемене» (с. 64).

673 РГАДА. Ф. 1263. Оп. 10 (ч. 3). № 2194.

674 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65661. Л. 16. На этот документ нам указал И.С. Тихонов.

675 Там же. Л. 28 об.

676 ЧОИДР. 1864. Кн. 2. С. 171.

677 Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П.И. Щукина. Т. 10. М., 1902. С. 177.

678 РА. 1876. Кн. 1. С. 374.

679 Остафьевский архив. Т. 2. СПб., 1899. С. 361, 340, 347, 354.

680 Дмитриев М.А. Московские элегии. 1985. С. 390.

681 Остафьевский архив. Т. 2. С. 333.

682 Там же. С. 340.

683 Там же. С. 347.

684 Там же. С. 354–355.

685 АКБ. Кн. 8. М., 1876. С. 158.

686 Там же. С. 158, 159, 172.

687 РГАДА. Ф. 1261. On. 1. № 2794. Л. 1, 1 об., 21 об.

688 РА. 1876. Кн. 2. С. 84.

689 ГАРФ. Ф. 728. On. 1. № 468. Л. (первого списка): 1, 1 об., 18 об., Л. (второго списка) 23, 23 об., 41 об.

690 РГАДА. Ф. 1. On. 1. № 27.

691 Наука в России. 2002. № 3. С. ИЗ.

692 ЧОИДР. 1864. С. 177.

693 РА. 1876. Кн. 2. С. 417.

694 ЧОИДР. 1864. С. 174.

695 Екатерина II. Записки (1907). С. 509, 515, 567.

696 Дашкова Е.Р. Записки. С. 71.

697 Екатерина II. Записки (1907). С. 519.

698 Дашкова Е.Р. Записки. С. 58.

699 Там же. С. 66.

700 Екатерина II. Записки (1907). С. 524.

701 Там же. С. 518–519.

702 Дашкова Е.Р. Записки. С. 59, 63.

703 Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова Т. 1. С. 483, 487–488.

704 Дашкова Е.Р. Записки. С. 63.

705 Рюльер. История.

706 Екатерина II. Записки (1907). С. 505, 515.

707 Там же. С. 563.

708 Там же. С. 564.

709 Там же. С. 569.

710 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 108, 110, 112, 115, 134; РГАДА. Ф. 10. On. 1. С. 174.

711 Там же. С. 176–177.

712 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2080. См. также протоколы: № 2046. Ч. 1. д. 6(1).

713 Сб. РИО. Т. 46. СПб., 1885. С. 408.

714 Там же.

715 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2046. Ч. 1. Дело 6 (1). Л. 14–15.

716 См.: РА. 1863. № 5 и 6.

717 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3 (ч. 114). № 61213; РБС. СПб., 1902. С. 348.

718 РА. 1901. Кн. 1. С. 17–18.

719 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Загадки русской истории. XVIII век. М„2000. С. 387–388.

720 Там же. С. 29–30.

721 Там же. С. 31.

722 Сб. РИО. Т. 46. С. 48.

723 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2046 (ч. 6). Л. 2–2 об.

724 Там же. Л. 12.

725 Там же. Л. 15 об.

726 Там же. Л. 46–46 об.

727 ПСЗ. (Собр. 1). Т. 16. СПб., 1830. № 11843.

728 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2046 (ч. 6). Л. 60–61.

729 Там же. Л. 76 об. – 86.

730 Сб. РИО. Т. 22. С. 94.

731 Сб. РИО. Т. 46. СПб., 1885. С. 589–590.

732 Сб. РИО. Т. 22. С. 96–97.

733 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2046 (ч. 6). Л. 126–128.

734 РГАДА. Ф. 6. On. 1. № 397.

735 Сб. РИО. Т. 22. С. 261–262.

736 Дашкова Е.Р. Записки. С. 73.

737 Сб. РИО. Т. 7. С. 201–208.

738 Бумаги императрицы Екатерины II. Т. 1. СПб., 1871. С. 345–346.

739 Бильбасов В.А. История Екатерины Второй. Т. 2. С. 519–520.

740 Храповицкий А.В. Памятные записки. М., 1862. С. 277; РБС. СПб., 1902. С. 360–361. РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 53390. Л. 19 об.

741 Добрынин Г.И. Записки. 2-е изд. СПб., 1872. С. 203.

742 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 19.

743 Добрынин Г.И. Записки. С. 280.

744 РА. 1874. № 5. Стб. 1304.

745 Добрынин Г.И. Указ. соч. С. 271–272.

746 Чарторижский А. Мемуары. М., 1998. С. 97; Звягинцев А.Г., Орлов Ю.Г. Око государево. Российские прокуроры XVIII век. М., 1994. С. 314.

747 Массон Ш. Указ. соч.

748 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 3074.

749 РГАДА. Ф. 17. On. 1. № 275.

750 РБС. СПб., 1902. С. 361.

751 Екатерина II. Записки (1907). С. 570.

752 Там же. С. 506, 564.

753 Там же. С. 515.

754 Дашкова Е.Р. Записки. С. 63.

755 Там же. С. 71.

756 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 299.

757 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 108, 110.

758 РА. 1876. № 1. С. 35–36.

759 Цит. по: Порошин С. Император Павел I.

760 Сб. РИО. Кн. 13. СПб., 1874. С. 117.

761 Фонвизин Д.И. Сочинения. СПб., 1893. С. 162.

762 Там же. С. 262.

763 Там же. С. 160.

764 РА. 1874. Стб. 1328.

765 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2318. Л. 11.

766 Там же. Л. 14 об.

767 Там же. Л. 15.

768 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2316.

769 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2323. Л. 3.

770 РГАДА. Ф. 6. № 411. Отчасти текст данного дела приведен у С.М. Соловьева (Соч. Кн. 15. М., 1995. С. 149–152).

771 Порошин С. Император Павел I. С. 580–581.

772 Сб. РИО. Т. 19. СПб., 1876. С. 296–297.

773 PC. 1875. Т. 12. № 2. С. 385.

774 КФЖ за 1772 год. Б. м., б. г. С. 404.

775 Там же. 404–407.

776 Сб. РИО. Т. 19. С. 298.

777 Порошин С. Указ. соч.

778 Сб. РИО. Т. 72. С. 255–256.

779 Там же. С. 256.

780 Цит. по: Кобеко Д. Цесаревич Павел Петрович. СПб., 2001. С. 58.

781 Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Т. 2. Иркутск, 1982. С. 128–129.

782 Сафонов М.М. Конституционный проект Н.И. Панин – Д.И. Фонвизин // Вспомогательные исторические дисциплины. Т. 6. Л., 1974; Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. 2-е изд. М., 1984. С. 100–113.

783 Фонвизин Д.И. Сочинения. С. 334–335.

784 Там же. С. 273, 274, 276–277 и др.

785 Там же. С. 277.

786 Письма и бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в императорской Публичной библиотеке. Изданы А.Ф. Бычковым. СПб., 1873. С. 6–7.

787 Головкин Ф. Указ. соч. С. 115–116.

788 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 124.

789 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 14. С. 131.

790 Порошин С. Записки. 2-е изд. СПб., 1881.

791 Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 498.

792 Сб. РИО. Т. 19. СПб., 1876. С. 340.

793 Порошин С. Император Павел I. С. 84.

794 Сб. РИО. Т. 72. СПб., 1891. С. 373–376.

795 Там же. С. 490–492.

796 Сб. РИО. Т. 19. С. 399–400.

797 Сб. РИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 353, 361.

798 Там же. С. 402.

799 Фонвизин Д.И. Сочинения. С. 251.

800 Порошин С. Император Павел I.

801 Фонвизин Д.И. Сочинения. С. 268.

802 Там же. С. 264.

803 Там же. С. 281.

804 Там же. С. 183–184.

805 «О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. М., 1983. С. 119–120.

806 Там же. С. 278.

807 Там же. С. 252.

808 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 14. С. 442–443.

809 Сб. РИО. Т. 19. С. 315.

810 Шильдер Н.К. Указ. соч.

811 Орлов-Давыдов В. Указ. соч. С. 224, 226, 231, 232, 234, 236.

812 Екатерина II. Записки (1907). С. 569.

813 О повреждении нравов в России князя М. Щербатова… С. 119–120.

814 Цит. по: Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 14. С. 522.

815 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 175–176; РА. 1873. № 3. С. 79.

816 Фонвизин Д.И. Сочинения. С. 277.

817 Там же. С. 278.

818 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 14. С. 524.

819 РА. 1873. № 3. Стб. 83.

820 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 14. С. 525.

821 Там же. С. 523–524.

822 Екатерина II. Записки (1907). С. 713–714.

823 РА. 1873. № 3. Стб. 85.

824 РА. 1904. Кн. С. 405.

825 КФЖ за 1772 год. С. 130, 309, 333, 337, 342, 347–349 и т. д.

826 Сб. РИО. Т. 72. СПб., 1891. С. 255.

827 Там же. С. 254.

828 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 237.

829 РА. 1873. № 3. Стб. 86.

830 Сб. РИО. Т. 72. С. 256.

831 Сб. РИО. Т. 19. С. 328.

832 Сб. РИО. Т. 72. С. 260.

833 Сб. РИО. Т. 19. С. 327.

834 Там же. С. 325–326.

835 Сб. РИО. Т. 72. С. 267.

836 Там же. С. 302–303.

837 Там же. С. 261.

838 Там же. С. 272.

839 Там же. С. 257–258.

840 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 178, 179.

841 Сб. РИО. Т. 72. С. 258.

842 Сб. РИО. Т. 19. С. 297–298.

843 Сб. РИО. Т. 72. С. 263.

844 Там же. С. 263–264.

845 Сб. РИО. Т. 72. С. 265.

846 Сб. РИО. Т. 19. СПб., 1876. С. 319.

847 Там же. С. 329.

848 Сб. РИО. Т. 72. С. 266.

849 РА. 1866.

850 Сб. РИО. Т. 72. С. 268.

851 Там же. С. 270.

852 Там же.

853 Там же. С. 271.

854 Стегний П.В. Раздел Польши и дипломатия Екатерины II. 1772, 1793, 1795. М„2002. С. 123–124.

855 Сб. РИО. Т. 72. С. 270.

856 Фонвизин Д.И. Сочинения. С. 334.

857 Сб. РИО. Т. 72. С. 273.

858 Там же.

859 Там же. С. 273–274.

860 Там же. С. 274.

861 Там же. С. 275.

862 Там же. С. 304.

863 Там же. С. 313.

864 Там же. С. 306.

865 Там же. С. 308.

866 Там же.

867 Там же. С. 309.

868 Там же. С. 310.

869 Там же. С. 314–315.

870 Там же. С. 338.

871 Там же. С. 339.

872 Там же. С. 338.

873 Там же. С. 345.

874 Там же. С. 348.

875 Там же. С. 356.

876 Сб. РИО. Т. 2. С. 294.

877 Сб. РИО. Т. 72. С. 357.

878 Сб. РИО. Т. 19. С. 364.

879 Сб. РИО. Т. 72. С. 362.

880 Там же. С. 366–367.

881 Там же. С. 368–369.

882 Там же. С. 370–371.

883 РА. 1873. № 4. Стб. 114.

884 Сб. РИО. Т. 72. С. 372–373.

885 Там же. С. 377.

886 Сб. РИО. Т. 19. С. 365.

887 Сб. РИО. Т. 72. С. 378.

888 Там же. С. 388–389.

889 Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. С. 32. В указанном письме сказано: «Мне кажется, и И.И. Бецкий согласен с моим мнением, что было бы хорошо, если бы вы могли сказать Пассеку, чтобы он уговорил “замороженный суп” уехать с ним в его белорусские имения». Таким образом, Екатерина II пытается использовать и другого близкого к панинской партии человека.

890 Там же. С. 14.

891 Фонвизин Д.И. Сочинения. С. 253.

892 КФЖ за 1773 год. С. 456.

893 Сб. РИО. Т. 125. СПб., 1906. С. 205.

894 КФЖ за 1776 год. СПб., 1880. С. 597; Волков Н.Е. Двор русских императоров в его прошлом и настоящем. М., 2001. С. 177.

895 КФЖ за 1777 год. СПб., 1880. С. 493.

896 Там же. С. 584.

897 РГАДА. Ф. 1239. Оп. (ч. 77). № 34705. Л. 1.

898 Сб. РИО. Т. 19. С. 406–407.

899 Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. С. 7.

900 Там же. С. 9.

901 Там же. С. И.

902 Там же. С. 13.

903 Там же. С. 12.

904 Сб. РИО. Т. 19. С. 408.

905 Там же. С. 413.

906 Там же. С. 414–415.

907 Фонвизин Д.И. Сочинения. С. 337.

908 Русский исторический журнал. Кн. 5. 1918. С. 226.

909 Сб. РИО. Т. 19. С. 415.

910 Там же. С. 414.

911 Там же. С. 416.

912 Там же. С. 438.

913 Там же. С. 439.

914 Сб. РИО. Т. 19. С. 451.

915 Там же. С. 504–505.

916 Сб. РИО. Т. 1. СПб., 1867. С. 166.

917 Там же. С. 167.

918 Сб. РИО. Т. 19. С. 509–510.

919 Русский исторический журнал. Кн. 5. 1918. С. 231.

920 Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. С. 640.

921 Русский исторический журнал. Кн. 5. С. 247.

922 Там же. С. 232.

923 Там же. С. 251.

924 Там же. С. 234.

925 Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. С. 523.

926 Державин Г.Р. Избранная проза. С. 70.

927 Русский исторический журнал. Кн. 5. С. 249.

928 Там же. С. 253.

929 Там же. С. 254.

930 Там же. С. 256.

931 Там же. С. 236.

932 Там же. С. 257.

933 Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. С. 114–115.

934 Русский исторический журнал. Кн. 5. С. 257.

935 Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. С.673.

936 Сб. РИО. Т. 19. С. 511.

937 Там же. С. 512.

938 КФЖ за 1776 год. С. 108.

939 Сб. РИО. Т. 19. С. 513–514.

940 Там же. С. 514.

941 Там же. С. 516.

942 Там же. С. 517.

943 Там же. С. 519–520.

944 Там же. С. 521.

945 РА. 1909. № 5. С. 99.

946 Суворов А.В. Указ. соч. С. 218.

947 Переворот 1762 года. 2-е изд. М., 1908. С. 68.

948 Сб. РИО. Т. 19. С. 521–522.

949 РА. 1866. Стб. 595.

950 Там же. Стб. 596–597.

951 РА. 1874. № 7. Стб. 151–152.

952 РА. 1874. № 6. Стб. 1506.

953 Там же. Стб. 1511–1512.

954 РА. 1874. № 7. Стб. 146–147.

955 Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 176–178.

956 Лебедев П. Опыт разработки новейшей русской истории. По неизданным источникам. Графы Никита и Петр Панины. СПб., 1863. С. 181. В РБС указывается, что А.А. Чесменский был дежурным полковником у Потемкина с июля 1789 по апрель 1790 года. В.С. Лопатин полагает, что Чесменского не было при Светлейшем в компаниях 1789 и 1790 годов и что он, возможно, только служил в армии Потемкина.

957 Головина В.Н. Мемуары. М., 2005. С. 144.

958 РА. 1887. № И. С. 150.

959 Чарторижский А. Мемуары. М., 1998. С. 97.

960 Дашкова Е.Р. Записки. С. 334.

961 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 3000 (далее цитируются в тексте листы этого дела).

962 Там же. № 2046. № 26 (ч. 3). Л. 133 об.

963 Головина В.Н. Мемуары. С. 151.

964 Головкин Ф. Двор и царствование Павла I. С. 179.

965 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 310.

966 Geheime Lebens– und Regierungsgeschichte Katharinens der Zweiten, Kaiserin von RuBland. Bd. 1. Paris, 1798. S. 157.

967 Массон Ш. Указ. соч. С. 85.

968 Там же. С. 129.

969 Дашкова Е.Р. Записки. С. 334.

970 Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 169.

971 КФЖ за 1797 год. Приложение. СПб., 1897. С. 55, 64.

972 Долгоруков П.В. Петербургские очерки. М., 1992. С. 455.

973 Екатерина II. Записки (1907). С. 233–234.

974 Сб. РИО. Т. 10. СПб., 1872. С. 56–57.

975 РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 477. Л. 3–3 об.

976 Екатерина II. Записки (1907). С. 655–656.

977 PC. 1872. Т. 5. С. 134.

978 Там же. С. 135.

979 Дашкова Е.Р. Записки. С. 63.

980 РГАДА. Ф. 286. On. 1. № 269. Л. 176.

981 ПСЗ. Т. X. СПб., 1830. С. 43–45.

982 РГАДА. Ф. 286. On. 1. № 269. Л. 188.

983 Там же. Л. 199 об.

984 Там же. Л. 753.

985 Там же. Л. 759.

986 Переворот 1762 года. 2-е изд. М., 1908. С. 42.

987 РА. 1876. № 1. С. 35–36; Рюльер. История. С. 44.

988 Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 71.

989 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 514, 516, 518.

990 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 115, 134; Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 521.

991 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 53390. Л. 19 об.

992 Сб. РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 290.

993 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 392.

994 Орлов-Давыдов В. Указ. соч. С. 230, 237.

995 Сб. РИО. Т. 13. С. 193.

996 ЛИ. Т. 61. М., 1953. С. 845.

997 Там же. С. 848.

998 РГАДА. Ф. 286. № 615. Л. 76–76 об.

999 Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 68.

1000 Сб. РИО. Т. 7. С. 109, 112, ИЗ; но он, кажется, планировался быть пожалованным камергером (ИЗ).

1001 РГАДА. Ф. 286. № 615. Л. 76 об.

1002 Бильбасов В Л. Указ. соч. С. 521.

1003 РГАДА. Ф. 286. № 615. Л. 76 об.; № 549. Л. 224.

1004 РГАДА. Ф. 286. № 615. Л. 76 об.; РА. 1863. № 4. Стб. 285–286.

1005 РБС. СПб., 1905. С. 354.

1006 Алфавитный указатель к камер-фурьерским журналам до 1774 года.

1007 Головина В.Н. Мемуары. М., 2005. С. 50–51.

1008 Там же. С. 56.

1009 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 255.

1010 Лопатин В.С. Письма, без которых история становится мифом // Екатерина 77 и Г.А. Потемкин. Личная переписка. 1769–1791. С. 514–515.

1011 КФЖ за 1796 год. С. 633, 789, 818, 845, 877; КФЖ за 1797 год. С. 9, 143, 162, 188, 212, 264, 271; Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 519; ЧОИДР. 1867. Кн. 1. С. 132.

1012 Комаровский Е.Ф. Указ. соч. С. 60.

1013 Энгельгардт Л.Н. Указ. соч. С. 157.

1014 Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 332.

1015 Дама Р. Записки // Старина и новизна. Т. 18. С. 88.

1016 Там же. С. 229.

1017 Сб. РИО. Т. 19. С. 408.

1018 РА. 1874. № 7. Стб. 146.

1019 Массон Ш. Указ. соч. С. 76–77.

1020 Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 409.

1021 Там же. С. 410.

1022 Там же.

1023 История и анекдоты о революции в России в 1762 году // Переворот 1762 года. Изд. 2-е. М., 1910. С. 68.

1024 Сб. РИО. Т. 125. СПб., 1906. С. 338.

1025 Geheime Lebens– und Regierungsgeschichte Katharinens der Zweiten, Kaiserin von RuBlad. Bd. 1. Paris, 1798. S. 157.

1026 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. S. 155.

1027 Соловьев C.M. Сочинения. Кн. 13. С. 108–109.

1028 Екатерина II. Записки (1907). С. 567; ПСЗ. Т. XVI. № 11599.

1029 Русский архив. 1886. № 3. С. 241.

1030 Россия XVIII века глазми иностранцев. Л., 1989. С. 221.

1031 Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 1. С. 210.

1032 Цит. по: Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 107; см.: Там же. Письмо Екатерины II к госпоже Бьелке с изложением аналогичных подробностей (С. 108).

1033 Там же. С. 41.

1034 Безвременъе и временщики. СПб., 1991. С. 66.

1035 Штелин Я.Я. Об изящных искусствах в России. М., 1990. С. 73.

1036 Екатерина II. Записки (1907). С. 145, 155, 282.

1037 Там же. С. 353.

1038 Там же. С. 415.

1039 Каменский А.Б. Указ. соч. С. 137.

1040 Со шпагой и факелом. С. 298.

1041 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. S. 164–165.

1042 Ebenda. S. 169.

1043 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. S. 172.

1044 Ibid. S. 169.

1045 РГАДА. Ф. 5. On. 1. № 96. Л. 21 об.; Сб. РИО. T. 7. СПб., 1871. С. 116, 144. Весьма примечательно, что в другом документе под названием «Дело о пенсионах и награждениях разным лицам из комнатной суммы, для сего отчисленной по возшествии на престол определенных и розданных», составленном Г.Н. Тепловым, в разделе «А. Ведомость бывших со дня всерадостного на всероссийский престол возшествия вашего императорскаго величества денежным награждениям по 16-е ноября сего 1762 года» в начале списка идет «лейбхирург Реслейн», а потом лекари Паульсен, Лидере и Улрих (РГАДА. Ф. 1239. Он. 3. № 53390. Л. 4).

1046 РГАДА. Ф. 5. Он. 1. № 96. Л. 17 об. Л. 20.

1047 Zeitschrift der Geselschaft fur Schleswig-Holsteinische Geschichte. Buch 37. S. 211.

1048 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 309–310.

1049 Со шпагой и факелом. С. 299.

1050 Geheime Lebens– und Regierungsgeschichte Katharinens der Zweiten, Kaiserin von Rublad. Bd. 1. S. 156.

1051 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. S. 165.

1052 В книге «Русские избранники» Гельбиг также упоминает об этом анекдоте (С. 178).

1053 Дашкова Е.Р. Записки. С. 71.

1054 Там же. С. 89.

1055 Цареубийство 11 марта 1801 года. С. 321.

1056 Вильнёв Р. Яды и знаменитые отравители. М., 1998. С. 158–159.

1057 Малесси Ж. де. История яда. М., 1997. С. 178, 199.

1058 Там же. С. 190–191.

1059 Вильнёв Р. Указ. соч. С. 165.

1060 Там же. С. 173–174.

1061 Geheime Lebens– und Regierungsgeschichte Katharinens der Zweiten, Kaiserin von RuBland. Bd. 1. S. 158–159.

1062 Дашкова Е.Р. Записки. C. 71.

