Изабель Уилкерсон

Касты. Истоки неравенства в XXI веке

© Пономарева М.В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

В память о моих родителях, которые пережили кастовую систему, и в память о Бретте, который противостоял ей

Потому что, даже если бы я заговорил, мне бы никто не поверил.

И они не поверили бы мне именно потому, что знали бы, что я говорю правду.

Джеймс Болдуин, «В следующий раз – пожар»

Если бы большинство знало о корнях этого зла, путь к избавлению от него был бы недолгим.

Альберт Эйнштейн, послание Национальной городской лиге, 16 сентября 1946 года

Мужчина в толпе

В 1936 году в городе Гамбурге был сделан снимок, символизирующий эпоху Третьего рейха в Германии. На черно-белой фотографии в солнечном свете запечатлен коллектив из сотни рабочих верфи со взглядами, устремленными в одну сторону. Их правые руки в едином порыве вытянуты в приветствии фюреру.

Присмотревшись внимательнее, вы заметите в верхнем правом углу снимка человека, выбивающегося из общего ряда. У него спокойное, но твердое выражение лица. На современных фотографиях его местоположение часто выделяют красным кружком или стрелкой. Он окружен согражданами, попавшими под чары нацистов. Его руки скрещены на груди, в то время как вытянутые в нацистском приветствии ладони окружающих едва не касаются его головы. Он один отказывается салютовать. Он единственный плывет против течения.

С высоты нашей эпохи очевидно, что из всех людей на этом снимке он единственный окажется на стороне правды.

Люди, окружающие его, ошибаются самым трагичным, фатальным, категоричным образом. Но тогда это было понятно только ему.

Звали его, предположительно, Август Ландмессер. В тот момент он еще не знал, какой черный след оставит в истории окружающая его истерия. Однако он уже видел достаточно, чтобы выступить против нее.

За несколько лет до того, как была сделана фотография, он вступил в нацистскую партию. Однако теперь он на собственном опыте понял, что нацисты кормили немцев ложью о евреях, подвергаемых гонениям в эту эпоху; что даже в это время последователи Гитлера сеяли в Рейхе террор, страдание и разрушение. Он знал, что евреи были кем угодно, только не Untermenschen, – напротив, они такие же немецкие граждане, полноценные люди, как и все остальные. Он был арийцем, влюбленным в еврейку, а по недавно принятым Нюрнбергским расовым законам такая связь объявлялась запретной[1]. Им нельзя было вступить в брак или иметь половые отношения; подобное нацисты называли «расовым позором».

Его личный опыт и тесная связь с кастой, поставленной в положение «козлов отпущения», позволили ему не поддаться на ложь и стереотипы, так охотно принимаемые восприимчивыми членами – к сожалению, большинством – доминирующей касты. Пусть и будучи арийцем, он видел человеческую суть людей, поставленных в более низкое положение, и не мог остаться равнодушным к вопросу их благополучия, их судьбы, связанной с его судьбой. Он видел то, на что его соотечественники предпочли закрыть глаза.

В тоталитарном государстве, каким был Третий рейх, подобное противостояние системе было актом мужества. Все мы хотим верить, что на его месте поступили бы так же. Верить, что, будучи гражданами арийского происхождения в условиях Третьего рейха, видели бы все насквозь и сопротивлялись бы, подобно этому человеку, давшему отпор авторитаризму и жестокости перед лицом массовой истерии.

Мы хотим верить, что избрали бы тернистый путь защиты отверженных и противостояния несправедливости. Но люди не готовы к тому, чтобы преодолевать свои страхи, терпеть неудобства и насмешки, ощущать презрение со стороны близких, соседей, коллег и друзей, впадать в немилость, возможно, всех, кого знают, сталкиваться с отчуждением и, может, даже изгнанием – статистика и сама человеческая природа не позволит каждому из нас быть этим мужчиной. Что же нужно, чтобы быть им в любую эпоху? Что нужно, чтобы стать им сейчас?

Часть первая

Токсины в вечной мерзлоте

Глава 1

Новая жизнь патогена

Памятным летом 2016 года непривычная жара всей тяжестью обрушилась на сибирскую тундру, на территорию, что еще древние греки называли Краем мира. Вдали от страстей, бушующих на американской политической арене, за Полярным кругом, тепло, поднимающееся над поверхностью, согрело воздух расположенного в России Ямальского полуострова до невероятных 35 градусов по Цельсию. Вспыхивали лесные пожары, а под давшей слабину вечной мерзлотой готовились лопнуть метановые пузыри.

Вскоре дети местных пастухов стали жертвами неизвестной болезни, никогда ранее не возникавшей на памяти людей. Скончался двенадцатилетний мальчик, страдавший от высокой температуры и острых болей в животе. Российские власти объявили чрезвычайное положение и начали перебрасывать по воздуху сотни заболевших скотоводов-ненцев в ближайшую больницу, расположенную в Салехарде.

Ученые достаточно быстро определили болезнь, поразившую сибирские поселения. Аномальная жара затронула российскую вечную мерзлоту гораздо глубже, чем обычно, и разбудила токсин, который пребывал в «спячке» с 1941 года, когда мир в последний раз находился в состоянии войны. Это был возбудитель сибирской язвы, который более чем полвека назад косил стада северных оленей и все эти годы существовал в трупах животных, заключенных в вечной мерзлоте[2]. Тем летом все началось с размороженной туши оленя с возбудителем, который вышел из споры целым и невредимым. И голодным. Споры патогена проникли на пастбища, заразили оленей и распространились среди пастухов, которые этих оленей выращивали и содержали. Возбудитель сибирской язвы, как и патогены человеческой ненависти, трайбализма в наступившем прогрессивном настоящем, никогда не умирал. Он затаился, спал, пока экстремальные обстоятельства не обнажили его перед миром и не вернули к жизни.

Тем временем на другом конце земного шара старейшая и самая могущественная демократия из существующих билась в агонии из-за выборов, которые потрясли западный мир и оказались поворотным моментом в американской истории и которые, вероятно, станут предметом анализа и изучения для нынешнего и следующих поколений. Тем летом, осенью и в дальнейшем среди разговоров о мусульманских запретах, мерзких женщинах, пограничных стенах и неполноценных нациях в определенных кругах можно было услышать недоверчивые возгласы: «Это не Америка», или «Я не узнаю свою страну», или «Мы не такие». Вот только это была и есть Америка, и это были и есть мы, ее граждане, и не столь важно, узнаем мы себя и свою страну или нет.

Жара, коснувшаяся Арктики, вызвала стихийные стычки в Америке. В конце того лета в Нью-Йорке, гавани цвета индиго безопасного синего штата, белый мужчина из Бруклина, художник, помогал белой женщине средних лет доставлять продукты в метро на юг в направлении Кони-Айленда.

В это время все разговоры сводились к президентским выборам. Находившийся в самом разгаре политический сезон не был похож на другие. Впервые в истории в качестве основного кандидата на пост президента Соединенных Штатов баллотировалась женщина. Кандидат была известным лицом, серьезным национальным деятелем, чрезмерно квалифицированным по некоторым оценкам, продуманным, даже до скучного предсказуемым с точки зрения ее недоброжелателей, с твердым политическим пониманием и своей стратегией по отношению к любому кризису, с которым она могла бы столкнуться. Ее оппонентом оказался вспыльчивый миллиардер, звезда реалити-шоу, склонный оскорблять любого, кроме себя самого; он никогда не занимал государственные должности и, по мнению людей знающих, не имел шансов выиграть даже праймериз своей партии, не говоря уже о президентских выборах.

До самого завершения кампании кандидат-мужчина отставал от кандидата-женщины по результатам дебатов, которые проводились во всем мире. Он хвастался тем, что хватал за гениталии женщин, издевался над инвалидами, поощрял насилие как против прессы, так и против несогласных[3]. Его последователи издевались над кандидатом-женщиной, скандируя: «Посадите ее!» на массовых митингах, на которых председательствовал миллиардер. Его комментарии и действия были сочтены настолько грубыми, что некоторым новостным сообщениям предшествовали плашки с предупреждениями о ненормативной лексике.

Это был кандидат, «настолько явно неподходящий для этой должности… что его выдвижение на пост президента казалось скорее розыгрышем, чем серьезной заявкой на Белый дом», писала «Гардиан» в 2016 году[4].

На первый взгляд, в этих выборах не было места расовому вопросу, как его понимают американцы. Оба кандидата были белыми, с рождения принадлежащими к исторически преобладающему большинству страны. Но женщина-кандидат представляла более либеральную партию, состоящую из лоскутного одеяла коалиций, грубо говоря, гуманистических и маргинализованных. Кандидат-мужчина же представлял консервативную партию, которая в последние десятилетия стала рассматриваться как защищающая старый социальный порядок, приносящая пользу и привлекающая в основном белых избирателей.

Кандидаты занимали полярно противоположные позиции по всем вопросам и были одинаково ненавидимы аудиторией своего оппонента. Абсолютная антагонистичность их политической позиции позволила остальным американцам принять определенную сторону и заявить о своей лояльности или избегать крайностей. Все это привело к тому, что в один ничем не примечательный день, когда художник из Бруклина помогал пожилой леди с продуктами, та повернулась к нему с внезапным вопросом – за кого он будет голосовать. Художник, придерживающийся прогрессивных взглядов, заявил, что станет голосовать за более опытного кандидата от демократов. Пожилая женщина, должно быть, уже догадывалась о таком ответе и осталась им недовольна. Ее, как и несколько миллионов других американцев, составляющих историческое большинство, привлек блеск популистских лозунгов миллиардера-нативиста.

Всего несколькими неделями ранее этот миллиардер заявил, что может пристрелить кого угодно на Пятой авеню – и его последователи все равно будут голосовать за него, настолько они ему преданы[5]. К числу этих последователей относилась и женщина с продуктовыми сумками. Она услышала его глас и вняла его зову. Теперь она сочла своим долгом растолковать художнику, как глубоко он, художник, заблуждается и как важно ему проголосовать за правильного кандидата.

– Да, я знаю, что временами он может ввернуть крепкое словцо, – признала она, подойдя поближе к потенциальному новообращенному. – Но в нем – спасение нашему суверенитету.

Именно тогда, еще до дебатов и череды разоблачений, мужчина из Бруклина осознал, что, несмотря на статистику и исторические прецеденты, эта звезда реалити-шоу, кандидат, чей практический опыт был, возможно, наименьшим за всю всемирную историю президентских выборов, может стать лидером свободного мира.

Президентская кампания вышла за рамки политического соперничества – это была реальная борьба за первенство в стране, и ее ход менялся на наших глазах. Люди, подобные бруклинскому художнику и его пожилой собеседнице, стекались в Кони-Айленд. В основном они происходили из Европы и принадлежали к правящему большинству, будучи доминирующей расовой кастой в неписаной иерархии, существовавшей еще до основания республики. Но в последние годы, предшествующие моменту выборов, по радио и кабельному телевидению стало распространяться мнение о сокращении доли белого населения. Согласно прогнозу, озвученному Бюро переписи населения США в 2008 году, к 2042 году белые перестанут составлять большинство в стране, которая никогда прежде не сталкивалась с таким раскладом[6].

А той же осенью (в самый разгар финансового кризиса, видевшегося многим катастрофой), как бы знаменуя собой потенциальное уменьшение превосходства касты, долгие века занимающей доминирующее положение, президентом США был избран афроамериканец, представитель касты, исторически считающейся низшей. Его восхождение вызвало преждевременные заявления о пострасовом мире, оно же стало причиной основания движения, единственной целью которого было доказать, что новый президент – не выходец из Соединенных Штатов. Возглавлял это движение тот самый миллиардер, который в 2016 году сам выдвинул свою кандидатуру в президенты.

В народе поднялся сперва едва слышный гул одобрения, гул нейронов, возбужденных перспективой победы самоуверенного представителя доминирующей касты, открыто выражающего их опасения. Некоторым подобное обещание перемен придало смелости. Командир полиции на юге Нью-Джерси, рассуждая о беспорядках, учиняемых афроамериканцами, жаловался, что женщина – кандидат от демократов, «пойдет на уступки всем меньшинствам»[7]. В сентябре того же года он избил закованного в наручники чернокожего подростка, арестованного за незаконное плавание в бассейне. Схватив подростка за голову, он, по словам очевидцев, запустил ее, «как баскетбольный мяч» в металлический дверной косяк. Чем ближе подходил момент выборов, тем чаще командир говорил своим подчиненным, что звезда реалити-шоу «является последней надеждой для белых людей».

Наблюдатели всего мира понимали важность этих выборов. Зрители в Берлине и Йоханнесбурге, Дели и Москве, Пекине и Токио не ложились спать допоздна или вставали на следующее утро, чтобы посмотреть по телевизору повторы процедуры, показанной по телевизору в тот первый ноябрьский вторник 2016 года. Необъяснимым для многих зарубежных зрителей образом результат будет зависеть не от всенародного голосования, а от Коллегии выборщиков, введенной в период становления американской государственности, в эпоху рабства. Благодаря такой избирательной системе каждый штат получает право голоса, определяя победителя по голосам назначенных выборщиков и результатам голосования электората, находящегося под юрисдикцией каждого из них[8].

На тот момент в истории страны было всего пять прецедентов, когда Коллегия выборщиков или аналогичный ей механизм пошел вразрез с результатами всенародного голосования, причем два случая успели прийтись на XXI век[9]. Один из этих двух случаев путем стечения необычных обстоятельств выпал на выборы 2016 года.

Эти выборы дали Соединенным Штатам курс на изоляционизм, трайбализм, ограждение и защиту шкурных интересов, поклонение богатству и наживу за чужой счет, даже за счет остальной планеты. После подсчета голосов и объявления миллиардера новым президентом, к шоку всего мира (и особенно той его части, что незнакома с расовым и политическим историческим фоном страны), мужчина, находящийся на площадке для гольфа в штате Джорджия, смог почувствовать себя свободнее в выражении своих интересов. Он жил идеями Конфедерации, которая вела войну против Соединенных Штатов за право порабощать других людей. Эти выборы стали победой для него и для дорогого его сердцу политического строя. Он сказал окружающим: «Я помню время, когда все знали свое место. Пора нам к нему вернуться».

Чувство возвращения к старому порядку вещей, к привычной предкам закрытой иерархии вскоре распространилось по стране, проявляясь в заголовках новостей о преступлениях на почве ненависти и массовом насилии. Вскоре после дня инаугурации нового президента белый человек в Канзасе застрелил индийского инженера. Стрелял он со словами «убирайтесь из моей страны», обращенными к иммигранту и его индийскому же коллеге. В следующем месяце приличный с виду белый ветеран боевых действий сел в автобус, направляющийся из Балтимора в Нью-Йорк, с целью убить чернокожего. Он выследил на Таймс-сквер чернокожего мужчину шестидесяти лет от роду и зарезал его мечом. Злоумышленник станет первым сторонником превосходства белой расы, осужденным по обвинению в терроризме в штате Нью-Йорк.

В переполненной электричке в Портленде, штат Орегон, мужчина, выкрикивающий расовые и антимусульманские оскорбления, напал на двух девочек-подростков, одна из которых была в хиджабе. «Убирайся отсюда, – рявкнул он. – Нам здесь нужны американцы». Когда на защиту девушек встали трое белых мужчин, злоумышленник накинулся на них с ножом. «Я патриот, – заявил он по дороге в тюрьму. – И надеюсь, что все, на кого я напал, мертвы». К сожалению, двоих пострадавших спасти не удалось. Уже летом 2017 года сторонник идеи превосходства белой расы влетел в толпу протестующих против ненависти в Шарлоттсвилле, штат Виргиния, убив молодую белую женщину Хизер Хейер. Причиной акции протеста стал вопрос существования памятников солдатам Конфедерации, и этот вопрос привлек внимание людей со всего мира.

2017 год станет самым плодовитым на массовые расстрелы в современной американской истории. В Лас-Вегасе произошла крупнейшая в стране бойня, за которой последовали массовые расстрелы в государственных школах, на парковках, на городских улицах и в супермаркетах по всей стране. Осенью 2018 года в еврейской синагоге в Питтсбурге в результате самого страшного на американской земле антисемитского нападения были убиты одиннадцать верующих. В Луисвилле, Кентукки, было совершено аналогичное нападение на церковь с черными прихожанами, занятыми изучением Библии. Оказавшись не в силах отворить запертую дверь, нападавший направился в ближайший супермаркет, где убил первых попавшихся ему на глаза чернокожих – женщину, которая собиралась зайти в магазин со стоянки, и мужчину, который вместе со своим внуком покупал плакат. Вооруженный прохожий случайно увидел стрелка на стоянке, чем привлек внимание последнего. «Не стреляйте в меня, – позже цитировали слова стрелка новостные сводки. – И я не выстрелю в вас. Белые не убивают белых».

В последующие месяцы, когда новый президент станет выводить страну из различных международных соглашений и идти навстречу диктаторам, многие начнут открыто опасаться конца демократии и переживать за судьбу республики. Так по собственной прихоти новый лидер вывел старейшую демократию в мире из Парижского соглашения 2016 года. По этому соглашению страны мира обязывались объединиться для борьбы с изменениями климата. Этот жест привел в отчаяние людей со всех концов планеты – многие посчитали невозможным дальнейшее сохранение экологического равновесия.

Вскоре группа ведущих психиатров, чья профессиональная этика позволяет озвучивать диагнозы только в случае опасности человека для себя и окружающих, выступила с громким заявлением, предупредив американскую общественность о том, что новый лидер свободного мира является нарциссом, небезопасным для общества. На второй год его президентства цветных детей, просящих убежища, разлучили с родителями и отправили за решетку. Также была отменена рассчитанная на десятилетия программа защиты атмосферы, гидросферы и исчезающих видов животных. Многим советникам предвыборной кампании стали грозить тюремные сроки за детальное расследование актов коррупции, а действующего президента кампании заклеймили иноагентом.

Оппозиционная партия потеряла представительство во всех трех ветвях власти; ее представители беспокоились за себя и дальнейшую судьбу страны. Им удалось вернуться в Палату представителей в 2018 году, но в результате они получили только одну шестую часть мест в правительстве, то есть половину мест в законодательной ветви власти. Неудивительно, что сначала они не решались начать процедуру импичмента, входящую в их компетенцию. Многие опасались негативной реакции со стороны электората миллиардера – пусть его избиратели и принадлежали к меньшинству, но подавляющее их число были представителями доминирующей касты. Целеустремленность сторонников президента и мучения оппозиции, казалось, поставили под угрозу систему сдержек и противовесов, которая, как считалось, являлась краеугольным камнем американской государственности, и означали, что какое-то время в Соединенных Штатах не было, говоря словами председателя демократической партии в Южной Каролине, «полноценно функционирующей демократии»[10].

К началу третьего года руководства страной оппоненты из нижней палаты объявили президенту импичмент, в то же время значительно уменьшилось количество оправдывающих его действия лоялистов из Сената, что означало раскол в стране в целом. Всего в третий раз за всю историю страны случился подобный процесс по делу об импичменте[11]. К настоящему моменту уже более трехсот дней в Белом доме не проходило брифинга для прессы – своеобразного ритуала отчетности перед народом его слуг из Вашингтона[12]. По отсутствию шума вокруг этого факта можно было подумать, что немногие заметили это нарушение нормального хода вещей.

Затем самая страшная пандемия за последние сто лет привела человечество к застою во всех сферах. Президент же отмахнулся от «китайской заразы, которая скоро исчезнет, как сон», назвал растущее возмущение искусственным нагнетанием, оскорблял тех, кто не соглашался с ним или пытался предупредить об угрозе. В следующие несколько недель именно США поставят мировой рекорд по количеству заболевших, губернаторы станут просить для своих штатов тесты и аппараты ИВЛ, вся страна узнает, что медсестры будут заворачиваться в мешки для мусора, чтобы защититься от заражения при работе с больными[13]. Американцы разучатся удивляться; то, что раньше казалось непостижимым, станет частью ежедневной рутины.

Что стало с Америкой? Как объяснить действия десятков миллионов избирателей, решивших наперекор всем обычаям отдать страну и, таким образом, весь мир в руки шоумена, далекого от политической арены, не служившего ранее ни в армии, ни на государственной службе (в отличие от его предшественников), человека, риторика которого оказалась так привлекательна для экстремистов?[14] Беспокоила ли шахтеров и автомехаников экономическая стагнация? Совпадало ли мироощущение людей из центральной части страны и жителей атлантического побережья? Неужели часть электората просто хотела перемен – и неважно, какой ценой? Неужели первая за всю историю страны женщина, имеющая все шансы стать президентом, вела «грязную игру», как выразились два политических журналиста с немалым стажем?[15] Или все дело в том, что городские (они же черные) избиратели оказались менее политически активны, чем протестантские (белые) избиратели? Как могли столько людей, простых рабочих, которым требовалось медицинское обслуживание и образование для детей, защита воды, которую они пьют, и заработной платы, от которой они зависят, голосовать, цитируя сторонников прогресса, «против своих собственных интересов» в неразберихе этого поворотного момента истории американской политики? В этих возникших позже вопросах и заложенных в них предположениях, похоже, скрывалась доля истины.

За эту ночь мир сдвинулся с места – по крайней мере такое возникло ощущение. Землетрясения, как мы долгое время считали, возникают за счет столкновения тектонических плит, в результате чего одна плита наползает на другую; мы полагали, что распознать подобное явление легко. Во время обычных землетрясений мы ощущаем дрожь и раскол земли под нашими ногами; видим, как меняется ландшафт или приближаются возникшие в результате цунами.

И только недавно ученые обнаружили, что знакомым нам землетрясениям, которые можно измерить и ущерб от которых заметен глазу, предшествуют более длительные, медленные, глобальные разрушения, которые имеют место в тридцати и более километрах под нами. Происходят они так глубоко, что ощутить их мы не можем, и так тихо, что засечь их приборами большую часть человеческой истории было невозможно. Они не менее мощны, чем те, что мы наблюдаем, но чаще всего незаметны, потому что не вызывают шума, и узнать о них нельзя, пока они не приведут к сильному землетрясению на поверхности. Их называют тихими землетрясениями. И лишь в последнее время обстоятельства вынудили нас в наступившую эпоху общественной агрессии искать невидимые миру волнения человеческого сердца, откуда происходят истоки нашего недовольства.

В тот год, в самый разгар американских выборов, сибиряки на самом краю мира пытались оправиться от жары, поразившей их несколько месяцев назад. Были переселены десятки местных скотоводов, некоторых поместили на карантин, а их юрты продезинфицировали. Власти начали массовую вакцинацию выживших оленеводов и оленей. И те, и другие годами обходились без прививок, потому что с момента последней вспышки прошли десятилетия, и эта болезнь, по их мнению, осталась в прошлом. «Очевидная ошибка», заявил российский биолог представителям новостного сайта[16]. Военные столкнулись с задачей утилизации двух тысяч туш мертвых оленей таким образом, чтобы предотвратить повторное распространение спор – просто закапывать трупы было опасно[17]. Им придется сжечь мертвых оленей на полях вдали от населенных пунктов так, чтобы температура пламени достигала 260 градусов Цельсия. Золу и землю в окрестностях потом зальют отбеливателем, чтобы уничтожить споры и защитить людей, которые придут сюда позднее[18].

Все громче, все тревожнее для человечества звучало серьезное послание 2016 года и всего второго десятилетия еще юного тысячелетия – увеличение температуры в земных океанах и накал агрессии в человеческих сердцах может разбудить давно скрытые угрозы. Ведь некоторые патогены нельзя уничтожить, можно только сдержать и в лучшем случае постоянно готовить вакцины против новых мутаций.

Оставалось надеяться, что человечество выучило урок: существуют древние, стойкие вирусы, и дело первоочередной важности – принимать всерьез исходящую от них угрозу, проявлять осторожность для защиты от опасного воздействия, не упускать из виду способность вирусов мутировать, выживать и прятаться в спорах – до следующего пробуждения. Казалось, что по крайней мере пока извести эту заразу под корень невозможно, можно только контролировать и прогнозировать ее мутации. Дальновидность и бдительность, мудрость никогда не принимать заразу как должное, никогда не забывать о ее стойкости были, пожалуй, самым эффективным противоядием. Пока что.

Вехи истории

Когда мы приходим к доктору, он не назначает лечение, не узнав историю болезни, и не только нашу собственную, но и историю наших родителей, наших бабушек и дедушек. Доктор не приступит к осмотру, пока мы не заполним многостраничную анкету, которую он передает нам в начале приема. Он не будет торопиться с диагнозом, не узнав прежде историю предшествующих нам поколений.

Когда мы излагаем на страницах историю наших болезней, перечисляем жалобы, травмы и прочие происшествия, ставшие испытанием для нашего здоровья, нам нет смысла притворяться, что нас не преследуют некоторые недомогания, нет смысла скрывать причины появления в медицинском кабинете. Абсолютное большинство проблем нельзя решить, замалчивая и игнорируя их.

Изучать историю своей страны – все равно что узнать, почему той или иной семье присущи алкоголизм или депрессия, почему в ней чаще среднестатистического происходят самоубийства, или, с развитием медицинской генетики, обнаружить, что человек унаследовал маркеры мутации гена BRCA, ответственного за рак молочной железы. Вы не забьетесь в угол с чувством вины или стыда от сделанных открытий. Будучи благоразумным, вы не станете и стесняться упоминать о них в случае необходимости. На самом деле вы поступите наоборот – займетесь самообразованием. Вы будете говорить с людьми, которые прошли через то же самое, и со специалистами интересующего вас профиля. Вы узнаете о последствиях и препятствиях, вариантах и методах лечения. Вы можете молиться об исцелении или размышлять о них. Затем вы примете меры предосторожности, чтобы защитить себя и последующие поколения, и будете работать над тем, чтобы эти напасти, в чем бы они ни состояли, никогда не вернулись в вашу жизнь.

Глава 2

Старый дом и инфракрасный свет

Инспектор направил инфракрасную лампу на деформированную дугу в потолке: невидимый луч света исследовал слои планки, чтобы проверить то, что не мог видеть глаз. Этот дом был построен много поколений назад, и я заметила крохотный рубец на штукатурке в углу потолка гостевой спальни – заметила и списала его на особенность стиля. Со временем рубец на потолке превратился в волну, которая расширялась и вздувалась, несмотря на обновление крыши. Эта волна увеличивалась вдали от людских глаз в течение многих лет. Старый дом – это своего рода богобоязненная вдовствующая тетушка со своей историей, которую она просто так не расскажет, с загадкой, серией взаимосвязанных головоломок, требующих решения. Почему эта лепнина спрятана в юго-восточном углу карниза? Что скрывается за этим выгоревшим на солнце обломком кирпича? Работа в старом доме не прекращается, и череда открытий не перестает удивлять.