1063 Екатерина IE Записки (1907). C. 567; Geheime Lebens– und Regie-rungsgeschichte Katharinens der Zweiten, Kaiserin von Rublad. Bd. 1. S. 156.

1064 Государственная Третьяковская галерея. Каталог живописи XVIII – начала XX века. М., 1984. С. 548.

1065 РГАДА. Ф. 248. Он. 41. № 3383. Л. 897 об.

1066 РГАДА. Ф. 344. Он. 1 (ч. 1). 1758. Л. 16 об.

1067 РГАДА. Ф. 344. Он. 1 (ч. 1). 1760. Л. 45.

1068 РГАДА. Ф. 344. Он. 1 (ч. 1). 1760. Л. 57 об.

1069 РГАДА. Ф. 346. Он. 1. Кн. 284. Л. 121.

1070 РГАДА. Ф. 346. Он. 1. Кн. 283. Л. 709–715 об. И марта 1762 года состоялся сенатский указ «Об учреждении конторы императорской шпалерной мануфактуры», чем, по-видимому, решил воспользоваться К. Людерс (ПСЗ. Т. 15. № 11469).

1071 РГАДА. Ф. 286. Кн. 889. Л. 105.

1072 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Факсимильное издание. Кн. 2. М., 1971. С. 79.

1073 Штелин Я. Указ. соч. С. 75.

1074 РГАДА. Ф. 286. On. 2. № 19. Л. 9; Ф. 286. Кн. 566. Л. 392.

1075 РГАДА. Ф. 344. On. 1 (ч. 1). 1762. Л. 100.

1076 Там же.

1077 РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 284. Л. 109.

1078 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. С. 79.

1079 ПСЗ. Т. 44 (Ч. 2). СПб., 1830. С. 57–58.

1080 Там же.

1081 РА. 1911. Кн. 2. № 5. С. 5–20.

1082 Со шпагой и факелом. С. 316.

1083 Там же. С. 322.

1084 Там же. С. 321–322.

1085 Там же. С. 318.

1086 РГАДА. Ф. 346. On. 1 (ч. 4). Кн. 286. Л. 719 об.

1087 Рихтер В. История медицины в России. Ч. 3. М., 1820. Прибавление. С. 112.

1088 Здесь и далее по книге М.Б. Мирского «Медицина России XVI–XIX веков». М., 1996. С. 113–121.

1089 ПСЗ. Т. 15. № 11454; Т. 44 (Ч. 2). С. 57–58.

1090 РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 285. Л. 308.

1091 Там же. Л. 309.

1092 Екатерина II. Записки (1907). С. 575.

1093 ЧОИДР. 1866. Кн. 4. С. 85.

1094 Штелин Я. Указ. соч. Т. 1. С. 207.

1095 Рихтер В. Указ. соч. С. 493.

1096 РГАДА. Ф. 14. № 170. Л. 20.

1097 РГАДА. Ф. 9. Оп. 5. № 43. Л. 6 об.

1098 Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 165.

1099 Рихтер В. Указ. соч. С. 493.

1100 РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 284. Л. 651.

1101 Там же. Л. 652.

1102 Левин Л. Российский генералиссимус герцог Антон Ульрих. СПб., 2000. С. 212.

1103 РГАДА. Ф. 6. On. 1. № 353 (ч. 1). Л. 1–1 об.

1104 РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 283. Л. 709–715 об.

1105 Корф М. Указ. соч. С. 178.

1106 Там же. С. 160.

1107 Левин Л. Указ. соч. С. 165.

1108 Там же. С. 152–153.

1109 Корф М. Указ. соч. С. 305.

1110 Левин Л. Указ. соч. С. 153–154.

1111 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. С. 80.

1112 РГАДА. Ф. 6. On. 1. № 353 (ч. 1). Л. 2.

1113 Biographie Peter des Dritten, Kaisers aller Reussen; zur unpartheyischen Ansicht der Wirkung der damaligen Revolution und zur Berichtigung der Beurtheilung des Charakters Catherinens II. Von Herrn von Saldern. Petersburg, 1800. S. 83.

1114 Со шпагой и факелом. С. 319–320.

1115 Там же. С. 296.

1116 РГАДА. Ф. 6. On. 1. № 353 (ч. 1). Л. 3.

1117 Корф М. Указ. соч. С. 305.

1118 Там же. С. 305–306.

1119 Там же. С. 309–311.

1120 Там же. С. 124.

1121 РА. 1905. Кн. 1. С. 372.

1122 Там же. С. 372–373.

1123 Корф М. Указ. соч. С. 126, 131.

1124 Там же. С. 126, 127–128.

1125 Левин Л. Указ. соч. С. 150–151.

1126 Корф М. Указ. соч. С. 147–148.

1127 Мирский М.М. Указ. соч. С. 96.

1128 Корф М. Указ. соч. С. 299.

1129 Там же. С. 300, 321–322.

1130 Левин Л. Указ. соч. С. 217.

1131 Там же. С. 218.

1132 Со шпагой и факелом. С. 298.

1133 Левин Л. Указ. соч. С. 219.

1134 Со шпагой и факелом. С. 299.

1135 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. С. 80.

1136 Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 164–165.

1137 РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 11. Л. 16.

1138 ргада. Ф. 286. Оп. 2. № 19. Л. 8.

1139 Там же. Л. 11.

1140 Там же. Л. 12.

1141 Там же. Л. 13.

1142 РГАДА. Ф. 286. Кн. 889. Л. 105.

1143 Храповицкий А.В. Указ. соч. С. 131, 179.

1144 КФЖ за 1796 год. СПб., 1897. Приложения. С. 117, 165; Санкт-Петербургские ведомости. 1796. № 97.

1145 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 64840. Л. 1–2.

1146 Рихтер В. Указ. соч. С. 517.

1147 РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 284. Л. 110.

1148 РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 285.

1149 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 42777.

1150 РГАДА. Ф. 14. On. 1. № 170. Л. 3 об.

1151 РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 284. Л. 109.

1152 РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 283. Л. 657.

1153 Там же. Л. 658.

1154 Там же. Л. 661 об.

1155 Там же. Л. 659 об.; Ф. 344.

1156 On. 1 (ч. 1). 1762. Л. 103 об. ни РГАДА. Ф. 10. On. 1. № 451. Л. 288–288 об.

1157 РГАДА. Ф. 10. On. 1. № 459. Л. 150–150 об.

1158 Там же. Л. 149.

1159 ргАДА. Ф. 10. On. 1. № 494. Л. 22; Ф. 248. Оп. 41. № 3475. Л. 40.

1160 ргАДА. Ф. 344. Алфавит делам Государственной Медицинской коллегии с 1764 до 1767 года. № 126. Л. 57.

1161 Рихтер В. Указ. соч. С. 463; РБС. СПб., 1903. С. 454.

1162 РГАДА. Ф. 14. № 170. Л. 6.

1163 РГАДА. Ф. 286. Кн. 889. Л. 51.

1164 РГАДА. Ф. 286. Кн. 889. Л. 51; Ф. 344. On. 1. Ч. 1. Л. 82 об.

1165 РА. 1886. № 3. С. 250.

1166 ргАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 283. Л. 384.

1167 Там же. Л. 387.

1168 Иванов О.Л., Лопатин В.С., Писаренко К А. Указ. соч. С. 310.

1169 РГАДА. Ф. 10. Он. 1. № 482. С. 44–45.

1170 РГАДА. Ф. 1239. Он. 3. № 53390. Л. 3 об.

1171 РГАДА. Ф. И. № 660. Л. 5.

1172 Дашкова Е.Р. Записки. С. 90, 91.

1173 Там же. С. 86.

1174 Порошин С. Записки. С. 111, 118, 152, 348–349.

1175 РБС. СПб., 1903. С. 454.

1176 Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 106.

1177 Там же. С. 562.

1178 Сб. РИО. Т. 10. СПб., 1872. С. 185.

1179 РГАДА. Ф. 248. № 7478. Л. 51–54.

1180 ЧОИДР. 1867. Кн. 1. С. 140.

1181 РБС. СПб., 1903. С. 454.

1182 Geheime Lebens– und Regierungsgeschichte Katharinens der Zweiten, Kaiserin von RuBlad. Bd. 1. S. 156.

1183 Дашкова Е.Р. Записки. M., 1987. C. 71.

1184 Екатерина II. Записки (1907). С. 567.

1185 РГАДА. Ф. 248. On. 60. Кн. 4909. Л. 164.

1186 РГАДА. Ф. 14. № 212. Л. 1–2.

1187 См.: Порошин С. Записки.

1188 РГАДА. Ф. 248. Оп. 60. Кн. 4909. Л. 684–684 об.

1189 Екатерина II. Записки (1907). С. 711.

1190 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 117.

1191 РА. 1866. Стб. 1308.

1192 РГАДА. Ф. 2. On. 1. № 137а. Л. 1–2.

1193 Дружников Ю.А. Ропша. Л., 1973. С. 3–4.

1194 Там же. С. 48–49.

1195 Там же. С. 51.

1196 http://www.hermitagemuseum.org/html_Ru/04/Ь2003/hm4_ 1 _011.html.

1197 Дюма А. Путевые впечатления в России. Т. 2. М., 1993. С. 301–302.

1198 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 203.

1199 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. S. 169.

1200 Со шпагой и факелом. С. 270, 296–297.

1201 Schumacher A. Geschichte der Thronentsetzung und des Todes Peter des Dritten. Hamburg, 1868. S. XV.

1202 Со шпагой и факелом. С. 298–300.

1203 РА. 1901. Кн. 1. С. 17–18.

1204 Екатерина II. Записки (1907). С. 567.

1205 Там же. С. 515.

1206 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 295.

1207 Там же. С. 277, 276.

1208 Со шпагой и факелом. С. 279; С. Пенчулидзев развивает другую мысль. Он считает, что Петр Федорович «находил особенное удовольствие смеяться над Разумовским, неспособным по природе к военным упражнениям» и «хотел его сделать придворным шутом» (Пенчулидзев С. История кавалергардов. Т. 2. СПб., 1901. С. 13, 20).

1209 Блок Г. Путь в Берду // Звезда. 1940. № 10. С. 213.

1210 «О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. М., 1983. С. 120.

1211 Со шпагой и факелом. С. 277.

1212 Там же. С. 278.

1213 Там же. С. 279.

1214 ОР РГБ. Ф. 219. Карт. 58. № 4. Л. 1–1 об.; Овчинников Р.В. По страницам исторической прозы А.С. Пушкина. М., 2002. С. 208, 217.

1215 Овчинников Р.В. Указ. соч. С. 197–198.

1216 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 397–398.

1217 Там же. С. 398.

1218 Там же. С. 395–396.

1219 Овчинников Р.В. Указ. соч. С. 212.

1220 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 297–298.

1221 Там же. С. 395–396.

1222 Овчинников Р.В. Указ. соч. С. 215.

1223 Со шпагой и факелом. С. 281.

1224 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 292.

1225 Екатерина II. Записки (1907). С. 341.

1226 Лобанов-Ростовский А.Б. Русская родословная книга. Т. 1. СПб., 1895. С. 248; текст жалованной грамоты (с. 443–444).

1227 РГАДА. Ф. 248. Оп. 41. № 3416. Л. 10.

1228 Лобанов-Ростовский А.Б. Указ. соч. С. 444.

1229 РГАДА. Ф. 248. Оп. 41. № 3291.

1230 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 301.

1231 Овчинников Р.В. Указ. соч. С. 198.

1232 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 294–296.

1233 Там же. С. 396.

1234 Дашкова Е.Р. Записки. С. 12.

1235 РА. 1904. № И. С. 420–421.

1236 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 3705. Старинные реестры и алфавит. Ч. 2. Л. 76 (1799 год); № 3707. Л. 155; № 3704. Ч. 2. Д. 3. Л. И (тут «Список разного звания людям, кои по рассмотрении Комиссиею дел оставлены в настоящих их местах без перемены участи»).

1237 Звезда. 1940. № И. С. 149.

1238 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 396.

1239 Там же. С. 394–395.

1240 Там же. С. 396–397.

1241 РГАДА. Ф. 286. On. 1. Кн. 752. Л. 84–85 об.

1242 РГАДА. Ф. 286. On. 1. Кн. 829. Л. 201; Кн. 861. Л. 455.

1243 РГАДА. Ф. 286. Оп. 2. № 109. Л. 705–707; Чернявский М.П. Генеалогия господ дворян, внесенных в родословную книгу Тверской губернии с 1787 по 1869. Тверь, 1869. Л. 210.

1244 Овчинников Р.В. Указ. соч. С. 205.

1245 Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 8. С. 485–486.

1246 Там же. С. 375.

1247 Там же. Т. 10. С. 599.

1248 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 184.

1249 Овчинников Р.В. Указ. соч. С. 211–212.

1250 PC. 1885. Т. 48. № 10. С. 71–72.

1251 Звезда. 1940. № 10. С. 210.

1252 Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. Т. 3. СПб., 1866. С. 669.

1253 Сб. РИО. Т. 19. СПб., 1876. С. 202.

1254 Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 335; Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. Т. 3. С. 668.

1255 PC. 1878. № 12. С. 591.

1256 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 202–203.

1257 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 305.

1258 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 186.

1259 КФЖ за 1764 год. С. 178, 191, 205.

1260 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3 (ч. 101). № 49464. Л. 133.

1261 РБС. СПб., 1912. С. 259–260.

1262 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3 (ч. 101). № 49464. Л. 132.

1263 Там же. Л. 132–142.

1264 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Указ. соч. С. 306.

1265 Сб. РИО. Т. 18. СПб., 1876. С. 461.

1266 Там же. С. 467.

1267 Сб. РИО. Т. 12. СПб., 1873. С. 53.

1268 РА. 1901. Кн. 1. С. 18.

1269 Сб. РИО. Т. 18. С. 439.

1270 Екатерина II. Записки (1907). С. 560, 561, 571–572, 576–577.

1271 Иванов О.А., Лопатин В.С., Писаренко К.А. Загадки русской истории. С. 309–310.

1272 Там же. С. 309.

1273 Со шпагой и факелом. С. 299.

1274 Вопросы истории. 1999. № 4–5.

1275 Рюльер К.-К. История и анекдоты о революции в России 1762 года // Переворот 1762 года. М., 1908. С. 67–68.

1276 Российский двор в XVIII веке. СПб., 2005. С. 260.

1277 Geheime Lebens– und Regierungsgeschichte Katharinens der Zweiten, Kaiserin von RuBlad. Bd. 1. S. 156–157.

1278 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. S. III.

1279 Ibid. S. 165–166.

1280 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 203.

1281 РБС. С. 472–473.

1282 Васильчиков А.А. Семейство Разумовских. Т. 1. СПб., 1880. С. 161–162.

1283 Там же. С. 164, 191.

1284 Там же. С. 309–310.

1285 РБС. С. 475.

1286 Васильчиков А.А. Указ. соч. С. 318.

1287 РБС. С. 471.

1288 Васильчиков А.А. Указ. соч. С. 107.

1289 Ломоносов М.В. Избранные произведения: В 2 т. Т. 2. М., 1986. С. 330–331.

1290 Порошин С. Записки. С. 301.

1291 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XII. С. 46–47.

1292 РГАДА. Ф. 7. № 2043. Ч. 1 (№ 38, 39).

1293 Там же. Кн. XII. С. 432–433.

1294 РА. 1890. № 12. С. 551.

1295 Книжные сокровища. К 275-летию Библиотеки АН СССР. Л., 1990. С. 144.

1296 Екатерина II. Записки (1907). С. 382–383.

1297 Там же. С. 384–385.

1298 Там же. С. 404.

1299 Записки императрицы Екатерины II. Репринтное издание. М., 1990. С. 266.

1300 РГАДА. Ф. 286. Оп. 2. № 23. Л. 260 об.

1301 Штелин Я. Указ. соч. С. 207.

1302 ЧОИДР. 1866. С. 117–118.

1303 Сб. РИО. Т. 18. С. 249.

1304 Порошин С. Записки. С. 346, 358.

1305 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 80. В РГАДА в Ф. 9 (Оп. 5. № 43. Л. 28 об.) имеется этот указ и на нем обозначено, что он подписан 24 марта.

1306 ЧОИДР. 1866. С. 101.

1307 Пыпин А.Н. Русское масонство XVIII и первой четверти XIX века. Пг., 1916. С. 92, 103.

1308 Там же. С. 133.

1309 Там же. С. 536.

1310 Пекарский 77. Дополнения к истории масонства в России XVIII столетия. СПб., 1869. С. 4.

1311 Там же. С. 5.

1312 РА. 1864. Стб. 99.

1313 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2065. Л. 33 об.

1314 Со шпагой и факелом. С. 292.

1315 Российский двор в XVIII веке. СПб., 2005. С. 222.

1316 РА. 1901. Кн. 1. С. 32.

1317 Цит. по: Державин Г.Р. Сочинения. Т. 9. СПб., 1883. С. 288, 293.

1318 Семнадцатый век. Кн. 2. С. 631–633.

1319 РА. 1879. Кн. 1. № 3. С. 363–364.

1320 РГАДА. Ф. 9. Оп. 5. № 43. Л. 38–38 об.

1321 Дашкова Е.Р. Записки. С. 54–55.

1322 РА. 1879. Кн. 1. № 3. С. 367.

1323 РГБ. Ф. 16. Карт. 16а. № 68. Л. 3.

1324 Там же. Л. 6–7.

1325 Дашкова Е.Р. Записки. С. 63.

1326 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 120.

1327 РБС. СПб., 1912. Суворов-Ткачев. С. 474.

1328 Шумигорский Е.С. Император Павел I. Жизнь и царствование. СПб., 1907. С. 14.

1329 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 120–121.

1330 Державин Г.Р. Записки. 1743–1812. М., 2000. С. 125.

1331 Со шпагой и факелом. С. 283.

1332 Там же. С. 299.

1333 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 200.

1334 Екатерина II. Записки (1907). С. 565.

1335 Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. С. 63, 69.

1336 РГАДА. Ф. 10. On. 1. № 482. С. 1.

1337 ГАРФ. Ф. 728. On. 1. № 174. Л. 24.

1338 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 124.

1339 Сб. РИО. Т. 18. С. 432.

1340 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 97.

1341 Там же.

1342 Там же. С. 97–98.

1343 Переворот 1762 года. С. 50.

1344 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 16–17.

1345 РГАДА. Ф. 248. Кн. 3431. Л. 199 (с этого листа начинаются екатерининские указы).

1346 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 21.

1347 РГАДА. Ф. 248. Кн. 3431. Л. 200–200 об.

1348 Пекарский П. История императорской Академии наук в Петербурге. Т. 1. СПб., 1870. С. 658–660.

1349 РГАДА. Ф. 10. On. 1. № 482. С. 55.

1350 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 98.

1351 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 90.

1352 РГАДА. Ф. 10. Он. 1. № 482. С. 21–37.

1353 Законодательство Екатерины II: В 2 т. Т. 1. М., 2000. С. 64.

1354 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 75.

1355 Екатерина II. Записки (1907). С. 571.

1356 Там же. С. 423.

1357 Там же. С. 536.

1358 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 75.

1359 Со шпагой и факелом. С. 285.

1360 Переворот 1762 года. С. 57.

1361 Со шпагой и факелом. С. 287.

1362 Екатерина II. Записки (1907). С. 566.

1363 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 75. Там же. С. 75–76.

1364 Там же. С. 76.

1365 Звягинцев А.Г., Орлов Ю.Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. М., 1994. С. 238; Рассказы бабушки. С. 65.

1366 РА. 1911. № 5. С. 22. Примеч.

1367 Со шпагой и факелом. С. 291.

1368 РА. 1879. Кн. 1. № 3. С. 368.

1369 Екатерина II. Записки (1907). С. 505.

1370 Там же. С. 563

1371 Там же. С. 76.

1372 РГАДА. Ф. 248. Оп. ИЗ. № 712. Л. 3.

1373 РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 205. Л. 5–5 об.

1374 РГАДА. Ф. 3. On. 1. № 10. Л. 4.

1375 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 76.

1376 РГАДА. Ф. 3. On. 1. № 10. Л. 5.

1377 РГАДА. Ф. 10. On. 1. № 482. С. 7–8.

1378 Там же. Л. 6–6 об.

1379 Там же. Л. 7.

1380 РГАДА. Ф. 248. Кн. 3431. Л. 49–49 об.

1381 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. S. 152–153.

1382 Со шпагой и факелом. С. 296.

1383 РГАДА. Ф. 279. Оп. 8. № 23602. Л. 313–315.

1384 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. S. 152–153.

1385 Geheime Lebens– und Regierungsgeschichte Katharinens der Zweiten, Kaiserin von RuBlad. Bd. 1. S. 150.

1386 PA. 1879. Кн. 1. № 3. C. 368.

1387 Русский двор в XVIII веке. М, 2005. С. 224.

1388 Biographie Peter des Dritten. Th. 2. S. 152.

1389 Ibid.

1390 Бильбасов В.А. Указ. соч. T. 2. С. 684.

1391 Biographie Peter des Dritten. S. 77–78.

1392 Русский двор в XVIII веке. СПб., 2005. С. 221.

1393 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 108–109.

1394 РГАДА. Ф. 10. On. 1. № 482. С. 37–38.

1395 Бильбасов В А. Указ. соч. Т. 2. С. 134–135. В РГАДА хранится «Правительствующего Сената дело о погребении бывшего императора Петра III», состоящее из одного этого протокола. Оно носит следы включения в другое более обширное делопроизводство – пагинацию 366 (РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. № 715. Л. 1–1 об.).

1396 Со шпагой и факелом. С. 302.

1397 РА. 1901. Кн. 1. С. 17–18.

1398 Иванов О А., Лопатин В.С., Писаренко К А. Указ. соч. С. 387–388.

1399 Екатерина II. Записки (1907). С. 573.

1400 Там же.

1401 ВйвсЫщ A.F. Anton Fridrich Btisching eigene Lebensgeschichte. S. 469; Исторический вестник. 1886. T. 25. № 7. С. 17.

1402 Со шпагой и факелом. С. 300–301.

1403 РГАДА. Ф. 2. On. 1. № 94. Л. 1–2 об.

1404 Там же. Л. 3–3 об.

1405 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 161.

1406 Записки княгини Е.Р. Дашковой. Лондон, 1859 (репринтное издание: М., 1990). С. 74.

1407 Екатерина II. Записки (1907). С. 567.

1408 Со шпагой и факелом. С. 298.

1409 Там же. С. 132.

1410 РГАДА. Ф. 286. Оп. 2. № 23. Л. 260 об.

1411 Екатерина II. Записки (1907). С. 233–234.

1412 Там же. С. 573.

1413 Там же. С. 572.

1414 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 516.

1415 Сб. РИО. Т. 7. С. 109, 133.

1416 August Ludwig Schlozer’s offentliche und privat Leben, von ihm selbst beschreiben. Gottingen, 1802. S. 108.

1417 РГАДА. Ф. 10. On. 1. № 482.

1418 Екатерина II. Записки. С. 561.

1419 Дашкова Е.Р. Записки. С. 70.

1420 РГАДА. Ф. 248. Оп. 41. № 3450. Л. 259.

1421 Там же. Л. 260.

1422 Сб. РИО. Т. 7. С. 319.

1423 Там же. С. 170.

1424 РГАДА. Ф. 248. Оп. 41. № 3453. Л. 316.

1425 Там же. Л. 317.

1426 Сб. РИО. Т. 7. С. 121, 123, 139.

1427 Там же. С. 232.

1428 Там же. С. 238–267.

1429 Там же. С. 299.

1430 Там же. С. 350–351.

1431 РГАДА. Ф. И. № 992. Ч. 1 (2). Л. 128.

1432 Там же. Л. 97 об.

1433 Там же. Л. 200 об.

1434 Там же. Л. 202–202 об.

1435 РГАДА. Ф. И. № 996. Л. 5.

1436 Сб. РИО. Т. 10. СПб., 1872. С. 42.

1437 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 520.

1438 РГАДА. Ф. 286. Оп. 2. № 23. Л. 261.

1439 Сб. РИО. Т. 10. С. 209.

1440 Штелин Я. Указ. соч. Т. 1. С. 379.

1441 Там же. С. 419.

1442 Там же. С. 17.

1443 Там же. С. 420–421.

1444 ЧОИДР. 1866. С. 101.

1445 КФЖ за 1773 год. С. 786–787.

1446 Штелин Я. Указ. соч. С. 16.

1447 Фонвизин Д.И. Сочинения. С. 241–244.

1448 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 80.

1449 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2126 (в тексте в скобках указана пагинация листов дела).

1450 РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2046 (ч. 6). Реестр решенным делам Тайной экспедиции 1763-го года. Л. 92–94.

1451 Орлов-Давыдов В. Указ. соч. Т. 1. С. 305.

1452 РГАДА. Ф. 286. Оп. 2. № 23. Л. 259.

1453 Там же. Л. 267.

1454 Там же. Л. 268–268 об.

1455 Там же. Л. 271 об.

1456 Гельбиг Г. Указ. соч. С. 200.

1457 Корф М. Указ. соч. С. 188, 190.

1458 Там же. С. 188–189.

1459 Там же. С. 190.

1460 Там же. С. 210.

1461 Там же. С. 207.

1462 Там же. С. 213.

1463 Там же. С. 215–216.

1464 Там же. С. 197.

1465 Там же. С. 198.

1466 Там же. С. 205.

1467 Там же. С. 193.

1468 Там же. С. 191–192.

1469 Там же. С. 192–193.

1470 Там же. С. 211.

1471 Там же. С. 212.

1472 Лиштенан Ф.-Д. Россия входит в Европу. М., 2000. С. 159.

1473 Переворот 1762 года. С. 32.

1474 Корф М. Указ. соч. С. 212–213.

1475 Там же. С. 212.

1476 Там же. С. 213–214.

1477 Там же. С. 217.

1478 Переворот 1762 года. С. 32–33.

1479 Сб. РИО. Т. 18. СПб., С. 272–273.

1480 Корф М. Указ. соч. С. 214–215.

1481 РГАДА. Ф. 9. Оп. 5. № 43. Л. 29–29 об.

1482 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 365.

1483 Корф М. Указ. соч. С. 217.

1484 ПСЗ. Т. XV. № 11445.

1485 Корф М. Указ. соч. С. 218.

1486 Там же.

1487 Там же. С. 214.

1488 Там же. С. 221–222.

1489 Там же. С. 222, 224.

1490 Сб. РИО. Т. 7. С. 170.

1491 Корф М. Указ. соч. С. 225.

1492 Там же. С. 225–226.

1493 Там же. С. 226.

1494 Там же. С. 228.

1495 Там же. С. 228–229.

1496 Там же. С. 229–230.

1497 Сб. РИО. Т. 7. С. 364.

1498 Корф М. Указ. соч. С. 232–233.

1499 Там же. С. 230.

1500 Там же.

1501 Там же.

1502 Там же. С. 231.

1503 Там же. С. 230.

1504 Сб. РИО. Т. 46. СПб., 1885. С. 406–408.

1505 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XI. С. 178.

1506 Цит. по: Левин Л. Указ. соч. С. 114

1507 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XI. С. 256–257.

1508 Корф М. Указ. соч. С. 288.

1509 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 127.

1510 Корф М. Указ. соч. С. 220–221.

1511 Екатерина II. Записки императрицы Екатерины II (1907). С. 35.

1512 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 300.

1513 Бильбасов В Л. Указ. соч. С. 351.

1514 Корф М. Указ. соч. С. 236.

1515 Там же. С. 236–237.

1516 Там же. С. 237.

1517 Там же. С. 238.

1518 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 354.

1519 Дашкова Е.Р. Записки. С. 88–89.

1520 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 353.

1521 Корф М. Указ. соч. С. 239.

1522 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 751.

1523 Там же. С. 354.

1524 Корф М. Указ. соч. С. 239–240.

1525 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 752.

1526 Корф М. Указ. соч. С. 247.

1527 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 775.

1528 Там же. С. 761.

1529 Корф М. Указ. соч. С. 241.

1530 Там же. С. 241–245.

1531 Там же. С. 245.

1532 Там же. С. 256–257.

1533 Там же. С. 247–248.

1534 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 762–763.

1535 Там же. С. 763.

1536 С6. РИО. Т. 46. СПб., 1885. С. 664–665.

1537 Корф М. Указ. соч. С. 246–247.

1538 Там же. С. 292.

1539 Пекарский П. Дополнения к истории масонства в России XVIII столетия. С. 8–9.

1540 Корф М. Указ. соч. С. 249.

1541 РГАДА. Ф. 248. Он. 41. № 3453. Л. 316.

1542 Корф М. Указ. соч. С. 250–251.

1543 Там же. С. 249.

1544 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 770.

1545 Корф М. Указ. соч. С. 249–250.

1546 Там же. С. 250.

1547 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 773.

1548 Корф М. Указ. соч. С. 251.

1549 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 773.

1550 Там же. С. 773, 774.

1551 Там же. С. 393.

1552 Корф М. Указ. соч. С. 292.

1553 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 393.

1554 Корф М. Указ. соч. С. 292.

1555 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 773.

1556 Там же. С. 774–775.

1557 Корф М. Указ. соч. С. 251–252.

1558 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 746.

1559 Там же. С. 795.

1560 Там же. С. 796.

1561 Корф М. Указ. соч. С. 235.

1562 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 745–746 (кавычки и пунктуация – наши).

1563 Там же. С. 748.

1564 Корф М. Указ. соч. С. 253.

1565 Там же. С. 255.

1566 Там же. С. 258.

1567 Там же. С. 269.

1568 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 785.

1569 Корф М. Указ. соч. С. 289.

1570 Там же. С. 255.

1571 Там же. С. 256.

1572 Там же. С. 261.

1573 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 783–784.

1574 Корф М. Указ. соч. С. 262–263.

1575 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 305.

1576 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 747.

1577 Корф М. Указ. соч. С. 262.

1578 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 788.

1579 Там же. С. 263.

1580 Там же. С. 266.

1581 Там же. С. 281–282.

1582 Там же. С. 282.

1583 Там же. С. 272.

1584 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 303.

1585 Там же. С. 268.

1586 Корф М. Указ. соч. С. 264, 266.

1587 Там же. С. 266.

1588 Там же. С. 267.

1589 Там же. С. 270.

1590 Там же. С. 267–268.

1591 Бильбасов В А. Указ. соч. С. 380.

1592 Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. С. 88.

1593 Там же. С. 88–89.

1594 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 303.

1595 Корф М. Указ. соч. С. 269.

1596 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 303–304.

1597 Там же. С. 306–307.

1598 Там же. С. 304.

1599 Корф М. Указ. соч. С. 269–270.

1600 Там же. С. 271–272.

1601 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 792–793.

1602 Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 89.

1603 Там же. С. 752.

1604 Там же. С. 751, 752.

1605 Там же. С. 797–798.

1606 Там же. С. 798.

1607 Там же. С. 798–799.

1608 Там же. С. 799.

1609 Корф М. Указ. соч. С. 273.

1610 Там же. С. 274.

1611 Там же. С. 274–275.

1612 Там же. С. 275.

1613 Там же.

1614 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 540—542

1615 Корф М. Указ. соч. С. 278–279.

1616 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 390–391.

1617 Там же. С. 544–546.

1618 Там же. С. 546–551.

1619 Пыпин АЛ. Указ. соч. С. 133, 538.

1620 Корф М. Указ. соч. С. 277.

1621 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 551–552.

1622 Там же. С. 553.

1623 Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 89.

1624 Там же.

1625 Сб. РИО. Т. 46. СПб., 1885. С. 199.

1626 Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 89.

1627 Там же.

1628 Корф М. Указ. соч. С. 293.

1629 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 392–393.

1630 Брикнер А. Указ. соч. С. 724.

1631 Лубяновский Ф.П. Указ. соч. С. 222.

1632 Валишевский К. Роман императрицы. С. 79; Он же. Сын великой императрицы. С. 13.

1633 Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 2.

1634 Самошенко В.Н. Исторические архивы Москвы и Петербурга: XVIII – нач. XX вв. М., 1990. С. 137.

1635 Шильдер ЛК. Указ. соч. С. 6.

1636 ЧОИДР. 1866. Кн. 4. С. 109.

1637 Там же. С. 85, 109.

1638 Там же. С. 87.

1639 Там же. С. 88–89.

1640 Там же. С. 92, 109.

1641 Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 334.

1642 Архив кн. Воронцова. Кн. 2. М., 1871. С. 106.

1643 Брикнер А. Жизнь Петра III // Русский вестник. 1883. С. 232.

1644 Бильбасов В.А. История Екатерины II. Т. 1. Берлин, 1900. С. 119.

1645 Там же. С. 120.

1646 Щербатов М. О повреждении нравов в России. Факсимильное издание. М., 1983. С. 116.

1647 ЧОИДР. 1866. Кн. 4. С. 110.

1648 Утро. Литературный и политический сборник, издаваемый М. Погодиным. М., 1868. С. 354–355.

1649 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XII. М., 1993. С. 325.

1650 Записки императрицы Екатерины II. Лондон, 1859. С. 264.

1651 Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 75.

1652 Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова. Т. 2. С. 109.

1653 Русский двор в XVIII веке. М., 2005. С. 207.

1654 Русский архив. 1899. № 2. С. 240–241.

1655 КобекоД. Цесаревич Павел Петрович (1754–1796). СПб., 2001. С. 56–57.

1656 Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. С. 75.

1657 Греч Н.И. Указ. соч. С. 85.

1658 Лиштенан Ф.-Д. Указ. соч. С. 295.

1659 Сб. РИО. Т. 110. С. 331.

1660 Записки императрицы Екатерины II. С. 267.

1661 Барсуков Н. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн. 7. СПб., 1893. С. 300–307.

1662 Архив кн. Воронцова. Кн. 2. С. 98—106.

1663 Рюльер К. Указ. соч. С. 15–16.

1664 Загоровский А. О разводе по русскому праву. Харьков, 1884. С. 303, 305–308, 320–324.

1665 РГАДА. Ф. 286. On. 1. Кн. 375. Л. 96 об.; Волков Н.Е. Двор русских императоров в его прошлом и настоящем. Ч. 4. СПб., 1900. С. 183.

1666 Успенский А.И. Словарь художников, в XVIII веке писавших в императорских дворцах. М., 1913. С. 60–62.

1667 РГАДА. Ф. 2. On. 1. № 80. Л. 2.

1668 PC. 1915. № 12. С. 373.

1669 Валишевсшй К. Роман императрицы. С. 75–77.

1670 Там же. С. 77–78.

1671 Рюльер К. Указ. соч. С. 16.

1672 Там же. С. 16–17.

1673 PC. 1915. № 12. С. 378; 1916. № 2. С. 281.

1674 PC. 1916. № 2. С. 283.

1675 Дашкова Е.Р. Записки. С. 282.

1676 PC. 1915. № 12. С. 373; 1916. № 2. С. 280.

1677 Записки императрицы Екатерины II. С. 265–266. Подлинники этих писем нам не удалось найти, что не позволяет их точно датировать и относиться с полным доверием.

1678 Вестник Европы. Т. 1. СПб., 1908. С. 68.

1679 РГАДА. Ф. 931. Оп. 2. Д. 1107.

1680 ЦИА г. Москвы. Ф. 203. Оп. 747. Д. 457. Л. 161; Д. 507. Л. 341; Оп. 745. Д. 188. Л. 291 об.

1681 Русский двор в XVIII веке. С. 210.

1682 Рюльер К. Указ. соч. С. 33. К. Писаренко говорил нам о том, что в АВПР видел письмо Воронцова к Чернышеву от марта 1762 года, в котором говорилось о вызове С. Салтыкова в Петербург.

1683 Со шпагой и факелом. С. 287.

1684 РБС. Т. 18. СПб., 1904. С. 119–120.

1685 РГАДА. Ф. 11. On. 1. Д. 946. Л. 317–318; найдено В.С. Лопатиным, которому мы выражаем благодарность за указание на этот документ.

1686 ЦИА г. Москвы. Ф. 203. Он. 747. Д. 541. Л. 49а; Он. 745. Д. 44. Л. 193. Исповедные ведомости сдавались в духовную консисторию, как правило, в конце сентября – начале октября. В указанной метрической ведомости за 1785 год под 26 января М.П. Салтыкова впервые названа вдовой и ошибочно генерал-майоршей.

1687 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 61485. Л. 12 об. Приношу благодарность К. Писаренко за это сообщение.

1688 Греч Н.И. Указ. соч. С. 85–86.

1689 Долгоруков 77. Петербургские очерки. М., 1992. С. 460–461.

1690 Цареубийство И марта 1801 года. СПб., 1907. С. 275.

1691 Воспоминания Виже-Лебрен. С. 80.

1692 Валишевский К. Сын великой императрицы. С. 51–52.

1693 Долгоруков П.В. Указ. соч. С. 257, 460–461.

1694 Там же. С. 101.

1695 Валишевский К. Указ. соч. С. 53.

1696 Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 532.

1697 РА. 1874. Стб. 1328.

1698 Греч Н.И. Указ. соч. С. 85.

1699 Цит. по: Валлоттон А. Александр I. М., 1991. С. 15–16; Старина и новизна. 1914. Кн. 18. С. 89.

1700 Порошин С. Записки, служащие к истории его императорского высочества Павла Петровича. СПб., 1881. С. 46, 375.

1701 Там же. С. 13.

1702 PC. 1877. № 4. С. 580.

1703 Головина В Л. Записки. М., 1911. С. 167.

1704 Массон Ш. Указ. соч. С. 84.

1705 Цареубийство И марта 1801 года. С. 25–26.

1706 Головкин Ф. Двор и царствование Александра I. С. 146–147.

1707 Там же. С. 103.

1708 РА. 1912. Кн. 1. № 1. С. 26.

1709 Головкин Ф. Указ. соч. С. 103.

1710 Там же. С. 123.

1711 Чарторижский А. Мемуары князя Адама Чарторижского. Т. 1. М., 1912. С. 119.

1712 Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 54.

1713 Сб. РИО. Т. 18. СПб., 1876. С. 83.

1714 Рюльер К. Указ. соч. С. 24.

1715 РГАДА. Ф. 2. On. 1. № 80. Л. 17, 18.

1716 Там же. Л. 27.

1717 Там же. Л. 49.

1718 Там же. Л. 51.

1719 Законодательство Екатерины II: В 2 т. Т. 1. М., 2000. С. 65.

Примечания

1

Обращает на себя внимание написание А.Г. Орловым фамилии Г.А. Потемкина: Потiôмкин, то есть как произносилось в XVIII веке и произносится сейчас (в отличие от написания); кроме того, в цитированном письме также написаны слова рублiôв, всiô. Сочетание iô впоследствии было заменено Н.М. Карамзиным на ё (некоторые исследователи полагают, что это изменение внесла Е.Р. Дашкова).

2

В письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года Екатерина II пишет, что сначала (то есть до поездки в Ропшу) она дала Петру Федоровичу «для охраны его особы» «шесть офицеров и несколько солдат». Однако в особой записке, очень близкой по содержанию к упомянутому письму, императрица сообщает о том, что уже в Петергофе дала для охраны Петра Федоровича «четырех офицеров, под начальством Алексея Орлова» (Екатерина II. Записки. С. 566, 509).

3

Вот что писал Болотов о голосе Петра Федоровича: «Голос у него был очень громкий, скаросый (по В. Далю, скоросый — сердитый, сварливый. – О. И.), неприятный, и было в нем нечто особое и такое, что отличало его так много от всех прочих голосов, что можно было его не только слышать издалека, но и отличать от всех прочих» (Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им для своих потомков. М., 1993. Т. 2. С. 111). Кричал же Петр Федорович по-немецки, поскольку, как рассказывал Н.И. Панин, только на этом языке и говорил (РА. 1879. Кн. 1. № 3. С. 364).

4

Примечательно, что в Петербурге в 1762 году был отчеканен червонец с портретом Петра III и также без обозначения номинала (Уздепиков В.В. Монеты России. 1700–1917. С. 25).

5

«…А устные повеления через третье лицо, – писала Екатерина II в своих «Записках», – строго говоря, могли быть плохо поняты и подвергнуться тому, что их также плохо передадут, как плохо примут и поймут» (Екатерина II. Указ, соч. С. 437). Можно предположить, что этот вывод был сделан ею еще в бытность великой княгиней.

6

Барон Ассебург занимался этим вопросом еще при жизни Петра Федоровича, но после его свержения переговоры были приостановлены.

7

Мы специально пытались найти какие-либо бумаги того времени, связанные с именем В.И. Суворова.

8

Курсивом обозначен текст упомянутой приписки.

9

Эти сведения расходятся с тем, что сообщала в письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года Екатерина II: что она «для охраны особы» Петра III дала шесть офицеров и несколько солдат (Екатерина II. Указ. соч. С. 566). Вероятно, Панин лишь исполнил в данном случае волю императрицы.

10

Хотя, если говорить строго, формулировка упомянутого манифеста – «вчерашнего вечера получили Мы другое (известие. – О. И.), что он волею Всевышнего Бога скончался» – не говорит точно о дате этого события, а только о времени получения известия. Тут стоит заметить, что Г. Гельбиг указывает на то, что нота, отправленная в иностранные посольства по случаю смерти Петра Федоровича, была без подписи и даты (Biographie Peter des Dritten. Tubingen, 1809. Th. 2. S. 171).

11

Вполне вероятно, что у Петра Федоровича мог возникнуть хорошо известный неврогенный понос.

12

О судьбе части архива графа Ф.В. Ростопчина в приложении приводится специальная статья.

13

Так в подлиннике.

14

Странно, что в упомянутых копиях ОР3 отсутствует КР. Нельзя исключить, что они восходят к Екатерине Павловне, но это не рука Ф.В. Ростопчина. У одной из копий, написанной на половине листа, сохранилась часть филиграни, по которой можно лишь приблизительно датировать бумагу – не ранее 1806 года. Кстати сказать, этот листок долго носился в сложенном состоянии, и складки вытерлись.

15

Эту информацию сообщил М.Н. Лонгинову его брат, Дмитрий.

16

Глава 2 25-го тома содержит описание кончины Петра Федоровича: «смерти насильственной» (XIII, 108).

17

В нашей работе «Из истории династических документов» эта версия оспаривается.

18

Весьма любопытно, что Николай I и Блудов придерживались диаметрально противоположных точек зрения в оценке Екатерины II. Император, еще от своей матери получивший предубеждение против Екатерины, называл ее обыкновенно «черною женщиной», распространяя свою ненависть «не только к лицу ея, но и ея учреждениям» («Записки» Екатерины II. С. VII). Д.Н. Блудов, напротив, считал, что Екатерина нисколько не виновна в тех злодействах, «в коих упрекают ее иностранные писатели и о которых так горько слушать русскому почитателю ее» (РА. 1907. № 1. С. 0162).

19

Напомним, что в этом же сборнике опубликован текст ОР3.

20

Участие Г.Н. Теплова в ропшинских событиях не вызывает сомнения. Надо сказать, что замечание Дашковой о нем: «Неправда, что Теплов был послан в Ропшу» – не совсем ясное. Это можно трактовать и как: Теплов не был в Ропше, и как: Екатерина II не посылала его в Ропшу. О приятельских отношениях Теплова и Дашковой в ту пору известно. Княгиня утверждает, что она подала идею привлечь к заговору Теплова (Дашкова Е.Р. Записки. 1987. С. 63; Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. М., 1994. С. 120). Скорее всего, Дашкова хорошо знала, что произошло в Ропше, если не от Екатерины, то от ее знакомых, бывших там с А.Г. Орловым. Но в основном тексте «Записок» она решила ограничиться приведенной выше фразой «Однако довольно об этом несчастном государе…». Похоже, Дашкова знала истину, но не хотела о ней говорить. Как раз в этом месте княгиня должна была излить весь свой гнев на А. Орлова, но она молчит и отправляет всю свою эффектную сцену с его письмом в примечание к другому месту.

21

Нельзя исключить того, что ревнивый к царским почестям Ф.В. Ростопчин с большим неудовольствием следил за приближением сына княгини Дашковой к Павлу I (Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 200–202). Кроме того, стоит добавить, что, если верить одной из гравюр Павла Михайловича, он «российский генерал-адъютант, лондонского философического и других ученых обществ член».

22

Сам же Ростопчин в «Записках о 1812 годе» рассказывал, как он отказывался от этой должности (Ростопчин Ф.В. Ох, французы! М., 1992. С. 246–247).

23

Так же она поступила, по воспоминаниям М.А. Дмитриева, и с «Запиской о древней и новой России» Н.М. Карамзина, которую просила у историка написать для «своего собственного прочтения и хранить в тайне», а потом все-таки показала брату (Дмитриев МЛ. Московские элегии. М., 1985. С. 182).