Америка подобна старому дому. Мы никогда не можем объявить об окончании ремонта. Ветры, наводнения, засуха и человеческие потрясения разрушают структуру, созданную для борьбы с любыми недостатками, оставленными без внимания еще при закладке фундамента. Будучи жителем старого дома, вы, возможно с содроганием будете думать о необходимости зайти в подвал после шторма, чтобы оценить последствия ливней. Однако решение не спускаться в подвал вы принимаете на свой страх и риск. Владелец старого дома знает, что проблема, которую игнорируешь, никуда не исчезает. Проблема, скрытая от глаз, будет усугубляться независимо от того, готовы вы увидеть ее или нет. Незнание не освобождает от ответственности за последствия бездействия. Беспокойство, вопреки желанию, будет снедать вас, пока вы не наберетесь храбрости, чтобы столкнуться с тем, чего не хотели бы видеть.

Мы, живущие в развитом мире, подобны домовладельцам, унаследовавшим дом на живописном участке земли и не видящим, что почва представляет собой ненадежный суглинок на голых скалах, которые поколениями терзают фундамент дома. Выступающие наружу трещины залатаны, но более глубокие разломы игнорируются десятилетиями, даже веками. Многие могут справедливо заявить: «Я не имею отношения к тому, с чего все началось. Я не имею ничего общего с грехами прошлого. Мои предки никогда не нападали на коренное население, не владели рабами». И да. Никто из нас не присутствовал при строительстве этого дома. Может, непосредственно наши предки и не имели к этому никакого отношения, но это мы, нынешние жители, страдаем от протекающей крыши, вспучивающихся от влаги стен и покрытого трещинами бетона фундамента. Мы получили в наследство все – как хорошее, так и не очень.

И ответственность за дальнейшее состояние дома также, по сути, ложится на наши плечи.

Трещины и дыры, оставленные без внимания, не устранятся сами собой. Токсины не исчезнут, а скорее будут распространяться и меняться, как это уже случалось. Люди, живущие в старом доме, приспосабливаются к его неудобствам и опасностям. Они ставят ведра под протекающий потолок, подпирают скрипящие полы, учатся перешагивать ненадежную ступеньку на лестнице. Неудобное становится приемлемым, а неприемлемое – просто неудобным. Живите с этим достаточно долго – и немыслимое станет нормой. На протяжении поколений мы смиряемся с мыслью, что жизнь и должна быть непостижимой.

* * *

Инспектор столкнулся с загадкой деформированного потолка, поэтому сначала поднес к нему специальный датчик, позволяющий определить влажность. От датчика не удалось добиться конкретных результатов, и поэтому инспектор достал инфракрасную камеру, чтобы получить своего рода рентгеновский снимок нужного участка. Идея состоит в том, что, не имея возможности наблюдать проблему, вы не сможете приступить к ее решению. Теперь он смог заглянуть за слой штукатурки, и ни обои, ни краска на стене не были ему помехой. Так и нужно работать в доме, где мы все живем, чтобы разглядеть структуру, заложенную в стародавние времена.

Как и другие старые дома, Америка имеет свой невидимый каркас – кастовую систему, которая играет столь же важную роль в ее существовании, как гвозди и балки – в материальных сооружениях, что мы называем домом. Каста – это основа для деления нашего общества. Это архитектура человеческой иерархии, подсознательный код по поддержанию социального порядка четырехсотлетней давности. Изучать касту – это все равно что разглядывать на свет рентгеновский снимок нашей страны.

Кастовая система – это искусственная конструкция, фиксированная и встроенная система ранжирования человеческих ценностей, которая устанавливает предполагаемое превосходство одной группы над предполагаемой неполноценностью других групп на основе происхождения и часто неизменных черт. Это те самые черты, которые абстрактно были бы нейтральными, но им приписывается жизненно важное значение в иерархии в пользу доминирующей касты, чьи предки и заложили ее основы. Кастовая система использует жесткие, часто произвольные границы, чтобы разделять ранжированные группы, которые должны отличаться друг от друга и занимать отведенное им место.

На протяжении всей истории человечества успели выделиться три кастовые системы. Трагически ускоренная, леденящая кровь и официально побежденная кастовая система нацистской Германии. Давняя, тысячелетняя, кастовая система Индии. И изменяющая форму негласная расовая пирамида каст в Соединенных Штатах. Каждая версия опиралась на стигматизацию тех, кого считали неполноценными, чтобы оправдать дегуманизацию, необходимую для удержания людей с самым низким рейтингом внизу и рационализацию протоколов принуждения. Кастовая система существует, потому что она часто оправдывается как божественная воля, происходящая из священного текста или предполагаемых законов природы, закрепленных в культуре и передаваемых из поколения в поколение.

В повседневной жизни каста – это бессловесный проводник в темном театре, льющийся в проходы свет фонарика, что направляет нас к назначенным местам перед началом представления. Кастовая иерархия не связана с чувствами или моралью. Речь идет о власти – у каких групп она есть, а у каких нет. Речь идет о ресурсах – какие касты считаются достойными их, а какие нет, кто может их приобретать и контролировать, а кто нет. Речь идет об уважении, авторитете и предположениях о компетентности – кому они даны, а кому нет.

Как средство поднятия рейтинга определенной категории человеческого общества каста существует на более широком и глубоком уровне, чем мы способны осознать. Она закладывает на подсознательном уровне ранжирование человеческих характеристик и диктует правила, ожидания и стереотипы, которые будут использоваться для оправдания жестокости по отношению к целым группам представителей нашего вида. В американской кастовой системе признаком ранга является то, что мы называем расой, разделение людей на основе их внешнего вида. В Америке раса – это главный инструмент и спусковой крючок, лицо кастовой системы.

Раса выполняет основную работу для кастовой системы, которая всегда требует средства разделения людей на группы по определенному признаку. Если вас с детства учат видеть людей на языке расы, то каста становится грамматическим строем, который мы постепенно постигаем, как это происходит при освоении родного языка. Каста, подобно грамматике, незаметно и неосознаваемо влияет не только на манеру нашего разговора, но и на способ, которым мы обрабатываем информацию и проводим вычисления. Многие из нас никогда не посещали занятия по грамматике, но все же мы до мозга костей знаем, что переходный глагол принимает объект, а субъекту нужен предикат; мы не задумываясь видим разницу между третьим лицом единственного числа и третьим лицом множественного числа. Мы можем упоминать «расу», обращаясь к людям как к черным или белым, латиноамериканцам, азиатам или коренным народам, когда за каждым ярлыком скрывается многовековая история и приписывание допущений и ценностей физическим характеристикам в структуре человеческой иерархии.

Внешний вид людей, или скорее раса, к которой они принадлежат (или же принадлежащими к которой воспринимаются), становится видимым признаком их касты. Это хранилище накопленной историей информации, которая по умолчанию позволяет окружающим судить о конкретном человеке. Сюда можно отнести то, как с ним следует обращаться, где он будет жить, какие должности будет занимать, какую часть города предпочтет для проживания. А также где он (или она) будет находиться в зале суда, на какую тему будет говорить с представителем власти, получит ли обезболивающее в местной больнице, будет ли его район примыкать к свалке токсичных отходов и получать загрязненную воду, с какой вероятностью переживет роды в самой развитой стране мира и может ли его безнаказанно для себя застрелить полицейский.

Мы понимаем, что буквы алфавита нейтральны и бессмысленны, пока не сложатся в слово, которое само по себе не имеет значения, пока не окажется в предложении и не будет истолковано теми, из чьих уст прозвучит. Точно так же, как определения «черные» и «белые» применялись к людям, которые по цвету кожи буквально не были ни тем, ни другим (скорее градациями оттенков коричневого, бежевого и слоновой кости), кастовая система ставит людей на противоположных полюсах и придает значение крайностям и градациям между ними. Затем система доводит эту разницу до абсолюта и, основываясь на ней, приписывает людям роли, закрепленные за каждой кастой, наряду с кругом запретов и полномочий.

Каста и раса – понятия не синонимичные и не взаимоисключающие. Они могут сосуществовать и сосуществуют в одной культуре, укрепляя друг друга. В Соединенных Штатах раса – это видимый агент невидимой силы касты. Каста – это скелет, а раса – кожа. Раса – это то, что доступно нашим глазам, физические черты, которые получили произвольное значение и стали условным обозначением того, кем является человек. Каста – это мощная инфраструктура, которая удерживает каждую группу на предписанном ей месте.

Каста – структура фиксированная и жесткая. Раса же изменчива и поверхностна, она периодически пересматривается для удовлетворения потребностей доминирующей касты на территории нынешних Соединенных Штатов. В то время как требования к соответствию белой расе менялись на протяжении веков, факт существования доминирующей касты оставался неизменным с момента ее создания – любому, кто подходил под определение белого, в любой момент истории были предоставлены законные права и привилегии доминирующей касты. Возможно, более критично и трагично то, что на другом конце лестницы подчиненная каста также с самого начала была зафиксирована как психологический уровень, ниже которого не могут упасть все другие касты.

Таким образом, все мы рождаемся участниками неписаной стратегической игры многовековой давности и зачислены в команды, которые не выбираем. Сторона, к которой мы относимся по американской системе категоризации людей, определяется командной формой, которую носит каждая каста и которая дает определенное представление о нашей ценности и потенциале. Тот факт, что любому из нас удается установить прочные связи, ломающие эти искусственно созданные барьеры, является свидетельством красоты человеческого духа.

Использование унаследованных физических характеристик для дифференциации внутренних способностей и определения групповой ценности – возможно, самый умный из созданных культурой способов управления и поддержания кастовой системы.

«Будучи разделением социума и человечества, – писал политолог Эндрю Хакер об использовании физических черт для формирования человеческих категорий, – оно превосходит все другие, и даже гендерные, по интенсивности и строгости соблюдения установленной иерархии»[19].

Глава 3

Американские неприкасаемые

Зимой 1959 года, после организации бойкота автобуса в Монтгомери, вызванного арестом Розы Паркс, в преддверии грядущих испытаний и побед Мартин Лютер Кинг-младший и его жена Коретта приземлились в Индии, в городе, который тогда был известен как Бомбей, чтобы посетить землю Махатмы Ганди, отца ненасильственного протеста. По прибытии их увешали гирляндами, и Кинг сказал репортерам: «В другие страны я могу поехать как турист, но в Индию я приезжаю как паломник»[20].

Он давно мечтал поехать в Индию, и они пробыли там целый месяц по приглашению премьер-министра Джавахарлала Неру. Кинг хотел лично увидеть страну, борьба которой за свободу от британского правления вдохновила его на борьбу за справедливость в Америке. Он хотел увидеть так называемых неприкасаемых, низшую касту в древнеиндийской кастовой системе, о которых он читал и которым симпатизировал, но чьи проблемы за десятилетие, прошедшее с момента обретения Индией независимости, так и оставались без внимания.

Он обнаружил, что люди в Индии следили за судебными процессами над его угнетенным народом в Америке, знали о возглавляемом им бойкоте автобусов. Куда бы он ни пошел, люди на улицах Бомбея и Дели собирались вокруг него, чтобы взять автограф.

Однажды днем Кинг и его жена отправились на южную оконечность страны, в город Тривандрам в штате Керала, и навестили старшеклассников из семей неприкасаемых. Директор представил их.

– Молодые люди, – обратился он. – Я бы хотел представить вам неприкасаемого парня из Соединенных Штатов Америки.

Кинг был сбит с толку. Он не ожидал, что к нему самому применят этот термин. На самом деле поначалу это его оттолкнуло. Он прилетел с другого континента, ужинал с премьер-министром. Он не видел связи, не понимал, что индийская кастовая система имеет прямое отношение к нему, не сразу до него дошло, почему представители низших каст Индии будут рассматривать его, американского негра и выдающегося гостя, как человека из низшей касты, такого же, как и они сами, почему будут считать его одним из них. «На мгновение, – писал он, – я был немного шокирован и разозлен тем, что меня называют неприкасаемым».

Затем он начал думать о реалиях жизни людей, за которых сражался, – 20 миллионов человек, веками относившихся к самому низкому рангу в Америке, «все еще задыхающихся в герметичной клетке нищеты», помещенных в карантин в изолированных гетто, гонимых в своей стране.

И тогда он сказал себе: «Да, я неприкасаемый, и каждый негр в Соединенных Штатах Америки неприкасаемый».

В тот момент он понял, что Страна Свободы навязала своим гражданам кастовую систему, мало чем отличную от кастовой системы Индии, и что он жил в этой системе всю свою жизнь. Это был фундамент того зла, с которым он сражался в Америке.

* * *

То, что Мартин Лютер Кинг-младший узнал о своей стране в тот день, началось задолго до того, как предки наших предков сделали первый вздох. Более чем за полтора столетия до Американской революции на этой земле начала формироваться новая человеческая иерархия, хрупким поначалу фундаментом для нее стала идея Соединенных Штатов, концепция прав, данных с рождения, и соблазн расширения рамок закона. Все это приведет в движение первую в мире демократию и вместе с ней положит начало новому рейтингу человеческих ценностей и потребностей.

Витающие в воздухе идеи затуманят рассудок людям, из жадности и гордыни заглушившим голос совести, убедившим себя в полном праве на завоевание территорий и захват других людей. Когда им нужно было принести цивилизацию, как они ее понимали, в этот глухой край, они завоевывали, порабощали или уничтожали местных жителей. Взамен они пригоняли тех, кого считали существами второго сорта и в чьи обязанности входило земледелие и обработка недр, необходимые для того, чтобы извлечь из земли, из почвы, из побережий все имеющееся в них богатство.

Чтобы оправдать эти честолюбивые планы, они использовали имеющиеся и ранее представления о своей центральной роли в этом мире, взятые из превратно истолкованных ими библейских текстов, и выстроили на их основе иерархию, объясняющую полномочия каждого отдельного звена. Каждый знал свое место – кто кому принадлежит, кто занимает господствующее положение, кто обретается в низах и кто существует между ними. Если представить себе иерархию в виде человеческой лестницы, то на верхних ступенях будут выходцы из Европы, из них выше всех – английские протестанты, поскольку именно им оружие и ресурсы принесут победу в битве за Северную Америку. Остальные категории будут располагаться в порядке убывания привилегий и обратной зависимости от признаков, общих для них и господствующего класса. Все ниже и ниже будут спускаться ступени этой лестницы, пока не обнаружится в самом низу группа пленников из Африки, отправленных на обустройство колоний Нового Света и обреченных влачить невольничье существование на благо победителей на протяжении двенадцати поколений.

Так создавалась кастовая система, в основу которой легла разница во внешности людей, система непризнанная, неписаная и даже негласная среди рядовых граждан, несмотря на то что они живут по ее законам и подсознательно придерживаются диктуемых ей порядков и по сей день. Кастовая система незаметна изнутри, как незаметны будут для жильцов дома балки, гвозди и опоры его каркаса. Невидимость – вот ключ эффективности и долговечности. И, хотя сама идея кастовой системы может приходить на ум людям и вылетать из него, может, вспыхивая, дать знать о себе в период потрясений и отступать на задний план во времена относительного спокойствия, она всегда влияет на жизнь страны.

Термин «каста» нечасто применяют к реалиям Соединенных Штатов. Считается, что он скорее относится к Индии или феодальной Европе. Однако ряд антропологов и специалистов, изучающих расы в Америке, уже несколько десятилетий используют это понятие. До настоящего времени одним из первых американцев, заявивших об идее касты, был довоенный аболиционист и сенатор США Чарльз Самнер – борец против сегрегации на Севере. «Разделение детей в государственных школах Бостона по признаку цвета кожи или расы, – писал он, – является признаком касты и по этой причине – нарушением равенства»[21]. Он процитировал товарища-гуманиста: «Каста проводит различия там, где Бог не проводил».

Мы не сможем полностью понять причины нынешних потрясений или в принципе любого поворотного момента в американской истории, не принимая во внимание социальную пирамиду, ступенями которой являемся. Кастовая система и попытки защитить, отстоять или отменить иерархию легли в основу Гражданской войны в США и движения за гражданские права столетие спустя и пронизывают политику Америки двадцать первого века. Так же, как ДНК – это код инструкций по развитию клеток, каста – это операционная система для экономического, политического и социального взаимодействия в Соединенных Штатах с момента их зарождения.

В 1944 году шведский социальный экономист Гуннар Мюрдал и группа самых талантливых исследователей страны выпустили двухтомный труд объемом 2800 страниц, который до сих пор считается, пожалуй, самым всесторонним исследованием расы в Америке, – «Американская дилемма». Исследование рас, организованное Мюрдалом, привело его к осознанию того, что наиболее точным термином для описания устройства американского общества была не раса, а каста, что, возможно, это был единственный термин, которым можно охарактеризовать имеющий место жесткий рейтинг человеческих ценностей. Он пришел к выводу, что Америка создала кастовую систему и что усилия по поддержанию цветовой градации имеют для обычного белого человека «функцию» поддержания самой кастовой системы, удержания «негров на положенном им месте»[22].

Антрополог Эшли Монтегю был одним из первых, кто утверждал, что раса – это человеческое изобретение, конструкция социальная, а не биологическая, и что, пытаясь понять суть разделения и неравенства в Соединенных Штатах, мы обычно застреваем в мифах и стереотипах, накрепко связанных с расами. «Когда мы говорим о расовой проблеме в Америке, – писал он в 1942 году, – мы на самом деле имеем в виду кастовую систему и проблемы, которые эта кастовая система создает в Америке»[23].

* * *

В вопросе сравнения кастовой системы Индии и американского Юга, сохранившего четкое разделение на касты в границах Соединенных Штатов, среди сторонников идеи превосходства белой расы существовала некоторая неразбериха. «До сих пор среди высших классов Индии принимаются отчаянные меры по сохранению чистоты своей крови в границах тщательно регулируемой кастовой системы, – писал Мэдисон Грант, популярный евгенист, в своем бестселлере 1916 года «Уход великих рас». – Распространенные в наших южных штатах дорожные законы Джима Кроу и социальная дискриминация преследуют ту же самую цель»[24].

Кастовая система становится мерилом каждого жителя, ее коды, впитываемые с детства, определяют место, предписанное каждому на ступенях социальной лестницы. «Рабочий, которому не на кого «смотреть свысока», считает себя однозначно выше негров, – заметил в 1942 году йельский ученый Листон Поуп. – Наличие цветных людей представляется ему последней защитой от собственного социального забвения»[25].

В далеком 1913 году известный южный педагог Томас Пирс Бейли взял на себя задачу на основе имеющихся идей создать так называемую расовую теорию Юга. Ее принципы составляли основу кастовой системы. Один из постулатов гласил: «Ценить последнего белого человека выше, чем первого негра»[26].

В том же году человек, появившийся на свет на дне кастовой системы Индии, рожденный в семье неприкасаемых из центральных провинций, прибыл в Нью-Йорк из Бомбея. Той осенью Бхимрао Амбедкар приехал в Соединенные Штаты, чтобы изучать экономику в аспирантуре Колумбийского университета, уделяя особое внимание различиям между расой, кастой и классом. Живя всего в нескольких кварталах от Гарлема, он воочию видел, в каком состоянии находятся его американские товарищи по несчастью. Он завершил свою диссертацию в год выхода на экраны фильма «Рождение нации», представляющего собой блистательно воплощенную дань уважения идеям конфедеративного Юга. Премьера фильма состоялась в Нью-Йорке в 1915 году. А человек из касты неприкасаемых отправился в Лондон на продолжение обучения и вернулся в Индию, чтобы стать передовым лидером неприкасаемых и выдающимся деятелем, чей гений примет участие в разработке новой индийской конституции. Он постарается избавиться от унизительного слова «неприкасаемый». Прислушиваясь к мнению этой группы людей, он отверг и термин «хариджаны», применявшийся к ним Ганди. Он говорил о своем народе как о далитах, что означает «сломленные люди», которыми их делала кастовая система.

Трудно сказать, какое влияние оказало на него личное знакомство с общественным порядком в Америке. Но с годами он, как и многие далиты, стал уделять пристальное внимание подчиненной касте в Америке. Индийцы давно знали о тяжелом положении порабощенных африканцев и их потомков в Соединенных Штатах до Гражданской войны. Еще в 1870-х годах, после отмены рабства и во время короткого периода продвижения черных, известного как Реконструкция, индийский социальный реформатор по имени Джотиба Пхуле нашел вдохновение в аболиционистах. Он выразил надежду, что «и мои соотечественники вдохновятся этим благородным примером»[27].

Много десятилетий спустя, летом 1946 года, реагируя на новости о том, что чернокожие американцы обращаются к Организации Объединенных Наций с петицией о защите себя как меньшинств, Амбедкар обратился к самому известному афроамериканскому интеллектуалу того времени У. Э. Б. Дюбуа. Он сказал Дюбуа, что был «исследователем проблемы негров» из-за океана и признал общность их судеб.

«Между положением неприкасаемых в Индии и положением негров в Америке так много общего, – писал Амбедкар Дюбуа, – что изучение последнего не только естественно, но и необходимо»[28].

Ответным письмом Дюбуа сообщил Амбедкару, что согласен с его идеями и «всячески симпатизирует неприкасаемым Индии»[29]. Тогда Дюбуа, казалось, говорил от имени маргинализированных групп обеих стран, поскольку он определил внутренний конфликт, сопровождающий их на протяжении всей истории существования. И именно Дюбуа за несколько десятилетий до этого применил индийскую концепцию, направив горький вопль своего народа к Америке: «Почему Господь сделал меня изгоем и чужаком в моем собственном доме?» [30]

* * *

Я взялась за эту книгу с похожим желанием заглянуть за океан, чтобы лучше понять, как все начиналось в Соединенных Штатах: придание значения неизменным физическим характеристикам, пирамида, чья незыблемость сохранялась веками, пирамида, определяющая политику, отношения и личные взаимодействия людей, и руководящая ими. Каковы истоки и принципы работы иерархии, которая вторгается в повседневную жизнь и влияет на перспективы каждого отдельного американца? Как это все с пугающей регулярностью и последствиями влияет на мою собственную жизнь?

Я начала исследовать американскую кастовую систему после почти двух десятилетий изучения истории Юга Джима Кроу, правовой кастовой системы, выросшей из порабощения и просуществовавшей до начала 1970-х годов на протяжении жизни многих современных американцев. Во время работы над «Теплом других солнц»[31] я обнаружила, что пишу не о географии и миграциях, а об американской кастовой системе, искусственной иерархии, в которой почти все касающиеся вас запреты и обязанности определялись вашим внешним видом. Все остальное не имело значения. Эта система работала как в южных штатах, так и в северных. Я писала о шести миллионах человек, затронутых стигматизацией и покинувших Юг в поисках свободы от кастовой системы, только чтобы обнаружить, что иерархия следовала за ними, куда бы они ни пошли, во многом так же, как тень кастовой принадлежности повсюду сопровождает индийцев в их собственной глобальной диаспоре.

Через создание этой книги я пыталась понять происхождение и эволюцию классификации и возвышения одной группы людей над другой и последствия подобного для предполагаемых господ и всех, кто находится ниже них. Существуя в мире, подобном сотворенному из плоти и крови кастовому эксперименту, я хотела понять иерархическую структуру, в которой мне и миллионам моих сограждан приходится ориентироваться, чтобы найти свое место и воплотить свои мечты.

Под этим подразумевается, например, изучение самой известной – индийской – кастовой системы мира и нахождение параллелей совпадений и контрастов между ней и той, что преобладает в моей собственной стране. Я также пыталась понять корни молекулярного, концентрированного зла, породившего кастовую систему, насаждаемую в нацистской Германии, и обнаружила поразительные тревожные связи между Соединенными Штатами и Германией эпохи Третьего рейха. Изучая истории всех трех иерархий и многопрофильные отчеты исследователей каст, я начала систематизировать параллели и выявлять основные общие характеристики этих иерархий. У меня получилось восемь так называемых кастовых столпов, их внушающие тревогу следы можно обнаружить во всех трех случаях.

Ученые потратили много времени и сил на изучение кастовой системы Джима Кроу, под тенью которой до сих пор действуют Соединенные Штаты, в то время как другие интенсивно изучали тысячелетнюю кастовую систему Индии. Исследователи склонны рассматривать их изолированно, специализируясь на той или иной стране. Мало кто проводил параллельные сравнения, даже робкие попытки которых встречали у общества сопротивление. Не убоявшись вступить на эту тернистую тропу, я стремилась найти корни иерархической системы, искажения и несправедливость, которые она порождает. За пределами Соединенных Штатов мои исследования привели меня в Лондон, Берлин, Дели и Эдинбург, через все эти города меня вела метафорическая нить социального неравенства. Чтобы еще масштабнее задокументировать этот феномен, я решила описать все имеющиеся иллюстрации концепции касты – некоторые я видела лично, о других мне поведали очевидцы и жертвы этой системы.

Хотя в этой книге делается попытка рассмотреть влияние касты на всех, кто попал в иерархию, в ней уделяется значительное внимание полюсам американской кастовой системы: тем, кто находится наверху, – американцам европейского происхождения, которые были ее главными бенефициарами, и тем, кто внизу, – афроамериканцам. На дегуманизацию и направлены основные ресурсы кастовой системы.

Американская кастовая система зародилась в первые годы после прибытия первых африканцев в колонию Виргиния летом 1619 года, когда власти колонии искали параметры, по которым можно было определить, кто будет порабощен на всю жизнь, а кто нет. Со временем колониальные законы предоставили англичанам и ирландским наемным слугам больше привилегий, чем африканцам, работавшим вместе с ними, и европейцы слились в новую идентичность: их относили к категории белых, полярной противоположности черным. Историк Кеннет М. Стэмпп назвал это определение расы «кастовой системой, которая отделяла тех, чья внешность позволяла им утверждать чистое европейское происхождение, от тех, чья внешность указывала на то, что некоторые или все их предки были неграми»[32]. Члены европейской касты, по его словам, «верили в «превосходство белых» и сохраняли высокую степень кастовой солидарности, чтобы обеспечить его».

Таким образом, в этой книге вы встретите много ссылок на американский Юг, место рождения этой кастовой системы. Юг – это место, где большинство представителей угнетаемых каст было обречено жить на протяжении большей части истории страны, и по этой причине кастовая система здесь была формализована и сохранила жесткие рамки. Именно здесь впервые закрепились, прежде чем распространились на остальную часть страны, принципы межкастовых отношений, о чем писал в своих заметках в 1831 году Алексис де Токвиль: «Расовые предрассудки кажутся сильнее в штатах, которые отменили рабство, чем в тех, где оно еще существует, и нигде не наблюдается такой нетерпимости, как в штатах, где оно вовсе не было известно»[33].