24

Не исключено, что в этом воспоминании перепутаны сын и отец – Алексей Иванович Мусин-Пушкин (1744–1817).

25

О том, что Нелидова уже восемь месяцев жила в Смольном монастыре, поссорившись с женой Павла Петровича, пишет в «Последнем дне…» сам Ростопчин! Согласно камер-фурьерскому журналу за 1796 год, она появилась при дворе только 28 ноября.

26

На самом деле присутствовало и то и другое. Об этом мы расскажем далее в приложении к статье «Смерть Екатерины II и судьба графа А.Г. Орлова-Чесменского».

27

Вспомним слова оттуда: «В самый день смерти матери Павел приказал графу Ростопчину запечатать и потом разобрать ее бумаги. Вместе с знаменитою запискою полуграмотного Алексея Орлова… Ростопчин нашел и эти мемуары».

28

На самом деле в куракинской копии (в каждом из двух томов – 1-я и 2-я части «Записок» Екатерины II) на отдельных листах (как бы шмуцтитулах) сделаны две одинаковые записи, которые приводятся ниже. Подробно об этом речь идет в нашей работе «Из истории династического документа».

29

В приложении приводятся результаты соответствующей экспертизы ОР1, ОР2 и ОР3, опубликованные в журнале «Наука в России» № 3 за 2002 год.

30

Товарищи А.Г. Орлова по перевороту, а затем его противники называли его очень хитрым (об этом пойдет речь в следующем очерке).

31

Как-то, правда значительно позднее, А.Г. Орлов-Чесменский давал своему приятелю следующую рекомендацию: «Буде ты войдешь с ним в переписку, должно велику осторожность иметь и на бумаге, чтоб не шатко не валко было, да не к чему бы было и прицепок делать» (Орлов-Чесменский А.Г. Архив села Михайловского. Ч. 1. С. 7–8).

32

Подобный случай произошел в конце 1762 года с письмом Ст.-А. Понятовского, когда подвергся нападению везший его курьер. «Последний курьер, – писала Екатерина II к Понятовскому, – везший ваше письмо к Брейтелю, едва не лишился жизни от рук грабителей и было бы очень мило, если бы мой пакет был вскрыт и доложен по министерству» (Екатерина II. Записки. 1907. С. 580).

33

Рюльер писал: «Вдруг является тот самый Орлов – растрепанный, в поте и пыли, в изорванном платье, с беспокойным лицом, исполненным ужаса и торопливости. Войдя в комнату, сверкающие и быстрые глаза его искали императрицу. Не говоря ни слова, она встала, пошла в кабинет, куда и он последовал; через несколько минут она позвала к себе графа Панина, который был уже наименован ею министром. Она известила его, что государь умер, и советовалась с ним, каким образом публиковать о его смерти народу…» (Рюльер К. Переворот 1762 года. С. 68–69).

34

Балаганный стиль его знаменитых афишек 1812 года весьма напоминает стиль и дух ОР3.

35

В этом отношении стоит вспомнить характеристику, данную Ростопчину С.П. Жихаревым. «Я заслушался гр. Ростопчина, – пишет он, – что это за увлекательный образ изъяснения – анекдот за анекдотом; одной чертой так и обрисует человека, и между тем о своей личности ни слова» (Жихарев С.П. Записки современника. Т. 1. Л., 1989. С. 56).

36

Если это и не правда, то хорошо придумано (фр.).

37

Нам неизвестны отрицательные отзывы графа Алексея Григорьевича о Ростопчине.

38

Примечательно, что оба графа были соседями. Сохранилось письмо Орлова-Чесменского к своему управляющему от 31 марта 1800 года, в котором граф Алексей Григорьевич пишет «о промене земли с графом Ростопчиным» (ОР РГБ. Ф. 219. Карт. 58. № 3. Л. 1).

39

новлению об их напечатании мартом 1907 года. В конце своей заметки Бартенев пишет: «Нельзя не пожелать, чтобы Записки великой государыни были изданы в подлиннике, и в подобающем им виде» – и ничего не говорит о том, что в появившемся академическом издании были купюры и почти полностью отсутствовал требуемый им исторический комментарий.

40

Говоря об авторстве «Антидота», Бартенев замечает: «Ныне А.Н. Пыпин неопровержимо доказал, что написала его Екатерина. Честь ему и слава за его прекрасный труд. Некогда президент Академии наук граф В.Н. Панин заявлял, что он выйдет в отставку, если академики выберут этого ученого в свои сочлены. Прошли года, и он доказал, что вполне достоин академического кресла. Пожелаем ему полного успеха в настоящей работе, которая, конечно, продлится на целый ряд новых томов».

41

В переводе с английского в герценовском издании это место звучит так: «Прежде чем расстался с Петербургом (?), он написал две или три небольших записки императрице; в одной, как я узнала, он произнес ясное и решительное отречение от короны; назвав некоторые лица, которых он желал иметь при себе, он не забыл упомянуть о некоторых необходимых принадлежностях своего стола, между прочим просил отпускать ему вдоволь бургундского, табаку и трубок» (Записки княгини Е.Р. Дашковой. Лондон, 1859. С. 61–62).

42

Кстати сказать, сама Екатерина II в «Обстоятельном манифесте» так рассказывает о предложении, сделанном ей Петру Федоровичу: «По таковым добровольным его к нам отзывам своеручным, видя, что он еще способ имеет с голстинскими полками и некоторыми малыми полевыми при нем случившимися командами вооружиться противу нас и нас понудить ко многому неполезному для отечества нашего снисхождению, имея в руках своих многих знатных двора нашего мужеска, и женска пола людей, к погублению которых наше бы человеколюбие никак нас не допустило и скорее бы убедило попустить может быть прешедшее зло отчасти восстановить некоторым с ним примирением для избавления в руках его находящихся персон, которых он умышленно, уведомившися о возмущении, предпринятом противу его для освобождения отечества, в залог к себе захватил в дом Ораниенбаумский; все тогда при нас находящиеся знатные верноподданные понудили нас послать к нему записку с тем, чтоб он добровольное, а непринужденное отрицание письменное и своеручное от престола российскаго в форме надлежащей, для спокойствия всеобщаго, к нам прислал, ежели он на то согласен; которую записку мы с тем же генералом майором Измайловым к нему и отослали(курсив наш. – О. И.) (Законодательство Екатерины II. Т. 1. С. 68).

43

Шумахер так передает слова Петра Федоровича, узнавшего о бегстве супруги из Петергофа: «Все, чего я желаю, – это либо свернуть ей шею, либо умереть прямо на этом месте» (Шумахер А. Со шпагой и факелом. С. 285).

44

Примечательно, что о такой же подписи говорит Гельбиг в «Биографии Петра Третьего» (с. 152).

45

Этот факт подтверждается Я. Штелиным: «По просьбе дам государь распускает гарнизон по квартирам и переходит в Японскую залу большого дворца. Тут ему несколько раз делается дурно, и он посылает за священником тамошней русской церкви».

46

Но, как мы знаем из «Обстоятельного манифеста», Екатерина II все-таки послала Петру Федоровичу какую-то записку.

47

В упоминавшейся выше записке «Похождение известных петербургских действ» этот факт подтверждается. Ее автор сообщает: «Андрей Гудович оному офицеру досадно говорил: “Как де ти посмел своего природнаго государя арестовать”, за что получил… множество ударов» (Осмпадцатый век. Кн. 2. С. 633). Факт избиения Гудовича подтверждают и другие, например А. Шумахер (Шумахер Л. Указ. соч. С. 292).

48

Правда, просматриваются еще две чуть заметные вертикальные складки, возможно от первоначальной попытки, от которой отказались.

49

В сборнике «Переворот 1762 года» дан следующий перевод этого письма: «Сударыня, я прошу Ваше величество быть уверенной во мне и не отказать снять караулы от второй комнаты, так как комната, в которой я нахожусь, так мала, что я едва могу в ней двигаться. И так как Вам известно, что я всегда хожу по комнате и что от этого распухнут у меня ноги. Еще я Вас прошу не приказывать, чтобы офицеры находились в той же комнате со мной, когда я имею естественные надобности – это невозможно для меня; в остальном я прошу Ваше величество поступать со мной по меньшей мере, как с большим злодеем, не думая никогда его этим оскорбить. Отдаваясь Вашему великодушию, я прощу отпустить меня в скором времени с известными лицами в Германию, Бог ей заплатит непременно, Ваш нижайший слуга Петр. Р. S. Ваше величество может быть уверенной во мне, что я ни подумаю ничего, ни сделаю ничего, что могло бы быть против ее особы или ее правления» (Переворот 1762 года. 2-е изд. М., 1908. С. 142–143; курсив наш. – О. И.). В этом переводе (в выделенном ними тексте), несомненно, ошибка.

50

В упомянутом сборнике «Переворот 1762 года» перевод выглядит так: «Ваше величество, если Вы совершенно не желаете смерти человеку, который достаточно уже несчастен, имейте жалость ко мне и оставьте мне мое единственное утешение Елизавету Романовну. Вы этим сделаете большее милосердие Вашего царствования; если же ваше величество пожелало бы меня видеть, то я был бы совершенно счастлив. Ваш нижайший слуга Петр».

51

Сюртук (фр.).

52

Соломенный (фр.).

53

Слово не переведено нами.

54

Стоит заметить, что и в сборнике «Переворот 1762 года», как и у Н.К. Шильдера, эти слова переводятся как «ваш нижайший слуга».

55

Об этой особенности Петра Федоровича пишет и Штелин (ЧОИДР. 1866. Кн. 4. С. 75).

56

Правда, граф Мерси, поправляя себя о втором письме в другой (приведенной нами выше) депеше, сообщал: «По внушению фельдмаршала Миниха, он написал очень смиренное письмо к здешней монархине, в котором сдается ей, между прочим, в весьма трогательных выражениях дает ей заметить, что охотно уступает правление в полной надежде, что она окажет ему, как своему супругу, надлежащее снисхождение».

57

Кстати сказать, обращает на себя эта формулировка; не в Германию, не в Голштинию, а в «чужие края» – «чужие» для кого: Петра Федоровича или Екатерины?

58

Сам барон Гольц, докладывавший Фридриху II о передаче орденов и попавший в нелепое положение с упомянутой цепью, писал от 10 (21) июля:

«…Канцлер передавал мне и цепь этого ордена, предполагая, что я вручал ее покойному императору вместе с другими знаками отличия, но, так как мне положительно не известно, для кого и как эта цепь находится при здешнем дворе, то я и не решился ее взять» (РА. 1901. Кн. 1. С. 11). Возможно, эта цепь была получена по особым каналам, которыми пользовался Петр Федорович, чтобы передавать прусскому королю секретные сведения (Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987. С. 54).

59

Граф А.Ф. Ростопчин передавал в «Русский архив» некоторые исторические бумаги отца и раньше. Так, публикуя письмо графа Федора Васильевича к великой княгине Екатерине Павловне, П.И. Бартенев сделал следующее примечание: «Печатается с современного списка, поступившего в Русский Архив в числе разных бумаг графа Ростопчина от сына его графа Андрея Федоровича» (РА. 1876. Кн. 1. С. 374). В 1878 году в «Русском архиве» было опубликовано письмо графа Ф.В. Ростопчина «О состоянии России в конце Екатерининского царствования» (Там же. 1878. № 3. С. 292).

60

Мы решили опустить этот значительный по объему документ, который не даст много информации читателю.

61

В тексте настоящей статьи используется несколько изданий «Записок» Дашковой: 1. Записки княгини Е.Р. Дашковой. Репринтное воспроизведение издания 1859 года. М., 1990 (для сокращения в тексте статьи называемое Герценовское издание или ГИ; для уменьшения количества сносок ссылки на него в самом тексте с указанием ГИ); 2. Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М.: МГУ, 1987 (в ссылках на это издание в тексте указываются только страницы; в сносках: ЗД. 1987); 3. Записки княгини Дашковой. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1907 (в тексте цитат и сносках указывается на более доступное издание, являющееся перепечаткой указанного: Екатерина Дашкова. Записки. 1743–1810. Л., 1985, обозначаемого как ЗД. 1985); 4. Memoi-ren der Furstin Daschkoff. Zur Geschichte der Kaiserin Katharina II. Bd. I–II. Hamburg, 1857 (далее в цитатах: Memoiren. 1857); 5. Записки княгини Екатерины Дашковой. СПб.: Лит. – науч. книгоиздательство, [1911] (в цитировании: ЗД. 1911). Последнее издание выполнено небрежно, с пропусками; редактор признает, что не стремился к дословному переводу, который предназначался «для широкой публики». Весьма характерна строка из введения: «Для настоящего издания перевод сделан с английского экземпляра (?) “Записок”» (VI).

62

П.И. Бартенев, публикуя текст, заметил: «Это лишь окончание большого письма».

63

Автор оставляет для писателей версию неразделенной любви Екатерины Дашковой к Алексею Орлову, которая обратилась в лютую ненависть. Правда, граф Дж. Бекингемшир, автор «Секретных мемуаров», являвшийся британским послом в России в 1762–1765 годах, писал о Дашковой: «Княгиня Дашкова, дама, чье имя, как она того несомненно желает, останется в памяти следующих поколений, замечательно хорошо сложена и производит приятное впечатление. Когда на какой-то момент ее бурные страсти засыпают, ее лицо приятно и манеры становятся способными возбудить такие чувства, которые едва ли когда-либо были известны ей самой. Но хотя лицо ее красиво и черты его совсем недурны, общий вид его таков, как будто искусный художник пожелал изобразить с пристойностью одну из тех многих дам, изображениями утонченной жестокости которых полны трагические журналы».

64

Граф Дж. Бекингемшир передает один из слухов, кочевавших по петербургским гостиницам того времени: «В ранние годы у м-ра Панина была связь с женой брата великого канцлера графа Романа Воронцова… На смертном одре эта дама заверила м-ра Панина, что княгиня Дашкова, которая при том присутствовала, его дочь. Поскольку он всегда искренне говорит о ней с нежностью и не пытается скрывать, сколько времени проводит с ней наедине, те, кто лучше всего его знают, утверждают, что в высшей степени возможно, что им движет не любовная интрига; беспристрастие заставляет верить, что его привязанность носит исключительно отцовский характер, а их общение невинно». Сама Дашкова прекрасно знала об этих слухах и в «Записках» писала по этому поводу следующее: «Тут уместно будет сказать о родственных связях моего мужа с Паниными. Братья Панины приходились кузенами моей свекрови: их матери, урожденные Еверлаковы, были сестрами; одна вышла замуж за Леонтьева, другая – за Панина. Сыновья ее доводились моему мужу дядьями. Младший Панин (Петр Иванович. – О. И.) – генерал – находился в армии во время войны с Пруссией. Старший был назначен посланником, когда я была еще младенцем; впервые я увидела его в сентябре после нашего возвращения из Ораниенбаума. Встречались с ним мы очень редко до поры, пока окончательно не созрел заговор против Петра III. Старший Панин был очень дружен с моим мужем и с благодарностью вспоминал о доброте, какую выказывал им отец князя, когда братья были молоды. После революции я стала мишенью для клеветы завистников, и тогда ни родственные связи между нами, ни моя любовь к мужу не помешали одним называть этого уважаемого человека моим любовником, другим – моим отцом и утверждать, что он был возлюбленным моей матушки. Если бы не серьезные услуги, которые он оказал моему мужу, и если бы он не был благодетелем моих детей, я бы возненавидела его за то, что по его милости порочилась моя репутация. Скажу откровенно, я больше уважала брата-генерала за его солдатскую прямоту и твердость, что соответствовало моему характеру, и, когда была жива его первая жена (которую я чтила и любила от всего сердца), я чаще навещала семью генерала, нежели посланника. Но довольно о сем предмете, вспоминать об этом мне тяжело даже теперь» (Дашкова, 1987. С. 55; курсив наш. – О. И.). Реальным является факт опекунства Н.И. Панина над княгиней Е.Р. Дашковой, принятого им в 1764 году (РГАДА. Ф. 248. Оп. 60. Кн. № 4909. Л. 202).

65

Вспомним слова Дашковой!

66

Сама Дашкова писала: «Я должна напомнить моим читателям, что этим запискам суждено явиться в свет после моей смерти; поэтому было бы несправедливо обвинять меня в тщеславии…» (ЗД. 1990. С. 120).

67

Вот как Дашкова рассказывает о разговоре с А.Г. Орловым: «Ступайте и скажите Рославлеву, Ласунскому, Черткову и Бредихину, пусть они, не теряя времени, отправляются в свой полк и находятся там, готовясь встретить императрицу (Измайловский полк был первым на ее пути). Затем вы, либо кто-то из ваших братьев, должны молнией мчаться в Петергоф и от моего имени сказать ее величеству, чтобы она не мешкая садилась в присланную за ней наемную карету и ехала в Измайловский полк, где ее тотчас провозгласят государыней. Передайте ей: нужно спешить, опасно потерять даже минуту, я не пишу ей, дабы вас не задерживать. Скажите также, что мы разговаривали на улице и я умоляла вас ускорить ее приезд, тогда императрица поймет всю важность прибытия сюда без промедления. Прощайте. Возможно, этой ночью я выеду ей навстречу…»

Через некоторое время к Дашковой приехал Ф.Г. Орлов. Дашкова пишет: «Не прошло и часа, как раздался стук в ворота. Я вскочила с кровати, вышла в соседнюю комнату и велела впустить пришельца. Передо мной стоял незнакомый приятный молодой человек, который оказался четвертым братом Орловых.

Он пришел спросить, действительно ли нужно спешить с прибытием императрицы в Петербург и не напугаем ли мы ее понапрасну. Услыхав эти слова, я потеряла самообладание от гнева и тревоги; думаю, мои выражения были слишком оскорбительны для высокомерных братьев. Я требовала объяснить, почему они медлят с исполнением моего приказания Алексею Орлову. “Теперь речь идет не о том, можно ли обеспокоить императрицу, – сказала я. – Лучше привезти ее сюда без чувств, чем рисковать, что, оставшись в Петергофе, она всю жизнь будет несчастной или вместе с нами взойдет на эшафот. Скажите вашему брату, чтобы он не медля скакал в Петергоф и привез императрицу прежде, чем Петр III последует чьему-нибудь разумному совету и пришлет ее сюда либо приедет в Петербург сам и разрушит то, что было угодно свершить Провидению (а вовсе не нам) для спасения России и императрицы”. Убежденный моими доводами, младший Орлов перед тем, как уйти, поручился, что брат исполнит мои пожелания». С.М. Соловьев считал, что посещения Орловыми Дашковой не были случайными и имели цель узнать, что она делает. А скорее не только она, но и члены панинской партии.

68

К сожалению, мы не знаем, как это место выглядит в английском издании.

69

Полагаем, однако, что императрица в глубине души не особенно обижалась на отсутствие Дашковой в самый важный момент переворота, так как та своей излишней активностью могла только помешать делу, как отчасти она мешала при его подготовке (отчасти же, не ведая того, своей плохо скрываемой активностью, возможно, прикрывала деятельность настоящих заговорщиков).

70

Явный намек на Екатерину и Орловых.

71

Если верить «Запискам» Дашковой.

72

Следовательно, при этой некрасивой сцене присутствовали и другие лица.

73

Факт подтверждается документально записью: «И.И. Бецкому на раздачу тем, кои были при делании короны – 4200 руб.» (РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 53390. Л. 6).

74

В переводе с английского издания эта фраза выглядит так: «Я невыразимо страдаю при этой смерти; вот удар, который роняет меня в грязь» (Записки княгини Е.Р. Дашковой. Лондон, 1859. С. 74). У А.Г. Брикнера перевод того же места выглядит так: «Эта смерть наводит на меня ужас; этот удар меня сокрушает» (Брикнер А.Г. История императрицы Екатерины Второй. М., 1998. С. 138).

75

Утверждение примечательное, больше относящееся к автору, чем к заговорщикам.

76

Кстати сказать, если верить А. Шумахеру, и такой вариант был возможен. Датский дипломат рассказывает об одном эпизоде во время перевозки Петра Федоровича и его спутников в Петергоф: «По пути они встречали один военный пост за другим, и [император] едва избежал опасности быть со всем своим обществом разнесенным в куски выстрелом из одной шуваловской гаубицы. Канонир совсем уже собрался выпалить, но в то же мгновение начальник поста артиллерийский старший лейтенант Милессино так резко ударил его шпагой по руке, что тот выронил горящий фитиль» (Шумахер А. Указ. соч. С. 292).

77

Кто выдумал подобное театральное действо? Тут приходит на ум имя создателя русского театра Ф. Волкова, который за участие в перевороте 1762 года получил дворянство и 350 душ крестьян (с братом). По случаю коронации Екатерины II он поставил трехдневный уличный маскарад «Торжествующая Минерва».

78

В одном из писем к Ст.-А. Понятовскому Екатерина II пишет о «самой большой моей тайне» (Екатерина II. Записки. С. 581); касалась ли эта «тайна» адресата, не совсем ясно.

79

Эта мысль несколько раз встречается в записках Екатерины II. Так, в одном из вариантов последних она пишет: «…Дело шло о том, чтобы погибнуть с ним или через него, или же спасать себя, детей и, может быть, государство, от той гибели, опасность которой заставляли предвидеть все нравственные и физические качества этого государя» (Там же. С. 423, 466). В заметках на книгу аббата Денина «Опыт о жизни и царствовании Фридриха II, короля Прусского», появившуюся в Берлине в 1788 году, она замечала: «Императрица Екатерина II вступлением на престол спасла империю, себя самое и своего сына от безумца, почти бешеного, который стал бы несомненно таковым, если бы он пролил или увидел пролитой хоть каплю крови; в этом не сомневался никто из знавших его, даже из наиболее ему преданных» (Там же. С. 695). Особо приближенный Петром Федоровичем английский посланник Р. Кейт подтверждает оценку Екатериной психического состояния своего супруга: «Не могу не присовокупить к сему, что и сам я, и многие другие проницательные особы стали недавно примечать в нем значительные перемены по сравнению с тем, что было еще несколько месяцев назад; непрестанный вихрь и суета вкупе с лестью низменных куртизанов до некоторой степени повредили его рассудок» (Кейт Р. Русский двор в XVIII веке. С. 223).

80

В письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года Екатерина II пишет о «подготовке хороших и приличных комнат».

81

Это слово пропущено, вероятно, из-за беглой, поспешной записи.

82

Секретная экспедиция Сената взяла на себя функции упраздненной Тайной канцелярии.

83

Интересный ход Екатерины: поручить лидеру противной партии секретнейшие дела.

84

Примечательно, что Ивана Антоновича солдаты караула выручали ценой своего здоровья, а может быть, и жизни, хотя в подобных условиях перевозки от него было легко избавиться. По нашему мнению, это свидетельствует о том, что о смерти секретного арестанта не думали.

85

По-видимому, имелся в виду отъезд в Голштинию.

86

Гений (фр.).

87

Но кроток, как барашек; у него было сердце курицы (фр.). Трудно сказать, как сочетается храбрость и «сердце курицы».

88

Не так смел (фр.).

89

Например, о графе П.А. Румянцеве-Задунайском Екатерина II говорила, что он «имеет воинские достоинства, недвояк и храбр умом, а не сердцем», а о Зориче – что он «был храбр в сражениях, но лично трус» (Храповицкий А.В. Памятные записки. С. 56, 291).

90

Герцог Лаврильер приступил к работе в министерстве в конце декабря 1770 года и пробыл на этой должности до июня 1771. Он сменил в министерстве герцога Шуазеля.

91

В ней французский дипломат Гримбло представил явно предвзятую историю России XVIII столетия по депешам иностранных послов (особое внимание в этой книге было уделено истории дворцовых переворотов 1730, 1740/41 и 1762 годов). Удивительно, что, переиздавая эту книгу в 2005 году, издатели составителем ее безо всяких доказательств назвали А.И. Тургенева, даже не упомянув о существующей у русских историков версии с авторством Гримбло (Эйдельман Н.Я. Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А.И. Герцена и Н.П. Огарева: Справочный том к запискам Е.Р. Дашковой, Екатерины II, И.В. Лопухина. М., 1992. С. 164). Между тем простой анализ цитируемых текстов, а главное – сопроводительных комментариев показывает, что Тургенев подобного текста составить не мог.

92

Примечательно, что Павел Маруцци (1720–1790) получил в свое время от императрицы Марии-Терезии титул маркиза.

93

Орлов покинул Вену в четверг 2 мая.

94

Подробнее в работе Е.В. Тарле «Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг».

95

Кстати сказать, в «обычном пренебрежении к датам» упрекала в свое время Дашкову М. Брэдфорд.

96

На сохранившемся пакете, в котором содержалось «Секретное следствие о Федоре Хитрово с товарищами», имеется надпись самой Екатерины II: «Не распечатывать без докладу».

97

Граф Петр Иванович.

98

Скорее всего, сказано для красного словца.

99

Тут же английский посланник писал: «За несколько дней до того, как императрица выехала в Ригу, мне дали знать, что княгиню Дашкову в мужской одежде видели в бараках конных гвардейцев».

100

Несколько выше Бекингемшир замечает: «В разговоре, который состоялся у меня в Царском Селе с ее императорским величеством о княгине Дашковой, она уверяла меня, что эта дама не останется в Петербурге более двух месяцев».

101

Заметим, что К. Валишевский (см.: Валишевский К. Сын Великой Екатерины. СПб., 6. г. С. 118) поверил описанию Шильдера.

102

Сохранились ли записи камер-фурьера Большого двора за этот период, мы не знаем.

103

Здесь дается перевод депеши с немецкого из дополнительного тома книги: Е. Herrmann. Geschichte des russischen Staates.

104

Это французское слово было вставлено в скобках после немецкого – Beschwerde.

105

Жук Lytta vesicatoria.

106

М.С. Перекусихина умерла 8 августа 1824 года (родилась в 1739-м).

107

Автор, несомненно, пользовался и запиской Ф.В. Ростопчина «Последний день…», где сделана аналогичная ошибка (об этом в приложении).

108

Де Санглен философски замечал по поводу предчувствий Екатерины II: «Соображая это с шуткой накануне, все заставляете меня думать, что какое-то темное предчувствие о близкой смерти беспокоило ее душу. Но как всегда, пока здоровы, крепки, мы пренебрегаем этими намеками, и дорожим ими менее, чем бы следовало. Что, если бы она поверила этому предчувствию и подумала об оставляемом ею царстве?» Следовательно, она не верила в это предчувствие или вообще его не имела.

109

А. Чарторижский сообщает такую любопытную подробность: «При приближении своего верного Захара, она открыла глаза, поднесла руку к сердцу, с выражением страшной боли, и закрыла их снова, уже навеки. Это был единственный и последний признак жизни и сознания, проявившийся в ней» (Чарторижский А. Мемуары. М., 1998. С. 93–94).

110

Шведским – Густавом IV.

111

Александры Павловны.

112

А.Т. Болотов утверждает обратное. Говоря о смерти Екатерины II, он пишет: «Известие сие было тем для всех поразительнее, что весь народ нимало не был к тому приуготовлен, ибо не было ни малейших слухов о болезни государыни» (Болотов А.Т. Памятник протекших времен или краткие исторические записки о бывших произшествиях и носившихся в народе слухах. Ч. 1–2. М., 1875. С. 161).

113

щвед прибыл в Россию 13 августа (по ст. ст.) 1796 года, а отбыл 22 сентября; его обручение с великой княгиней должно было состояться 11 сентября.

114

П.Ф. Карабанов сохранил для нас рассказ участника событий, А.И. Мусина-Пушкина, который, в частности, сообщил следующее: «По повестке в назначенный для обручения день, при собрании всего двора, архиерей в облачении ожидал выхода императрицы, которая в порфире и короне сидела в своем кресле в кабинете, а пересылка чрез посредство Маркова (обычно его величали: Морков. – О. И.) продолжалась и выводила Екатерину из терпения; за решительным ответом послан был граф Александр Андреевич Безбородко, и долго не возвращался; она приказывает Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину туда же следовать. Безбородко встретился с ним на дворцовой лестнице и сказал: “А уже дело испорчено, король отверг, чтоб великая княжна осталась в греческим законе”. Безбородко и Марков вошли в кабинете, а Пушкин остался у дверей. Императрица, встав с места в сильном гневе, два раза тростею Маркова ударила, а Безбородко сказала: “Я проучу этого мальчишку”, потом сбросила с себя корону и, сорвав мантию, опустилась в кресла; тут сказались признаки легкого паралича и ночь проведена была в ужасном положении. На другой день, назначивши бал во дворце, Екатерина чрез силу показалась на оном, не показывая ни малейшего неудовольствия; графине Скавронской приказано было занять короля разговорами и начать с ним польской» (PC. 1871. Т. 5. С. 462).

115

Ш. Массон рассказывает о болезнях Екатерины II следующее: «К концу жизни Екатерина сделалась почти безобразно толстой: ее ноги, всегда опухшие, нередко были втиснуты в открытые башмаки и по сравнению с той хорошенькой ножкой, которой некогда восхищались, казались бревнами. Знаменитый пират Ламбро Кацони… убедил ее, что знает вернейшее средство для исцеления ее ног, и сам ходил за морской водой, чтобы заставить ее ежедневно принимать холодную ножную ванну. Сначала она чувствовала себя от этого хорошо и вместе с Ламбро смеялась над советами врачей, однако вскоре ее ноги распухли еще больше, а вечера и движение, в котором она все время находилась, ухудшили дело» (Массон Ш. Указ. соч. С. 36–37). А.Т. Болотов, который, по-видимому, читал книгу Массона, сообщал еще и следующее: «О причинах таковой скоропостижной кончины носились разные слухи; но более утверждали, что произошла она от дружного затворения ран на ногах, которыми она уже давно страдала, и которые лейб-медики ее никак затворять не отваживались; но как они ей наскучили, то решилась она вверить себя какому-то медику, французу, бравшемуся ее вылечить и раны сии затворить. Он и учинил сие чрез становление ног ее или сажание всей в морскую воду; и государыня была тем так довольна, что упрекала своих лейб-медиков, что они не умели и не могли ее так долго вылечить, а помянутый лекарь вылечил ее в самое короткое время. Но наилучший ее лейб-медик Роджерсон прямо ей сказал, что он опасается, чтоб не произошло оттого бедственных последствий и самого паралича; и что он мог бы скоро вылечить, но того только поопасся. Но, монархиня смеялась только сим, по мнению ее, отговоркам; и потому никак не хотела последовать их совету и в том, чтоб кинуть из руки кровь, которая может быть спасла б ее еще на несколько времени, как о том писано было в иностранных газетах, где упоминалось вкупе, что у государыни были опухлые ноги, что она принимала от того лекарства, но что стала чувствовать оттого частые колики, от которых наконец она и скончалась» (Болотов А.Т. Памятник протекших времен… С. 161–162).

116

В переводе 1859 года эта фраза звучала так: «Зубов созвал графа Салтыкова, Безбородко и некоторых других приближенных людей. Каждый из них не придумал ничего иного, как немедленно отправить от себя курьера в Гатчину…» (Атеней. 1859. Ч. 2. С. 468). В этих переводах видно серьезное различие; одно дело просто предупредить о случившемся, а другое созвать для решения возникших проблем.

117

А. Чарторижский сообщает нам следующий любопытный факт, опровергающий упомянутую «потерю рассудка» Зубовым: «Когда Зубов получил от врачей ответ, что нет больше ни надежды, ни возможности вернуть ее к жизни, то, уничтожив раньше кучу бумаг, он отправил графа Николая, своего брата, гонцом в Гатчину, к императору Павлу, чтобы уведомить его о положении, в котором находилась императрица, его мать» (Чарторижский А. Мемуары. С. 94; курсив наш. – О. И.).

118

Г.Р. Державин этими стихами навлек на себя сильное неудовольствие со стороны вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

119

С.А. Тучков писал по поводу смерти выдающегося полководца: «Фельдмаршал Румянцев в престарелых летах сделался пред тем несколько нездоров и не выходил из дома. Брат мой и некоторые другие господа были тогда при нем. Он сидел в креслах и довольно спокойно разговаривал о разных предметах, как вдруг сказали ему: “Приехал к вам фельдъегерь”. – “Откуда? – спросил он. – Из Берлина?” – “Нет, – отвечали ему, – из Петербурга”. – “Знаю, что это значит, велите ему войти ко мне”. Вслед за сим явился человек в необыкновенной для всех одежде, совершенно в прусском мундире. Он подал письмо графу, который, приняв оное, просил других распечатать и прочитать ему. Оно содержало известие о кончине императрицы и о вступлении на трон Павла I. Сколько фельдмаршал Румянцев не испытал несправедливостей от Екатерины, а паче от ее любимцев, но любовь к отечеству была в нем очень сильна. Поэтому, предугадывая духом все несчастия, угрожающие России от Павла и его потомков, он был столь поражен сим предвидением, что во время чтения сего письма постиг его паралич, от которого лишился он жизни. Хотя императору Павлу подробно было донесено о сем происшествии, однако же, для уважения повелел он почтить память сего полководца общим трехдневным трауром при дворе и в войске» (Тучков С.А. Золотой век Екатерины Великой. С. 271–272).

120

Великий князь Александр Павлович сказал А. Чарторижскому о том, что его жена «была поверенной его мыслей, что она одна знала и разделяла его чувства…» (Чарторижский А. Мемуары. С. 75).

121

По камер-фурьерскому журналу, последнее пребывание графа Орлова-Чесменского при дворе было 26 октября.

122

При большом дворе он был 28 сентября с графом Потоцким.

123

Это еще тот проныра (фр.).

124

Он там лучше, нежели здесь (фр.).

125

В подлинном списке: больной.

126

В другом месте Грибовский называет 7 часов (Грибовский А.М. Указ. соч. С. 51).

127

Генерал Н.О. Кутлубицкий вспоминал: «В день неожиданной кончины императрицы Екатерины великий князь Павел Петрович ездил для развлечения на мельницу в Ропшу в больших четвероместных санях вместе с Марией Федоровною. Напротив их сидел граф Ильинский в каком-то странном польском или охотничьем уборе со шнурками и какой-то другой придворный. На запятках стояли Канцевич и Кутлубицкий…» (РА. 1866. Стб. 1308).

128

Н.О. Кутлубицкий, знавший записку Ростопчина, пишет, что по поводу этого сна граф Ильинский сказал: «Вероятно, ваше высочество, скоро будете императором, и тогда я выиграю мой процесс с казною» (Там же. Стб. 1309).

129

В воспоминаниях Кутлубицкого эта сцена выглядит весьма живописно: «Во время этой поездки приехал в Гатчину с известием о болезни государыни граф Зубов (брат любимца) и послал к великому князю доложить о своем приезде двух гусар по двум различным дорогам, не зная, которой из них он будет возвращаться. На возвратном пути наследник, приметя скакавшего против него гусара, когда тот поравнялся с санями, спросил у него по-малороссийски (гусары все вообще были из малороссиян): “Що там таке?” Посланный отвечал: “Зубов поихав, ваше высочество”. “А богацько их?” – спросил Павел. Гусар, вероятно, часто слыша русскую пословицу – “один как перст” и не понимая ее, отвечал: “Один як пес, ваше высочество”. “Ну, с одним можно справиться”, – отвечал наследник; потом снял шапку и перекрестился».

130

Не о князе ли Андрее Петровиче идет тут речь? Он в 1791 году, будучи подпоручиком, был принят ко двору в качестве камер-юнкера, а в 1797 году, имея чин действительного статского советника, был пожалован церемониймейстером ордена Святой Анны. Но в числе награжденных в связи с коронованием Павла I его имени мы не находим. Не изменила ли память старому генералу?

131

Моя дорогая, мы все потеряли!

132

Ax, это вы, мой дорогой Ростопчин! (фр.)

133

Доставьте мне удовольствие: поедемте вместе. Я люблю, когда вы рядом (фр.)

134

Ах, государь, какой момент для вас! (фр.)

135

Погодите, мой друг, погодите. Я живу сорок второй год. Бог поддерживает меня; быть может, Он дарует мне силу и разум, чтобы управлять государством, которое Он мне вручает. Положимся всецело на Его милость (фр.).

136

48 километров.

137

Граф Е.Ф. Комаровский дает другое время прибытия гатчинцев. Вместе с тем он ярко описывает их прибытие в Петербург: «На четвертый день после восшествия на престол императора Павла мы видели зрелище совсем нового для нас рода, это было вступление гатчинских и павловских батальонов в Петербург. Войска одеты были совершенно по-прусски, в коротких мундирах с лацканами, в черных штиблетах, – на гренадерах шапки, как теперешние Павловского полка, а на мушкетерах маленькие треугольные шляпы без петлиц, а только с одною пуговкой. Офицеры одеты были все в изношенных мундирах, а так как цвет их был темно-зеленый и, вероятно, перекрашен из разноцветных сукон, то все они полиняли и представляли вид пегий. Император Павел, еще наследником, был генерал-адмиралом и президентом адмиралтейской коллегии. Во флоте были батальоны и назывались морскими; они употреблялись на кораблях для десантов. Из сих-то войск составлены были в Гатчине и Павловске батальоны из кадет морского корпуса, оказавшихся неспособными к морской службе, а оттуда переводимы были в гатчинские и павловские батальоны. Едва войска пришли к заставе, как прислан был с донесением о том поручик Радьков. Император сам надел на него орден св. Анны 2-го класса и назначил его адъютантом к наследнику; приказав войскам идти, сел на лошадь и поехал к ним навстречу. Когда войска вошли в алиниеман на Дворцовой площади, император сам сказал: “Благодарю вас, мои друзья, за верную ко мне вашу службу, и в награду того вы поступаете в гвардию, а гг. офицеры чин в чин”. Всех батальонов было шесть, из коих назначены были: императора и Аракчеева – в Преображенский, наследника и Недоброва – в Семеновский, великого князя Константина Павловича и Малютина – в Измайловский полк, рота егерей – в гвардейский егерский батальон…» (Комаровский Е.Ф. Записки. М., 1990. С. 37–38).

138

Возможно, Новосильцева тут ошибалась и речь шла о 5 ноября; предваряя цитированный фрагмент, она замечает: «Стали говорить о записках одного из прежних вельмож (по-видимому, Ростопчина. – О. И.), который описал кончину Екатерины II. Хозяйка, при воспоминании об этом, сказала: “Верно никто не мог написать того, что в первую ночь случилось (курсив наш. – О. И.), и чему я сама была свидетельницею; это очень любопытно; хотя я была молодой девушкой, но я все это очень живо помню”…» (Новосильцева Е.В. Указ. соч. С. 11).

139

Тут же Болотов замечает: «Говорили, что якобы покойна императрица и действительно не только сделала помянутое важное завещание, но чрез генерал-прокурора графа Самойлова и доставило оное в Сенат для вручения оного по смерти своей ее внуку. И некоторые догадывались, что не за самое ли сие и назначила она помянутого г. Самойлова пожаловать орденом и 4000 душами, ибо, по молве, известно было, что государь (Павел I. – О. И.) в сем случае выполнил только волю императрицы».

140

В своем дневнике под 20 января 1792 года Грибовский записал: «Отведены для жительства моего небольшие в старом Брюссовом доме покои по Миллионной, противу дворцового 2-го корпуса… с мебелью из кригсцалмейстерской…» (Грибовский А.М. Указ. соч. С. 5).

141

Это принадлежит моему брату, и осмелиться передать его другому будет преступлением (фр.).

142

Факты награждения орденом и званием соответствуют действительности.

143

Ошибка как в подлинной рукописи, так и в ее публикации в ЧОИДР.

144

Ниже Ростопчин заметил: «Архаров завез меня в дом, в котором я жил, говоря во всю дорогу о притеснениях, которые он вытерпел в прошедшее царствование, давая чувствовать, что он страдал за преданность государю. Кто не знал его, тот на моем месте мог бы подумать, что он был гоним за твердость духа и честь» (Ростопчин Ф.В. Указ. соч. С. 184). Н.И. Греч полностью был согласен с Ростопчиным и в своих воспоминаниях писал: «Люди, которые в царствование Екатерины не только не оказывали уважения к Павлу, но и с умыслом его оскорбляли, сделались теперь, разумеется, подлейшими его рабами. Таков был в особенности тогдашний генерал-губернатор петербургский Николай Петрович Архаров, выставленный и в записке Ростопчина с действительной своей стороны. Он служил несколько лет обер-полицмейстером и отличился расторопностью, сметливостью, угодливостью и подлостью. Всячески старался он узнать все желания и причуды Павла, предупреждал выражение его воли, преувеличивал его при исполнении. Имя его будет жить в списке извергов, вредящих государям более самых отъявленных революционеров, лишая их любви и доверенности народной, – Бирона, Аракчеева, Клейнмихеля. Но усердие и сгубило его. Павел вскоре заметил истинную пружину его действий и уже в 1797 году исключил его из службы» (Греч Н.И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 89).

145

Так в подлинной рукописи и в публикации в ЧОИДР.

146

Обыкновенной внешней цензуры не было, поскольку записка «Последний день…» не предназначалась для публикации.

147

Н.А. Саблуков, характеризуя достоверность своих «Записок», писал: «Я сам был очевидцем главнейших событий, происходивших в царствование императора Павла I. Во все это время я состоял при дворе этого государя и имел полную возможность узнать все, что там происходит, не говоря уже о том, что я лично был знаком с самим императором и со всеми членами императорского дома, равно как и со всеми влиятельными личностями этого времени. Все это, вместе взятое, и побудило меня записать все то, что я помню о событиях этой знаменательной эпохи…» (Саблуков НА. Указ. соч. С. 9).

148

Ошибка автора; граф Алексей Григорьевич в то время находился в Петербурге.

149

Далее в публикации идет пять строк цензурных пропусков.

150

Пропуск нескольких слов, смысл которых понятен.

151

Пропуск нескольких слов.

152

Что касается места захоронения Петра Федоровича, то тут не все ясно. Захоронен он был не в каком-то забытом углу, а в Свято-Троицкой лавре на старинном кладбище Санкт-Петербурга, расположенном на территории Александре-Невского монастыря; сюда в 1724 году были перенесены из Владимира мощи святого Александра Невского. Рассказывают, что история кладбища начинается с 1717 года, когда здесь была похоронена сестра Петра I царевна Наталья Алексеевна, а затем и его сын царевич Петр. Над их могилами была возведена небольшая часовня во имя Воскрешения святого Лазаря, от которой все кладбище получило название Лазаревского. Через несколько лет останки Натальи Алексеевны и Петра Петровича были перенесены в Благовещенскую церковь, которая была построена в 1717–1725 годах по распоряжению Петра I, и перезахоронены в самой почетной алтарной части. Над их могилами были положены плиты, получившие название царских, Благовещенская церковь стала превращаться в первую царскую усыпальницу Петербурга. В ней похоронены царица Прасковья Федоровна, ее дочь герцогиня Мекленбургская Екатерина Иоанновна, правительница России Анна Леопольдовна, первая жена Павла Петровича (будущего императора Павла I) великая княгиня Наталья Алексеевна и др. Там же был погребен бывший император Петр III. О предании его земле А. Шумахер, со слов очевидца, рассказывает, что «его погребли простые монастырские служки. Оно лежит без эпитафии и надгробия рядом с останками столь же несчастной регентины Анны под полом нижней части монастырской церкви, в которой наверху можно видеть роскошную гробницу св. Александра Невского».

153

В свете сказанного выше не совсем ясно, о каком «теле» идет речь; вероятно, в чисто символическом смысле.

154

Накануне коронации Екатерины II выяснилось, что отсутствует держава. Дело было в том, что императрица Елизавета Петровна решила использовать ее камни и золото для других нужд. Петру III держава, как и корона, не потребовалась. И вот в срочном порядке (за две недели) мастер Экарт сумел выполнить ответственное задание. Сделал это он весьма хорошо, так что Павел I к своей коронации только добавил к державе большой сапфир и треугольный алмаз (Кузнецова Л. Указ. соч. С. 143).

155

Рассказывают, что Павел I, напротив, с трудом вынес тяжесть Большой императорской короны; после парадного обеда даже пожаловался старшему сыну Александру: «Что бы ни говорил Дюваль, эта корона очень тяжела» (речь идет о «собственном ювелире» Якове Дювале, подправившем Большую корону в 1797 году). Вот вам и «шапка Мономаха»!

156

Пьер-Этьен Термен делал погребальную корону и для самого императора Павла I, которую 16 марта 1801 года Александр I возложил на голову отца.

157

Скорбное место (лат.).

158

Очевидно, одна из тех, что изготовили братья Термен.

159

По-видимому, дворец.