Чтобы изменить наш взгляд на самих себя, я использую термины, которые, возможно, чаще ассоциируются с людьми из других культур, чтобы предложить новый способ понимания нашей иерархии. Доминирующая каста, правящее большинство, привилегированная каста или высшая каста как замена или дополнение к белой. Средние касты вместо азиатских или латиноамериканских или в дополнение к ним. Подчиненная каста, низшая каста, угнетаемая каста, неблагополучная каста, исторически подвергавшаяся стигматизации, а не афроамериканская. Первые, завоеванные или коренные народы вместо коренных американцев или в дополнение к этому определению. Маргинализованные касты как синоним женщин любой расы и прочих меньшинств любой группы.

Некоторые из этих определений звучат как иностранные ругательства. В каком-то смысле именно этого эффекта я и добиваюсь. Потому что, чтобы по-настоящему понять Америку, мы должны открыть глаза на скрытую работу кастовой системы, которая остается безымянной, но преобладает среди нас, к нашему коллективному ущербу. Мы должны увидеть, что у нас больше общего друг с другом и с культурами, которыми мы в ином случае могли бы пренебрегать, и должны набраться храбрости, чтобы подумать, что именно через нужные слова быстрее найдем нужные нам ответы.

Приступая к этой книге, я внимательно изучала труды о кастах в Индии и Соединенных Штатах. Любое упоминание касты приводило меня в эмоциональное исступление. Я обнаружила родственные души из прошлого – социологов, антропологов, этнографов, писателей, чьи работы пронесли меня сквозь время и череду ушедших поколений. Многие сопротивлялись устоявшемуся порядку вещей, и я чувствовала, что продолжаю эту традицию и иду не одна.

В разгар исследования слухи о моих запросах распространились среди некоторых индийских специалистов по касте, находящихся здесь, в Америке. Они пригласили меня выступить на инаугурационной конференции о кастах и расах в Массачусетском университете в Амхерсте, городе, где родился У. Э. Б. Дюбуа и где хранятся его документы.

Там я рассказала аудитории, что написала шестисотстраничную книгу об эпохе Джима Кроу на юге Америки, о времени чистого превосходства белых, когда слово «расизм», тем не менее, нигде не встречалось. Я сказала им, что, потратив пятнадцать лет на изучение темы и выслушав свидетельства переживших ту эпоху, я поняла, что и пятнадцати лет недостаточно. Я объяснила, почему в данном случае был уместнее термин «каста». Слушатели были ошеломлены и воодушевлены. Индийская еда на тарелках, любезно поставленных передо мной на стойке регистрации, успела остыть нетронутой за ночь, пока я отвечала на шквал вопросов.

На церемонии закрытия, о которой меня заранее не предупредили, хозяева преподнесли мне бронзовый бюст заступника угнетаемых классов Индии, Бхимрао Амбедкара, лидера далитов, переписывавшегося с Дюбуа несколько десятилетий назад.

Все это напоминало церемонию посвящения в касту, к которой я, по личным ощущениям, всегда принадлежала. Снова и снова они делились воспоминаниями о пережитом, и я отвечала с эмоциональным откликом, будто заранее зная поворот или исход событий. К их удивлению, я начинала понимать, кто из индийцев среди присутствующих был знатью, а кто – низкого происхождения, и не по одежде, которую они носили в Соединенных Штатах, а на основе универсально понятных маркеров иерархической принадлежности. Так, человека из высшей касты отличала неизбывная уверенность в себе, особая манера поведения, заметное взгляду ожидание отношения к себе как к центральной фигуре.

После очередного заседания я подошла к ведущей, чью касту я определила, наблюдая за ее общением. Я заметила, что она рефлекторно встала над говорящим из далитов и взяла на себя ответственность объяснить, что именно только что сказала или имела в виду далитская женщина. Она заняла авторитетную позицию, будто надела привычный костюм, возможно, даже не осознавая этого.

Мы немного поболтали, а потом я сказала ей: «По моему мнению, вы, должно быть, принадлежите к высшей касте, не так ли?» Ее задело мое наблюдение. «Как вы это поняли? – спросила она. – Я так стараюсь не показывать этого». Мы говорили, казалось, целый час, и я заметила усилия, которые требовались ей, чтобы управлять бессознательными сигналами закодированного превосходства, присутствием разума, необходимым для противодействия заложенной кастой программы. Я могла видеть, как тяжело приходится даже той, которая всем сердцем отдает себя делу преодоления кастового разрыва – она была глубоко привержена идеалам равенства и даже вышла замуж за мужчину из низшей касты.

По дороге домой я окончательно поняла, что вернулась в свой мир, когда служба безопасности аэропорта пометила мой чемодан для досмотра. Сотрудником администрации транспортной безопасности оказался афроамериканец, которому на вид было чуть больше двадцати лет. Он надел латексные перчатки, чтобы приступить к работе. Он порылся в моем чемодане, извлек небольшую коробку, развернул складки бумаги и теперь держал в ладони бюст Амбедкара, который мне подарили в Индии.

– Мы обнаружили это на рентгеновском снимке, – сказал он. Бюст был тяжелым, как пресс-папье. Он перевернул его и осмотрел со всех сторон, обратив внимание на нижнюю часть статуэтки. Казалось, его всерьез беспокоит, не перевожу ли я внутри что-нибудь запрещенное.

– Мне необходимо проверить его, – предупредил он. Через некоторое время он вернулся и заявил, что все в порядке и я могу продолжить свое путешествие. Он посмотрел на увенчанную залысинами голову и твердое спокойное лицо фигурки и, казалось, удивился, почему я везу с собой предмет, который выглядит как тотем из далеких земель.

– Так кто это? – спросил он. Вряд ли имя Амбедкар о чем-нибудь сказало – я сама узнала о нем только годом ранее, и у меня не было времени объяснять параллельно существующую за океаном кастовую систему. Так что я выпалила то, что показалось мне наиболее разумным.

– О, – сказала я, – это Мартин Лютер Кинг из Индии.

– Прикольно, – заявил он, удовлетворенный моим объяснением. Затем он завернул Амбедкара обратно в бумагу с такой осторожностью, будто имел дело с самим Кингом, и аккуратно уложил его обратно в коробку.

Скрытая программа

В конце двадцатого века сразу двум кинематографистам пришла на ум одна и та же идея. Она заключалась в том, что невидимая сила искусственного интеллекта захватила человеческий вид и сумела управлять людьми в альтернативной реальности, в которой все, что человек видит, чувствует, слышит, ощущает на вкус и запах, по сути, заложено в программе. Существуют программы в программах, и люди становятся не просто запрограммированными, но обреченными закончить свою судьбу в качестве программного кода. Реальность и программа становятся единым целым. Из нее не убежать.

В дело избавления от программы и вовлечены главные герои фильма «Матрица» – пробудившись, они ищут способ освобождения. Те же, кому так и не удалось вырваться из анабиоза, ведут иллюзорную и лишенную глубокого смысла жизнь в навязанном машинами подобии реальности, но не живут по-настоящему. Возможно, нет более эффективного способа ограничить свободу людей, чем закрыть им глаза на положение вещей и дать бездумно принять свою неволю. Люди, не знающие о своем плене, не поднимутся на борьбу за свою свободу.

Но немногим прозревшим тоже будет угрожать матрица. Любая попытка избежать заключения в систему сопряжена с риском обнаружения. Она искажает привычный порядок вещей и открывает окружающим глаза на навязанную иллюзию. Матрица, скрытая основная программа, подпитываемая инстинктом выживания автоматизированного коллектива, плохо реагирует на угрозы своему существованию.

В решающий момент мужчина, только недавно узнавший о программе, частью которой стал он и весь его вид, общается с мудрой женщиной, Оракулом, которая могла бы указать ему дальнейший путь. Он в смятении и настороже. Они сидят на скамейке в парке, который может существовать, а может и не существовать. Она говорит с ним загадками и метафорами. Перед ними на тротуаре приземляется стая птиц.

– Вот, взгляни на этих птиц, – обращается к герою Пифия. – Существуют программы, чтобы ими управлять.

Поднимая глаза и осматриваясь вокруг, она продолжает: «Другие программы управляют деревьями и ветром, рассветом и закатом. Программы совершенствуются. Все они выполняют свою собственную часть работы, они незаметны. Ты никогда не догадаешься об их существовании».

То же и с кастовой системой, которая молча выполняет свою работу, веревочка кукловода, невидимая для тех, чье подсознание она направляет. Каста – это медленная отрава для разума, несправедливость, которая становится нормой и выглядит оправданной. Это жестокость, которая, кажется, необходима для полноценной работы механизма общества. Кастовая система в миниатюре отражает саму жизнь, и ее цель – верховенство тех, кто забирает в свои руки власть и крепко держится за нее.

Часть вторая

Произвольное разделение людей

Глава 4

Затянувшаяся игра и возникновение касты в Америке

День за днем на масштабной сцене веками не закрывающегося театра поднимается занавес. Актеры в костюмах своих предшественников исполняют отведенные им роли. Актеры, исполняющие роли, не являются персонажами, которых изображают. Но они так давно участвуют в игре, что уже успели вжиться в эти предписанные роли, сделать их частью своего существа и привыкнуть к отождествлению с изображаемым персонажем.

Костюмы участники пьесы получают при рождении и не снимают их до последнего вздоха. Костюмы знакомят актеров с ролями, которые должен исполнять каждый из них, и с местом каждого персонажа на сцене.

Актеры по ходу представления узнают и запоминают как собственные роли, так и роли окружающих. Все знают, кто злодей, кто герой, кто непутевый приятель, а кто всю игру проведет в тени, утопив себя в многоголосье хора на заднем плане. Однако и без последних не получится пьесы.

Игроки настолько вживаются в роли, что главные персонажи – мужчины ли, женщины – и не утруждают себя запоминанием лиц статистов, не обращают внимания на их деятельность – попросту не видят в этом необходимости. Игра затягивается – и у участников начинает складываться ощущение, что роли предопределены им свыше, что каждый актер наилучшим образом соответствует своему персонажу по характеру и темпераменту, и, возможно, существует лишь для той роли, которую исполняет в настоящее время и в которой наиболее полюбился зрителю.

Члены актерского состава начинают ассоциироваться с героями, которых играют, пытаясь уложить в прокрустово ложе их характеристики собственную идентичность, – и становятся персонажами. Будучи актером, вы должны декларировать предписанные реплики, ни единым движением не отступать от роли. Вы не являетесь собой. Вы и не должны быть собой. Придерживайтесь сценария и роли, которую вам предстоит сыграть, – и будете вознаграждены. Отклонитесь от сценария – и готовьтесь к последствиям. Отклонитесь от сценария – и вмешаются другие актеры, чтобы указать вам, где вы отступили от своей роли. Делайте это достаточно часто или в критический момент – и вас могут уволить, понизить в должности, изгнать, а вашему персонажу по сюжету состряпают скорую кончину.

Социальная пирамида, известная как кастовая система, не идентична актерскому касту пьесы, хотя сходство этих двух слов не может не вызывать ассоциаций. Получая роль, мы не являемся собой. Мы не должны быть самими собой. Мы действуем согласно нашему месту в постановке, а не по велению собственной свободной от условностей души. И все мы играем на подмостках, возведенных задолго до прибытия в эти края наших предков. Мы – нынешний актерский состав многовековой драмы, премьера которой состоялась на этой земле в начале семнадцатого века.

Это было в конце августа 1619 года, за год до высадки пилигримов в бухте Плимут-Рок, голландский военный корабль бросил якорь в устье реки Джеймс, в Пойнт-Комфорт, в глуши, известной ныне как Виргиния. Мы знаем об этом событии только благодаря случайной строчке в письме, написанном одним из первых поселенцев Джоном Рольфом. Это старейшее из сохранившихся упоминаний об африканцах в английских колониях в Америке; новая страница в истории народа, разительно непохожего на колонистов, народа, судьба которого – стать основанием для только формирующейся пирамиды кастовой системы. Рольф упоминает их как товар, причем непохоже, чтобы английские поселенцы ожидали этот товар с нетерпением. Корабль «не привез ничего, кроме двадцати с лишним негров, – писал Рольф, – которых губернатор и капитан Маршан выменяли за продукты питания».

Этих африканцев обнаружили на захваченном невольничьем корабле, направлявшемся в испанские колонии, но перепроданного обосновавшимся на севере британцам. Статус живого трофея до сих пор вызывает разногласия в среде ученых – были ли это, по крайней мере сначала, невольные наемные работники на короткий срок, или же их сразу обрекли на пожизненное порабощение, судьбу, которая ожидала любого похожего на них человека, прибывшего с моря или рожденного здесь в следующую четверть тысячелетия.

Немногочисленные сохранившиеся записи с момента их прибытия показывают, что они «с самого начала занимали исключительно низкое положение в глазах белых виргинцев»[34], – писал историк Олден Т. Воган. Если формально в постоянное рабство еще не заключали, то «для черных жителей Виргинии все шло именно к этому».

В последующие десятилетия колониальные законы разделили европейских и африканских рабочих на две обособленные и неравные категории и запустили кастовую систему, которая стала краеугольным камнем социальной, политической и экономической систем Америки. Эта кастовая система спровоцирует самую смертоносную войну на территории США, приведет к ритуальным линчеваниям тысяч людей из подчиненной касты и станет источником неравенства, которое и по сей день омрачает будущее страны и дестабилизирует обстановку внутри нее.

Формирование иерархии можно проследить уже в первой переписи колониального населения в Виргинии, проведенной в 1630 году. Мало кто из африканцев удостаивался чести быть указанным в документе по имени, в отличие от большинства европейцев, независимо от того, были ли последние свободными людьми или наемными рабочими. Не указывался ни возраст, ни дата прибытия африканцев, а ведь эта информация первостепенно важна для определения сроков и временных рамок найма как европейцев, так и африканцев; не указано, велся ли точный их учет и рассматривались ли они как люди равного статуса.

Таким образом, кастовая система зародилась в виргинской глуши еще до образования Соединенных Штатов Америки. Сначала статус людей в колониях определяла религия, а не раса, как мы ее понимаем сейчас. Христианство, общая для европейцев религия, обычно гарантировала европейским рабочим невозможность пожизненного порабощения. Это первоначальное различие обрекало сначала коренные народы, а затем и африканцев, большинство из которых не были христианами по прибытии, на низшую ступень зарождающейся иерархии еще до того, как окончательно сформировалась концепция расы, оправдывающая их полное унижение.

Создание кастовой системы было постепенным процессом формирования социальных категорий, а не результатом единственного указа. Десятилетия уходили у колонистов на принятие решений. Позже африканцы начали переходить в христианство и тем самым бросили вызов религиозной иерархии. Их попытки заявить о полноправном участии в колониях прямо противоречили потребностям европейцев в самой дешевой и послушной рабочей силе для извлечения как можно большего богатства из щедрой земли Нового Света.

Достоинства африканских рабочих обернулись их погибелью. Британские колонисты в Вест-Индии, например, считали африканцев «цивилизованным и относительно послушным народом», «привычным к дисциплине» и хорошо справляющимся с поставленной задачей[35]. Африканцы продемонстрировали иммунитет к европейским болезням, что сделало их более жизнеспособными в контакте с колонистами, чем коренные народы, которых изначально пытались поработить европейцы.

Что еще более важно, колонии Чесапика были нестабильны и нуждались в рабочей силе для выращивания табака. Колонии южнее подходили для выращивания сахарного тростника, риса и хлопка – культур, с которыми у англичан не было опыта обращения, но которые африканцы либо выращивали на своих родных землях, либо быстро освоили. «Колонисты вскоре поняли, что без африканцев и их профессиональных навыков их предприятия потерпят неудачу»[36], – писали антропологи Одри и Брайан Смедли.

Волей судьбы у африканцев с рождения был иной цвет кожи, что привело к их трагическому невыгодному положению. Хотя это и являлось лишь невинной вариацией человеческого облика, но отличало африканцев от европейских и ирландских наемных слуг в глазах европейских колонистов. Европейцы могли бежать от своих хозяев – и такие случаи были нередки. Затем они сливались с основным белым населением, которое постепенно сплачивалось в единую касту. «Гэльские восстания заставили англичан попытаться полностью заменить этот источник подневольного труда другим источником – африканскими рабами»[37], – писали Смедли.

Колонисты не могли поработить коренное население на его собственной территории и считали, что решили проблему рабочей силы импортом африканцев. Практически не пользуясь услугами коренных жителей, колонисты стали изгонять их с их же исконных земель и из зарождающейся кастовой системы.

Совокупность этих факторов привела к тому, что к концу XVII века африканцы оказались на самом дне кастовой системы и были теперь не просто рабами, а заложниками, подвергающимися страшным притеснениям, которые их мучители хладнокровно задокументировали. И никто на целом свете не собирался платить выкуп за их спасение.

Американцы обходят в разговорах тему рабства отчасти потому, что то немногое, что мы о нем знаем, противоречит нашему восприятию собственной страны как оплота справедливого и просвещенного народа, маяка демократии для всего мира. Рабство обычно называют «печальной, темной главой» в истории страны. Как будто предав эту тему забвению, мы сможем избавиться от чувства вины или стыда, которое она вызывает.

Но как человек не может обрести счастье и психическое равновесие, не проработав воспоминания о семейном алкоголизме или насилии, свидетелем которого он стал в детстве, страна не может стать цельной, пока не разберется с «главой» своей истории, которая на деле является не главой, но самой основой ее экономического и социального уклада. Целую четверть тысячелетия страна жила рабством.

Рабство было частью повседневной жизни, зрелищем, о котором официальные лица и европейские гости рабовладельческих провинций не могли отзываться иначе, чем с любопытством и отвращением.

В своем выступлении в Палате представителей конгрессмен XIX века из Огайо посетовал, что «во время прогулки по красивой аллее перед Капитолием члены Конгресса были вынуждены свернуть с дороги, чтобы пропустить процессию рабов, скованных кандалами мужчин и женщин, чей путь лежал на невольничий рынок»[38].

Министр ВМС США выразил ужас при виде босоногих мужчин и женщин, сгорбившихся под непомерной тяжестью соединяющих их оков, людей, которых злая судьба направляла на погибель в южные штаты, и сопровождающего их верхом «белого человека в седле, с пистолетами на поясе, человека, который имел наглость смотреть нам прямо в глаза, не краснея, пока мы проезжали мимо него».

Представитель ВМФ Джеймс К. Полдинг сказал: «Когда они [рабовладельцы] допускают такие вопиющие и неприличные посягательства на человеческую жизнь и свободу, как те, что описаны мной выше; когда они совершают злодеяние, перегоняя полуобнаженных женщин и мужчин, скованных цепями, при этом не виновных ни в чем, кроме черного цвета кожи, из одной части Соединенных Штатов в другую за сотни миль под палящим солнцем, они позорят себя и страну, которой они принадлежат»[39].

Рабство на этой земле было не просто горькой участью чернокожего населения. Это было американское нововведение, американский институт, созданный элитами доминирующей касты и для их блага и поддерживаемый более бедными членами доминирующей касты, которые связали свою судьбу с кастовой системой, игнорируя голос совести. Оно отнесло к господствующему классу всех представителей доминирующей касты, поскольку закон и обычай гласили, что «от раба требуется подчинение не только воле хозяина, но и воле всех других белых людей»[40]. Это была не просто оборванная нить «в остальном безупречном полотне», как писал социолог Стивен Стейнберг. «Точнее было бы сказать, что рабство представляло собой саму ткань, из которой было соткано это полотно»[41].

Американское рабство, продолжавшееся с 1619 по 1865 год, не было похоже на рабство в Древней Греции или на актуальное сегодня незаконное сексуальное рабство. Рабство сегодня безоговорочно незаконно, и любая его жертва, которой удается сбежать, оказывается в мире, который признает ее свободу и будет работать над тем, чтобы наказать ее поработителя. Американское рабство, напротив, было законным и санкционировалось государством и сетью рабовладельческих компаний. Любая жертва, которой удавалось сбежать, оказывалась в мире, который не только не признавал ее свободу, но и возвращал ее владельцам, которые могли применять любые, самые ужасные пытки в качестве наказания за непокорство. В американской системе рабства жертвы, а не поработители, принимали наказания, подвергаясь любым злодеяниям, которые мог придумать хозяин в качестве урока для остальных рабов.

Колонисты создали «крайнюю форму рабства, не имеющую аналогов в мире», писала историк права Ариэла Дж. Гросс. «Впервые в истории одна категория человечества была исключена из «человеческого рода» и выделена в отдельную подгруппу, которая должна была оставаться пожизненно порабощенной на протяжении многих поколений»[42].

Институт рабства на протяжении четверти тысячелетия представлял собой превращение людей в валюту, в машины, которые существовали исключительно для прибыли своих владельцев и работали столько, сколько желали владельцы. Они не имели прав на свои тела, их можно было заложить, развести, выиграть в пари, подарить в качестве свадебных подарков, завещать наследникам, разделить с супругами и детьми, чтобы покрыть долг владельца, или раздосадовать соперника, или передать в наследство. Их регулярно били, насиловали и клеймили по прихоти и настроению людей, которым они принадлежали. Некоторых кастрировали или подвергали другим пыткам, слишком ужасным, чтобы их называть, пыткам, которые Женевские конвенции запретили бы как военные преступления, если бы конвенции применялись к лицам африканского происхождения на этой земле.

Рабство обосновалось здесь еще до создания Соединенных Штатов Америки. Это была живая смерть, сопровождающая их на протяжении двенадцати поколений.

«Раб обречен на труд, плоды которого пожинают другие»[43], – так писатель, назвавший себя судьей Раффином, свидетельствовал о том, что видел на Далеком Юге.

«Раб во всем зависит от воли своего господина, – отмечал Уильям Гуделл, министр, описавший институт рабства в 1830-х годах. – И тот не приносит ему ничего, кроме страданий. Он никогда не должен поднимать руку для самообороны. Он не должен произносить ни слова протеста. Ему негде искать помощи и защиты – даже с сельскохозяйственными животными обращались лучше. Считалось, что они «невосприимчивы к травмам», – писал Гуделл. – Они могут быть наказаны по усмотрению своего господина или даже преданы смерти по его решению»[44].

Чтобы лучше представлять условия их эксплуатации, примите во внимание, что в 1740 году Южная Каролина, как и другие рабовладельческие штаты, наконец решила ограничить рабочий день подневольных афроамериканцев пятнадцатью часами с марта по сентябрь и четырнадцатью часами с сентября по март, что вдвое больше стандартного рабочего дня людей, которым фактически платят за труд[45]. В ту же эпоху заключенные, признанные виновными в совершении реальных преступлений, работали не более десяти часов в день. И пусть никто не говорит, что афроамериканцы как социальная группа не работали для нашей страны.

Испытывая страшные, бесконечные нагрузки в часы бодрствования, многие целую неделю довольствовались горсткой кукурузных зерен, которые им приходилось перемалывать вручную ночью после своих трудов на полях. Некоторые владельцы в качестве наказания отказывали им даже в этой малости и только раз в год разрешали употреблять мясо – источник белка. «Им лишь изредка разрешалось собирать крошки, упавшие со столов их хозяев»[46], – писал Джордж Уайтфилд. Кража еды была «преступлением, караемым поркой».

«На мой взгляд, ваши рабы работают так же усердно, если не более, чем лошади, на которых вы ездите, – писал Уайтфилд в открытом письме Чесапикским колониям в 1739 году. – При этом последних после выполнения работы как следует кормят и обхаживают»[47].

Поработители пытались извлечь из невольников максимум выгоды, не щадили кнута на тех, кто не выполнил завышенный до невозможного план, и еще сильнее пороли тех, кто его перевыполнил, стараясь выжать как можно больше из измученных непосильной работой людей.

«Порка была формой насилия, которая возвела садизм на новые высоты»[48], писал историк Эдвард Батист. По его словам, рабовладельцы использовали «все современные методы пыток», от нанесения увечий до пыток водой.

Рабство позволяло рабовладельцам в кратчайшие сроки обрести сказочное богатство за счет «возможности обращать человеческие жизни в деньги». Но с момента начала порабощения южане привыкли к ужасам, которые они творили, и стали спокойнее относиться к ним. Батист писал: «Никто не хотел признать, что они создали экономику, фундаментом для которой стали пытки».

Подавляющее большинство афроамериканцев, которые обретались на этой земле в первые 246 лет существования Соединенных Штатов, жили в постоянном страхе перед людьми, имевшими абсолютную власть над их телами и самими их жизнями, в подчинении людям, не несущим никакого наказания за любое творимое злодеяние.

«Этот факт имеет колоссальное значение для понимания расового конфликта, – писал социолог Гай Б. Джонсон, – поскольку он означает, что белые люди в течение длительного периода рабства привыкли к идее «регулирования» дерзости и непокорства негров силовыми методами с согласия и одобрения закона»[49].

Рабство настолько исказило баланс сил, что сделало унижение подчиненной касты нормальным и справедливым. «Даже в самых спокойных домах то и дело раздавались звуки волочащихся цепей и кандалов, лай гончих, рев пистолетов вдогонку беглецу, – отмечал писатель с юга Уилбур Дж. Кэш. – И, как неопровержимо доказывают рекламные объявления того времени, нанесения увечий и клеймения раскаленным железом»[50].

Самые уважаемые и состоятельные в обществе люди руководили исправительно-трудовыми лагерями, которые вежливо назывались плантациями, в коих содержались сотни незащищенных заключенных, преступление которых состояло в том, что они родились с кожей темного цвета. Добрые и любящие матери и отцы, столпы своих общин, лично подвергали своих собратьев ужасным пыткам.

«Ужасы жизни американских негров, – писал Джеймс Болдуин, – почти всегда замалчивались»[51].

Этот период занял более значительную часть истории Соединенных Штатов, чем какой-либо другой. Вот показатель того, как долго длилось порабощение в Соединенных Штатах: только к 2022 году длительность истории собственно Соединенных Штатов как независимого государства будет соответствовать длительности периода рабовладения. К моменту, когда временной промежуток, прошедший с момента освобождения афроамериканцев, сравняется по длительности с эпохой рабовладения, в живых уже не останется ни одного взрослого ныне человека – это будет 2111 год[52].

* * *

Потребуется гражданская война, гибель трех четвертей миллиона солдат и мирных жителей, убийство президента Авраама Линкольна и принятие Тринадцатой поправки, чтобы покончить с институтом рабства в Соединенных Штатах Америки[53]. В течение короткого промежутка времени, двенадцати лет, известных как Реконструкция, Север стремился перестроить Юг и помочь четырем миллионам получившим свободу человек. Но в 1877 году федеральное правительство по политическим соображениям оставило тех, кто принадлежал к подчиненной касте, в руках тех самых людей, которые поработили их.