160

Точный адрес: http://www.photoshare.ru/albumll2514.html.

161

Точный адрес: http://www.rucollect.ru/medal/184-mpetr3.

162

М. Сарычева пишет, что на латыни.

163

На упомянутом выше сайте С. Бабушкина (photoshare.ru) под № 19 приводится изображение со следующим названием: «Изображение катафалка в Бозе почивающих императора Петра Третьяго и императрицы Екатерины Вторыя, устроеннаго в Зимнем дворце». Если внимательно присмотреться к коронам, поставленным на гробах Екатерины II и Петра III, то они, как нам кажется, напоминают те, которые изображены на фрагменте № 10 панорамы перенесения останков Петра Федоровича в Зимний дворец; на гробе последнего стоит корона, напоминающая Большую императорскую, а на гробе Екатерины – странная конусообразная корона. Не перенес ли художник упомянутой панорамы виденное им (а возможно, кем-то другим) в Зимнем дворце?

164

Г.В. Орлов – сын В.Г. Орлова.

165

Rubarbe (фр.) – ревень.

166

Трудно сказать, какое издание Эпиктета держал в руках в ту пору граф. Во втором издании этой книги, появившемся в 1767 году (первое было издано еще в 1759-м в Санкт-Петербурге при Императорской Академии наук), в главе 52 говорилось: «Когда ты хочешь идти на поклон к какому большому господину, представь себе, что ты его в доме не получишь, что он не велел к себе никого допускать, что дверей для тебя отпирать не станут, и что он тебя примет с небрежением. Естьли со всем тем нужда тебе будет идти к нему, снеси терпеливо, что ни случится, и никогда не думай, что то трудов твоих не стоило, ибо такие речи суть подлого народа и тех, которыми внешние вещи обладают» (Епиктета стоическаго философа Енхиридион и Апофегмы и Кевита Фивейскаго Картина или изображение жития человеческаго. Издание второе. В Санкт-Петербурге при Императорской Академии наук. 1767. С. 109).

167

Как рассказывает П. Бартенев со слов Д.Н. Блудова, Веселовский (по-видимому, Авраам Павлович, хотя не исключено, что и его брат Федор), опасаясь преследования по делу царевича Алексея Петровича, остался жить в чужих краях. Елизавета Петровна звала его вернуться домой, но он отвечал, что воротится в Россию, когда в ней утратят силу три пословицы, которые и привел в письме А.Г. Орлов. Эту формулу он повторяет и в других письмах к Воронцову. В. Орлов-Давыдов пишет, что граф Алексей Григорьевич должен был жить за границей по воле Павла, не въезжая в Россию.

168

Доротея Курляндская была одной из ярких женщин своего времени. В 1794 году она купила имение Лёбихау в Альтенбурге, куда собирались поэты, философы, поэтому оно стало известно как «Прибежище муз герцогини Курляндской». Туда приезжали Гёте и Шиллер, а также император Александр I, Фридрих-Вильгельм III Прусский, Наполеон, Меттерних, Талейран и др.

169

К.Г. Разумовский в Карлсбад не поехал.

170

В издании 1864 года буквально сказано: «Перепечатывается вновь, но уже с концом, которого недоставало в помещенном в кн. 3-й “Чтений” 1860 года» (ЧОИДР. 1864. Кн. 2. С. 171).

171

Записка на 25 листах бумаги без водяных знаков, написана аккуратно, каллиграфически рукой неизвестного (скорее всего, писаря или секретаря).

172

Первый список на 21 листе бумаги большого формата, написан каллиграфически; второй список (с припиской карандашом) на 23 листах.

173

ЧОИДР. 1864. С. 177.

174

В качестве образцового текста мы взяли снимок письма Ф.В. Ростопчина 1812 года к М.И. Кутузову, находящийся в книге: «Сборник снимков с автографов русских деятелей 1801–1825 годов» (СПб., 1873. С. 53. № 102). Мы сравнивали данный текст и с другими архивными бумагами Ростопчина, и вывод о его руке подтверждается.

175

Этот афоризм принадлежит Агате Кристи.

176

В письме к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года Екатерина II пишет, что она для охраны Петра Федоровича в Петергофе «дала ему шесть офицеров и несколько солдат» (Екатерина II. Указ. соч. С. 566). Не исключено, что в эту группу входил и Ф. Хитрово.

177

Первоначально П. Пассеку предполагалось дать тысячу душ.

178

О каком заговоре идет речь, мы не знаем.

179

Уменьшение связано прежде всего с тем, что Пассек последний раз был при дворе 31 июля 1796 года, и со смертью Екатерины II в начале ноября.

180

Листы в деле перепутаны.

181

А.М. Тургенев, человек, которому далеко не во всем можно верить, сообщает, что Ф.С. Барятинский встречался с Орловыми и другими их «собутыльниками и приятелями» в немецком трактире, находившемся в 3-й линии Васильевского острова (PC. 1885. Т. 47. № 10. С. 71–72).

182

Ошибка автора.

183

В другом варианте было сказано грубее: «Хочешь в свою землю поезжай, хошь за какова короля замуж поди, хошь в монастырь поди…» (л. 8).

184

Текст испорчен.

185

Буквально там написано: «Июня 2 ч[исла]. В десять часов за полдень». По-видимому, это дело весьма беспокоило императрицу, которая в это время обычно готовилась ко сну; да и вечером, как правило, делами не занималась.

186

Предвидящие, устремленные в будущее.

187

О нем пойдет речь ниже.

188

Напомним строки из «Клятвенного обещания служителей», принятого в 1730 году, в котором говорилось: «Понеже ее императорское величество всемилостивейше соизволила меня в придворную службу в “…..” принять и опреде

лить, того ради обещаю и клянусь Всемогущим Богом во всем и всегда по моей должности и чину поступать ее императорскому величеству, как честному служителю надлежит верным и добрым рабом и подданным быть. Службу и интересы ее величества прилежнейше и ревностнейше хранить и о всем, что ее величеству, к какой пользе или вреду касатися может, по лучшему разумению и по крайней возможности всегда тщательно доносить, и как первое, поспешествовать, так и другое отвращать, по крайнейшей цели и возможности старатися и при том в потребном случае живота своего не щадить. Такожде все, что мне и в моем надзирание повелено, верно исполнять и радетельно хранить, и, что мне поверено будет, со всякою молчаливостию тайно содержать и кроме того, кому необходимо потребно, не объявлять, и о том, что при дворе происходит и я слышу и вижу, токмо тому, кто об оном ведать должен, никогда ничего не сказывать и не открывать, но как в моей службе, так и во всем прочем поведении всегда беспорочной и совершенной верности и честности прилежать. Как нынешним, так и впредь по ее императорского высочества указом и волей определенным придворным регламентам покорно следовать и во всех случаях таким образом поступать, яко сущему ее императорского величества служителю, пристойно, и я в том, как здесь моей всемилостивейшей государыне и начальству, так и Всесильному Богу и Его Страшному суду ответ дать могу, елико мне Бог душевно и телесно да поможет. В чем я целую Евангелие и Крест Спасителя моего; к вящему же моего обещания подтверждению сию присягу своеручно подписую» (Волков Н.Е. Двор русских императоров в его прошлом и настоящем. М., 2001. С. 69–70; курсив наш. – О. И.).

189

Русско-турецкие переговоры.

190

Речь идет о секретнейших переговорах о разделе Польши.

191

Эта книга была переведена на немецкий язык и издана с ложным указанием места издания: Biographie Peter des Dritten, Kaisers aller Reussen; zur un-partheyischen Ansicht der Wirkung der damaligen Revolution und zur Berichtigung der Beurtheilung des Charakters Catherinens II. Von Herrn von Saldern. Petersburg, 1800.

192

О Данциге.

193

Выделено самим Фонвизиным.

194

Намек на Г.Г. Орлова.

195

Рассказывают, что, согласно первоначальному замыслу, надпись должна была выглядеть так: «Такого сына Россия имеет», но Г.Г. Орлов попросил изменить ее для того, чтобы не оскорбились «другие сыновья отечества».

196

Для истины следует заметить, что на первых порах Фонвизин заискивал перед Орловым и неоднократно у него бывал. Так, в письме к родным в начале 60-х годов он сообщает: «Третьего дня после обеда был я у графа Г.Г. Орлова и вручил ему один экземпляр (“Альзиры”, трагедии Вольтера, перевод которой выполнил Фонвизин. – О. И.). Он меня весьма благодарил. Тут же случился и брат Федор Григорьевич, которому я другой экземпляр принужден был отдать…Вчера обедал у меня князь Ф.А. Козловский, и после обеда поехали мы с ним в аукцион. Там видел я графа Г.Г. [Орлова]. Он уже трагедию прочел и отозвался так, что я имею весьма причину почитать себя довольным». Фонвизин не скрывает, что именно Григорий Орлов способствовал тому, что о его «Бригадире» заговорили при дворе и он был представлен императрице (Фонвизин Д.И. Сочинения. С. 238, 316, 323).

197

Курсив Фонвизина.

198

Этот момент в свое время отметил и английский посланник Р. Гуннинг. В депеше от 15 февраля 1773 года, говоря о попытке поставить Г. Орлова во главе русской армии, он замечает: «Мера эта, по мнению моему, предполагается императрицей в виде публичного вознаграждения за обиду, которая была ему нанесена, когда приписали его неосторожности неудачу первого конгресса, ибо результат второго из них оправдал его образ действий в этом случае» (Сб. РИО. Т. 19. С. 345).

199

Французское desespoir.

200

Речь идет о А.С. Васильчикове.

201

Это слово, уже в XVIII веке носившее оскорбительный характер, неприменимо, по нашему мнению, к Г.Г. Орлову и Г.А. Потемкину. Это были друзья, ученики, сподвижники, любимые люди императрицы (а Потемкин, как полагают, даже был тайным мужем Екатерины II), но не случайные баловни судьбы.

202

В 60-х годах Панин желал создания «Северного аккорда», соединявшего Россию с Англией, Голландией, Данией и Пруссией. Английский посланник граф Бекингемшир писал о системе Панина: «М-р Панин… благодаря тому, что некоторое время находился в Швеции, лучше всего сведущ в делах севера. Та система, которой он придерживался и от которой его не заставит отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав, заключается в том, чтобы уравновесить грозный союз Австрийского дома с домом Бурбонов путем прочного объединения Англии, России, Голландии и Пруссии и укрепления этой лиги за счет сохранения бездеятельности Швеции и при побуждении Дании с тем, чтобы последняя оставила все свои французские связи. Первого он думает добиться, постоянно поддерживая там вражду фракций, которые раздирают эту несчастную страну, последнего – тем, чтобы убедить великого князя, чтобы он, достигнув совершеннолетия, отказался от притязаний на герцогство Голынтейнское» (курсив наш. – О. И.)-

203

Вероятно, имеется в виду реализация затеянного Фридрихом II раздела Польши (начало 1772 года), об инициаторах которого Г.Г. Орлов будто бы сказал, что они достойны казни.

204

Здесь, по-видимому, следует читать: объяснения (от фр. explication).

205

Р. Гуннинг в депеше от 10 ноября 1772 года писал: «Торговля с Данцигом, составляющая одну из главных и самых выгодных отраслей великобританской торговли, почти совершенно разорена и утрачена вследствии требований друга и союзника ея императорского величества» (Сб. РИО. Т. 19. С. 334).

206

В тексте депеши графа Сольмса говорится: «Так как документ этот пока не представляет из себя официального сношения, а только частное между князем Кауницем и графом Паниным, в котором дворы их не принимают участия, то граф Панин надеется, что ваше величество благоволите принять это как секрет, который он осмеливается доверять Вам и умоляет ваше величество не показывать виду, что Вы о нем извещены».

207

Любопытно, была ли это преднамеренная ошибка самого графа Сольмса, или так говорил Панин?

208

Для мудрого достаточно (лат.).

209

Известно, что в 1775 году вместе с Е.А. Чертковым, князем Несвицким и др. он был пожалован в тайные советники (РА. 1863. № 4. Стб. 285–286).

210

Нам в свое время удалось найти следующую любопытную купчую: «Лета 1791 апреля в 22 день генерал-порутчик и разных орденов кавалер Иван княж Сергеев сын Борятинской… продал я брату моему родному двора ее императорскаго величества гофмаршелу, тайному советнику действительному, камергеру и польских орденов Белаго Орла и святаго Станислава кавалеру князь Федору княж Сергееву сыну Борятинскому и наследникам его из доставшагося нам обще с ним, братом моим, после покойнаго родителя нашего лейбгвардии Измайловскаго полку капитана князь Сергия княж Иванова сына Барятинскаго по наследству двора с ветхим на оном деревянным и каменным строением на белой земле принадлежащую свою половину, который двор состоит в Москве за Земляным городом в шестой на десять части в приходе церкви Трех Святителей, что у Красных ворот, обмежеванного за ними в 1766 году июня 13 дня… А взял я… пятьсот рублев» (ЦГИА г. Москвы. Ф. 50. On. 1. № 297. Л. 18; запись № 203).

211

В тот же день Г.Н. Орлов (двоюродный брат Орловых) получил орден Святого Александра Невского, Е.Н. Орлова (жена князя Г.Г. Орлова) пожалована в статс-дамы, а Е.А. Чертков – орденом Святой Анны.

212

В депеше от 18 марта граф Сольмс поправляется и пишет, что Потемкин дружен с Румянцевым и «защищает его от тех упреков, которые ему делают здесь».

213

Показательно, как прусский и английский посланники описывали Потемкина. Граф Сольмс писал: «Потемкин высок ростом, хорошо сложен, но имеет неприятную наружность, так как сильно косит»; а Р. Гуннинг пишет: «Он громадного роста, непропорционально сложен, и в наружности его нет ничего привлекательного».

214

Императрица как-то заметила А.В. Храповицкому: «Князь Орлов всегда говорил, что Потемкин умен как черт» (12 мая 1788 года).

215

В каком-то смысле оправдались слова Р. Гуннинга о том, что «она сама для себя изготовит цепи, от которых ей впоследствии не легко будет освободиться» (Сб. РИО. Т. 19. С. 414).

216

Пощади мои нервы (фр.).

217

Дурное настроение (фр.).

218

Можно думать – Потемкиным, хотя публикатор считает более вероятным Г. Орлова, ставя тут его имя со знаком вопроса.

219

Может быть, в то время это и было так, но после смерти Екатерины II на П.В. Завадовского в 1800 году в Тайной экспедиции было заведено дело о секретном наблюдении за его поступками: «образе его жизни и поведении, и с кем имеет он обращение» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 3552).

220

И устроить его судьбу (фр.).

221

В течение некоторого времени (лат.).

222

Примечательно, что Г.А. Потемкин просил у Екатерины II вселить в дворцовые комнаты убывшей Е.Н. Зиновьевой свою племянницу – В.В. Энгельгардт, и императрица поручила это дело князю Ф.С. Барятинскому (№ 503).

223

П.И. Бартенев, издавая этот документ, писал: «Что борьба между Орловыми и Потемкиным происходила, это несомненно; но все эти россказни обнаруживают лишь неудачу пылкого лорда. Откуда же бы мог узнать он, что именно говорила императрица с довереннейшим лицом своим? Мы же знаем, что и в более поздние лета ни твердость характера, ни силы физические для неутомимых государственных занятий не ослабевали в государыне; знаем также, что могучие личности, в роде Орловых и Потемкина, были всегда покорными ее орудиями».

224

Тогда еще не было Севастополя и Черноморского флота, созданного князем Потемкиным, которыми по праву может гордиться Россия.

225

Итак, тут появляется третье лицо (князь Потемкин), которое узнало о секретном разговоре от самой императрицы. Можно предположить, что он, в ярости от обвинений графа Алексея Григорьевича, рассказал кому-то еще. Недаром Екатерина упрекала во множестве его «конфидентов», с которыми он даже обсуждал личные отношения с императрицей (записка № 457). Напомним эти слова: «Сожалительно весьма, что условленность у Вас с Гагариным, Голицыным, Павлом, Михаилом [Потемкиными] и племянником (А.Н. Самойловым. – О. И.), чтоб свету дать таковую комедию, Вашим и мои злодеям торжество. Я не знала по сю пору, что Вы положения сего собора исполняете и что оне так далеко вникают в то, что меж нами происходит. В сем я еще с Вами разномыслю. У меня ни единого есть конфидента в том, что до Вас касается, ибо почитаю Ваши и мои тайны и не кладу их никому на разбор» (курсив наш. – О. И.).

226

Согласно Павловскому указу от 21 декабря 1796 года, князь С.Б. Куракин состоял «при строениях казенных в Москве» (РА. 1876. № 1. С. 8).

227

Напомним, что Ф.С. Барятинский был в 1762 году подпоручиком в роте С.Р. Воронцова. Последний в своей «Автобиографии», посланной Ростопчину в конце 1796 года, между прочим, писал: «…Вам известны и кратковременность этого царствования, и трагическая кончина этого доброго и несчастного государя» (РА. 1876. № 1. С. 56).

228

В преамбуле к этому тексту Екатерина II писала: «Сыну моему и всем моим потомкам советую и поставляю читать сие Волынского дело от начала до конца, дабы они видели и себя остерегли от такого беззаконного примера в производстве дел…»

229

Надо заметить, что обязательность обучения дворянских детей «цыфири и геометрии» идет от петровского указа от 20 января 1714 года, подтвержденного и в других его указах (28 февраля 1714, 18 января 1716, 9 января 1722).

230

Петровский указ от 1714 года запрещал дворянам, не изучившим арифметику и геометрию, жениться.

231

Планировалось – 1 тысяча душ (Сб. РИО. Т. 7. С. 110).

232

Граф Ф.Г. Орлов был поклонником философии Гельвеция.

233

Это была церковь Святой Великомученицы Екатерины в Херсонской крепости, строительство которой началось в 1782 году.

234

Екатерина в указе от 23 февраля 1792 года на имя екатеринославского губернатора писала: «Господин екатеринославский губернатор Коховский. Возложа на вас население и благоустройство земли, новоприобретенной нами от Порты Оттоманской, за нужное находим особливому вашему поручить попечению переведенных на оную из-за Днестра армян. Покойный князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический назначил быть городу армянскому под именем “Григориополь” у самого Днестра, между долин Черной и Черницы, включая и обе оные в городской выгон. Мы, утверждая сие назначение, повелеваем: первое: отвесть помянутую округу, между долин Черной и Черницы лежащую, со вмещением обеих оных, под город армянский, который и именовать “Григориополь”…» В обоих случаях, где упоминается слово Григориополь, оно было вписано собственноручно императрицей Екатериной (Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 410).

235

Если в желудке отравленного, к примеру, находят белые фарфоровидные крупинки, то тут поработало какое-то соединение мышьяка.

236

Так переводится французский текст: «Son coeur etait d’une petitesse extraordinaire et tout fletri». В. Савицкий, переводивший мемуары Ст.-А. Понятовского, это место передал так: «Его сердце оказалось на редкость крошечным и совсем слабым» (Понятовский Ст.-А. Мемуары. М., 1995. С. 165). Нам представляется, что первое определение переведено правильно (можно перевести как «чрезвычайно маленькое сердце»), а второе, заслуживающее особого внимания, возможно, – как «иссушенное», хотя термин fletri переводится и как вялый. Правда, определения вялый и слабый скорее следует применять к чему-то функционирующему, а не к анатомическому препарату. Правильность перевода должна быть, несомненно, проверена специалистом-медиком.

237

Если это факт, то факт потрясающий! Кто же должен был посылать лекарства: Людерс? Лейб-медик или Медицинская канцелярия?

238

Гельбиг даже указывает часы смерти Петра Федоровича: между 2 и 3 часами пополудни.

239

Вышедшей, правда, без имени автора, о чем он специально говорит в предисловии. Гельбиг пишет о своем желании не обращать внимания на свою персону, чтобы узнать мнение «доброжелательной критики», которая должна принести пользу автору; он туманно говорит о том, что если бы назвал свое имя, то пришлось бы «помешать откровенности дружбы и смягчать горечь придирок» (S. Ill – IV).

240

Фридрих II высказывал предположение, что Ивану Антоновичу дали какой-то «вредный напиток», чтобы он стал идиотом (Корф М. Брауншвейгское семейство. М., 1993. С. 205).

241

Использовали чаще всего природный сернистый и трехсернистый мышьяк.

242

Птомаин – трупный яд.

243

Этот ужасный яд, о существовании которого до сих пор идут споры, был открыт, по мнению Р. Вильнёва, скорее всего, в конце XVII века. Возможно, что существовали две разновидности аква тофана (пишут также: тоффана). Одна, описанная Гарелли – врачом Карла VI, короля Австрии, – являет собой разбавленную в дистиллированной воде мышьяковистую кислоту с добавлением кантаридинов. Другая, получаемая из обыкновенной травы, была очень проста в приготовлении и представляла собой прозрачную жидкость, не вызывающую никаких подозрений. В издании «Знаменитых дел» от 1739 года (Т. 1. С. 468) это вещество описывалось так: «Это была прозрачная жидкость, чистая, как вода горных источников, которая не имела другого вкуса, кроме вкуса воды. Поэтому она не вызывала подозрений. Яд оказывал воздействие на легкие, появлялось неизлечимое воспаление, те, кто погибал от него, казалось, умирали от воспаления легких. По словам немецких врачей Беренда и Ханнеманна, при потреблении в день шести-семи капель аква тофана в виде разведенной мышьяковистой кислоты, или экстракта ядовитых растений, наблюдается сначала потеря аппетита, затем – необъяснимая общая слабость, постоянно увеличивающаяся. Человек делается вялым, впадает в депрессию и, несмотря на все усилия врачей, в этом случае абсолютно бессильных, поскольку причину болезни они не в состоянии понять, умирает, все более и более слабея перед этим на протяжении месяцев и лет…» (Вильнёв Р. Указ. соч. С. 163–164). Но в случае с Петром Федоровичем нужны были дни или даже часы. Тут стоит упомянуть о другом средневековом яде: кантарелла (ит. cantarella). Он обеспечивал смертельный исход в течение суток. Как выяснил в 1966 году итальянский химик К. Чезини, в смертоносную смесь входили мышьяк, соли меди, фосфор, протертые железы древесной жабы и вытяжки из южноафриканских растений, привезенных первыми христианскими миссионерами (по другим сведениям, яд изготавливался так: внутренности свиньи, которые посыпали мышьяком, высушивали и растирали в порошок, на вид трудноотличимый от сахара). Капли такой адской смеси было достаточно, чтобы убить быка. Противоядия для кантареллы не существовало. По некоторым историческим источникам, этот яд использовался домом Борджиа.