И тогда, сохранив в сердце досаду за поражение в той войне, представители доминирующей касты излили всю свою злобу на касту подчиненную – началась новая волна пыток и насилия, призванная восстановить пошатнувшуюся было кастовую систему.

Доминирующая каста создала паутину законопроектов, в хитросплетениях которой можно было удержать недавно освобожденных людей на нижней ступеньке, в то время как новая популярная псевдонаука, называемая евгеникой, должна была подобный подход оправдать. Люди с нижних ступеней могли быть безнаказанно избиты или убиты за любое нарушение кастовой системы, например за то, что они недостаточно быстро сошли с тротуара или пытались использовать право голоса.

Колонисты принимали решения, в которых задолго до прибытия предков большинства людей, которые теперь идентифицируют себя как американцы, и родилась кастовая система. Доминирующая каста контролировала все ресурсы, определяла, достоин ли черный человек есть, спать, размножаться или жить. Колонисты создали касту людей, которых по определению считали неполноценными – потому что было незаконно учить их чтению или письму; ленивыми – чтобы оправдать постоянные порки; аморальными – чтобы оправдать изнасилование и принудительное размножение; преступниками – потому что обозначили естественное человеческое побуждение защитить себя или вырваться на свободу при похищениях, порках или пытках преступлением в случае, если побуждение это исходило от человека с черной кожей.

Таким образом, каждый новый иммигрант – а именно они стали предками большинства современных американцев – обретал свое место в ранее созданной иерархии, биполярной по конструкции, возникшей из рабства и расположившей на противоположных концах людей с кожей темных и светлых оттенков. Каждый новый иммигрант должен был выяснить, как и где позиционировать себя в иерархии новой родины. Угнетенные люди со всего мира, особенно из Европы, пройдя через таможенный пункт на острове Эллис, отказывались от своего старого «я» и часто – от своих старых имен, чтобы приобщиться к могущественному доминирующему большинству.

Где-то на этом пути европейцы становились тем, кем они никогда не были и не могли быть в своем отечестве. Они прошли путь от чехов, венгров или поляков до белых – политическое обозначение, которое имеет значение только тогда, когда противопоставляется чему-то не белому. Они станут частью нового образования, общей категории для всех выходцев из Европы в Новом Свете. По словам исследователя иммиграции и права Яна Хейни Лопеса, немцы получили признание как часть доминирующей касты в 1840-х годах, ирландцы в 1850—1880-х годах, а восточные и южные европейцы – в начале двадцатого века. Став американцами, они стали белыми.

«На своей родине, в Ирландии ли или Италии, – писал Лопес, – какими бы социальными или расовыми идентичностями ни обладали эти люди, принадлежность к белым не относилась к их числу»[54].

Сербы и албанцы, шведы и русские, турки и болгары, которые могли воевать друг с другом еще в своих родных странах, объединились здесь не на основе общей этнической культуры, языка, веры или национального происхождения, а исключительно на основе внешнего вида, что усилило положение доминирующей касты в новой иерархии.

«Никто из них не считался белым, пока не попадал в Америку»[55], – сказал как-то Джеймс Болдуин.

Географическое происхождение стало их пропуском к господствующей касте. «Опыт европейских иммигрантов в решающей степени сформировался после того, как они оказались в условиях, в которых европейскость – то есть белизна – была одним из важнейших достояний, на которые можно было претендовать, – писал историк Йельского университета Мэтью Фрай Якобсон. – Благополучие на обетованной земле им обеспечила собственная белизна, а не какое-то особое великодушие Нового Света»[56].

Чтобы получить признание, каждый новый приток иммигрантов должен был присоединиться к негласному, молчаливому договору о сепарации и дистанцировании от закрепившейся низшей касты. Стать белым означало определиться как полная противоположность черным. Чтобы определить свой новый статус, иммигранты наблюдали за отношением окружающих к низшей касте. Потом они могли имитировать, а то и доводить до абсолюта выказываемое черным презрение и пренебрежение, лишь бы доказать, что достойны принятия в доминирующую касту.

Пусть до прибытия в Америку они занимали нейтральную позицию по этому вопросу – теперь им необходимо было выбрать конкретную сторону, чтобы выжить на новой родине. Здесь они должны были научиться быть белыми. Таким образом, ирландские иммигранты, которые по прибытии не имели ничего против людей какой бы то ни было группы и просто бежали от голода и преследований со стороны британцев, были противопоставлены чернокожим жителям, когда их призвали вести войну за рабство, от которого им не было никакой выгоды и к насаждению которого они были непричастны.

Не имея возможности отплатить белой элите, тем, кто отправлял их на войну и запрещал вербоваться черным мужчинам, ирландские иммигранты обернули свой гнев и разочарование против козлов отпущения, которые, как они теперь знали, стояли ниже них в американской социальной иерархии. Во время бунтов в Нью-Йорке из-за призыва 1863 года они вешали чернокожих людей на фонарных столбах и сжигали дотла все, что было связано с чернокожими – дома, предприятия, церкви, приют для чернокожих сирот[57]. Этот инцидент стал крупнейшим расовым беспорядком в истории Америки. Столетие спустя, уже на памяти ныне живущих, около четырех тысяч итальянских и польских иммигрантов пришли в ярость, когда в 1951 году чернокожий ветеран боевых действий попытался вместе со своей семьей перебраться в полностью белый пригород Сисеро, штат Иллинойс. Враждебность по отношению к низшей касте стала своеобразным атрибутом обряда посвящения в американское гражданство.

Таким образом, люди, произошедшие от африканцев, стали объединяющим фактором в укреплении кастовой системы, фактором, по которому все остальные могли положительно оценивать себя. «Дело не только в том, что экономические успехи различных групп белых иммигрантов были достигнуты за счет небелых, – писал Джейкобсон, – они обязаны своей теперь уже стабилизированной и широко признанной белизной отчасти именно этим небелым группам»[58].

* * *

Институт рабства привел к вопиющему искажению человеческих взаимоотношений, при котором людей определенной категории заставляли раболепствовать и не давали в полную силу проявить талант или использовать интеллект, которыми последние обладали. Они должны были скрывать свое горе от потери детей или супругов, которые, пусть и не умерли физически, были все равно что мертвы, поскольку их вырвали из семей, с которыми они никогда больше не виделись, и отдали в распоряжение людей, которые были вольны распоряжаться их жизнями по собственному усмотрению. В качестве награды за послушание им могли отсрочить телесные наказания или оставить ребенка, которого не успели продать.

Люди же по противоположную сторону барьера жили в постоянной иллюзии собственного прирожденного превосходства над другими группами людей. Они не уставали убеждать себя, что люди, которых они заставляли работать по восемнадцать часов кряду без хотя бы минимальной оплаты, которую можно ожидать за такую тяжелую работу, не были в полном смысле слова людьми – а были животными в поле, инфантильными созданиями, ни мужчинами, ни женщинами. Они были уверены, что проявление подобострастия, насильно привитое чернокожим невольникам, на самом деле является искренним выражением уважения и восхищения к врожденному величию белого человека.

Костяк этих противоестественных отношений сохранялся и передавался из поколения в поколение. Люди, чьи предки поставили себя на вершину иерархии, привыкли к ничем не заслуженному уважению со стороны порабощенного населения и не ожидали другого отношения. Они убедили себя, что те, кто стоят ниже, нечувствительны к душевной или физической боли, что это всего лишь испорченные механизмы в человеческой оболочке, на которых можно испытывать любое злодеяние. Люди, убеждающие себя в подобном, лгали сами себе. Вся их жизнь была в той или иной степени построена на этой лжи, и, дегуманизируя тех людей, которых они считали полевыми животными, они таким образом дегуманизировали сами себя.

Ныне живущие американцы унаследовали эти искаженные правила поведения – и неважно, были ли у них в роду невольники и жили ли вообще их предки на территории Соединенных Штатов. Рабство создало искусственную пропасть между черными и белыми, которая вынуждает средние касты азиатов, латиноамериканцев, коренных жителей и новых иммигрантов африканского происхождения находиться строго на своем месте, в границах этой изначально биполярной иерархии.

Новички учатся состязаться за благосклонность господствующей касты и дистанцироваться от низов, как бы подчиняясь движениям пальцев невидимого кукловода. Они учатся подчиняться диктату правящей касты, чтобы добиться успеха на новой земле, и кратчайший путь – противопоставить себя деградировавшей низшей касте, использовать ее в качестве исторического препятствия, против которого они могут восстать в суровых условиях экономики, где каждый – сам за себя.

К концу 1930-х годов, когда в Европе назревали войны и возникали культы личности, кастовая система в Америке вовсю процветала уже третий век. Принципы ее работы были заметны повсюду, но особенно заметны на территории бывшей Конфедерации, где действовали законы Джима Кроу.

«Каста на Юге, – писали антропологи У. Ллойд Уорнер и Эллисон Дэвис, – является системой произвольного определения статуса всех негров и всех белых в отношении наиболее фундаментальных привилегий и возможностей человеческого общества»[59]. Это был социальный, экономический и психологический шаблон, в той или иной степени функционирующий на протяжении многих поколений.

* * *

Несколько лет назад лекцию, которую я читала в Британской библиотеке в Лондоне, посетила драматург нигерийского происхождения. Ее заинтриговала услышанная на лекции идея о том, что во время Великой миграции шесть миллионов афроамериканцев были вынуждены искать политического убежища в границах своей страны – она ничего не знала об этой истории. Потом она поговорила со мной и высказала мысль, которая при всей своей простоте накрепко засела в моей голове.

– Вы знаете, что в Африке нет чернокожих, – сказала она.

Большинство американцев, воспитанных на мифе об имеющихся между людьми границах, вынуждены соглашаться с этим утверждением. Для наших ушей это звучит бессмысленно. Конечно, в Африке есть черные люди. Африка, по сути, полный чернокожими континент. Как можно этого не видеть?

– Африканцы – это не черные, – пояснила женщина. – Это игбо и йоруба, эве, акан, ндебеле. Они не черные. Они просто сами по себе. Люди, живущие на земле. Такими они себя видят, и такими они являются.

По ее словам, тот аспект американской культуры, в который так свято верят жители нашей страны, им попросту чужд.

– Они не будут черными, пока не попадут в Америку или в Великобританию, – сказала она. – Именно тут они становятся черными.

Именно в процессе создания Нового Света европейцы стали белыми, африканцы – черными, а все остальные – желтыми, красными или коричневыми. Именно при создании Нового Мира люди были разделены между собой на основе внешнего вида, их стали идентифицировать исключительно по контрасту друг с другом и поместили в иерархию, чтобы сформировать кастовую систему, основанную на новой концепции, называемой расой. Именно в процессе ранжирования мы все получили роли, необходимые для удовлетворения потребностей более крупного производства.

Никто из нас не является самим собой.

Глава 5

«Сосуд, что я возвел для тебя»

Ее зовут Мисс. Просто Мисс. На такое имя есть своя причина. Она родилась в Техасе в 1970-х годах у родителей, которые достигли совершеннолетия, когда вводились законы Джима Кроу, то есть при авторитарном режиме, который заложил основные правила для остальной части страны, желающей этого. Общее правило заключалось в том, что низшая каста должна всегда оставаться низшей во всех отношениях, любой ценой. Каждое упоминание имело целью подчеркнуть ее неполноценность. Например, описывая крушение поезда, газеты писали: «Погибли двое мужчин и две женщины, а также четверо негров»[60]. К черным мужчинам нельзя было обращаться «мистер», а к черным женщинам «мисс» или «миссис» – только по имени, или «тетушка», или «девчонка», независимо от их возраста или семейного положения.

Эти правила стали восприниматься так же естественно, как смена сезонов, и кампания мэра Бирмингема, штат Алабама, почти полностью была направлена на нарушение установленного протокола. У шефа полиции Булла Коннора – сторонника идеи расового превосходства белых, был свой фаворит в предвыборной гонке 1961 года. Он решил добиться избрания человека, за которого собирался голосовать, путем подставы его оппонента и заплатил чернокожему, чтобы тот пожал руку неугодному кандидату; этот момент попал на камеру репортера. На разбор случившегося скандала ушла целая страница в местной газете, и оппонент проиграл выборы, как и предполагал Булл Коннор. «Для белых южан было «смертным грехом», «пыткой», – писал историк Джейсон Сокол, – назвать чернокожего «мистером» или пожать ему руку»[61].

Тем временем мальчик, живущий в девяноста милях к югу, в Сельме, наблюдал, как белые люди, совершенно незнакомые люди, даже дети, называли его мать и бабушку по имени. Да, они имели наглость обращаться к его матери «Пирли!», а не «миссис Хейл», несмотря на свою прямую осанку и аккуратные костюмчики для воскресной школы. Гарольд Хейл возненавидел надменность, с которой эти дети ставили себя выше его замечательной мамы и бабушки, и, что еще хуже, знал, что ничего не может с этим поделать.

В начале 1965 года в город приехал доктор Мартин Лютер Кинг-младший. Прошло сто лет после окончания Гражданской войны, а подчиненной касте все еще не разрешалось голосовать, несмотря на то что Пятнадцатая поправка предоставляла это право. Гарольд Хейл записался на марш, который планировал доктор Кинг, протяженностью от Сельмы до Монтгомери.

Мост Эдмунда Петтуса, по которому им необходимо было пройти, чтобы начать шествие, находился в нескольких кварталах от дома Хейла. Когда он и шестьсот других участников марша подошли к подножию моста, колонна конных полицейских преградила им путь. Кавалеристы теснили протестующих. По словам писателя Джорджа Б. Леонарда, который с ужасом наблюдал за происходящим со своего черно-белого телевизора, людей травили газом, били и топтали, «направляли лошадей так, что копыта били в воздух над спинами упавших»[62]. «Эй-би-си Ньюз» прервали трансляцию «Нюрнбергского приговора», фильма о нацистских военных преступлениях, чтобы показать, пусть и в плохом качестве, кадры из Сельмы, где один кошмар сливался с другим.

Хейл, подросток, был далеко от эпицентра столкновения и физически не пострадал. Но теперь ему хотелось знать, сколько времени должно было пройти, чтобы начались перемены. Он тут же решил, что если и сможет сделать в жизни что-то одно, то это заставить господствующую касту относиться с уважением к его потомкам. Он решил, что выразит протест против системы, назвав свою первую дочь «мисс», как бы долго ему ни пришлось ждать такого счастья. Таким образом, он не оставит представителям доминирующей касты выбора, кроме как обращаться к ней по титулу, в котором отказывали его предкам по женской линии. «Мисс» было бы ее именем. Когда родилась его первая дочь, его жена Линда одобрила этот план.

Однажды летним вечером Мисс сидела напротив меня за обеденным столом, покрытым кружевной скатертью. Домашнюю лазанью и клубничный пирог уже убрали после окончания трапезы. Ее дети и муж были заняты своими делами, а она рассказывала о своей жизни на севере и на юге, о том, как мечты ее отца поднимают кастовый вопрос в тех уголках мира, куда она приезжает выступать.

Между нами на столе стояла сахарница из белого фарфора. Мисс провела рукой по ее ободку. «Я считаю, что белые люди благодушны ко мне, – сказала она, – пока я остаюсь на своем месте. Пока я остаюсь в «сосуде, что возвели для нас».

Она постучала по стенке сахарницы мягкими настойчивыми ударами.

– Как только я выбираюсь из сосуда, – сказала она, поднимая крышку с емкости, – то становлюсь проблемой.

Она поднесла крышку к свету, а затем вернула ее на место.

Когда она была маленькой девочкой, ее семья переехала в небольшой городок в Восточном Техасе. Они были единственной черной семьей в своем квартале. Ее отец находил удовольствие в поддержании чистоты переднего двора и ухаживал за ним в нерабочее время. Он всю ночь менял растения на клумбах, чтобы утром люди с удивлением и радостью наблюдали вид преображенного двора. Однажды белый человек, который жил по соседству, увидел, как ее отец косит лужайку. Мужчина сказал ее отцу, что тот отлично справляется с работой, и спросил, сколько он берет за работу на участке.

– О, я не беру оплаты деньгами, – ответил Гарольд Хейл. – Я просто сплю с хозяйкой дома.

Он улыбнулся мужчине: «Я здесь живу».

Как только эта новость разнеслась по округе, люди взяли бейсбольные биты и снесли почтовый ящик перед тщательно ухоженным садом Хейлов. Поэтому следующий почтовый ящик Гарольд Хейл установил в бетонном фундаменте. Однажды кто-то из проезжающих мимо попытался снова снести его из окна машины на полном ходу, и, когда это случилось, семья услышала крик снаружи. «Человек повредил руку, пытаясь сбить битой новый почтовый ящик, – сказала Мисс. – Но из-за бетона ящик устоял и вернул импульс удара в руку». После этого люди оставили почтовый ящик в покое.

Местные средние школы допустили совместное обучение представителей двух каст в 1970-х годах, еще до приезда семьи. Когда она была в десятом классе, она и ее друзья неожиданно увлеклись переносными рациями, которые они могли использовать на переменах между уроками. Еще до эпохи мобильных телефонов эти рации позволяли держать связь ребятам, в том числе ее друзьям, которые собирались у ее шкафчика во время перерыва. Однажды директор вызвал ее к себе в кабинет – он с подозрением относился к этой активности и хотел знать, почему вокруг ее шкафчика происходило столпотворение. Она показала ему устройство.

Он спросил, как ее зовут.

– Мисс Хейл, – сказала она.

– А по имени?

– Мисс.

– Я спросил, имя у тебя какое?

– Мое имя – Мисс.

– У меня нет времени на эти глупости. Назови свое настоящее имя!

Она повторила имя, данное ей отцом. Директора это смутило – он попросил достать ее личное дело. Данные личного дела подтвердили ее имя.

«Хейл. Хейл», – повторил он про себя, пытаясь выяснить причину нарушения протокола. В небольших южных городках белые люди знали или могли предположить личность всех черных, большинство из которых так или иначе зависели бы от господствующей касты в плане своего дохода или выживания. Он пытался понять, у какой черной семьи хватило наглости назвать свою дочь Мисс, зная, что это поставит белых людей в затруднительное положение.

– Хейл. Не знаю никаких Хейлов, – заключил он. – Ты нездешняя. Откуда приехал твой отец?

– Из Алабамы.

– На кого он работает?

Она сказала название компании, чей офис был расположен в Техасе. Она также сказала, что эта компания входит в список 500 самых успешных компаний мира. Родители научили ее так говорить – в надежде защитить от проблем в социуме.

– Я знал, что вы не местные, – сказал директор. – Знаешь, как я это понял?

Она покачала головой, в нетерпении ожидая, когда ей позволят идти.

– Ты смотрела мне в глаза во время разговора, – сказал он об этой бреши в касте. – У цветных людей здесь так не принято.

Наконец ее отпустили, и, вернувшись домой, она изложила отцу события прошедшего дня. Он двадцать лет ждал этого момента.

– Что он сказал? А ты что сказала? И как он ответил?

Он едва мог держать себя в руках. Его план работал.

Он повторял ей снова и снова, что она должна жить в соответствии с именем, которое ей дали. «Они должны понять, что у них нет исключительных прав на человечность, – сказал он ей. – Или женственность. Не только они могут быть цельными, достойными восхищения, благородными, почтенными представительницами своего вида. Они – не монополисты в этих делах».

Спустя годы Мисс довелось увидеть жизнь в другой части Америки. В колледже ее пригласили провести лето с семьей однокурсника на Лонг-Айленде в Нью-Йорке. Члены семьи отнеслись к ней с радушием и с удовольствием выслушали историю о том, как она поставила на место этих выскочек-южан.

Она внимательно относилась к бабушке в той семье, поэтому бабушка особенно полюбила ее. Мисс была грациозной, покладистой и, в соответствии с давними традициями черного населения с юга, уважительно относилась к старшим. Когда лето подошло к концу и пришло время возвращаться в школу, бабушку огорчил ее отъезд, настолько она успела привязаться к Мисс.

– Хотелось бы мне, чтобы ты осталась, – сказала глава семейства в отчаянной надежде переубедить гостью.

Мисс напомнила, что ей нужно уехать.

– Были времена, – сказала матриарх с сожалением и предупреждением, – когда я могла заставить тебя остаться. – Она одернула себя, и ее голос затих от бессилия.

Каждый из нас находится в определенном сосуде. Этикетка на сосуде дает окружающим информацию о содержимом и инструкцию по применению. На этикетке указано, на какой полке якобы должен находиться ваш сосуд. В кастовой системе ярлык часто не соответствует содержанию, отчего сосуд ошибочно кладется не на ту полку, и это вредит людям и организациям – причем о нанесенном вреде иногда остается только догадываться.

Еще до эпохи «Амазона» и айфонов я была национальным корреспондентом «Нью-Йорк таймс» в Чикаго. Я решила сделать простенький сюжет о Великолепной миле Чикаго, главном участке Мичиган-авеню, который всегда был визитной карточкой города, но шишки теперь на нем собирались заселиться некие большие из Нью-Йорка и других крупных городов. Я подумала, что розничные торговцы Нью-Йорка будут рады высказать свое мнение о происходящем. Когда я готовила статью, то обратилась к ним с просьбой об интервью. Все, кому я звонила, были рады рассказать о своих делах в Чикаго, причем не кому-нибудь, а самой «Таймс».

Все до последнего опрошенные прибыли на встречу. Я приехала на несколько минут раньше, чтобы убедиться, что мы сможем начать вовремя, учитывая, что времени до выпуска у меня осталось всего ничего.

В этот тихий поздний вечер бутик был пуст. Помощница управляющего сказала мне, что управляющий скоро приедет с другой встречи. Я ответила, что не против подождать. Его громкое имя сослужило бы хорошую службу моей статье. Она ушла в дальний угол, а я стояла одна в широко открытом выставочном зале. Вошел мужчина в деловом костюме и пальто, взволнованный и запыхавшийся. Она кивнула – да, это он, и тогда я подошла, чтобы поздороваться и начать интервью. Он пыхтел и метался, так и не сняв пальто и все еще поглядывая на часы.

– Ох, я сейчас не могу поговорить с вами, – бросил он через плечо, промчавшись мимо меня. – Я очень, очень занят. Опаздываю на запланированную встречу.

Сперва я смутилась. Не мог же он назначить какую-то другую встречу на то же время? Зачем бы ему назначать две встречи зараз? В бутике больше никого не было, кроме нас двоих и помощницы в уголке.

– Полагаю, это со мной вы назначили ту встречу, – сказала я.

– Нет же, это очень важная встреча с представителем «Нью-Йорк таймс», – ответил он, снимая пальто. – Я сейчас не могу поговорить с вами. Обсудим все как-нибудь в другой раз.

– Но это я представляю «Нью-Йорк таймс», заметила я, указав на ручку и блокнот в своей руке. – И это я говорила с вами по телефону. И назначила встречу с вами на половину пятого.

– Как вас зовут?

– Изабель Уилкерсон из «Нью-Йорк таймс».

– Откуда мне это знать? – парировал он, теряя терпение. – Послушайте, я же сказал, у меня сейчас нет времени на разговор с вами. Она прибудет с минуты на минуту.

Он бросил взгляд на парадный вход и снова на часы.

– Но я и есть Изабель. У нас прямо сейчас должно быть интервью.

Он вздохнул:

– У вас есть удостоверение личности? Или визитная карточка?

Это было последнее из запланированных для статьи интервью, и все визитные карточки я к тому моменту раздала.

– Я весь день брала интервью, – сообщила я. – И визиток у меня больше нет.

– А что насчет удостоверения личности? У вас есть лицензия?

– Я не обязана показывать вам свою лицензию, но вот она.

Он бегло взглянул на нее.

– У вас с собой нет вещи с логотипом издания «Нью-Йорк таймс»?

– Зачем бы мне быть здесь кроме как для того, чтобы взять у вас интервью? Мы тут уже столько времени стоим, и пока никто больше не появился.

– Она, должно быть, опаздывает. Мне придется попросить вас уйти, чтобы я смог подготовиться к встрече.

Я ушла и вернулась в бюро «Таймс» ошеломленная и рассерженная, пытаясь понять, что только что произошло. Впервые на моей практике меня обвинили в том, что я притворяюсь собой. Его кастовые предубеждения о предписанном каждому человеку месте настолько ослепили его, что он отверг саму мысль о том, что репортер, которого он с нетерпением ждал и об интервью с которым так долго мечтал, стоит прямо перед ним. Ему, казалось, не приходило в голову, что национальный корреспондент «Нью-Йорк таймс» может приехать в таком сосуде, как мой, несмотря на все признаки того, что я действительно была этим корреспондентом.

Статья вышла в то воскресенье. Поскольку мне не удалось взять у него интервью, он не получил упоминания. Для него это могло бы стать хорошей рекламой, но благодаря другим интервью необходимость в этом отпала. Я отправила ему отрывок из статьи – вместе с визитной карточкой, которую он просил. По сей день я не собираюсь заходить в этот магазин. Я не буду упоминать это имя не из-за цензуры или желания защитить репутацию какой-либо компании, а из-за нашей культурной склонности полагать, что, если мы просто остановим редкого возмутителя порядка, мы искореним саму проблему. Проблему, которая может произойти где угодно и с кем угодно, потому что ее корни, по сути, живут в нашем обществе.

Глава 6

Критерий человечности

Где-то в параллельной вселенной с законами природы, подобными нашим, люди-завоеватели с мощным оружием путешествовали по океанам и обнаруживали людей, которые выглядели иначе, чем они сами. Они были поражены, случайно натолкнувшись на людей, которые возвышались над ними и были выше любого человека, которого они когда-либо видели. Они не знали, что делать с этим открытием. Они видели и считали себя эталоном человеческого существования. Но те коренные жители, которых они видели, выходили за границы, предписанные людскому роду, одним своим критерием – ростом. Даже женщины в среднем были выше 180 сантиметров, некоторые мужчины приближались к двум метрам. Хорошо вооруженные исследователи представляли собой совершенно противоположную картину – их оружие было смертоносным, а тела – ближе к земле.

В этот момент человеческой истории, когда мир осваивался конкурирующими племенами хорошо вооруженных людей, два народа, которые находились на грани очевидной, но произвольной человеческой характеристики – высокого или низкого роста – первое время противостояли друг другу. Племя самых низких людей теперь лицом к лицу столкнулось с самыми высокими. Обладатели более современного оружия получали преимущество и находили применение самым высоким людям. Они решили перенести их в недавно созданный Новый Мир.

Ради общего дела они объединили свои силы с другими Низкими по всему миру. Превосходным оружием и хитростью они завоевали Высоких, захватили и поработили их на четверть тысячелетия и построили великую демократию. Они убеждали себя, что Высокие не заслуживают лучшего, что они некультурные, отсталые, неполноценные, не использующие свои силы и ресурсы. Это был совершенно другой вид, рожденный для того, чтобы служить завоевателям, получая от них унижения. Это была отдельная, угнетаемая раса.