244

Наиболее известным противоядием, например, против мышьяка действительно является молоко. Его главный белок – казеин образует с мышьяком нерастворимое соединение, которое не может попасть в кровь.

245

Физическая и нервно-психическая слабость, проявляющаяся повышенной утомляемостью, истощаемостью, неустойчивостью настроений, неусидчивостью, нетерпеливостью, непереносимостью громких звуков, яркого света и т. д.

246

Digitalis (лат. пальчатый) – растение семейства норичниковых (наперстянка) и лекарственный препарат из листьев такого растения, применяемый для лечения сердечных заболеваний.

247

Заметим, что присяга для иностранцев «на верность подданства России» была утверждена 8 марта 1762 года (ПСЗ. Т. 15. № 11466).

248

Возможно, Екатерина II в цитированной записке к В.И. Суворову так его и продолжала называть.

249

Сохранился указ от 19 апреля 1762 года, в котором говорилось, что Петр Федорович «высочайшим изустным указом сего 1762 года апреля 19 дня всемилостивейше архиатеру первому лейб-медикусу Моисею повелеть соизволил лейб-гвардии полков доктора надворного советника Иоганна Унгебауера определить при дворе его императорского величества гоф-медиком с жалованьем отныне по тысяче по пяти сот рублев, да на квартиру, экипаж и за протчия довольствии по пяти сот рублев, итого по две тысячи рублев в год из Статс-конторы…» (РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 283. Л. 390).

250

Так в подлинном.

251

R. Herbae Salviae Manipulum semis.

Florum Malvae

– Bismalvae

– Violarum aa drachmam unam et semis.

Cum aquae s.q. ebulliant

f. infusum fervidum per 1/4 hor. dein colaturae unciar. xvj.

Admisce: Syrupi Berberum uncias duas.

Lapidis Prunellae drachmam unam et semis.

Spiritus vini drachmas tres.

MDS. Gurgelwasser.

Pour sa Majeste Imperiale l’Empereur

1762 d. 3 Januarii./. Guyon.

252

Иван Федорович Реслейн (Johann-Jacob Roszlein) родился 6 февраля 1718 года; в Россию прибыл в средине 1730-х годов и начал свою службу лекарем в одном из полков армии фельдмаршала Миниха. В конце царствования императрицы Елизаветы Петровны был назначен гоф-хирургом и получал жалованья по 2 тысячи рублей в год. 17 июля 1762 года Реслейн был пожалован в лейб-хирурги с жалованьем по 2 тысячи рублей в год; должность эту он занимал до самой своей смерти, последовавшей 24 сентября 1784 года.

253

Этого дела, указанного в описи фонда Медицинской канцелярии, в пору написания работы мы не смогли увидеть; ответственным сотрудником РГАДА нам было объяснено: эти дела при основательной чистке фонда Медицинской канцелярии уже давно уничтожены. К. Писаренко попытался заказать упомянутое дело, получил его и опубликовал (Писаренко К. Искусство интриги. М., 2005. С. 260, 559).

254

Этот текст написан писарской рукой (только подпись-автограф) на полулисте, грубо оторванном и производящем вид случайного клочка бумаги; на листе сохранились следы вертикальной складки.

255

Текст написан на целом листе и представляет канцелярскую копию.

256

Л. Левин ошибочно называет его Готфридом Иоганном.

257

Вот подлинный немецкий текст челобитной Людерса:

«Allerdurchlauchtigste Großmächtigste Kayserin, und Große Frau Selbsthalterin von allen Reussen. Allergnädigste Kayserin und Frau.

E[u]r[e] Kayserl[iche] Majestast wollen aller Huldreichst zu erlauben geruhen, daß bey meiner Abreise von hier in tiefster Ehrfurcht hiemittelst annoch flehe und bitte, in Allerhöchsten Gnaden befehlen zu laßen,

1 daß diejenige Gage, welche ich verdienet, und dan ein tertial zum voraus, mir jetzo ausgezahlet,

2 daß ich so, wie bisher geschehen, ferner hin als Rußisch Kayserl[ichen] Hof-Chyrurgus und mit der Gage, welche ich bis hinzu genoßen, aufgeführet bleiben, und solche Gage alle tertial an meinen bruder, oder an wen ich solches assignire, ausgezahlet werden möge.

Fürnemlich aber Flehe E[ur]e Kayserl[iche] Majest[aet] hinmittelst in tiefster Submission Fuß fälligst an, Allerhöchstdieselben Allerhöchst Dero unschätzbare Gnade und Huld mir auch in meiner Abwesenheit fernerhin angedeyen zu laßen: der ich ersterbe, E[ure]r Kayserl[ichen] Majestast

Allerunterthänigster Knecht Bernhardt Johann Lüders

S[anc]t Petersburg d[en] 2. July 1762».

258

В 17-м пункте инструкции, составленной еще в 1745 году, говорилось: «Оклады платить по третям года, придворным служителям из соляной суммы, унтер-офицерам и прочим чинам па указам Кригс-комиссариата из Архангелогородской губернской канцелярии, и по третям же рапортовать о том Кабинету» (.Корф М. Указ. соч. С. 127).

259

В немецком издании записок Шумахера этот текст печатается так: «Es ist auch merkwürdig, dass Paulsen nicht mit Artzeneien, sondern mit Werkzeugen und Sachen, die zur Eröffnung und Balsamiruug eines todten Körpers gehören, nach Ropscha abgefertigt worden, und folglich hat man schon in Petersburg mit Gewissheit gewusst, was hier vorfallen sollte» (S. 56). В переводе в сборнике «Со шпагой и факелом» он выглядит так: «Стоит заметить, что Паульсен поехал в Ропшу не с лекарствами, а с инструментами и предметами, необходимыми для вскрытия и бальзамирования мертвого тела, вследствие чего в Петербурге все точно знали, что именно там произошло» (с. 299). По нашему мнению, этот перевод существенно изменяет мысль Шумахера: те, кто хотел убить Петра Федоровича, были абсолютно уверены в сроках осуществления своего плана, поскольку считали его безусловное исполнение жизненно неообходимым для себя.

260

В ней он назван Иваном Лидерсом.

261

В деле приводятся и их имена: Ульрих, Баумгарт и Бек (л. 659).

262

Очень странно; как мы видели, Паульсен давно был гоф-хирургом.

263

Имя Христиана Паульсона (Christian Paulson) есть среди пописавших «Клятвенное обещание» в апреле 1762 года (РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 284. Л. 112). 28 июля 1762 года «Конного полку штап-лекарь Паульсон» был пожалован надворным советником (РГАДА. Ф. 346. On. 1. Кн. 284. Л. 1018). Он упоминается также среди офицеров, бывших в Москве на коронации Елизаветы Петровны (Анненков И. История лейб-гвардии Конного полка. 1731–1848. Ч. Ill – IV. СПб., 1849. С. 12).

264

Роберт Поллард – английский гравер (Robert Pollard; 1755–1838).

265

Точный адрес: http://www.ozon.ru/context/detail/id/2213764.

266

Он сам так писал свою фамилию (см. ниже его челобитную).

267

В.А. Бильбасов весьма высоко оценивает работу Гельбига: «Во всех этих трудах Гельбиг является вполне добросовестным тружеником: он по большей части называет свои источники, осторожно пользуется ими, проверяет насколько можно сведения, почерпаемыя им из дипломатических депеш и печатных изданий. Самый же важный, наиболее для нас драгоценный, источник Гельбига заключается в устных рассказах современников, которые он тщательно собирал и весьма добросовестно проверял, критически относясь ко всему им слышанному… Насколько нам известно, общая картина переворота, составленная Гельбигом, была первым трудом, изобразившим историю девяти дней настолько правдиво, что она повторялась всеми до последнего времени. Эта картина неполна, не все в ней точно, многое ошибочно, тем не менее она превосходит все, что было писано ранее Гельбига» (Бильбасов В.А. История Екатерины Второй. Т. 2. Берлин, 1900. С. 501–502).

268

В.А. Бильбасов писал о сочинении Шумахера: «Труд Шумахера был составлен незадолго до его смерти, ранее 1790 г. Он не был ни в Ораниенбауме, ни в Ропше; но собрал очень важные сведения от лиц, бывших там в эти девять дней, и не имел повода ни умалчивать о них, ни искажать их в своей передаче. У него есть неточности, встречаются ошибки; но они сделаны bona fides (добросовестно. – О. И.) и не могут умалить значение его труда» (Бильбасов В Л. Указ, соч. С. 478–479).

269

Имеются данные, что в подлинной рукописи Шумахера Шванвич назван «иностранцем» (Уральский исторический вестник. Екатеринбург, 1995. № 2. С. 54). Странно, что никто не сказал Шумахеру, что этот «иностранец» по происхождению немец; или в глазах датского дипломата (из немцев) немец не мог убить немца? В этом отношении весьма примечательно, что представитель страны, с которой хотел воевать Петр Федорович, говорит о его «добром сердце» и называет его «добрым императором» (Шумахер Л. Указ. соч. С. 273). Английский посол в России Дж. Бекингемшир в своих «Секретных мемуарах», говоря об А.Г. Орлове, замечает в примечаниях к основному тексту: «Он командовал солдатами, приставленными для охраны Петра III во время его заключения, и, как полагают, вместе с Тепловым и немецким офицером (сейчас отправленным с поручением в Сибирь) отправил его на тот свет» (Вопросы истории. 1999. № 4–5. С. 119). К сожалению, имя этого «немца» остается загадкой. Может быть, речь идет о враче К. Крузе, который родился в Голштинии и которого, начиная с французского дипломата Беранже, упоминают в паре с Тепловым, как людей причастных к убийству Петра Федоровича? Правда, остается еще немец Энгельгардт, за которого ратует Гельбиг.

270

В опубликованном тексте: «und von noch einigen andern» (S. 56).

271

Пропуски здесь и ниже, скорее всего, по цензурным соображениям.

272

В немецком издании Шумахера эта фраза выглядит так: «Es ist aber nicht die geringste Wahrscheinlichkeit vorhanden, dass die Kayserin befohlen haben soll-te, ihren Gemahl umzubringen, sondern seine Erdrosselung ist ohne Zweifel ein Werk einiger derer sich wider ihn verschworen habenden Personen gewesen, die hiedurch aller Gefahr, welche sein langeres Leben ihnen und dem gantzen neuen

Systeme hatte bringen konnen, in Zeiten haben vorbeugen wollen» (S. 56–57). В сборнике «Со шпагой и факелом» слова einiger derer sich wider ihn verschworen habenden Personen переведены, на наш взгляд, неверно: «некоторые из тех, кто вступил в заговор против императора» (с. 299; курсив наш. – О. И.).

273

Умерший в 1749 году М. Шванвич оставил восьмерых детей – семь от первого брака и дочь от второго (РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. № 453. Л. 309–309 об.). Например, мы встречали имена Шванвичей в разных учреждениях. В книгах Герольдмейстерской конторы имеется запись от 15 мая 1763 года: «Репорт из Монетной экспедиции, при котором прислан титулярный советник Александр Шванвич». Что это был за рапорт, нам не удалось выяснить из-за отсутствия многих документов в фонде Монетной экспедиции и Монетной канцелярии (РГАДА. Ф. 286. On. 1. № 479. Ч. 2. Л. 1098 об.). Сомнительно, правда, чтобы в одной немецкой семье были мальчики с одинаковыми именами. В фонде Правительствующего сената попалось небольшое дело, начатое 22 мая 1763 года. В нем говорится: «Правительствующего сената в контору от определенного к строению Петропавловской колокольни подполковника Богданова. Доношение. Обретающейся в команде моей при материалах определенной по силе Правительствующего сената указа из находящихся на содержании государственной лотереи инвалидов прапорщик Шванвич ныне за одержимыми болезнями порученной ему должности исправлять не в состоянии. Того ради Правительствующего сената контору покорнейше прошу, чтоб повелено было означенного прапорщика Шванвича за ево болезни отрешить…» (РГАДА. Ф. 248. Оп. 41. № 3459. Л. 655–657). 15 июля 1758 года появился сенатский указ, реализовавший высочайше утвержденный план «О учреждении Государственной ладереи для содержании отставных и раненых обер и унтер-офицеров и рядовых» (ПСЗ. Т. 15. № 11083). По доношению подполковника Богданова было принято решение прапорщика Шванвича «отослать по-прежнему к лотерее и о том, куда надлежит послать указы». Как звали этого человека, мы не знаем. Вполне возможно, что он был братом Александра.

274

Весьма странно, что напечатано именно так: Н.К. Шванвиче, но из текста явно видно, что речь идет о А.М. Шванвиче. Вероятно, при публикации перепутали инициалы автора с героем рукописи.

275

Весьма любопытно, что «заметку» о А.М. Шванвиче публикует Г.П. Карпович!

276

Это, конечно, со слов самого Шванвича.

277

Этот прекрасный дом, в котором некогда был почтамт, принадлежал в девяностых годах виноторговцу Сиверсу. (Примеч. авт.)

278

Шванвич, позже кронштадтский комендант. (Примеч. авт.)

279

Герман Каав, лейб-медик великого князя Петра, был племянник всемирно известного Бергаве, фамилию которого он принял. Каав-Бергаве жил в доме графа Шереметева в Миллионной улице. (Примеч. авт.)

280

По некоторым сведениям, вес Орлова-Чесменского в зрелые годы составлял 140 килограммов (Витт В.О. Из истории русского коннозаводства. М., 1952. С. 28). Можно только догадываться, каков был рост графа Алексея Григорьевича; его трость, «чинарного дерева», была длиной в 1 аршин 11 вершков, то есть около 1,4 метра (Кабанов В.В. Орловы. М., 1997. С. 25).

281

Энгельгардт не был в родстве ни с дворянской фамилией Энгельгардтов в Лифляндии, ни со старонемецким родом Энгельгардтов, который давно уже поселился в России и от которого происходил зять князя Потемкина. (Примеч. авт.)

282

Было бы слишком пространно и неуместно говорить о всех лицах, трудившихся над проектом и выполнением революции. (Примеч. авт.)

283

Очень хороший актер; он часто бывал тогда в обществе Орловых. Он умер, если мы не ошибаемся, в семидесятых годах. (Примеч. авт.)

284

В «Биографии Петра III» Гельбиг пишет, что А. Орлов бросился к Петру Федоровичу и схватил его за горло, но тот вырвался, оцарапав лицо нападавшему, и закричал: «Что я тебе сделал?» После этого Алексей отпустил жертву и выбежал из комнаты (Biographie Peter des Dritten. Th. 2. Tubingen, 1809. S. 167). Напомним, что, согласно депеше Л. Беранже, «оцарапан» был Ф. Барятинский.

285

В депеше от 24 (13) июля 1762 года Мерси дополняет свой рассказ о контакте с княгиней Дашковой: «…Мне удалось случайным образом, почти без малейшего труда с моей стороны, достигнуть у нее надлежащего кредита и явного доверия, так что я с уверенностью мог бы обещать привлечь ее на свою сторону (ganzlich zu gewinnen), если бы наш высочайший двор соблаговолил позволить мне осуществить это с помощью высочайших от двора нашего знаков отличия и уважения к этой даме, которой нельзя дарить деньги (Geld-Vereh-rung). Между тем я довел ее до того, что она в доверенности открыла мне все, что я желал узнать. Кроме того, она вполне властвует над душею Панина, который чувствует к ней сердечное влечение и не в силах противиться ее воле» (Сб. РИО. Т. 18. С. 461). Правда, нельзя исключить, что австрийский посланник переоценил свои возможности.

286

В опубликованном тексте: Tervu.

287

В следующем году вышел немецкий перевод этого издания.

288

Без сомнения, этот подлец не заслуживает того, чтобы его имя стало известно. (Примеч. Кастера.)

289

Его отвезли в Петербург, где он одному попу на кресте должен был поклясться, что никогда не расскажет о том, что он видел. Но был ли он также связан обязанностью придерживаться подобной клятвы? (Примеч. Кастера.)

290

Это был именно тот, который потом поехал послом во Францию. (Примеч. Кастера.)

291

Ложь, что Потемкин, как иногда утверждают, был при этом. Достойные доверенности персоны, которые тогда были в России, отрицали это дело, и Потемкин всегда его с негодованием отрицал. (Примеч. Кастера.)

292

Этот текст в подлинном на французском.

293

Беранже в депеше от 2 (13) июля 1762 года пишет так: М. le conseiller Teploff (Сб. РИО. Т. 140. СПб., 1912. С. 2).

294

Нельзя гарантировать, что это слово мы прочли правильно.

295

Не исключено, что это ошибка переводчика и следует читать: императора.

296

Елагин называл Н.И. Панина: «мой совершенный друг, роду человеческому совершенный благодетель» (РА. 1864. Стб. 94–95).

297

Гостилицы – имение А.Г. Разумовского.

298

В три локона (фр.).

299

Как сообщает Дашкова, во время отдыха на пути в Петергоф Екатерина стала читать ей «разные указы, которые собиралась обнародовать по возвращении в столицу» (Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 70).

300

Правильно: Шлёцер (Schlozer).

301

У А.Л. Шлёцера, которого цитирует П. Пекарский, сказано: ein bei Akad. angestelter studierter Deutscher (August Ludwig Schlozer’s offentliche und privat Leben, von ihm selbst beschreiben. Gottingen, 1802. S. 108), что можно перевести как «обучавшийся при Академии немец».

302

Zu einem Grofien; может быть, тут стоило перевести: к вельможе.

303

Во время написания этого текста была еще жива дочь Екатерины – Анна.

304

Об этих письмах подробнее в приложении к первому очерку.

305

О заложниках у Петра Федоровича Екатерина II говорила и сенаторам 29 июня: «Мы маршировали от Петербурга до половины пути в неизвестности, что делается в Ораниенбауме, и на половине дороги получили подлинное известие, что бывший император со всем находившимся при нем двором, оставя свои мнимые Голштинские войска, ретировался на яхтах и галере в Кронштадте, куда мужеский и женский пол оного своего двора всех насильно без остатка с собою взял» (Бильбасов В.А. Указ. соч. С. 75; курсив наш. – О. И.).

306

Речь идет о следующем издании: «Указы всепресветлейшей, державнейшей, великой государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы всероссийской, состоявшиеся с благополучнейшаго вступления ея императорскаго величества на всероссийский престол с 28 июня 1762 по 1763 год. Напечатаны по всевысочайшему ея императорскаго величества повелению» (М., 1763).

307

Один почерк.

308

Другой почерк.

309

Собственноручная подпись.

310

Гельбиг пишет, что благодаря подписанию акта отречения Ораниенбаумский дворец на вечные времена получил печальную известность.

311

При этом автор «Биографии Петра III» не знает подлинной даты смерти Петра Федоровича, а называет официальную – б июля (S. 84).

312

Ложь присутствует в его книге с самого начала – титульного листа. Во французском издании он выглядит так: Histoire de la vie de Pierre III, par M. de Saldem. Metz, 1802, а в немецком переводе так: Biographie Peter des Dritten, Kaisers alter Reussen; zur unpartheyischen Ansicht der Wirkung der damaligen Revolution und zur Berichtigung der Beurtheilung des Charakters Catherinens II. Von Herrn von Saldem. Petersburg, 1800. К чему была вся эта путаница с ложными выходными данными, нам непонятно. В.А. Бильбасов писал об этом произведении (авторство Сальдерна он даже не ставил под сомнение), что все оно «составлено из лжи и фальши» (Бильбасов В.А. История императрицы Екатерины Второй. Т. 2. Берлин, 1900. С. 498). Обращают на себя внимание и такие вещи: настоящий Сальдерн хорошо знал Теплова (точно зафиксировано С. Порошиным, что они встречались у великого князя Павла Петровича), но в своей книге (в двух местах) он называет его Topelof (S. 84, 93), Ропшу – Robcak (S. 76) и т. д. Сальдерн рассказывает массу неправдоподобных историй. Например, как Петра Федоровича Измайлов доставил в Ораниенбаум (?), где во дворе дворца их ждали 30 (!) кибиток, в одну из которых запихнули бывшего императора, и как все они сразу поехали по разным направлениям, чтобы сбить со следа (S. 76). Или другой фантастический рассказ, как Петр Федорович вырвался из рук убийц и караул стрелял по нему, но выше, а следы от пуль остались «до сих пор» (S. 84).

313

Примечательно, что во время «дела Мировича» Н.И. Панин вставил в сенатский доклад слова «о боязни утруждать чувствительное сердце императрицы частыми докладами» (Корф М. Брауншвейгское семейство. М., 1993. С. 274).

314

28 октября 1762 года он писал своему двору: «В день, уготованный для скончания жизни Петра III, сообщение о сей страшной экзекуции получено было императрицей около полудня, как раз перед самым выходом ко двору. Она появилась с совершенно спокойным лицом. Затем был собран совет из самых приближенных особ, которые могли уже знать о кончине ее супруга. Большинство присутствовавших высказались за то, чтобы не сообщать сие Сенату и народу еще в течение двадцати четырех часов. После принятия сего решения царица появилась при дворе еще раз вечером. На следующий день, когда было назначено оповещение о смерти императора, Екатерина притворилась ничего не знавшей ранее, плакала, не выходила из своих покоев и выказывала все признаки глубокой скорби. Мне известны все ужасные причины притворного сего представления. Однако, по моему разумению, быть может, и ошибочному, оно столь же ужасно, как и само преступление. Я уже давно знаю, да это и было подтверждено после моего сюда возвращения: ее жизненное правило таково, чтобы ни перед чем не отступать, коль скоро решение уже принято, и она твердо уверена в том, что лучше совершить зло, нежели менять свои намерения. А тех, кто впадает в нерешительность, почитает она истинными глупцами» (Де Бретейль Л.О. Российский двор в XVIII веке. С. 228). Судя по всему, «разумение» барона де Бретейля было не только ошибочным, но и преднамеренной клеветой. Объяснение подобной точки зрения может быть одно: ненависть к России, столь характерная для правителей Франции с петровских побед, была перенесена на Екатерину.

315

В переводе с французского варианта «Записок» Дашковой эта фраза выглядит более сдержанно: «Как меня взволновала, даже поразила эта смерть» (Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. С. 78).

316

Нельзя совершенно исключить подделки Тепловым акта отречения, тем более что писал Петр Федорович по-русски крайне примитивно; такой же была и его русская подпись.