Данная история кажется нам абсурдной не потому, что не имела места быть, но из-за кажущейся абсурдности высоты как средства категоризации человечества и определения расы.

Нас можно было разделить по другим многочисленным чертам и признакам. И все же именно рост, как и пигмент кожи, в подавляющем большинстве случаев является наследственной чертой, контролируемой до 80 % генов и довольно устойчивой в семьях и племенах[63]. Как и в случае с пигментом кожи, рост попадает в широкий диапазон у взрослых особей этого вида, при этом большинство людей находятся в среднем положении, а крайние – на полюсах, от максимум двух метров для взрослых до минимум 120 сантиметров. Если бы рост был мерой для определения расы, такой же произвольной мерой, как любая и менее произвольной, чем некоторые, голландцы в Нидерландах были бы той же «расой», что и народ нилоте в Южном Судане или тутси в Руанде – все они относятся к самым высоким представителям нашего вида, даже женщины там в среднем значительно выше 180 сантиметров. С другой стороны, пигмеи и сардинцы были бы отдельной «расой», поскольку исторически принадлежат к низкорослым народам.

Если бы такое кастовое деление было руководящим в обществе, то остальные – те, кто оказался в середине, возможно, пытались бы соответствовать росту представителей доминирующего класса. Например, если бы власть была у высоких, они носили бы туфли на платформе, хвастались бы высоким ростом в кругу семьи, искали бы рослых супругов, чтобы жениться и получать преимущества правящей касты. Стереотипы бы затвердевали в умах, но увеличивались в количестве, чтобы оправдать предвзятое отношение к людям низкого или высокого роста.

В кастовой системе, в которой преобладают Низкие, любой представитель подчиненной расы Высоких людей будет отвергнут, как гора мышц, применение которой можно найти только на грязной, унизительной работе и которая годится только для развлечения и подчинения. Низкорослые люди будут рассматриваться как рожденные для лидерства из-за их предполагаемого врожденного интеллекта и культуры, все будут восхищаться долголетием, которое, по слухам, присуще Низкорослым, и вообще они будут считаться эталоном красоты, общим по умолчанию для всех людей.

Высоких людей заставят чувствовать себя незащищенными и забитыми, долговязыми и непривлекательными, поскольку они рождены на противоположном от идеала полюсе. Общество будет предполагать, что любой Высокий человек хорош в спорте и физическом труде, независимо от того, есть ли у него к этому талант или интерес. Ученые разработают тесты для измерения разницы между высокими и низкими, не касающиеся роста, тесты, которые будут в значительной степени отслеживать результаты поколений, пользующихся исключительными преимуществами, и, вероятно, подтвердят широко распространенные предположения о присущем коротышкам превосходстве и неполноценности высоких. В залах заседаний и коридорах власти будет мало Высоких людей, и непропорционально много их будет в тюрьмах и на улицах. Высокий рост стал бы условным обозначением низшего в кастовой системе, управляемой низкорослыми людьми, и наоборот.

Как нелепо это ни звучало бы для нас сейчас, если бы рост был средством классификации людей на протяжении веков, как это было с цветом кожи и чертами лица, люди воспринимали бы разницу по этому критерию как данность, соответствующую законам природы. В альтернативной вселенной казалось бы нелепым разделение по цвету кожи, ведь очевидно, что именно рост является определяющим фактором в красоте, интеллекте, лидерстве и превосходстве. Идея объединения разрозненных групп на основе произвольной общей характеристики – чрезвычайно высокого или невысокого роста – звучит для нас нелепо, но только потому, что эта характеристика не является той, которая использовалась для разделения людей на кажущиеся неизменными «расы».

Идея расы – новое явление в истории человечества. Она восходит к началу трансатлантической работорговли и, следовательно, к последующей кастовой системе, возникшей из рабства. «Слово «раса», вероятно, произошло от испанского слова raza и первоначально использовалось для обозначения «касты или породы настоящих лошадей», которые заклеймены специальным тавром для распознавания»[64], – писали антропологи Одри и Брайан Смедли. Изучая мир, европейцы начали использовать это слово для обозначения новых людей, которых они обнаруживали в разных уголках земного шара. В конце концов, «англичане в Северной Америке разработали наиболее жесткую форму расовой идеологии», – писали Смедли. «Раса в американском сознании была и остается утверждением о глубоких и непреодолимых различиях… Она несет в себе значение непреодолимой социальной дистанции…»

Генетики и антропологи уже давно рассматривают расу как изобретение человека, не имеющее ни научной, ни биологической основы. Антрополог XIX века Поль Брока попытался использовать тридцать четыре оттенка цвета кожи для определения рас, но не смог прийти к единой классификации[65]. Если бы все люди на планете были выстроены в ряд по одному физическому признаку, скажем, по росту или цвету, в порядке возрастания или убывания, от самого высокого к самому короткому, от самого темного к самому светлому, мы бы испытали затруднение при выборе границы между этими произвольными делениями. Народы смешались бы друг с другом, и было бы почти невозможно провести границу между, скажем, народом сан в Южной Африке и коренным населением вдоль реки Мараньон в Перу, которые, согласно научным оценкам, имеют одинаковый цвет, хотя и живут за тысячи миль друг от друга и не имеют прослеживаемого генетического родства.

Чтобы увидеть случайный характер этих категорий, нужно знать, что термин «европеоид», использующийся для обозначения людей, происходящих из Европы, возник относительно недавно в истории человечества и не имеет четких критериев. Это слово не передавалось от древних, а, скорее, возникло в сознании немецкого профессора медицины Иоганна Фридриха Блюменбаха в 1795 году. Блюменбах десятилетиями изучал и измерял человеческие черепа – лоб, челюсти, глазницы, пытаясь привести к общей классификации разнообразие человечества[66].

Он ввел термин «кавказоид» (caucasian), взяв за основу любимый экземпляр черепа, который попал к нему с расположенных в России Кавказских гор. Ему этот череп показался самым красивым из всей коллекции. Таким образом, он дал группе, к которой он принадлежал – европейцам, – то же имя, что и региону, где нашел тот череп. Так люди, которые теперь идентифицируются как белые, получили научно звучащее, но не имеющее отношения к действительному положению дел название «кавказцы». Более века спустя, в 1914 году, в Америке проходил судебный процесс по вопросу о гражданстве и, в частности, о том, может ли сириец считаться кавказцем (и, следовательно, белым), в ходе которого свидетель-эксперт по делу сказал о сбивающем с толку и роковом открытии Блюменбаха: «Ни одна голова за всю историю не причинила науке большего вреда»[67].

Исследование генома человека и ДНК отдельных людей в целях воссоединения семей показали, что расы в нашем понимании не существует в природе. Это выдумка, в которую люди на протяжении многих поколений научились верить как в неоспоримую истину.

Два десятилетия назад анализ генома человека показал, что все люди на 99,9 % одинаковы. «Раса есть понятие социальное, а не научное»[68], – сказал Дж. Крейг Вентер, генетик, руководивший Celera Genomics, к моменту окончания расшифровки человеческого генома в 2000 году. «Мы все эволюционировали за последние 100 тысяч лет от горстки племен, мигрировавших из Африки и постепенно заселивших весь мир». Это означает, что вся расовая кастовая система, катализатор ненависти и гражданской войны, была построена на том, что антрополог Эшли Монтегю назвал «произвольным и поверхностным отбором черт», происходящих из нескольких из тысяч генов, определяющих человеческое существование как вида. «Идея расы, – писал Монтегю, – на самом деле была заговором, организованным классом эксплуататоров, стремящегося поддерживать и защищать свои привилегии от тех, кого в корыстных целях отнесли в низшую касту»[69]8.

Мы принимаем идею расы во всей ее нелогичности, потому что нас так учили с детства. Мы видим человека с более белой кожей, чем у большинства «белых» людей, и мы понимаем, что они не «белые» (и, следовательно, принадлежат другой категории) из-за мельчайшей разницы в складках их век и потому, что, возможно, их бабушка родилась в Японии. Мы видим человека с кожей цвета эспрессо, более темной, чем у большинства «черных» людей в Америке, и считаем, что он на самом деле не «черный», абсолютно не «черный» (и, таким образом, относится к совершенно иной категории), потому что волосы у него скорее волнистые, чем кудрявые, и, возможно, он родился на Мадагаскаре. Нас нужно учить этой нелогичности. Маленькие дети, которые еще не успели усвоить все правила, будут описывать людей такими, какими они их видят, а не политическими обозначениями (черный, белый, азиат или латиноамериканец), до тех пор пока взрослые не «исправят» их, чтобы объяснить правильные обозначения касты, и таким образом сделать иррациональное обоснованным. Цвет – это факт. Раса – это социальный конструкт.

«Мы думаем, что имеем дело с расой, когда замечаем определенные физические различия, такие как цвет кожи, разрез глаз и прямота волос», – писали Смедли. «На самом же деле мы «замечаем»… социальные условности, стереотипы, которые связали с этими физическими особенностями идеологией расы и оставленным ей историческим наследием».

И все же, как отмечает историк Нелл Ирвин Пейнтер, «американцы верят в расу, как необразованные люди – в суеверия»[70].

* * *

Слово «каста», которое накрепко ассоциируется с Индией, как выяснилось, пришло не оттуда. Оно происходит от португальского слова casta, которое в эпоху Возрождения означало «раса» или «порода». Португальцы, которые были одними из первых европейских торговцев в Южной Азии, применили этот термин к народу Индии, наблюдая разделение индусов. Таким образом, слово, которое мы теперь приписываем Индии, на самом деле возникло из интерпретации увиденного европейцами; оно пришло из самой западной культуры, создавшей Америку.

Однако индийская концепция разделения на классы уходит корнями в глубокое прошлое, и она на тысячи лет старше европейской концепции расы. Первоначально социальные ступени иерархии были известны как варны, древний термин для обозначения основных категорий так называемой (и индийцами с недавних пор тоже) кастовой системы. Человеческая потребность к созданию иерархий проходит через общества и культуры, предшествует идее расы и, следовательно, сама по себе глубже и старше, чем топорный расизм и сравнительно новое разделение людей по цвету кожи.

До того самого момента, как европейцы открыли Новый Свет и столкнулись с людьми, внешне отличающимися от них самих, концепции расизма в том виде, в каком мы его знаем, не существовало в западной культуре. «Расизм – это современная концепция, – писал историк Данте Пуццо, – поскольку до XVI века в реалиях и мышлении Запада не было практически ничего, что можно было бы назвать расистским»[71].

Слово на букву «Р»

В наши дни мы сталкиваемся не с классическим расизмом времен наших предков, а с мутацией программного обеспечения, которое приспосабливается к обновленным потребностям операционной системы. Спустя полвека с тех пор, как протесты за гражданские права вынудили Соединенные Штаты объявить санкционированную государством дискриминацию незаконной, изменилось и само понимание расизма в Америке, и теперь это слово стало одним из самых спорных и неправильно понимаемых в американской культуре. Для господствующей касты это слово как бы радиоактивно – услышав его, люди возмущаются, пугаются, все отрицают, спешат приписать расизм тому, кто осмелится заговорить о нем. Непринятие этого слова часто сводит на нет любое обсуждение лежащего в основе поведения, которое оно призвано описывать, тем самым размывая его смысл.

Социологи часто определяют расизм как сочетание расовой предвзятости и системной власти, рассматривая расизм, как и сексизм, прежде всего как действия людей или систем, обладающих личной или групповой властью над другим человеком или группой с меньшей властью, как, например, мужчины имеют власть над женщинами, белые – над цветными и угнетатели – над угнетенными.

Но со временем расизм часто сводился к чувству, пороку, смешанному с предубеждениями, связанными с отношением к конкретному человеку как к хорошему или плохому. Он стал означать открытую или скрытую ненависть к человеку или группе людей из-за приписываемой им расы; точка зрения, в которой мало кто признается. В то время как люди признают или заявляют о своем сексизме, ксенофобии или гомофобии, они же могут сразу отклонить обвинения в расизме, заявив, что у них нет «ничего расистского» или что они «наименее склонны к расизму из всех, кого вы когда-либо встречали», что они «не смотрят на цвет», что их «лучший друг – черный», и, возможно, даже на сознательном уровне они в это верят.

Что означает расизм в эпоху, когда даже экстремисты боятся в нем признаться? Что есть лакмусовая бумажка для выявления расизма? Кто является расистом в обществе, где кто-то может отказать в аренде цветным людям, массово арестовывать смуглых иммигрантов или вывешивать флаг Конфедерации, но не может быть «определен» как расист, пока не признается в этом или не будет пойман на вещественном доказательстве / прямом оскорблении? Зацикленность на охоте на отдельных расистов или сексистов может показаться проигрышной битвой, в которой мы обманываем себя, думая, что искореняем несправедливость, выбивая признание, которое (а) не всегда получается выбить, (б) сосредоточит общественное внимание на отдельном человеке, а не системе, которая создала этого человека, и (в) покрывает тех, кто, прикидываясь благородным и непредвзятым, первым покажет на другого пальцем, тем самым отводя от себя подозрение и сохраняя целостность иерархии.

Как ни странно, инстинктивное желание отвергнуть саму идею современной дискриминации на основе процентного содержания меланина в коже служит бессознательным признанием абсурдности концепции расы.

Это не означает несерьезности последствий этого социального конструкта, не означает, что злоупотребления не должны преследоваться по закону. Это означает, что слово «расизм» не может служить единственным термином или наиболее полезным термином для описания явлений и напряженности, с которыми мы сталкиваемся в нашу эпоху. Вместо того чтобы использовать расизм в качестве обвинения против отдельного лица, может быть, будет более конструктивным сосредоточиться на унизительных действиях, наносящих вред менее влиятельной группе, а не на том, что обычно рассматривается как точка зрения, которую легко оспорить и отрицать.

Без общепринятого определения мы можем рассматривать расизм как растяжимое понятие с широким спектром проявлений. Мы бы освободились от необходимости определять расизм конкретного человека, сосредоточившись на образе мышления, который с детства прививает общество в виде насаждающих ненависть социальных инструкций, ожидающих нас повсюду.

Каста, с другой стороны, возникла раньше понятия расы и пережила эру формального, поддерживаемого государством расизма, который долгое время существовал открыто и повсеместно. Современная версия легко отрицаемого на словах расизма может скрывать невидимую структуру, которая создает и поддерживает иерархию и неравенство. Но каста не позволяет нам игнорировать структуру. Каста и есть структура. Каста и есть неравенство. Каста – это границы, которые фиксируют место каждого человека на ступенях иерархии в зависимости от внешнего вида. Каста существует и продолжает развиваться. Она напоминает корпорацию, которая стремится выжить любой ценой. Чтобы достичь поистине эгалитарного мира, нужно смотреть глубже, чем видят глаза. Мы не можем победить картинку, иллюзию.

Каста – это предоставление уважения, статуса, почестей, внимания, привилегий, ресурсов, кредита доверия и сердечности – или отказ в них кому-либо на основе предполагаемого ранга или положения в иерархии этого лица или группы лиц. Каста дает отпор афроамериканке, которая без шуток и извинений садится во главе стола и начинает говорить по-русски. Касте угодно, чтобы американец азиатского происхождения поставил свои технологические знания на службу компании, а не стремился стать генеральным директором. Тем не менее в кастовой системе считается логичным, что шестнадцатилетний белый подросток работает управляющим магазина и руководит сотрудниками из подчиненной касты, которые могут быть в три раза старше его. Каста коварна и потому сильна, потому что существует не на ненависти и не на личных ощущениях. Это старые как мир принципы комфортной рутины и бездумных ожиданий, образцы социального порядка, которые за время своего существования стали приниматься за естественный порядок вещей.

В чем разница между расизмом и кастеизмом? Поскольку в Америке понятия касты и расы переплетаются, разделить их бывает трудно. Любое действие или ведомство, которое высмеивает, причиняет вред, подвергает уничижениям и навешивает стереотипы на основе такого социального конструкта, как раса, может считаться расизмом. Любые действия или структуры, которые стремятся ограничить, сдерживать или включить кого-то в определенный рейтинг, удержать на предписанном месте, возвышая или очерняя этого человека на основе его воспринимаемой категории, могут рассматриваться как кастеизм.

Кастеизм – это вклад в сохранение иерархии в ее изначальном виде, созданный для того, чтобы выделить свое место в рейтинге, получить его преимущество, привилегии, а также возвысить себя над другими или удерживать других ниже себя. Представителям маргинализированных каст кастеизм обеспечивает дистанцию с желающими доминировть агрессорами с той же ступени иерархии, а также возможность выслужиться и оставаться в благосклонности доминирующей касты. Все эти причины и служат основой для сохранения незыблемости кастовой системы.

В Соединенных Штатах расизм и кастеизм часто возникают одновременно, пересекаются или фигурируют в одном и том же сценарии. Кастеизм – это закрепление одних и ограничение других позиций по отношению к другим социальным слоям. С чем необычайно хорошо справляется концепция расы и ее предшественник, расизм, так это с отвлечением всеобщего внимания от основополагающего, более мощного понятия касты. Подобно гипсу на сломанной руке или роли в спектакле, кастовая система прочно удерживает всех на положенном месте.

По этой причине многие люди – и даже те, кого мы считаем хорошими и добрыми – могут оказаться сторонниками идеи касты, то есть ратовать за сохранение иерархии в ее нынешнем состоянии или довольствоваться бездействием. При этом они не будут расистами в общепринятом смысле этого слова, они не станут открыто выражать ненависть к той или иной группе действием или словом. Настоящие расисты, настоящие ненавистники, по определению, будут кастеистами, поскольку их ненависть требует, чтобы те, кого они считают ниже себя, знали и сохраняли свое место в иерархии.

Когда белый человек на распродаже просит человека с черной или смуглой кожей – такого же покупателя, отдать свитер подходящего размера или когда белый гость на вечеринке просит другого гостя, но с более темным цветом кожи, сходить принести выпивку (как произошло с Бараком Обамой в бытность его сенатором штата), это не расизм[72]. Это кастеизм или, скорее, соблюдение кастовой системы и подчинение ее порядкам. Это автономная, бессознательная, рефлексивная реакция на ожидания от тысячи зрительных и нервных сигналов, поступающих от окружающего мира, которые привязывают людей к определенным ролям в зависимости от их внешнего вида и исторического положения, или характеристик и стереотипов, по которым они были классифицированы. Ни одна этническая или расовая категория не застрахована от постоянного напоминания о своей иерархической принадлежности, и поэтому никто не избегает ее последствий.

То, что некоторые люди называют расизмом, можно рассматривать как всего лишь одно проявление американской кастовой системы, меру того, какое значение мы ей приписываем и в какой мере ее поддерживаем, действуем в соответствии с ней и обеспечиваем ее соблюдение, часто бессознательно, в нашей повседневной жизни.

Когда мы предполагаем, что женщина не создана для руководства собранием, компанией или страной; когда мы считаем, что цветное лицо или иммигрант не могут стать представителями власти или членами определенного сообщества, не могут ходить в определенную школу да и не заслуживают этого; когда мы испытываем прилив шока и негодования, психологическую травму, чувство несправедливости и, возможно, даже стыд за свою неприязнь, увидев кого-то из маргинальной группы на работе, в машине, доме, колледже или на должности более престижной, чем мы могли ожидать; когда мы считаем, что человек преклонных лет должен играть в Парчиси, а не разрабатывать программное обеспечение, мы действуем как винтики кастовой системы, подсознательно отмечая, что кто-то посмел выйти за рамки, предписанные ему обществом. Мы реагируем, согласно встроенным в нас инструкциям о положенном каждому месте и деле, на нарушение структуры и границ, которые являются отличительными чертами касты.

Раса и каста не являются причиной и объяснением для каждого плохого события или неприятной встречи. Но каста, независимо от половой или этнической принадлежности, расы, статуса иммигранта, сексуальной ориентации, возраста или религии, становится тем реальным фактором во взаимодействиях и решениях, который имеет последствия не только в нашей повседневной жизни и в политике – он влияет на страну и отношение к ней со стороны прочего мира. Может, фактор этот и не столь всепоглощающ, каким он кажется по своей конечной цели, но это и не древняя реликвия, давний анахронизм, от которого жаждут избавиться борцы с расизмом и ненавистью. Его невидимость – вот что придает ему силу и долговечность. Каста, вместе неразлучной сестрой расой, является x-фактором в большинстве американских уравнений, и любой ответ, который мы будем искать для решения текущих проблем, без него будет ошибочным.

Глава 7

Сквозь туманы Дели к параллелям между Индией и Америкой

Самолет с рейсом в Индию приземлился в серой воздушной завесе, что скрывала за собой терминал и командно-диспетчерский пункт международного аэропорта Дели. Дело было в январе 2018 года – именно тогда началось мое знакомство с субконтинентом. Пилот искал взлетно-посадочную полосу сквозь пелену тумана. На часах два часа ночи, а мы зависли в облаке, как в паровом котле, и теплый воздух давил на иллюминаторы самолета, и земли не было видно. В прогнозе не было ни слова о дожде, поэтому я завороженно любовалась этим ночным туманом, пока не поняла, что это вовсе не туман, а дым – от угольных станций, автомобильных выхлопов и горящей травы, – дым, зависший в застойном воздухе. Загрязнение воздуха поначалу помешало мне разглядеть настоящее лицо Индии.

Утренние лучи солнца разогнали туман, и, едва встретившись с хозяевами, я вместе с ними поспешила на конференцию, на которую мы были приглашены. По перекресткам во всех направлениях без соблюдения полос и ограничений скорости мчались машины, и мы добирались до места назначения проулками. Я видела придорожные алтари и языческие храмы, украшенные гирляндами, видела цветы из шелка, предназначенные индуистским божествам у подножия священных фиговых деревьев. Здесь пассажиры могут остановиться для размышлений по дороге на работу, на экзамен или к врачу[73]. Святыни на тротуарах казались мне экзотикой, пока я не вспомнила об американском ритуале спонтанных алтарей из цветов и воздушных шаров, но по совершенно другому поводу – на месте аварии или трагедии, как в случае молодой женщины, убитой на печально известном митинге в Шарлоттсвилле, штат Виргиния, всего несколько месяцев назад. Оба обычая, однако, отражают человеческое желание общаться и чтить кого-то или что-то в мире помимо нас самих.

Соединенные Штаты и Индия глубоко отличаются друг от друга – по культуре, технологиям, экономике, этническому составу. И все же много поколений назад эти две великие земли находились параллельно друг другу, обе были защищены океанами и какое-то время управлялись британцами, плодородные и желанные. Обе приняли социальную иерархию, а между высшими и низшими жителями страны простирается огромная пропасть. Обе они были завоеваны людьми, которых называют арийцами, прибывшими в одном случае через Атлантический океан, а в другом – с севера. Те, кто считаются самыми низшими в каждой стране, будут служить тем, кто считается высшими. Страна помоложе, США, станет державой самой могущественной демократии на Земле, в то время как более древняя Индия будет самой большой демократической страной.

Их иерархические лестницы различаются коренным образом. И все же обе страны приняли аналогичные методы поддержания жестких демаркационных линий и протоколов, как если бы они действовали на основе одного и того же руководства, переведенного в соответствии с их самобытными культурами. Обе страны обособляют свои доминирующие касты от тех, кого считают нижестоящими. Обе сослали свои коренные народы – адиваси в Индии, коренных американцев в Соединенных Штатах – в отдаленные резервации и на самые окраины. Обе страны ввели хитросплетение законов, чтобы низшие группы – далиты в Индии и афроамериканцы в Соединенных Штатах – оказались на самом дне общества, где их можно будет удерживать путем террора и силы.

«Возможно, только евреи страдали от дискриминации так же долго, как далиты, – писал далитский журналист В. Т. Раджшекар. – Однако, когда мы рассматриваем природу страданий, перенесенных далитами, на ум приходит только афроамериканская параллель порабощения, апартеида и насильственной ассимиляции»[74].

С тех пор обе страны формально отменили законы, которые определяли их кастовые системы: Соединенные Штаты – в серии законов о гражданских правах в 1960-х годах, а Индия – за десятилетия до этого, в 1940-х годах. Тем не менее обе кастовые системы сохранились в сердцах и привычках, институтах и инфраструктурах. Обе страны все еще живут с остатками кодексов, которые еще не стерлись из человеческой памяти.

Это описание кастовой истории из индийской книги 2017 года, основанной на росте, можно с некоторыми указанными в скобках оговорками отнести и к американской кастовой системе: «Колониальные державы официально отменили рабство в Индии (Соединенных Штатах) в 1843 (1865) году, но это просто привело к его превращению в кабалу через долговые отношения, что ученые называют «долговым рабством»[75].

В обеих странах в один исторический период самые низшие касты трудились на благо своих хозяев – афроамериканцы на табачных полях вдоль Чесапика или на хлопковых полях Миссисипи, далиты собирали чай в Керале и хлопок в Нандурбаре. Обе группы работали сперва как невольники, позже – за право жить на своей земле, которую они обрабатывали. Афроамериканцы принимали долевое участие в сборе урожая, как и индийские далиты, причем у последних подобная система называлась салдари, и, как и далиты, афроамериканцы довольствовались положением у подножия социальной лестницы.

«Обе группы занимают самые низкие позиции в статусной иерархии в своих обществах»[76], – писали гарвардский политолог Сидней Верба и его коллеги в исследованиях далитов и афроамериканцев. Оба были «особо выделены из других групп» на основании приписываемых им характеристик.

Хотя двери для подчиненных каст в Индии и Америке открылись за десятилетия, прошедшие с момента официального запрета дискриминации, обе страны охватили одинаковые спазмы сопротивления. То, что известно в Соединенных Штатах как «позитивные меры выравнивания», в Индии называется «резервированием», и обе эти меры одинаково непопулярны среди высших каст в обеих странах, даже формулировки совпадают. Так, в одной стране жалуются на обратную дискриминацию, в то время как в другой – на обратный кастеизм.

В этих системах есть много общего, но устроены они отличным друг от друга образом, да и работают по-разному. Американская система изначально имела биполярную структуру; на верхнем полюсе была господствующая белая раса, снизу – черные иммигранты, прочие неевропейские народы размыто распределялись между ними, ближе к той или иной определяющей группе.

Индийская кастовая система, напротив, представляет собой хитросплетение тысяч подкаст, или джати, зависящих от региона и поселения, и каждая из них принадлежит к одной из четырех варн: брахмана, кшатрия, вайшью и шудру, и исключенную пятую, известную как неприкасаемые или далиты. Это еще больше усложняется наличием неиндусов – мусульман, буддистов и христиан, которые находятся вне кастовой системы, но участвуют в жизни страны и, избегая жесткой кастовой привязки, могут иметь или не иметь неофициальные рейтинги относительно друг друга и самих варн.

В отличие от Соединенных Штатов, которые в первую очередь используют физические особенности для деления на касты, в Индии касту можно определить по фамилии человека. Имена далитов, как правило, имеют «презренное» значение, относящееся к скромной или грязной работе, которой они исторически занимались, в то время как брахманы носят имена богов. Как правило, чтобы узнать их касту, вы должны знать значение их фамилии, род занятий их предков и, возможно, поселение, откуда они родом, – или конкретный район этого поселения. Но после столетий принудительного подчинения и внутрикастовых браков их также можно отличить по манере поведения, акцентам и одежде, которая на протяжении веков отличалась скромностью и невзрачными цветами, а также по более темной, хотя и не всегда, коже, чем у представителей высших каст.

Считается, что индийская кастовая система стабильна и не подвергается сомнению со стороны тех, кто находится в ней, поскольку она связана религией и индуистской верой в реинкарнацию. Это вера в то, что в этой жизни человек живет кармой предыдущих, подвергается наказанию или пожинает награды за свои поступки в прошлой жизни и что чем точнее человек следует правилам касты, в которой он родился, тем выше будет его положение в следующей жизни.

Некоторые наблюдатели отмечают, что именно это отличает индийскую кастовую систему от прочих: покорность представителей низшей касты своей судьбе, некий фатализм в принятии ее невзгод, готовность далитов жить согласно своей ниспосланной богами карме без жалоб, упреков и честолюбивых помыслов. Чтобы выжить, некоторые люди из подчиненной касты могут начать верить в бесполезность сопротивления. Но этот снисходительный взгляд на индийскую культуру игнорируют поколения сопротивляющихся, а также дело Амбедкара и его предшественника реформатора Джотибы Пхуле. Такие же глубокие заблуждения существовали в сторону порабощенных афроамериканцев; при этом игнорируется фундаментальная истина, заключающаяся в желании абсолютно всех людей быть свободными.

Далиты были довольны своей судьбой не больше, чем кто-либо другой. В кастовой системе объединение согласия с одобрением само по себе может быть обесчеловечивающим. Многие далиты изучали мир за пределами своей родины, знакомились с угнетенными с других уголков планеты и нашли людей с похожим по плачевности положением. Они заметили, что у них общая судьба с афроамериканцами, мало кто из которых ранее знал о страданиях далитов. Некоторые далиты чувствовали сильное родство с одним американским движением за гражданские права и очень внимательно за ним следили, а в результате, вдохновленные Черными пантерами, создали в 1970-х годах объединение далитовских «пантер».

Несколько лет назад группа афроамериканских профессоров совершила поездку в индийский поселок Уттар-Прадеш. Там сотни сельских жителей из низшей субкасты, мусорщиков, собрались на церемонию приветствия американцев. По этому случаю жители села исполнили песни освобождения далитов. Затем они обратились к своим американским гостям и предложили им спеть собственную освободительную песню. Профессор права из Университета Индианы Кеннет Дау Шмидт начал песню, которую некогда пели в Бирмингеме и Сельме участники марша за гражданские права – пели до тех пор, пока слова не заглушил лай полицейских собак и рев водяных шлангов. Когда он дошел до припева, к нему присоединились лидеры далитов и начали петь вместе со своими американскими коллегами. Освободительным гимном для людей по обе стороны океана звучали слова «Однажды мы победим»[77].

Глава 8

Нацисты и акселерация касты

Берлин, июнь 1934 года

На ранних этапах существования Третьего рейха, когда мир еще не мог и помыслить о грядущих ужасах, комитет нацистских бюрократов собрался для рассмотрения вариантов установления новой жесткой иерархии, которая могла бы обособить еврейский народ от арийцев теперь, с приходом новой власти. Люди, собравшиеся поздней весной 1934 года, на тот момент не планировали и не могли планировать поголовное истребление, которое начнется гораздо позже как страшный итог Ванзейской конференции, случившейся в разгаре еще не начатой мировой войны.

В этот день, 5 июня 1934 года, представители нацистской верхушки собрались вместе, чтобы обсудить правовые рамки для арийской нации, возвести идеологию в закон, и теперь собирались проанализировать результаты исследований, посвященных такой теме, как политика защиты расовой чистоты населения от представителей низших классов. В тот день они устроили закрытое совещание в столице Рейха и посчитали его достаточно серьезным, чтобы пригласить стенографистку, которая вела протокол. Когда они расселись по креслам, чтобы обсудить то, что в конечном итоге станет Нюрнбергскими законами, первой темой на повестке дня были Соединенные Штаты и то, чему у них можно научиться.

Председатель собрания, Франц Гюртнер, рейхсминистр юстиции, в первые минуты заседания представил меморандум, в котором подробно описывались правительственные расследования касательно способа, каким в США управляются с маргинализированными группами и охраняют правящее белое население. Семнадцать ученых-юристов и функционеров обсуждали американские законы о чистоте, регулирующие смешанные браки и иммиграцию. Решая, «как институционализировать расизм в Третьем рейхе, – писал историк права Йельского университета Джеймс К. Уитмен, – они начали с обсуждения того, как это происходило у американцев»[78].

Нацистам не нужно было принуждение, чтобы взрастить в себе семена ненависти. Но в первые годы правления режима, когда жива еще была заинтересованность в легитимности расовых гонений и надежда на поддержку других стран, они искали легальные прототипы искусственно создаваемой кастовой системы. Они стремились к быстрому продвижению своих планов расового разделения и чистоты и знали, что Соединенные Штаты на столетия опередили их со своими законами о недопущении брака и запретами на иммиграцию на основе расы. «Для нас, немцев, особенно важно знать и видеть, как в одном из крупнейших государств мира со скандинавскими корнями уже действует расовое законодательство, вполне сопоставимое с законодательством Германского рейха»[79], – написало немецкое информационное агентство Grossdeutscher Pressedienst, когда нацисты укрепляли свою власть в стране.

Западные европейцы давно знали об американском парадоксе провозглашения свободы для всех мужчин, при практически полном контроле над жизнью граждан конкретной категории. Французский писатель Алексис де Токвиль совершил поездку по довоенной Америке 1830-х годов и заметил, что «Америка только поверхностно покрыта налетом демократии». Германия хорошо понимала зацикленность США на расовой чистоте и евгенике, псевдонауке, в которой люди оцениваются по предполагаемому групповому превосходству. Многие ведущие американские деятели присоединились к евгеническому движению начала двадцатого века, в том числе изобретатель Александр Грэм Белл, автомобильный магнат Генри Форд и Чарльз У. Элиот, президент Гарвардского университета. Во время Первой мировой войны Немецкое общество расовой гигиены приветствовало «самоотверженность, с которой американцы спонсируют исследования в области расовой гигиены и с которой они претворяют теоретические знания в жизнь»[80].

Нацистов особенно заинтересовали агрессивные расовые теории двух широко известных американских евгеников, Лотропа Стоддарда и Мэдисона Гранта. Оба были людьми высшего общества, родились и выросли на Севере и получили образование в университетах Лиги плюща. Оба построили свою ныне дискредитированную репутацию на идеологии ненависти, которая породила грубый рейтинг европейского «народа», объявила восточных и южных европейцев ниже «скандинавских» и выступала за исключение и устранение «рас», в первую очередь евреев и «негров», которые считались угрозой расовой чистоте северных стран.

Расовое оскорбление, принятое нацистами в своей кампании по дегуманизации евреев и других неарийцев, слово Untermensch, означающее «недочеловек», пришло к ним из Новой Англии и впервые было упомянуто Лотропом Стоддардом. В книге от 1922 года за его авторством был подзаголовок: «Угроза недочеловека», который в немецком издании был переведен как Untermenschen. Нацисты приняли этот слово как родное, и именно они чаще всего ассоциируются с ним в наши дни. Они внесли книгу Стоддарда о белом превосходстве в школьную программу Рейха и предоставили ему частную аудиенцию с Адольфом Гитлером в Рейхсканцелярии в декабре 1939 года[81]. Во время Второй мировой войны Стоддард присутствовал на испытаниях инициированной нацистами стерилизации и одобрял их за «отсев наихудших штаммов германского народа научным и подлинно гуманным путем»[82]. Однако он сетовал, что «во всяком случае, суждения их оставались слишком консервативными».

Мэдисон Грант, ведущий евгеник из Нью-Йорка, лично общавшийся с президентами Теодором Рузвельтом и Гербертом Гувером, направил свое рвение к установлению арийского превосходства на помощь в принятии ряда американских иммиграционных и брачных ограничений в 1920-х годах, как раз когда по ту сторону Атлантики формировался национал-социализм. Грант вышел далеко за рамки сторонников южной сегрегации в своем презрении к маргинализованным людям. Он утверждал, что «массу из представителей низших классов» необходимо подвергать стерилизации и принудительной отправке в резервации «без всякой жалости к слабым и непригодным к работе», а также к «возможно совершенно бесполезным расам»[83]. Грант опубликовал исполненный ненависти манифест по очищению генофонда от нежелательных элементов в виде выпущенной в 1916 году книги «Уход великой расы», немецкое издание которой занимало особое место в библиотеке фюрера. Гитлер написал Гранту письмо с личной благодарностью и сказал: «Ваша книга стала моей Библией».

Гитлер изучал Америку из-за океана, завидовал ей и восхищался ею, и приписывал ее достижения арийскому происхождению ее населения. Он высоко оценил геноцид коренных американцев в стране и ссылку немногочисленных выживших в резервации[84]. Он был доволен, что Соединенные Штаты «сократили число краснокожих с миллионов до нескольких сотен тысяч»[85]. Он рассматривал Закон США об ограничении иммиграции 1924 года как «образец для своей программы расового очищения»[86], – писал историк Джонатан Спиро. Нацисты пришли в восторг от американской традиции линчевания подчиненной касты афроамериканцев, когда узнали, что убийству предшествовали пытки и нанесение увечий жертве. Гитлер особенно восхищался американским «умением сохранять уверенную маску невинности после массовых смертей»[87].

К моменту прихода Гитлера к власти Соединенные Штаты «были не просто страной, где существовал расизм, – писал Уитмен, профессор юридических наук Йельского университета. – Их правовая система опиралась на расизм настолько, что стала вдохновением для нацистской Германии»[88]. В отличие от многих американцев, нацисты уловили параллели двух политических режимов.

Таким образом, в тот памятный день, в июне 1934 года, когда семнадцать бюрократов и ученых-юристов начали прописывать антигуманные законы будущей Германии, они тщательно готовились с постоянной оглядкой на систему Соединенных Штатов. Один из семнадцати, Генрих Кригер, в качестве студента по обмену ранее изучал право на юге Америки в Университете Арканзаса. Он много писал о расовой политике других стран, проведя два года в Южной Африке, и теперь заканчивал книгу под названием «Расовое право в Соединенных Штатах», которая будет опубликована в Германии два года спустя. Нацистские юристы достаточно хорошо изучили судебную практику США, чтобы знать, что при рассмотрении дел – начиная с дела о беглых рабах и до «Плесси против Фергюсона» – «решающие аргументы для Верховного суда в южных штатах были неотличимы от аргументов нацистов»[89], – заметил Уитмен.

В поисках ориентиров нацисты изучали страны, такие как Австралия и Южная Африка, в которых белые считались господствующей категорией населения, но «в других странах не было модели закона о запрете смешанных браков, который был нужен нацистам, – писал Уитмен. – Объектом повышенного интереса с их стороны стал «классический пример» – Соединенные Штаты»[90].

* * *

Эти семнадцать человек собрались в непростое время для страны, скатывающейся к диктатуре. Нацистам оставался последний рывок к окончательному утверждению своего влияния после захвата власти годом ранее. Гитлер уже был приведен к присяге в качестве канцлера, но еще не стал фюрером. Это произойдет позже, летом, в августе 1934 года, когда смерть больного президента Германии Пауля фон Гинденбурга, последнего оставшегося у власти представителя веймарского режима, окончательно развяжет руки алчущему тотального контроля Гитлеру.

Гитлер попал в канцелярию в результате посреднической сделки, на которую консервативные элиты согласились только потому, что они были убеждены, что будут манипулировать им в своих политических целях. Они недооценили его хитрость и переоценили его лояльность, что было той самой причиной, по которой они чувствовали, что в первую очередь нуждаются в нем. На пике своей власти на избирательных участках нацисты так и не набрали желанного большинства; им досталось только 38 процентов голосов на последних свободных и справедливых выборах в стране, на двенадцать следующих лет попавшей под их управление[91]. Старая гвардия не предвидела или предпочла закрыть глаза на то, что его настоящая миссия состояла в «уничтожении демократии демократическими методами»[92].

К тому времени, как они осознали свой фатальный просчет, было уже слишком поздно. Гитлер получил известность как взявшийся из ниоткуда правозащитник, культовая фигура, любитель зрелищ и парадов людей с факелами, которые со стороны, по словам наблюдателя, выглядели как «реки огня». Гитлер считал себя голосом народа, выразителем его обид и опасений, особенно в сельских районах, ниспосланный свыше спаситель, действующий по наитию. Ранее он никогда не занимал выборную должность.

Как только он был приведен к присяге в качестве канцлера, нацисты развернули свои свастики, санскритский символ, связывающий их с их арийскими «корнями», и пошли на евреев. Они разжигали издревле существующее в человеческих сердцах негодование, которое восходило к Средневековью, но снова усилилось, когда евреи стали козлами отпущения за проигрыш и унижение Германии в конце Первой мировой войны. Считалось, что все банковское и финансовое дело находится в руках евреев, и их обвиняли в недостаточной финансовой поддержке армии, хотя историки нашего времени повсеместно считают, что не только дефицит бюджета стал причиной поражения Германии в той войне.

Тем не менее вся мощь нацистской пропаганды была брошена на то, чтобы настроить немцев против еврейских граждан. Нацистские головорезы прилюдно подвергали издевательствам и избиениям евреев и замеченных в связи с ними представителей арийской расы. Режим начал запрещать евреям работать в правительстве или заниматься уважаемыми профессиями, например работать в области медицины или юриспруденции, ведь подобное вызывало зависть у простых немцев, которые не могли позволить себе дорогие машины и виллы на озере, собственниками которых становились пришедшие к успеху евреи. Это был разгар Великой депрессии, когда в 1933 году более трети немецкого населения осталось без работы и к власти пришли нацисты[93]. Престиж и богатство евреев рассматривались как попытка класса людей, которых нацисты объявили во всем ниже арийцев, доминировать в обществе.

Помня о необходимости сохранить хорошее лицо в глазах других стран, по крайней мере на время, нацисты задавались вопросом, как Соединенным Штатам удалось превратить свою расовую иерархию в жесткий закон, сохранив при этом такую безупречную репутацию на мировой арене. Они заметили, что в Соединенных Штатах, когда дело дошло до этих расовых запретов, «общественное мнение приняло их как естественные»[94], – писала историк Клаудиа Кунц.

Молодому нацистскому интеллектуалу по имени Герберт Киер было поручено составить таблицу расовых законов США, и он был обескуражен тем, насколько далеко зашла Америка в вопросах сегрегации своего населения. Он отметил, что по закону в большинстве южных штатов «белые и цветные дети ходят в разные школы» и что в большинстве штатов «требуется указывать расовую принадлежность в свидетельствах о рождении, лицензиях и свидетельствах о смерти»[95]. Он обнаружил, что «многие американские штаты заходят так далеко, что требуют по закону раздельные помещения для цветных и белых в залах ожидания, вагонах поездов, спальных вагонах, трамваях, автобусах, пароходах и даже в тюрьмах». Он отметил, что в Арканзасе для черных существуют собственные налоговые ведомости. Позже он заметил, что, учитывая «фундаментальное положение о равенстве всех, имеющих человеческий облик, тем более удивительно, насколько многогранно расовое законодательство в США».

Киер был лишь одним из нескольких нацистских исследователей, «считавших, что американские законы зашли слишком далеко»[96], – писал Уитмен.

Представив результаты своего исследования, участники июньской встречи начали обсуждать два основных шага к установлению своей версии кастовой системы: во-первых, создание юридического определения категорий евреев и арийцев и, во-вторых, запрет смешанных браков между двумя этими категориями. Германия изучила американские законы о смешанных браках десятилетиями ранее и провела свой собственный запрет на смешанные браки на рубеже двадцатого века, когда запретила своим поселенцам смешиваться с коренными народами в своих колониях в Юго-Западной Африке. Тем самым Германия пошла дальше большинства колониальных держав, но не сильно приблизилась к американской модели. Теперь нацистские экстремисты пытались найти способы предотвратить «любое дальнейшее проникновение еврейской крови в тело немецкого народа»[97].

Когда начались дебаты, Кригер, бывший студент юридического факультета Университета Арканзаса, сообщил, что американцы зашли так далеко, что во многих юрисдикциях объявили межрасовый брак преступлением, наказуемым лишением свободы на срок до десяти лет. Он указал, что Соединенные Штаты разделили свое население на две части путем создания «искусственного барьера» между белыми и цветными людьми. Он, наряду с другими нацистами, пришел в восторг от американской привычки делить людей на разные категории в зависимости от их происхождения. «В судебной практике растет тенденция, – сказал Кригер, – причислять человека к группе цветных всякий раз, когда в его чертах есть хотя бы намек на предков негроидного происхождения»[98].

Участники той встречи так и не пришли к единому мнению о том, что можно извлечь из американской юриспруденции. Представители умеренного подхода, в том числе их председатель Франц Гюртнер, выступали за менее жесткие меры, чем у американцев. Он предположил, что «просвещения и информирования» об «опасностях смешения рас» будет достаточно, чтобы отговорить арийцев от смешанных браков с другими. В какой-то момент он попытался преуменьшить значение американского прототипа, потому что ему было трудно поверить в то, что американцы действительно применяли законы, которые обнаружили нацисты. «Гюртнер просто отказывался признать, что американцы на самом деле зашли так далеко, что начали преследовать вступивших в смешанные браки»[99], – писал Уитмен.

Один из сторонников жесткой линии, нацистский радикал Роланд Фрейслер, выражал неудовлетворение скоростью перемен. Он присоединился к нацистской партии еще в 1920-х годах и настаивал на принятии закона о наказании евреев и арийцев за «расовую измену» в случае вступления в брак. Снова и снова он и другие присутствующие в зале радикалы возвращали дискуссию к американским законам, объясняли их, защищали их и пытались убедить скептиков в их необходимости.

«Как же они это сделали?» – спросил в какой-то момент Фрейслер, переходя к теме политики Соединенных Штатов и их законов классификации людей. Он объяснил, что американцы использовали ряд разноплановых параметров, чтобы отделить белых людей от всех остальных. Одна категория людей, по его словам, классифицируется как «небелая», как «выходцы из Африки, Кореи или Малайзии». В другом примере он сказал: «Невада говорит об эфиопах или о черной расе, малазийцах или о коричневой расе, монголах или о желтой расе». Фрейслер утверждал, что перекрывающиеся противоречия могут работать им на пользу. Путаница американских определений придавала некую широту и полезную непоследовательность задаче разделения людей. Американцы придумали определение расы вопреки законам логики или науки; такой подход Фрейслер охарактеризовал как «политическое построение расы»[100].

Однако нацисты не могли понять, почему в Америке «евреи, которые также представляют для нас интерес, не считаются цветными», хотя нацистам было так очевидно, что евреи представляют собой отдельную «расу», и когда сама Америка с некоторой неохотой устанавливала квоты на еврейскую иммиграцию. «Помимо этого, ключевого для нацистов, досадного упущения, такая юриспруденция идеально бы нам подошла, – сказал Фрейслер, который, без ведома тех, кто сидел за столом, однажды станет одним из самых жестких судей рейха. – Я считаю, что нам нужно действовать с той же примитивностью, которую используют эти американские штаты», – сказал он. – Да, это грубая, но необходимая процедура»[101].

У сомневающихся все же осталось критическое отношение к американским законам. Они обсуждали, как именно будет работать запрет на брак, разбирали предложенные определения евреев и арийцев, пытались разобраться в американской системе генеалогических дробей. Умеренных беспокоила мысль, что люди, которые были наполовину евреями и наполовину ариями, будут отрезаны от своей арийской стороны и лишены кастовых привилегий, которые им в противном случае могли быть предоставлены. Скептики задавались вопросом – определять таких людей как полуарийцев? Или полуевреев? Но один из сторонников жесткой линии, Ахим Герке, сослался на ранее изученный прецедент. Согласно оставленным записям, он предложил, что для определения человека как еврея достаточно быть евреем на одну шестнадцатую, «потому что он не хотел быть менее строгим в этом вопросе, чем американцы»[102].

В тот день мужчины спорили десять часов и так и не пришли к единому соглашению. «Мы не услышали друг друга»[103], – сказал в конце Фрейслер, разочарованный отсутствием прогресса. Умеренным пока удавалось сдерживать радикалов, которые настаивали на американском прототипе. Но через пятнадцать месяцев радикалы возьмут верх.

В сентябре 1935 года Гитлер вызвал рейхстаг на ежегодный нацистский митинг в Нюрнберге, чтобы объявить о новом законодательстве, которое зародилось после нацистского переворота. К тому времени Гитлер либо заключил в тюрьму, либо убил многих своих политических противников, включая убийства двенадцати членов рейхстага и его давнего друга Эрнста Рёма, главы подразделения штурмовиков. Все это сделало рейхстаг марионеткой, куклой, которую запугали и заставили подчиниться правительству. В тот момент нацисты уже строили концлагеря по всей стране. Один должен был вскоре открыться в Заксенхаузене, к северу от столицы рейха, и стал одним из «показательных образцов».

План состоял в том, чтобы в последний день митинга объявить о законе, который станет известен как Закон о крови. Накануне вечером Гитлер приказал небольшой группе министров подготовить версию законопроекта, которую он должен доставить в рейхстаг для утверждения. Нацистские исследователи натолкнулись на положение, упомянутое в некоторых законах США о смешанных браках, которое могло помочь им определить, должен ли человек смешанных кровей считаться евреем или арийцем. Оказалось, что в Техасе и Северной Каролине в запретах на вступление в брак была «оговорка об ассоциации», которая помогала этим штатам решать, был ли человек черным или белым, привилегированным или неблагосклонным. Такой человек был бы причислен к неблагополучной группе, если бы он состоял в браке или был известен своей связью с людьми из неблагополучной группы, тем самым бросая тень на кастовую чистоту.

Гитлер озвучил этот закон, который далее обрастал подробностями: Закон о защите немецкой крови и немецкой чести определил еврея как человека, имеющего три поколения еврейских бабушек и дедушек. Он также «засчитывал» евреями всех, кто произошел от двух поколений еврейских бабушек и дедушек и исповедовал иудаизм, был принят в еврейскую общину или состоял в браке с лицами еврейского происхождения, в соответствии с американским положением об ассоциации.

Во-вторых, закон запрещал браки и внебрачные половые отношения между евреями и немцами, а немецким женщинам до сорока пяти лет запрещалось работать в еврейской семье.

Так началась кампания по ужесточению ограничений. Отныне евреев лишали гражданства, запрещали вывешивать немецкий флаг, отказывали в паспортах. «С лозунгом «Германия стала полноценным расистским государством», – писал историк Джордж М. Фредриксон, – правительство брало на вооружение американские законы»[104].

Но, учитывая зацикленность нацистов на расе, они все-таки ограниченно использовали американский прототип. «Ученые, которые видят параллели между американскими и нацистскими схемами расовой классификации, в некоторой степени заблуждаются, – сказал Уитмен, – но только лишь потому, что они недооценивают относительную строгость американского законодательства»[105].

Какой бы катастрофой ни обернулось претворение в жизнь озвученных в Нюрнберге проектов, нацистское законодательство в этом вопросе не дошло до рубежей американского. Те предложения, что не получили поддержки ни на закрытом заседании, ни, позже, – на митинге в Нюрнберге, тем не менее уже существовали как аспекты американской законодательной системы. «Хотя нацисты хвалили «американскую приверженность законодательству о расовой чистоте», они не могли мириться с «неумолимой жестокостью», при которой «американский мужчина или женщина, у которых в жилах течет даже капля негритянской крови», считаются черными, – писал Уитмен. – Правило одной капли было слишком жестким даже с точки зрения нацистов»[106].

Глава 9

Когда молчание – зло

Пепел крематория поднялся в воздух, карма и ветерок разнесли его по ступеням и гераниевым грядкам горожан, живущих за воротами расположенного к северу от Берлина лагеря смерти Заксенхаузена. Пепел ложился на качели и детские бассейны на задних дворах жителей города.

Никто не отрицал кровавый ад, творимый по ту сторону колючей проволоки. Плоды зла падали на жителей деревни, как снежная крупа. Они были покрыты злом, и пусть некоторые из них были хорошими родителями и добрыми супругами – ни один из них не сделал ничего, чтобы пресечь зло, которое теперь стало слишком большим, чтобы его было под силу остановить одному человеку, и, таким образом, хотя ни один человек не был к нему причастен, все вместе они были виноваты в его существовании. Оно стало больше, чем они, потому что это они позволили ему вырасти таким огромным, и теперь оно покрыло их сказочные домики и вторглось в их тихую будничную жизнь.

Теолог-диссидент Дитрих Бонхёффер был одним из миллионов, кто страдал и погиб за электрическими изгородями нацистского концлагеря, подвергался пыткам и содержался в одиночном заключении. Могли ли горожане слышать молитвы невинных людей? «Молчание перед лицом зла само по себе является злом», – однажды сказал Бонхёффер о свидетелях преступления. – Бог не оставит нас невиновными. Говорить можно без слов. Действовать – бездействием».

Не все жители деревни были нацистами, да и большинство немцев не были нацистами. Но они следили за нацистскими лидерами по радио, ждали последних новостей от Гитлера и Геббельса. Нацисты воспользовались преимуществом новой технологии радиовещания, возможностью связаться с немцами в режиме реального времени и присутствовать в их домах в любое время, продолжая незаметно отравлять их разум ядом пропаганды. Все эти граждане проглотили ложь о людях, рожденных быть «унтерменшами», поверили, что эти заключенные – евреи, синти, гомосексуалисты, противники рейха – не были такими же людьми, как они сами, и поэтому горожане продолжали сметать пепел со своих ступенек и жить привычной жизнью. Матери торопливо загоняли своих детей в дома, когда поднимался ветер, а вместе с ним – оставшийся от других людей пепел, который мог испачкать детские головы и костюмы[107].

* * *

Посреди Мэйн-стрит в городке на юге Америки росло величественное старое дерево – вяз, дуб или платан, – посаженное еще до того, как были заасфальтированы современные дороги. Оно занимало священное место в сердцах горожан, хотя в целом располагалось в неудобном для раскидистого дерева месте. Оно перекрывало движение в обе стороны, и автомобилисты были вынуждены объезжать его, чтобы проехать через город. Это могло стать причиной для многих аварий, ведь автомобилисты не всегда могли вовремя заметить встречную машину или сообразить, стоит ли пропускать ее вперед.