317

Любопытно, что в аналогичной записке Екатерины II к Олсуфьеву (также от 5 августа) формулировка выглядит несколько иначе: «за ее ко мне и к отечеству отличные заслуги». Почему у Теплова пропущено «отечество», не совсем понятно.

318

Geh[eim] Rat. Но в то время Теплов был действительным статским советником. Возможно, такое завышение чина соответствовало представлению в обществе о его положении при императрице.

319

Полагаем, что, вероятнее, речь идет об основных обязанностях Теплова при Екатерине II, а не роли в перевороте.

320

Текст по-французски: «N’est се pas une grsnde affaire? – & bien conduite?»

321

В подлинном зачеркнуто.

322

О «начертании» ничего не известно.

323

Несколько выше в подобном тексте о Теплове добавлено: «Еще сохранились его различные натюрморты с фруктами и другие картины».

324

Шумит гусь меж цветами (лат.).

325

Томас Гоббс. (Примеч. ред.)

326

Упоминавшееся выше расследование в Иркутске над беззаконными действиями П. Крылова.

327

Екатерина II рассказывает об обвинении Н.А. Бекетова в тяге к малышам певчим и замечает: «Знали, что ничто не было так ненавистно в глазах императрицы (Елизаветы Петровны. – О. И.), как подобного рода порок» (Екатерина Я. Указ. соч. С. 319).

328

Очевидный вымысел.

329

Корф, приводящий данные выдержки, даже допустил предположение, что под «подобный им» мог подразумеваться великий князь Петр Федорович.

330

Странно, ведь речь должна была идти тогда об императоре.

331

То есть Елизавете Петровне.

332

В упомянутой выше депеше Мерси де Аржанто так писал о внешности арестанта, которого увидели прибывшие в место его заточения: «Они нашли его весьма статным, крепкого телосложения и, несмотря на его 22-летний возраст, с большою бородою (его заставляют носить бороду, которая придает ему дикий и грубый вид)».

333

В показаниях охранников Ивана Антоновича – Власьева и Чекина дается следующее описание секретного арестанта: «При очень крепком здоровье не имел он никакого телесного недостатка, кроме сильного косноязычия; посторонние почти вовсе не могли его понимать, и постоянно находившиеся при нем понимали с трудом, он не мог произнести слова, не подняв рукою подбородка. Вкуса не имел, ел все без разбора и с жадностию. В продолжение 8 лет не примечено ни одной минуты, когда бы он пользовался настоящим употреблением разума; сам себе задавал вопросы и отвечал на них; говорил, что тело его есть тело принца Иоанна, назначенного императором российским, который уже давно от мира отошел, а на самом деле он есть небесный дух, и именно св. Григорий, потому всех других людей почитал мерзейшими тварями; говорил, что так как люди друг перед другом и св. иконам кланяются, то этим и оказывается их мерзость и непотребство, а небесные духи, в числе которых и он, никому поклоняться не могут; желал быть митрополитом, для чего выпросил себе у Бога позволение временем и поклоны класть, как следует митрополиту. Нрава был свирепого и никакого противоречия не сносил; грамоте не знал, памяти не имел, молитва состояла в одном крестном знамении. Все время или ходил, или лежал, ходя, иногда хохотал» (Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIII. С. 306).

334

Еще в 1761 году он на письме матери делает запись, в которой говорит, что обещает по смерть не нюхать и не курить табака, не играть в карты, не пить сильно водку; на другом листке он обещает «дьявольских танцев не творить» (Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 353).

335

По-видимому, шуточное название головы (по Далю).

336

Здесь Мирович, по собственному его объяснению, обращался к Панину. (Примеч. Корфа.)

337

То есть имени Петра Ивановича Панина. (Примеч. Корфа.)

338

Мирович впоследствии объяснял, что в это время он с отчаяния несколько раз покушался «самого себя истребить». (Примеч. Корфа.)

339

По-видимому, Дашкова ошибается.

340

Дашкова писала о своем отношении к П. и Н. Паниным следующее: «Скажу откровенно, я больше уважала брата-генерала за его солдатскую прямоту и твердость, что соответствовало моему характеру, и, когда была жива его первая жена (которую я чтила и любила от всего сердца), я чаще навещала семью генерала, нежели посланника» (Дашкова Е.Р. Указ. соч. С. 55).

341

Корф сделал тут следующее примечание: «Из архивного дела мы знаем, что еще в 1762 году в одном каземате с Иваном Антоновичем содержались какие-то Батурин и Володимеров. Первый из них, как видно по делам Тайной канцелярии, был подпоручик в отставке ив 1753 году составил заговор с целию возмутить рабочих (человек до 50 000) и возвести на престол великого князя

Петра Федоровича. Замечательно, что, сделавшись императором, Петр III не только не наградил Батурина, но даже и не освободил его, а напротив, велел по-прежнему содержать в Шлюссельбургской крепости» (Корф М. Указ. соч. С. 240). О первом рассказывает Екатерина II в своих «Записках» (Екатерина II. Записки императрицы Екатерины II. СПб., 1907. С. 157–158, 170–171, 183, 290–292).

342

Тут в цитированном М. Корфом манифесте имеется пропуск, о котором историк пишет следующее: «Подлинного манифеста, как он был составлен и переписан самим Мировичем, в деле не уцелело. Разбирая, впоследствии, его бумаги, Панин нашел, что в одном месте этого акта, говоря об императрице, Мирович “столь дерзостные и поносные изблевал речи против освященной особы монархини, что никакая рука сил иметь не может оные переписывать”. А потому, отправив подлинный манифест к императрице (от которой он более не возвращался), Панин оставил при деле одну лишь переписанную рукою Теплова копию с пропуском в ней упомянутых “изблеванных” выражений» (Корф М. Указ. соч. С. 256–257). В.А. Бильбасов обнаружил копию манифеста без пропуска, который и цитирует в своей книге (отмечено курсивом. Указ. соч. Т. 2. С. 381–382).

343

У Бильбасова – Чефарыцев.

344

В показаниях Мировича эта сцена описана так: «Князь мне сказал: “Смотри брат!”, на что я ему ответствовал, что “я давно смотрю и гораздо сожалею, что я давно с вами (т. е. с оным князем) времени не достает более переговорить, да к тому ж у нас и солдатство несогласное, и не скоро к этому приведешь”, а он на то мне ответствовал, с сожалением выговаривая, что-де “я об оном и сам знаю”. А при том оный князь, изъявляя свое дружество, просил меня, когда я буду в Санкт-Петербурге, то б его сыскать; на что я ему и обещался, что егда додаст случай там быть, то, конечно, не премину. Итак, с теми речами дошед до пристани, как скоро все сели в шлюбку, то оный князь паки свою просьбу мне повторял, чтоб по бытности в С[анкт]-Петербурге его сыскать, а за тем, прощаясь, и поехали» (Корф М. Указ. соч. С. 250). Примечательно, что о такой же просьбе Бессонова Мирович умолчал.

345

См. ниже.

346

Лебедев объявил впоследствии, что этого вопроса Мирович ему не делал и, значит, он ему про Власьева ничего не говорил. Мирович согласился, что действительно, быть может, ему это так только вообразилось. (Примеч. Корфа. Указ. соч. С. 253.)

347

Комендант узнал о происходившем от солдата Фролова, который прибежал сказать ему, что сержанта Иштирякова, посланного в Петербург с рапортом Власьева и Пекина, за ворота не пропускают, а офицер караульный со своею командою стали во фрунт и заряжают ружья пулями. (Примеч. Корфа. Указ, соч. С. 255.)

348

Помощь.

349

О результатах этой странной стрельбы в «Экстракте» сказано следующее: «И хотя в караульной под предводительством Мировича команде действительно тридцать восемь человек точно действующих, а гарнизонной команды всех чинов только шестнадцать человек было, и всеми оными с обеих сторон во время того мятежа выпалено было патронов с пулями сто двадцать четыре, но со всем тем ни одного человека раненого, а меньше еще убитого ни в которой команде не имелось, что не иному приписать можно, как по части тогда чрезвычайно велико состоящему туману, по части ж, что фронтовая команда на высоком, гарнизонная же в низком и несколько покрытом месте состояли, а еще и ночной поре, когда люди, от сна вставши, по большей части, может, не вовсе в настоящую память вошли» (Бильбасов В А. Указ. соч. С. 788).

350

Прибыл Веймарн в Шлиссельбург 13 июля и приступил, как говорит Корф, «к предварительным разведываниям» (Корф М. Указ. соч. С. 270).

351

В анонимной английской записке свидетель событий писал: «Тело несчастного Ивана было выставлено на следующий день в крепости. Огромная толпа народа стеклась отовсюду, чтоб посмотреть на него, и очень многим это дозволили. На принце была только рубашка и пара нижнего платья. Когда известие об убийстве пришло в Петербург, народ открыто стал высказывать в самых энергических выражениях свое сострадание к несчастному страдальцу и отвращение от события; несколько дней спустя многие гвардейские солдаты, расположенные в городе, были очень близки к возмущению, но смятение было остановлено ловкостью и энергиею князя Александра Голицына» (Корф М. Указ. соч. С. 268–269).

352

Причины подобной рекомендации – относительно тепла – нам не ясны. Что касается намерения захоронить Ивана Антоновича в церкви, то на этот счет было сделано указание самой Екатериной II: «Безымянного колодника велите хоронить по христианской должности в Шлюссельбурге без огласки…»

353

Так, 6 июля был взят под арест, по ошибке, поручик Василий Ушаков, родной брат Аполлона.

354

Начало французского текста.

355

Екатерина II еще не знала, что Ушаков утонул.

356

Конец французского текста.

357

М. Корф сделал к этому месту следующее примечание: «В этих бумагах было не три, а всего два почерка: Ушакова и Мировича; только одни бумаги писаны были последним крупно и очень тщательно, другие же очень мелко и чрезвычайно неразборчиво от скорости писания».

358

В нее входили архиерей Ростовский Афанасий, генерал-фельдмаршал граф Бутурлин, генерал-аншеф князь Голицын и барон Черкасов.

359

Напомним эпиграф ко второй части «Записок» Екатерины II: «Барону Александру Черкасову, из тела которого я честью обязалась извлекать ежедневно по крайней мере один взрыв смеха, или же спорить с ним с утра до вечера, потому что эти два удовольствия для него равносильны, я же люблю доставлять удовольствие своим друзьям» (Екатерина II. Указ. соч. С. 73).

360

Вот отчет Бекингемшира: «Поручик Мирович, охранявший в Шлиссельбурге принца Ивана, совратил подчиненных ему солдат и потребовал у коменданта незамедлительно освободить принца, а когда тот отказался, велел связать его и заставил хранителя порохового погреба выдать солдатам заряды. Возникший при сем шум встревожил приставов, капитана и поручика, бывших один в комнате у принца, а другой в прихожей. Мирович еще раз увещевательно обратился к своим солдатам, после чего с великими угрозами потребовал у приставов выпустить императора, как именовал он охранявшегося ими узника. Капитан и поручик, видя, что им никак не устоять противу силы, упредили Мировича об опасности его действий для жизни принца, поелику по инструкциям обязаны они на случай последней крайности умертвить его. Мирович же, не внимая никаким резонам, сломал дверь, что и понудило их к тяжкой необходимости исполнить предписанное. Первый удар разбудил несчастного юношу, спавшего в своей постели. Он отчаянно защищался и даже сломал одну из сабель. Только после восьми ударов Иван испустил дух. Засим офицеры отдали тело Мировичу и его солдатам, сказав, что теперь может он делать со своим императором все что угодно. Мирович отнес тело в кордегардию и, накрыв его, вместе с солдатами преклонил колена и целовал ему руки. После сего снял он с себя офицерский знак и шарф, отстегнул саблю и передал оные прибывшему командиру Смоленского полка полковнику Корсакову со словами: “Здесь ваш император, а со мною поступайте как вам угодно. Фортуна не благоприятствовала мне, но я не жалуюсь, но сожалею лишь об участи несчастных моих сограждан и о самой безвинной жертве предприятия моего”. Он расцеловал капралов и вместе с солдатами сдался. Были найдены печатные листы с оправданием приготовлявшегося переворота, соучастницею в котором подозревают княгиню Дашкову» (Русский двор в XVIII веке. М., 2005. С. 242–243; курсив наш. – О. И.).

361

Подчеркнутые слова записаны карандашом и, предположительно, иным почерком. (Примеч. издателя.)

362

Будто бы они не хотели расследовать его достаточно полно, чтобы оправдать императрицу. (Примеч. авт.)

363

Для осторожности – menagement (фр.).

364

Имеется в виду «Краткое изображение процессов» (1715). В этом законе в главе 2 «О признании» говорилось, что «когда кто признает, чем он винен есть, тогда дальнего доказу не требует, понеже собственное признание есть лут-чее свидетельство всего света».

365

Имеется в виду глава 6 «Краткого изображения процессов»: «О расспросе с пристрастием и о пытке».

366

Так у Бильбасова; выше Веймарн назван генерал-поручиком.

367

В данной работе принято следующее обозначение редакций «Записок», помещенных в издании «Записки императрицы Екатерины Второй» (СПб., 1907): «Записки, начатые 21 апреля 1771 года» – первая редакция] «Записки, продолженные в 1791 году» – вторая редакция] «Записки. Третья часть» – третья редакция] «Собственноручные записки императрицы Екатерины II» – четвертая редакция] «Записки» (с. 467–500) – ранняя редакция. Все цитаты по упомянутому изданию; они заканчиваются указанием страниц в скобках. Стоит заметить, что в настоящее время (эта работа писалась более 16 лет назад) автор придерживается другой концепции связи различных вариантов «Записок» Екатерины II: «ранняя редакция» представляется нам их первым вариантом, «первая», «вторая» и «третья» редакции – вторым вариантом, а «четвертая» – третьим вариантом. Мы не приводим тут обоснование подобной точки зрения, отсылая читателя к нашей книге «Екатерина II и Петр III: причины трагического конфликта».

368

В скобках здесь и далее указываются страницы по изданию: Записки императрицы Екатерины Второй (СПб., 1907).

369

Екатерина утверждает, что рост великого князя был вызван корью: «Эта болезнь значительно способствовала его телесному росту…» (59).

370

Бильбасов приводит любопытный разговор, попавший в депешу графа Брюля от 21 июня 1744 года, о том, что эта фраза запомнилась саксонскому посланнику барону Герсдорфу, хорошо понимавшему ее значение. Он будто бы, желая сделать угодное великому князю, напомнил за обедом о необходимости «пить здоровье по-русски»; но великий князь, обратясь к посланнику, заметил, что, если б барон знал скрытый смысл фразы, он, конечно, изменил бы ее так: «Дай Бог, чтобы скорее сделалось то, чего мы не желаем», намекая на противодействие саксонской партии браку с цербстской принцессой.

371

Промысел Божий (нем.).

372

Вот портрет Екатерины, принадлежащий перу Ст.-А. Понятовского (правда, он относится к более позднему периоду): «Ей было 25 лет. Она только что оправилась от первых родов и была в полном расцвете своей обаятельной красоты. У нее были черные волосы, ослепительной свежести и белизны цвет лица, большие выразительные голубые глаза навыкате, черные очень длинные ресницы, несколько заостренный носик, рот, как бы созданный для поцелуев, очаровательная форма рук, гибкий, стройный стан, быстрая и в то же время благородная походка, приятный тембр голоса. Роста она была скорее высокого, смеялась заразительно. Живая и веселая от природы, она с удивительной легкостью переходила от самой веселой, чуть не детской забавы к умственной работе, как бы она ни была трудна…» (Русская старина. 1915. № 12. С. 374).

373

Ш. Массон дополняет этот портрет Е.Р. Воронцовой следующими словами: «Она напивалась вместе с ним (Петром Федоровичем. – О. И.) и ругалась, как солдат; разговаривая, она косила, дурно пахла и харкала» (Массон Ш. Секретные записки о России. М., 1996. С. 102).

374

Чарторижская Софья Степановна (1746–1803) – дочь Степана Федоровича Ушакова, бывшего новгородским, а потом петербургским губернатором и наконец сенатором. Первый ее муж, Михаил Чарторижский, принадлежал к фамилии, существовавшей с XVII века в Польше и Малороссии и происходившей от побочной ветви князей Чарторижских; он был флигель-адъютантом Петра III. После его смерти и рождения С.П. Великого Софья Степановна вышла, в 70-х годах, замуж за графа Петра Кирилловича Разумовского, против желания его отца и семейства. Она была женщина светская, большая щеголиха. Муж ее, граф Разумовский, уволенный в 1789 году из военной службы с чином генерал-поручика, назначен был 19 декабря 1796 года, вслед за воцарением Павла Петровича, сенатором и произведен в действительные тайные советники. Примечательно, что Екатерина 2 апреля 1773 года потребовала от Елагина сведений о семействе Чарторижских (Сб. РИО. Т. XIII. С. 317).

375

Наша точка зрения изменилась благодаря тщательному исследованию упомянутого документа. Результаты этой работы изложены в нашей книге «Екатерина II и Петр III: причины трагического конфликта».

376

Об этом подробнее в нашей книге «Екатерина II и Петр III: причины трагического конфликта».

377

В ранней редакции «Записок» императрица поведала о попытке самоубийства, которую она пробовала совершить, но была остановлена горничной (489).

378

О ней подробно рассказано в нашей книге «Екатерина II и Петр III: причины трагического конфликта».

379

В 1881 году П.И. Бартеневым были опубликованы письма великой княгини Екатерины Алексеевны к графу З.Г. Чернышеву, на основании которых делался вывод о том, что он был ее любовником до С. Салтыкова (это признал Бильбасов, об этом писал Валишевский). Однако большинство авторов не задумывались проверить истинность публикации Бартенева и принадлежность перу Екатерины сохранившихся подлинников писем. А это было необходимо сделать, поскольку переписка с 3. Чернышевым находится в явном противоречии с мемуарами Екатерины II, ставит под сомнение ее честность. Дело дошло до того, что первый переводчик на русский язык этих писем – М.А. Крючкова (Крючкова М.А. Мемуары Екатерины и их время. М., 2009) полагает, что в своих «Записках» (а в реальной жизни и подавно) Екатерина использовала Салтыкова «как ширму» (203–204). Правда, автор не может внятно объяснить, почему надо было лгать в своих «Записках», которые не предназначались для печати, и вообще, как мы считаем, ни для кого, кроме самого автора. М.А. Крючкова, правда, полагает, что «Записки» Екатерины предназначались для Павла Петровича; при этом она совершенно игнорирует нашу критику этой легенды (Крючкова МЛ. Судьба «династических документов». М., 2007. Вып. 2. С. 37–42). Надо очень не любить великую императрицу, чтобы допустить, что она способна на столь глупую, бессмысленную ложь в отношении роли Салтыкова. Почему, считая письма к 3. Чернышеву истинными, а «Записки» лживыми (тем самым утверждая, что Екатерина способна на еще большую ложь), не допустить, что дело обстоит как раз наоборот, что Екатерина выдумала упомянутые письма, что они – художественное (выдуманное) произведение, не исключено, что адресованное С. Салтыкову (а не З.Г. Чернышеву), как об этом сообщали французские дипломаты. Имеется еще ряд вопросов, на которые работа М.А. Крючковой не отвечает. Однако, несомненно, упомянутая проблема должна быть всесторонне исследована. Мы готовим большую работу, ей посвященную.

380

Читая этот текст, трудно поверить, что все это образец художественной литературы, а не описание реальной истории первой большой любви Екатерины. Неужели все эти психологические тонкости – обман?

381

Кто был этот «другой»? Ответить на этот вопрос трудно. Кажется, что речь идет в иронической форме о Петре Федоровиче… Но каким он – импотент – мог быть «соперником Салтыкову»? И что это за странная цифра – 7? Нельзя совершенно исключить, что неточность текста или его перевода порождает таинственного любовника, который скрывается, как полагают некоторые исследователи (М.А. Крючкова), в письмах Захара Чернышева.

382

Давайте вспомним, что, по некоторым мнениям, этот текст – выдумка, скрывающая Захара Чернышева. Но его (текста) живость и естественность, как и многие другие места в «Записках», заставляют принимать их как подлинные.

383

Неужели и это сочинено? А на самом деле имелся в виду 3. Чернышев… Трудно, трудно поверить!

384

Обратите внимание: не Чернышев, а Салтыков, и безо всяких оговорок.

385

Об «отношениях» с Чернышевым французские дипломаты не знали.

386

Ошибка автора; на самом деле в 1771 году.

387

Стоит заметить, что существует гравюра Броше, на которой Константин Павлович (мальчик) изображен в профиль с прекрасным прямым носиком. Насколько это изображение соответствовало действительности, трудно сказать, если учесть остальные его изображения, на которых юный великий князь уже имеет характерный нос (например, на эрмитажной камее, где мальчик Константин изображен в профиль с братом Александром).

388

Теперь некоторые деятели стремятся внушить мировому сообществу, что «такой» народ – русские, имеющий столь «плохие корни», не должен занимать столь большую территорию.

Content

Олег Иванов
Петр III. Загадка смерти

Предисловие

Очерк первый Загадки писем Алексея Орлова из Ропши

Глава 1 Ропшинские документы

Глава 2 Письмо о смерти Петра Федоровича

Приложения

Приложение I

Приложение II

Приложение III

Приложение IV

Очерк второй Княгиня Е.Р. Дашкова и граф А.Г. Орлов. Причины конфликта

Глава 1 Тайны Княгини Дашковой

Глава 2 Начало столкновений

Глава 3 Месть

Очерк третий Смерть Екатерины II и судьба А.Г. Орлова-Чесменского

Глава 1 Смерть императрицы

Глава 2 Ссылка графа А.Г. Орлова-Чесменского

Приложение

Очерк четвертый «У старых грехов длинные тени…»

Глава 1 Петр Богданович Пассек

Глава 2 Князь Федор Сергеевич Барятинский

Глава 3 Из «Первых пособников Екатерины Великой»

Глава 4 Врачи

Глава 5 Ропша

Глава 6 Фантомы

Очерк пятый Г.Н. Теплов

Глава 1 Теплов и Петр Федорович

Глава 2 В начале нового царствования

Глава 3 Сотрудник императрицы

Глава 4 «Дело Мировича»

Очерк шестой Павел – Петров сын?

Глава 1 Петр Федорович

Глава 2 Сергей Салтыков

Глава 3 Павел Петрович

Вместо заключения Смерть Петра III

Примечания

Примечания