И все же его нельзя было срубить. Это было местное дерево для линчевания, и сейчас оно выполняло свой долг «вечно и непрестанно» напоминать черным горожанам о том, что кого-то из них в последний раз повесили на его ветвях и кто-то может стать следующим[108]. Дерево ждало своего часа, и белые горожане были готовы рисковать новыми авариями и смертями даже среди самих белых, чтобы сохранить дерево и указать подчиненной касте ее место. Дерево молчаливо свидетельствовало черным гражданам об их вечной участи и тем самым успокаивало и тешило самолюбие господствующей касты.

* * *

Горожане из деревни Лисбург в Восточном Техасе вбили в землю ось багги, которая служила колом. Затем они приковали к нему девятнадцатилетнего Уайли Макнили. Они собрали растопку, которую использовали, чтобы разжечь у его ног костер, несмотря на его заявления о непричастности к нападению на белую девушку, обвинение в котором и стало поводом для линчевания. Осенью 1921 года пятьсот человек собрались, чтобы увидеть, как Уайли Макнили сгорает на их глазах. Но сначала лидеры линчевания должны были решить важный вопрос. Лидеры бросали жребий, чтобы узнать, кому и какой кусок тела Макнили достанется в качестве «лучшего сувенира», после того как они сожгут его живьем[109]. Все это происходило на глазах у молодого человека, которому оставались последние мгновения на этой земле. За это небольшое время он успел узнать, в каком порядке его пальцы и уши отойдут людям, похитившим его без суда и следствия. Кроме организаторов на месте преступления присутствовали пять сотен человек, которые пришли посмотреть, как он умирает, и с нетерпением ждали начала празднества. После того, как мужчины приняли решение и все вопросы были улажены, кто-то чиркнул спичкой.

* * *

Маленькие девочки, похоже, младшеклассницы, в одинаковых легких хлопковых платьицах с матросским воротником и одинаковым аккуратным каре чуть ниже ушей. Запечатленные на снимке, две девочки помладше резвятся в теньке, рядом с женщинами, которые могут быть их матерями или тетями. Однако первой вам в глаза бросается девочка примерно десяти лет от роду. Она стоит слегка ближе к камере, чем остальная группа из взрослых и детей, весь ее вид выражает внимание. Рядом с ней стоит мужчина в сшитых на заказ белых брюках, белой рубашке и белой панамской шляпе – костюм, больше подходящий для коктейльной вечеринки на теплоходе, – руки скрещены на груди, лицо спокойное, вид в целом невозмутимый, слегка скучающий.

19 июля 1935 года. Все они стоят у подножия дерева в сосновом лесу Форт-Лодердейла, Флорида. Над ними висит обмякшее тело Рубина Стейси, его рваный и окровавленный комбинезон изрешечен пулями, его руки скованы спереди, шея перетянута веревкой, использованной для линчевания, поводом для которого стало то, что он напугал белую женщину. Девочка на переднем плане смотрит на мертвого чернокожего скорее с изумлением, чем с ужасом, на ее лице играет радостная улыбка, будто она любуется выступлением пони на цирковой арене. Контраст между неописуемым очарованием юности и страшной сценой преступления, запечатленный фотографом, позволил снимку стать одной из самых узнаваемых иллюстраций линчевания в Америке двадцатого века[110].

Линчевания были отчасти шоу, отчасти пыткой и привлекали тысячи зевак, которые становились соучастниками публичного садизма. Фотографов оповещали заранее, и они устанавливали свою фотоаппаратуру на местах линчевания, чтобы сразу продавать снимки линчевателям и зевакам, как сейчас делают фотографы на выпускном вечере[111]. Они делали фотооткрытки, которые люди могли отправить своим близким. Люди рассылали открытки с изображением отрубленной, полуобгоревшей головы Уилла Джеймса, надетой на пику в Каире, штат Иллинойс, в 1907 году. Они отправляли открытки, обгоревшие туловища на которых напоминали останки жертв Везувия, только не вулкан, а человеческие руки довели их до такого состояния. Некоторые люди заключали фотографии с прядью волос жертвы (если ее удавалось добыть) в стеклянный футляр. Один из зрителей написал на обратной стороне своей открытки из Уэйко, штат Техас, в 1916 году: «Вот барбекю, которое мы ели вчера вечером, на фотографии я слева, с крестом, твой сын Джо»[112].

Это была исключительно американская «забава». «Даже нацисты не опустились до продажи сувениров из Освенцима»[113], – писал журнал «Тайм» много лет спустя. Открытки с линчеванием были настолько распространены в Америке на рубеже двадцатого века, что сцены линчевания «стали быстрорастущим подразделением индустрии открыток. К 1908 году торговля настолько разрослась, а практика рассылки открыток с изображениями жертв мафиозных убийц стала настолько отвратительной, что генеральный почтмейстер США запретил рассылку открыток по почте». Но новый указ не помешал американцам продолжать делиться своими подвигами на ниве линчевания. С тех пор они просто стали убирать открытки в конверт.

* * *

В центре Омахи они развели костер и приготовили его для Уилла Брауна. Газеты рекламировали линчевание заранее, и в тот день в сентябре 1919 года на площади перед зданием суда собрались пятнадцать тысяч человек, так много людей, что невозможно разглядеть лица в человеческом море на большой фотографии, сделанной с верхнего ракурса. Эти тысячи точек на желатиновом отпечатке – отцы, деды, дяди, племянники, братья, подростки – были единодушны, слились в единый организм, намереваясь не только убить, но и унизить, истязать и сжечь другого человека и вместе вдохнуть запах горящей плоти.

Двумя днями ранее белая женщина и ее молодой человек сказали, что черный мужчина приставал к ней, пока пара была в городе. Никто ныне не может сказать, что произошло на самом деле, да и тогда инцидент вызвал массу вопросов. В обществе росло недовольство чернокожими, прибывающими на север с юга в процессе Великой миграции, и шерифы арестовали Уилла Брауна, работника упаковочного цеха. Не было ни расследования, ни надлежащей правовой процедуры. В тот день толпа украла оружие из местных ломбардов и универсальных магазинов и открыла огонь по зданию суда, где был задержан Браун.

Прежде чем они смогли добраться до него, мафия убила двоих из них – случайного прохожего и другого бунтовщика – случайными выстрелами. Они подожгли здание суда, чтобы заставить шерифа передать им Брауна. Они перерезали шланги для воды, чтобы пожарные не могли потушить пожар. А когда мэр попытался обратиться к мафии, лидеры набросили ему на шею веревку и нанесли травмы, в результате которых он попал в больницу.

Лидеры мафии достали Брауна с крыши здания суда, где работники здания суда и заключенные спасались от огня. Затем люди из толпы приступили к делу, ради которого они все это и организовали. Сначала они раздели Уилла Брауна, и те, кто был в передних рядах, дрались друг с другом за право нанести ему увечье. Они подняли его в полубессознательном состоянии на фонарный столб перед зданием суда. Затем они выпустили пули в его свисающее тело, приветствуя каждый выстрел, и именно огнестрельные ранения, как скажет позже коронер, станут причиной смерти Брауна. Его тело они сожгли в костре, разведенном на площади перед зданием суда. Затем они привязали тело к полицейской машине и протащили труп по улицам Омахи[114].

Они разрезали веревку, которую использовали, чтобы поднять его на столб, и продавали обрезки, которые люди выставляли в кабинетах и на каминных полках. Фотографы, бывшие на месте происшествия, с разных ракурсов запечатлели линчевание и позже выпустили открытки с изображением мужчин в деловых костюмах и подростков в шляпах газетчиков, которые позировали, как на свадьбе, на фоне обгоревшего торса среди пепла и углей, а позже отправили эти фотографии своим братьям, сестрам, кузенам, бывшим соседям – во все уголки страны.

Четырнадцатилетний мальчик, помогающий отцу в типографии, расположенной через дорогу от здания суда, в самый разгар беспорядков однажды покинет Омаху и сделает себе громкое имя в Голливуде. Его зовут Генри Фонда.

В тот вечер 1919 года, не обращая внимания на крики толпы и человека, висящего на фонарном столбе, и угли костра, Фонда и его отец заперли завод и молча поехали домой. «Это было самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видел», – скажет он много лет спустя, будучи стариком. Десятилетия не стерли пепел из его памяти.

Возможно, не случайно позже он будет призывать к милосердию и сохранению жизни во многих фильмах, где будет сниматься. В фильме 1943 года «Инцидент с бычьим луком», посвященном насилию со стороны линчевателей, персонаж Фонда предостерегает кровожадную толпу: «Человек, естественно, не может взять закон в свои руки и повесить людей, не причинив этим вреда всему миру»[115].

Часть третья

Восемь столпов касты

Основы касты

Истоки нашего недовольства

Это исторические корни, столпы, поддерживающие систему верований, опоры, лежащие под поверхностью кастовой иерархии. Поскольку эти догматы накрепко укоренились в культуре, вопрос их верности со временем стерся. Их справедливость или, вернее, искаженная картина справедливости не волновала людей, пока им можно было следовать, оправдывая собственную жестокость, и так эти неравенства стали считаться законами природы.

Это столпы касты, древние принципы, которые я исследовала и обобщила, изучая параллели, совпадения и общие черты трех основных кастовых иерархий. Это принципы, на которых строится кастовая система, будь то в Америке, Индии или нацистской Германии, верования, которые в то или иное время глубоко укоренились в культуре и коллективном подсознании большинства жителей для полноценного функционирования кастовой системы.

Столп номер один

Божественная воля и законы природы

Согласно древнему индуистскому тексту Индии, до эпохи человеческого осознания Ману, всезнающий, сидел в созерцании, когда великие люди подошли к нему и попросили его: «Пожалуйста, господин, дай нам точно и в правильном порядке законы всех социальных классов, а также тех, кто родился между ними».

Ману продолжил рассказ о времени, когда вселенная, как мы ее знаем, находилась в глубоком сне, и Тот, «который находится за пределами досягаемости чувств», создал воды и сам родился как Брахма, «дедушка всех миров».

А затем, чтобы заполнить землю, он создал брахманов, высшую касту, из своих уст, кшатриев из своих рук, вайшьев из своих бедер, и из своих стоп шудру, низшую из четырех варн, или человеческих делений, тысячелетия назад и на все века.

Фрагмент, из которого была сформирована каждая каста, предопределял положение, которое они будут занимать в порядке кастовой системы, – от пят к макушке, от низших к высшим. Шудра, стопы, слуга, несущий бремя. Вайшья, бедра, двигатель, торговец, купец. Кшатрий, руки, воин, защитник, правитель. И выше всех – брахман, голова, рот, философ, мудрец, священник, ближайший к богам.

«Брахман по Закону является владыкой всего этого творения, – гласили законы Ману. – Другие люди едят по доброте брахмана»[116].

По словам священного для западного мира текста Ветхого Завета, однажды случился Великий потоп. Разверзлись хляби небесные, и, согласно Писанию, все человечество произошло от трех сыновей патриарха Ноя. Следуя божественному наставлению, они пережили наводнение, более сорока дней и ночей путешествуя в ковчеге, и после этого Ной стал землепашцем. Его сыновьями были Сим, Хам и Иафет, которые стали прародителями всего человечества.

Однажды Ной насадил виноградник и выпил вина из его плодов. Вино опьянило его, и лежал он обнаженным в шатре своем. В том шатре был Хам, отец Ханаана, увидел он наготу своего отца и, выйдя, рассказал братьям своим. Сим же и Иафет взяли одежду и положили ее на свои плечи. Вошли они задом в шатер и покрыли наготу своего отца. Лица их были обращены назад, поэтому они не видели своего отца обнаженным. Когда Ной проспался от вина и узнал, что сделал над ним Хам, он проклял Хамова сына, Ханаана, и его потомство со словами: «Проклят Ханаан! Раб рабов будет он у братьев своих»[117].

История открытия Хамом наготы Ноя будет передаваться через тысячелетия. Согласно преданию, сыновья Сима, Хама и Иафета распространятся по континентам: Сим на востоке, Хам на юге, Иафет на западе. Те, кто провозгласили себя потомками Иафета, твердо придерживались этой истории и использовали ее в своих интересах. По мере того как богатства от работорговли из Африки в Новый Свет перетекли к испанцам, португальцам, голландцам и, наконец, к англичанам, библейский отрывок все чаще приводили с целью выставить детей Хама нечестивцами и таким образом оправдать похищение и порабощение миллионов людей, а также насилие над ними[118]. Со времен Средневековья некоторые толкователи Ветхого Завета описывали Хама как обладателя черной кожи и переводили проклятие Ноя против него как проклятие, направленное против потомков Хама, против всех людей с темной кожей, людей, которые, по уверению европейцев, были приговорены к порабощению посланником Бога, самим Ноем.

Еще одно утешение они нашли в книге Левит, которая увещевала их: «И рабы твои, и рабыни, которые будут у тебя, будут из народов, которые будут вокруг тебя; у них купите рабов и рабынь»[119]. Они восприняли этот стих как еще один аргумент, позволяющий им поработить тех, кого они считали язычниками, чтобы они построили новую страну в пустыне.

Таким образом, в созданном ими Новом Свете возникла иерархия, которая ставила светлокожих людей выше тех, у кого была темная кожа. Те, у кого была самая темная кожа, и их потомки веками были обречены на положение подчиненной касты Америки.

«Проклятие Хама ныне исполняется на его потомках, – писал Томас Р. Р. Кобб, ведущий конфедерат и защитник рабства, через 240 лет после начала эры невольничьего труда в Америке. – Великий Архитектор дал им физическую форму и умственный склад, позволяющий заполнить ту нишу, в которой они оказались. В своей мудрости и милосердии он создал их подходящими для того униженного положения, которое им суждено было занять»[120].

Рабство официально прекратилось в 1865 году, но кастовая структура не только сохранилась неизменной, но и упрочила свое положение. «Дайте негру крошки, которые падают со стола белого человека»[121], – записал Томас Пирс Бейли, автор двадцатого века, в своем списке кастовых кодексов американского Юга, вторя законам индейцев Ману.

Соединенные Штаты и Индия станут, соответственно, старейшей и крупнейшей демократиями в истории человечества; обе построены на кастовых системах, подкрепленных почитанием священных текстов соответствующих культур. В обеих странах подчиненные касты окажутся на самом дне, поскольку будут считаться заслуживающими унижения за грехи прошлого.

Эти принципы, в интерпретации тех, кто займет высокое положение, станут божественным и духовным основанием для веры в человеческую пирамиду по воле Бога, Великую Цепь Бытия, которую основатели будут стремиться достичь в последующие столетия, как того потребуют обстоятельства. Итак, у нас есть то, что можно назвать первым столпом касты – Божественная воля и закон природы; первый из организующих принципов, присущих любой кастовой системе.

Столп номер два

Наследственность

Для эффективной работы каждое кастовое общество полагалось на четкие демаркационные линии, в которых каждому при рождении приписывался ранг, а также роль, которую он должен выполнять, как если бы каждый человек был молекулой в самовоспроизводящемся организме. Вы рождались в определенной касте и оставались в ней согласно высокому статусу или позорному клейму, которое она давала, до конца ваших дней и передавали ее следующему поколению. Таким образом, наследственность стала вторым столпом касты.

В Индии, как правило, свое звание детям передавал отец. В Америке, восходящей к колониальной Виргинии, дети наследовали касту своей матери как по закону, так и по обычаю. А в спорах, выходящих за рамки этих параметров, ребенок обычно должен был принимать статус родителя более низкого ранга.

Генеральная Ассамблея Виргинии провозгласила статус всех людей, рожденных в колонии. «Поскольку возникли некоторые сомнения, должны ли дети, рожденные англичанином от негритянки, быть рабами или свободными, – постановило Собрание в 1662 году, – будет принято и объявлено настоящим Великим Собранием, что все дети, рожденные в этой стране, объявляются невольниками или свободными сугубо в зависимости от положения матери…»[122]

Этим указом колонисты нарушили английский правовой прецедент, единственное предписание, коим они ранее руководствовались, древний порядок, дававший детям статус отца. Этот новый закон позволял поработителям объявлять детей чернокожих женщин, подавляющее большинство которых были невольницами, своей собственностью, и пожизненно распространять этот статус не только на них, но и на их потомков. Он развязывал им руки в вопросах оплодотворения черных женщин, ведь чем больше в результате будет рабов, тем богаче станет владелец. Он превратил черную матку в центр прибыли и очертил границы подчиненной касты, поскольку ни мать, ни ребенок не могли предъявить претензии мужчине из высшей касты, и ни один ребенок, появившийся из матки черной женщины, не мог избежать положения на низшей ступени. Это подтолкнуло колонии еще ближе к биполярной иерархии белых и небелых, и в частности к объединенной касте белых на одном конце лестницы, чтобы на другом конце оказались все те, кого можно считать черными из-за любого физического проявления африканского происхождения.

Как бы удобно ни было судить о положении человека по внешнему виду, принадлежность к высшей или низшей касте считалась неизменной, изначальной, постоянной от рождения до смерти и, следовательно, неоспоримой. «Он не может ни браком, ни деньгами изменить свой статус»[123], – писали ученые Эллисон Дэвис, Берли и Мэри Гарднер в книге «Глубокий Юг», их плодотворном исследовании 1941 года о кастах в Америке.

Именно фиксированная природа касты отличает ее от понятия класса, с которым ее постоянно сравнивают. Класс – это совершенно иная мера положения человека в обществе, определяемая уровнем образования, дохода и занятия, а также сопутствующими характеристиками, такими как акцент, вкус и манеры, которые вытекают из социально-экономического статуса. Они могут быть приобретены упорным трудом и изобретательностью или потеряны из-за неправильных решений или бедствий. Если вы можете выбирать, тогда это класс, а не каста. На протяжении многих лет богатство и класс могли смягчать некоторых людей, рожденных в подчиненной касте в Америке, но не защищали полностью от жестоких попыток окружающих поставить их на место и напомнить о кастовом положении.

Спустя столетия после того, как в русле Чесапика сформировалась американская кастовая система, наиболее образованные представители низших каст часто находили способы сломать кастовые барьеры, но редко полностью избегали ее влияния. «Подобно индуистской кастовой системе, различие между черными и белыми в Соединенных Штатах привело к социальной иерархии, определенной при рождении и, возможно, неизменной даже в результате достижений, – писали ученые-юристы Раймонд Т. Даймонд и Роберт Дж. Коттрол. – Черные стали похожи на группу американских неприкасаемых, ритуально отделенных от остального населения»[124].

Зимой 2013 года лауреат премии «Оскар», актер Форест Уитакер, выдающийся афроамериканец средних лет, зашел в магазин деликатесов на Вест-Сайде Манхэттена, чтобы перекусить. Увидев, что магазин полон народу или не обнаружив желаемого, он повернулся, чтобы выйти, так и не совершив покупки, как делают многие покупатели. Сотрудник магазина счел такое поведение подозрительным и задержал актера у дверей. Такой уровень вмешательства был нехарактерным для заведения, которое часто посещали знаменитости и студенты колледжей. Сотрудник обыскивал задержанного на глазах у других клиентов. Ничего не найдя, он позволил Уитакеру, испытавшему явное потрясение, уйти. Позже владельцы магазина деликатесов извинились за инцидент и уволили сотрудника. Но кошмар того момента так и остался в памяти актера. «Поступить так с другим человеком – унизительно, – сказал впоследствии Уитакер. – Это покушение на мои права и свободы»[125].

Ни богатство, ни известность не гарантирует в отношении рожденных в подчиненной касте отсутствие полицейского произвола, который, похоже, заточен на тех, кто находится на нижних уровнях иерархии. В 2015 году полицейские Нью-Йорка сломали ногу игроку НБА возле ночного клуба на Манхэттене. Травма до конца сезона вывела из игры нападающего «Атланта Хокс». Это привело к выплате судебных компенсаций в размере 4 миллионов долларов, которая, по словам игрока, будет немедленно направлена в фонд публичных защитников[126].

Согласно сообщениям новостей, в 2018 году полицейские повалили на землю бывшего игрока НФЛ. Это случилось в ходе разногласий, возникших у игрока с другим автомобилистом, который пролил кофе на его машину. На видео, появившемся той весной, видно, как офицеры скручивают руки и ноги Десмонду Марроу и толкают его лицом вниз на тротуар. Затем они переворачивают его и держат за горло. Он теряет сознание под их весом. После того как видео стало вирусным, было проведено служебное расследование, и один из офицеров был уволен[127].

– Независимо от высот, которых вы достигнете в жизни, независимо от богатства, которое вы обретете, независимо от народной любви или вашего рода занятий, – сказал репортерам звезда НБА Леброн Джеймс, – если вы рождены афроамериканцем или афроамериканкой, вы навсегда ими и останетесь[128].

Столп номер три

Эндогамия и контроль брака и продолжения рода

Создатели американской кастовой системы в самом начале ее основания предприняли шаги, чтобы разделить касты и генетически изолировать тех, кто был назначен на высшую ступень. Это желание привело к третьему столпу касты – эндогамии, что означает ограничение брака между людьми в пределах одной касты. Это железный фундамент любой кастовой системы, от древней Индии до первых американских колоний и нацистского режима в Германии. Эндогамия жестоко применялась в Соединенных Штатах на протяжении большей части их истории и сделала все возможное для нынешнего этнического разделения.

Эндогамия укрепляет кастовые границы, запрещая браки вне своей группы и заходя так далеко, что запрещает сексуальные отношения или даже проявление романтического интереса между кастами. Она создает настоящий барьер между кастами и становится основным средством сохранения ресурсов и сплочения на каждом уровне кастовой системы. Эндогамия, закрывая возможность создания законных семейных отношений, лишает представителей разных каст чувства единения или общей судьбы. Таким образом, снижается вероятность того, что представитель высшей касты будет лично заинтересован в счастье и благополучии представителя нижней касты, что он проникнется сочувствием к его тяжелому положению. Эндогамия в действительности увеличивает вероятность того, что представители доминирующей касты будут видеть в тех, кто находится ниже, не полноценных людей, а врагов или серьезную опасность, которую необходимо сдерживать любой ценой.

«Каста, – писал Бхимрао Амбедкар, отец антикастового движения в Индии, – означает искусственное разделение населения на фиксированные и определенные единицы, каждая из которых не может сливаться с другой посредством обычая эндогамии»[129]. Таким образом, «показывая, как поддерживается эндогамия, – добавил он, – мы на практике докажем генезис, а также механизм касты»[130].

До того как появились Соединенные Штаты Америки, была эндогамия, которая считалась завещанной Богом. Одно из первых упоминаний о том, что в Америке стало называться расой, возникло в связи с сексуальными отношениями между европейцем и африканцем. В 1630 году Генеральная ассамблея Виргинии приговорила Хью Дэвиса к публичной порке за то, что он «злоупотребил бесчестием Бога и опозорил христиан, осквернив свое тело, возлежав с негром»[131]. Отдельно было указано, что африканцы, которым обычно не разрешается наблюдать за наказанием человека из доминирующей касты, должны присутствовать и стать свидетелями порки Дэвиса. Этот указ преследовал две цели в зарождающейся кастовой системе. С одной стороны, подобное сильнее унизило Дэвиса перед аудиторией людей, которые считались ниже его. И еще это стало предупреждением для тех, кого определяли в низшую касту в стране, которой еще даже не существовало: если такова судьба белого человека, не придерживавшегося кастовых границ, для вас наказание будет еще страшнее.

Ко времени вынесения приговора Дэвису европейские мужчины занимались сексом с африканскими женщинами, часто без их согласия или последствий для себя, на протяжении всей эпохи работорговли и привыкли действовать в соответствии со своим предполагаемым суверенитетом над африканцами. Итак, для отцов-основателей приговор Хью Дэвиса к публичному унижению за поведение, которое многие считали правом по рождению, означал, что он пересек черту, которую они считали угрозой для иерархии, что-то в его отношениях со своим партнером привлекло их внимание и заставило вмешаться. Возникающая кастовая система допускала эксплуатацию низшей касты, но не равноправие или видимость равенства, поэтому эндогамия, которая предполагает союз между равными в глазах закона, подлежала строгому контролю, а изнасилование женщин из низших каст игнорировалось. Дело Хью Дэвиса стало не только первым упоминанием о расе и иерархии в Америке, но и первой попыткой установить границы общеизвестных отношений между кастами.

Десять лет спустя другой белый мужчина, Роберт Суит, был вынужден покаяться, когда выяснилось, что от него забеременела чернокожая рабыня, принадлежащая другому мужчине. К тому времени центр кастового принуждения сместился, и порке подвергли беременную женщину, что было признаком ее униженного кастового статуса, несмотря на положение, которое стало бы для нее защитой в большинстве цивилизованных стран.

В 1691 году Виргиния стала первой колонией, объявившей брак между черными и белыми вне закона, и этот запрет будет действовать в большинстве штатов в течение следующих трех столетий. В некоторых штатах, кроме того, будет запрещен брак белых с азиатами или коренными американцами. Хотя единого общенационального запрета на смешанные браки никогда не существовало, несмотря на несколько попыток ввести его, в сорок одном из пятидесяти штатов были приняты законы, согласно которым смешанные браки являются преступлением, наказуемым штрафом в размере до 5000 долларов и лишением свободы на срок до десяти лет. Некоторые штаты зашли так далеко, что запретили принятие любого будущего закона, разрешающего смешанные браки. Находящиеся вне правовых рамок, особенно на Юге, афроамериканцы приговаривались к смертной казни даже за кажущееся нарушение этого столпа касты[132].

Верховный суд не отменял эти запреты до 1967 года. Тем не менее и позже некоторые штаты не спешили официально отменять свои законы об эндогамии. Дольше всех держалась Алабама, не отменявшая закон против смешанных браков до 2000 года. И даже в том году 40 процентов электората на том референдуме проголосовали за сохранение запрета на регистрацию таких браков[133].

Именно кастовая система посредством практики эндогамии – по сути, государственного регулирования выбора партнеров на протяжении веков – создала и укрепила понятие «расы», разрешив законным образом продолжать род только с теми, у кого наблюдаются схожие физические черты. В сочетании с запретами на иммигрантов не из Европы, действующего на протяжении большей части американской истории, законы об эндогамии имели эффект контролируемого размножения, заботы о населении Соединенных Штатов. Эта форма социальной инженерии служила для поддержания поверхностных различий, на которых строилась иерархия, и в конечном итоге «расы» возникли за счет сочетания тех, с кем было разрешено иметь потомство. Эндогамия обеспечивает то различие, на которое опирается кастовая система для оправдания неравенства.

«То, как мы выглядим, – писал ученый-юрист Ян Хейни Лопес, – действительные и «расовые» черты, которые замечают в нас в конкретной стране, есть в значительной степени продукт правовых норм и решений»[134].

Эта опора кастовой системы настолько прижилась в обществе, что еще совсем недавно, в 1958 году, опрос Гэллапа показал, что 94 процента белых американцев не одобряют межрасовые браки[135]. «Вы знаете, что негритянская раса умственно неполноценна, – сказал ученым южный врач еще в 1940 году, выражая широко распространенное мнение. – Все это знают, и я не думаю, что Богу было угодно позволить высшей, белой, расе смешиваться с низшей расой»[136].

Поскольку такое настроение преобладало на протяжении большей части истории страны, не поддается подсчету количество жизней, прерванных из-за предполагаемых попыток пойти против этого столпа в результате линчеваний, слухи о которых будоражили всю страну. Наиболее строго протокол соблюдался в отношении мужчин из низших каст и женщин из высших каст, в то время как сами законотворцы – мужчины из высшей касты – сохраняли полный и безраздельный доступ к женщинам из низших каст, независимо от их возраста или семейного положения. Таким образом, доминирующий пол в доминирующей касте, помимо контроля за средствами к существованию и шансами на жизнь всех, кто ниже его, обеспечил себе право – исключительное на женщин своей касты и на всех женщин в целом. На протяжении большей части американской истории именно мужчины из доминирующей касты контролировали половые отношения и генеалогию остального населения континента.

Это превратило естественное выражение мужественности в полную свободу для одной группы и невозможность распоряжаться своей жизнью для другой и послужило дальнейшему укреплению кастовых границ и связыванию рук подчиненным мужчинам, которые могли осмелиться постоять за своих собственных дочерей, жен, сестер и матерей. В то же время это стало очередным напоминанием остальным членам иерархии об абсолютной власти мужчин доминирующей касты. Их власть, подобно облаку, тенью висела над жизнями тех, кто принадлежал к низшей касте, большую часть времени существования Соединенных Штатов Америки.

В середине 1830-х годов в Гранд-Галф, штат Миссисипи, белые люди заживо сожгли чернокожего и насадили его голову на столб на окраине города, чтобы все увидели этот урок мужчинам из подчиненной касты. Чернокожего мужчину пытали и обезглавили после того, как он убил мужчину из доминирующей касты, «который владел его женой и имел обыкновение спать с ней», согласно современному свидетельству. Перед лицом смерти за крайний и несомненно самоубийственный шаг, предпринятый для защиты жены, обреченный муж сказал, что «верит, что должен быть вознагражден за это на небесах»[137].

Более века спустя, в декабре 1943 года, серьезный пятнадцатилетний мальчик по имени Уилли Джеймс Ховард подрабатывал во время школьных каникул в магазине в Лайв-Оук, Флорида. Он был единственным ребенком в семье, уже десятиклассником, ожидалось, что он достигнет небывалых для своей семьи высот. В том декабре он сделал роковой жест, не зная или не обращая внимания на центральную опору касты. Он был полон надежд и воодушевлен своей новой работой и так сильно хотел преуспеть, что разослал рождественские открытки всем своим коллегам. Одну из рождественских открыток, адресованную его ровеснице по имени Синтия, которая работала там же и в которую он был влюблен, он сопроводил подписью «с Л.» (то есть «с любовью»).

Казалось бы, обычный, даже милый, жест для этого времени года, но это был Юг времен Джима Кроу; мальчик был черным, а девочка белой. Она показала открытку отцу. До Уилли Джеймса дошли слухи, что его подарок причинил ей беспокойство. Итак, в первый день Нового 1944 года он вручил написанную от руки записку с извинениями, пытаясь объясниться: «Я знаю, что вы мало думаете о нашем типе людей, но мы не ненавидим вас, все, что мы хотим – [быть] вашими друзьями, но вы [не] позволяете нам этого, пожалуйста, не показывайте никому эту записку. Надеюсь, я не рассердил вас…» Он добавил стишок: «Мне нравится твое имя, мне нравится голос твой, о, моя дорогая, от любви потерял покой»[138].

На следующий день отец девушки и двое других белых силой привели Уилли Джеймса и его отца на берег реки Суванни. Они связали Уилли Джеймса и приставили пистолет к его голове. Они заставили его прыгнуть с обрыва и под дулом пистолета заставили его отца смотреть, как тонет его ребенок. Находясь в плену и имея численно превосходящего соперника, отец оказался бессилен спасти своего единственного ребенка.

Мужчины признались властям, что похитили мальчика и связали его по рукам и ногам, но сказали, что в реку он прыгнул сам и пошел ко дну. Через несколько дней родители мальчика сбежали из города, чтобы спасти свою жизнь. Янг Тергуд Маршал из НАСПЦН (Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения) оповестил об инциденте губернатора Флориды, но безрезультатно. Полевой секретарь НАСПЦН Гарри Т. Мур сумел убедить родителей мальчика преодолеть страх и подписать письменные показания о том, что произошло в день убийства их сына. Местное жюри присяжных отказалось предъявить обвинение похитителям мальчика; не стала вмешиваться и федеральная прокуратура.

Никто никогда не был привлечен к ответственности и не провел ни дня в тюрьме за смерть Уилли Джеймса. Его похищение и смерть рассматривались как отстаивание кастового порядка. Таким образом, ужасы южной кастовой системы так и остались без наказания. Кастовая система, санкционированная правительством США, стала не просто южной – она распространилась на всю страну.

Столп номер четыре

Чистота против скверны

Четвертый столп касты зиждется на фундаментальной вере в чистоту господствующей касты и на страхе перед скверной со стороны касты, считающейся нижестоящей. На протяжении веков доминирующая каста шла на крайние меры, чтобы защитить свою святость от предполагаемой заразы низших каст. И Индия, и Соединенные Штаты в зените своих кастовых систем, а также недолговечный, но гнусный режим нацистов подняли одержимость чистотой до высокого, хотя и абсурдистского, искусства.

В некоторых частях Индии представители низшей касты должны были находиться на определенном расстоянии от любого представителя доминирующей касты при выходе на публику – где-то между двенадцатью и девяноста шестью шагами, в зависимости от рассматриваемых каст. Им приходилось носить колокольчики, чтобы предупреждать о своем приближении вышестоящих и не осквернять их своим присутствием[139]. Человек из низших подкаст в регионе маратхов должен был «тащить за собой колючую ветвь, чтобы стирать следы» и падать ниц на землю, если проходил брахман, чтобы его «грязная тень не осквернила святого брахмана»[140].

Прикосновение к чему-либо, что ранее трогал неприкасаемый, считалось скверной для высших каст. Если же катастрофы прикосновения избежать не удалось, представитель высшей касты должен был пройти обряд очищения – искупавшись в проточной воде или выполняя дыхание пранаямы в процессе медитации – чтобы очистить себя от загрязнения[141].

В Германии нацисты запретили еврейским жителям выходить на пляжи в собственных летних домах евреев, например в Ванзее, курортном пригороде Берлина, и в общественных бассейнах в рейхе. «Они считали, что весь бассейн будет загрязнен из-за погружения в него еврейского тела»[142], – однажды заметил Жан-Поль Сартр.

В Соединенных Штатах подчиненная каста была изолирована во всех сферах жизни, сделана неприкасаемой на американских условиях на протяжении большей части истории страны и вплоть до двадцатого века. На Юге, где томилось большинство людей из подчиненной касты, черные и белые дети учились по разным учебникам[143]. Во Флориде книги для черных и белых детей нельзя было даже хранить вместе. Афроамериканцам было запрещено пользоваться фонтанами с питьевой водой для белых, и им приходилось пить из конских корыт в условиях знойного жаркого юга, пока им не сделали отдельные фонтанчики[144]. В южных тюрьмах простыни для черных заключенных хранились отдельно от простыней для белых заключенных[145]. Вся частная и общественная человеческая деятельность была разделена от рождения до смерти, от больничных палат до железнодорожных платформ и машин «Скорой помощи», катафалков и кладбищ. В магазинах чернокожим людям было запрещено примерять одежду, обувь, головные уборы или перчатки – если вообще пускали в магазин. Если чернокожий умирал в государственной больнице, «тело помещали в дальний угол морга подальше от трупов белых людей»[146], – писал историк Бертрам Дойл в 1937 году.

Этот столп кастовой системы в Соединенных Штатах был закреплен законом в 1896 году после того, как человек из Нового Орлеана оспорил закон Луизианы 1890 года, который разделял «белую и цветную расы» в железнодорожных вагонах. Луизиана приняла закон после краха Реконструкции и возвращения к власти бывших конфедератов. Комитет обеспокоенных цветных граждан собрался вместе и собрал деньги, чтобы оспорить закон в суде. В назначенный день, 7 июня 1892 года, Гомер А. Плесси, сапожник, который выглядел белым, но в соответствии с американским определением расы считался черным, купил билет первого класса из Нового Орлеана в Ковингтон на железной дороге Восточной Луизианы и выбрал место в вагоне для белых. В то время человек неоднозначного расового происхождения считался не белым, поэтому кондуктор приказал ему пересесть в вагон для цветных. Плесси отказался и был арестован, как и задумал комитет. Его дело было передано в Верховный суд, который вынес решение семь против одного в пользу закона Луизианы об «отдельном, но равном». Так в Соединенных Штатах наметились перемены в семидесятилетней системе формальной санкционированной государством изоляции и отчуждения одной касты от другой.

В южных залах судебных заседаний сегрегация коснулась даже Слова Божьего. Существовали две отдельные Библии – одна для черных и одна для белых, на которых нужно было поклясться говорить правду. К одному для всех священному объекту нельзя было прикоснуться руками разных рас.

Этот столп чистоты, как и другие, подвергал опасности жизнь людей из подчиненной касты. Однажды, в 1930-х годах, черный железнодорожный стрелочник работал в Мемфисе, поскользнулся и упал под стрелочный двигатель. Он лежал, истекая кровью, ему отрезало правую руку и ногу. «Скорая» приехала на помощь этому человеку, – говорится в сообщении об инциденте. – Заметив пострадавшего, они поняли, что это негр, и отступили от него»[147].

Святость воды

Воды и побережья были под запретом для посещения представителями низших каст, если того желала доминирующая каста. Еще в XX веке афроамериканцам как на севере, так и на юге было запрещено посещать пляжи, озера и бассейны для белых, чтобы они не загрязняли их, точно так же как далитам было запрещено посещать воды брахманов, а евреям – водоемы арийцев в Третьем рейхе.

Это было священным принципом в Соединенных Штатах вплоть до второй половины двадцатого века, и господствующая каста приложила все усилия, чтобы обеспечить его соблюдение. В начале 1950-х годов, когда правительство Цинциннати под давлением согласилось позволить темнокожим пловцам посещать некоторые из своих общественных бассейнов, белые люди высыпали в воду гвозди и битое стекло, чтобы не пустить цветное население[148]. В 1960-х годах черный активист движения за гражданские права попытался сделать общественный бассейн доступным для всех, для этого он проплыл через него кролем, а затем вышел, чтобы вытереться полотенцем. «Ответной реакцией стало полное осушение бассейна, – писал историк права Марк С. Вайнер, – а затем повторное наполнение его свежей водой»[149].

За несколько десятилетий до этого, в 1919 году, черный мальчик заплатил своей жизнью и стал причиной бунта в Чикаго после того, как случайно нарушил этот столп касты. Семнадцатилетний Юджин Уильямс плавал в озере Мичиган, на общественном пляже в южной части города, и случайно преодолел условную черту, разделяющую места для купания представителей разных рас. Он неосознанно заплыл на территорию белых, где река ничем не отличалась от реки для черных. За это его забросали камнями и утопили. Напряженность из-за нарушения границ тем летом дискредитировала господствующую касту и спровоцировала один из самых ужасных расовых беспорядков в истории США.

Спустя десятилетия в городках центральной Америки, таких как Ньютон, Канзас и Мэрион, штат Индиана, в Питтсбурге и Сент-Луисе люди из высшей касты поднимали истерику при виде человека подчиненной касты, приближающегося к их акватории. В августе 1931 года в Питтсбурге открылся новый общественный парк с бассейнами размером с футбольное поле, где было достаточно места для десяти тысяч пловцов. Но вскоре после этого, как сообщала «Питтсбург пост газетт», «каждый негр из тех, что вчера входил в воду бассейна, немедленно попадал в окружение белых, которые избивали его или начинали топить, пока он не оставлял попыток поплавать и не уходил из бассейна»[150].

Летом 1949 года в городе Сент-Луисе в Ярмарочном парке был открыт крупнейший на тот момент бассейн на территории страны. Когда город под давлением чернокожих граждан поднял вопрос о допуске этих чернокожих в бассейн, реакция последовала незамедлительно. Человеку, который оказался полным тезкой чиновника, отвечающего за создание общего для всех бассейна, потребовалась защита полиции из-за угроз, по ошибке поступивших в его адрес. Спасатели в знак протеста оставляли свои посты.

В день, когда к бассейну подтянулись первые афроамериканцы, на месте их уже ожидала толпа с ножами, обломками кирпичей и битами. Ее жертвами стали пришедшие поплавать маленькие чернокожие дети, которых белые гоняли сквозь строй, осыпая оскорблениями и градом ударов. Толпа увеличилась до пяти тысяч человек, которые преследовали любого чернокожего, попавшего в поле зрения: детей на велосипедах, водителя, вставшего в пробке грузовика, мужчину, вышедшего на крыльцо расположенного у парка дома. Они пинали его, пока он лежал на земле, поджимая изувеченную ногу и истекая кровью[151].

Жители городка Ньютон, штат Канзас, обратились в Верховный суд штата с требованием не допускать чернокожих людей в бассейн, открытый в 1935 году. Представители муниципалитета и строительный подрядчик утверждали, что чернокожих ни при каких обстоятельствах нельзя подпускать к бассейну – ни в отдельно оговоренные часы, ни в другие дни – из-за типа бассейна. Они заявили суду, что это «бассейн циркуляционного типа», в котором «воду меняют только один раз в течение купального сезона». Они утверждали, что белые люди не пойдут в воду, в которой побывала черная кожа. «Единственно приемлемый вариант, при котором белые жители смогут плавать в бассейне после чернокожих, – писал историк Джефф Уилтсе, – заключается в том, чтобы сливать воду и отмыть резервуар»[152]. Работники бассейна не собирались заниматься этим всякий раз, как чернокожему вздумается искупаться, поэтому они решили просто не допускать афроамериканцев. Суд встал на сторону муниципалитета, и еще несколько десятилетий единственный общественный бассейн в городе оставался в исключительном пользовании господствующей касты.

Общественный бассейн за пределами Питтсбурга решил эту проблему, не принимая чернокожих людей до окончания сезона в сентябре, что означало, что он был закрыт для черных пловцов в то время, когда в нем была надобность. По словам управляющего, только так у управляющей бригады могло быть «достаточно времени, чтобы должным образом очистить и продезинфицировать бассейн после того, как его использовали негры».

Белая женщина из Мэрион, штат Индиана, казалось, говорила от имени многих представителей доминирующей касты по всей Америке, когда сказала, что белые люди не будут плавать с цветными, потому что они «не хотят быть оскверненными их чернотой». За много километров от нее, в Элизабет, штат Нью-Джерси, белые останавливали афроамериканцев на лестничных клетках и проходах в бассейн, который с той недели был официально открыт для всеобщего посещения. В то время в любом уголке страны «каждый темнокожий пловец, входивший в воду, буквально рисковал своей жизнью», – писал Вильце.

Именно в такой атмосфере в 1951 году бейсбольная команда Малой лиги в Янгстауне, штат Огайо, выиграла чемпионат города. Тренеры, не задумываясь, решили отпраздновать это командным пикником у городского бассейна. Когда команда подошла к воротам, спасатель не позволил войти одному из членов Малой лиги. Это был Ал Брайт, единственный темнокожий игрок в команде. Его родители не смогли присутствовать на пикнике, и тренеры и некоторые другие родители пытались убедить служащих бассейна впустить маленького мальчика, но безуспешно. Единственное, на что были готовы спасатели, – это разрешить им накрыть ему отдельное место за оградой и позволить другим приносить ему еду. Выбора не было, и остаток праздника он наблюдал, как его товарищи по команде плещутся в воде и гоняются друг за другом по террасе у бассейна, пока он в одиночестве сидит снаружи.

«Время от времени тот или иной игрок или взрослый выходил и садился с ним, прежде чем вернуться, чтобы присоединиться к остальным»[153], – писал годы спустя его друг детства, писатель Мел Уоткинс.

Около часа потребовалось представителю команды на то, чтобы убедить спасателей «хотя бы на несколько минут пустить ребенка к бассейну». Наблюдатель согласился впустить бейсболиста Малой лиги, но только в том случае, если все остальные выберутся из воды, и только если Ал будет следовать установленным для него правилам.

Во-первых, все – то есть его товарищи по команде, их родители, все белые люди – должны были выбраться из воды. Когда все выбрались, «Ала отвели к бассейну и поместили на небольшой резиновый плот», – написал Уоткинс. Спасатель спустился в воду и провел плот на один круг по периметру бассейна, пока около сотни товарищей по команде, тренеры, родители и зеваки наблюдали за происходящим со стороны.

После «нескольких мучительных минут», которые ушли на этот круг, Ала «сопроводили в назначенное ему место» по другую сторону забора. Во время его короткого пребывания на плоту, когда он скользил по поверхности, спасатель снова и снова предупреждал его об одной важной вещи. «Только не прикасайся к воде, – сказал спасатель, толкая резиновый матрас. – Что бы ты ни делал, не прикасайся к воде».

Пусть спасателю и удалось в тот день сохранить чистоту воды, какая-то часть мальчика умерла на том плоту. Когда один из тренеров предложил подвезти его домой, он отказался. «С чемпионским трофеем в руке, – писал Уоткинс, – Ал прошагал до дома около мили в одиночестве. После этого он уже не был прежним».

Иерархия малых следов

Грифы, марабон и сангмеле

Американская кастовая система формировалась быстро, в сжатые сроки, и в сравнении с индийской кастовой системой существовала ничтожно мало. Ее основатели руководствовались историей Ноя и его сыновей, чтобы оправдать иерархическую дискриминацию, но уже не опираясь на Библию так, как индийцы опирались на законы Ману, и с течением времени сформировали высшую касту. Эта политика чистоты в Соединенных Штатах началась с определения самой доминирующей касты.

В то время как все страны Нового Света создали иерархию с европейцами на самом верху, только Соединенные Штаты создали систему, основанную на расовом абсолютизме. Это идея о том, что одна капля африканской крови или различный процент крови азиатов или индейцев может исказить чистоту человека, которого в противном случае можно было бы считать европейцем, и наложить пятно, которое, таким образом, лишило бы человека права принадлежать к доминирующей касте[154]. Это была репрессивная модель расового превосходства в отличие от поощряющей южноафриканской модели, которая распределяла население по степени принадлежности к белой расе и создавала официальную среднюю касту цветных людей в качестве буфера между черными и белыми. Южная Африка предоставила привилегии по градационной шкале, основанной на том, сколько европейской крови, как считалось, текло по венам конкретного человека, рассматривая «белую» кровь как очищающий антисептик для низших групп в парадигме «чистота – загрязнение». Обе системы были основаны на идее превосходства белых и учитывали специфику демографических характеристик каждой страны. Белое меньшинство Южной Африки имело стимул к росту своего влияния и численности, даровав почетную белизну тем, кто считался достаточно близким к вершине. Белое большинство в Соединенных Штатах не имело такого стимула и, по сути, получало выгоду, вознося себя и удерживая на отдельной, более низкой ступени, где они могли оставаться в подчиненном положении.

«Порочность, сохранившаяся в каждой капле крови, оскверняет потомков Хама в этой стране, как отравленная туника Несса»[155], – писал Джозеф Генри Лампкин, довоенный председатель Верховного суда Джорджии, сумевший объединить греческую мифологию и два столпа касты – божественную волю и загрязнение – в единую теорию. (Мифическая туника, принадлежавшая изначально кентавру Нессу и пропитанная его кровью, становилась символом неизбежного несчастья и разорения для тех, кто ее носил.)

Основатели с самого начала пытались определить характеристики, дающие пропуск в господствующую касту. Подавляющее большинство людей, в том числе многие из тех, кто сейчас считается белым, были бы тогда отсеяны по ряду параметров. За двадцать пять лет до американской революции Бенджамин Франклин беспокоился, что Пенсильвания с ее растущим немецким населением «станет колонией пришельцев, которые в скором времени расплодятся настолько, что онемечат нас вместо того, чтобы приблизиться к англичанам, и примут наш язык или обычаи не больше, чем наш внешний вид»[156].

В конце концов, господствующая каста использовала иммиграционные и брачные законы, чтобы проследить, кто сможет вступить в ее ряды, а кто нет. Это требовало постоянного изменения ее определения. «Закон не может разделить то, что не подлежит классификации, – писали ученые-юристы Раймонд Т. Даймонд и Роберт Дж. Коттрол. – Законодательная кастовая система необходима как минимум для определения кастовой принадлежности»[157].

Сначала Конгресс в 1790 году распространил американское гражданство только на белых иммигрантов, «свободных белых людей», согласно букве закона. Однако твердого определения «белизны» еще не существовало как такового, и к середине девятнадцатого века, когда миллионы людей иммигрировали из Германии и спасались от голода в Ирландии, сторонники превосходства по обе стороны Атлантики начали открыто беспокоиться о том, что станет со страной, «наводненной самыми выродившимися расами старой Европы»[158], по словам Артюра де Гобино, широко почитаемого в XIX веке защитника идеи арийского превосходства. «Это просто разновозрастной сброд из ирландцев, бастардов французско-немецких кровей и итальянцев еще более сомнительного происхождения».

На протяжении большей части американской истории каждая из наций, не являющихся англосаксами, оказывалась где-то на более низких ступенях шкалы «загрязнения». Подобно фельдмаршалу, защищающему свои фланги на нескольких театрах военных действий, господствующая каста боролась с наплывом «испорченных» новых иммигрантов с помощью двух самых строгих запретов на иммиграцию, введенных непосредственно перед и после начала двадцатого века.

Страна попыталась заблокировать поток китайских иммигрантов в западные штаты Законом об исключении китайцев от 1882 года. Затем она обратила внимание на иммигрантов из южной и восточной Европы, «сброд и отбросы»[159], как выразился бывший губернатор Виргинии, путники, которые якобы принесли преступность и болезни и испоганили родословную первоначального белого населения Америки. Конгресс заказал анализ кризиса, влиятельный документ, известный как Отчет Диллингема, а Комитет Палаты представителей по иммиграции и натурализации созвал слушания, поскольку Соединенные Штаты пытались и далее заботиться о своем населении.

«Моральные устои нации были ослаблены, а сама ее жизненная кровь испорчена наплывом этой восточной нечисти»[160], – сказал священник М. Д. Лихлитер, министр из Гаррисберга, штат Пенсильвания, в своем выступлении перед комитетом в 1910 году. «Наш великий англосаксонский дух должен быть сохранен, и чистая несмешанная кровь, текущая от наших арийских прародителей, не должна смешиваться с иберийской расой», – термин, применявшийся к южным итальянцам в эпоху евгеники.

Полученные данные подготовили почву для Закона об иммиграции 1924 года, который ограничил иммиграцию квотами, основанными на демографических данных 1890 года, то есть до того, как начали в большом количестве прибывать поляки, евреи, греки, итальянцы и другие уроженцы не Западной Европы.

Их статус оспаривался, эти группы не всегда получали защиту, предоставляемую неопровержимо «белым» людям, по крайней мере в те времена. Была предпринята попытка исключить итальянских избирателей из «белых» праймериз в Луизиане в 1903 году. За десять лет до этого, в 1891 году, одиннадцать итальянских иммигрантов в Новом Орлеане погибли в результате одного из крупнейших массовых линчеваний в истории Америки, после того как был убит начальник полиции, а этих иммигрантов посчитали главными подозреваемыми. После линчевания были собраны и арестованы еще сотни человек. Один из организаторов суда Линча, Джон М. Паркер, позже описал итальянцев как людей «лишь немного худших, чем негры, во всяком случае более грязных в [своих] привычках, склонных к предательствам и беззаконию»[161]. Он был избран губернатором Луизианы.

Позже, в 1922 году, чернокожий мужчина из Алабамы по имени Джим Роллинз был осужден по закону о смешанных браках за то, что жил как муж белой женщины по имени Эдит Лабуэ. Но, когда суд узнал, что женщина была сицилийкой, и не увидел «компетентных доказательств» того, что она принадлежала белой расе, судья отменил приговор[162]. Неуверенность в том, была ли она «окончательно» белой, вынудила суд пойти на экстраординарный шаг, освободив чернокожего мужчину, который при других обстоятельствах мог бы подвергнуться линчеванию, если бы ее считали белой женщиной.

К тому времени большинство штатов разработали – или находились в процессе разработки – еще более извращенные определения белого и черного человека.

Арканзас впервые дал определение негра как «человека, в котором наблюдается видимая и отчетливая примесь африканской крови». Затем, в 1911 году, государство изменило его на всех, «кто имел… любое количество негритянской крови, сколь бы малым оно ни было»[163], поскольку это переводило межрасовый секс в категорию уголовных преступлений. Штат Алабама в своем запрете на смешанные браки определил чернокожим любого, у кого есть «капля негритянской крови». В штате Орегон небелым считается любое лицо, «являющееся на четверть негром, китайцем или любое лицо, имеющее четверть негритянской, китайской или канакской крови или более половины индейской крови». Северная Каролина запретила браки между белыми и любым лицом «негритянского или индийского происхождения до 3-го поколения включительно». В штате Джорджия белый цвет определяется как «отсутствие признаков негритянской, африканской, вест-индийской или азиатской крови».

Еще в 1983 году в Луизиане был принят закон об учете, устанавливающий границу на уровне «одна тридцать вторая негритянской крови». Культура Луизианы, в отличие от индейских законов Ману, пошла на большую специфичность при разграничении различных подкаст на основе предполагаемого процента африканской «крови». Это были гриф (три четверти черной крови), марабон (пять восьмых черной крови), мулат (половина), квартерон (одна четвертая), октарон (одна восьмая), секстарон (одна шестнадцатая), демимамелук (одна тридцать вторая) и сангмеле (одна шестьдесят четвертая). Последние категории, как показали генетические исследования в XXI веке, будут охватывать миллионы американцев, которые теперь относятся к европеоидной расе. Все эти категории свидетельствуют об исторически сложившейся в Америке озабоченности доминирующей касты расой и кастовой чистотой.

Виргиния пошла ва-банк и приняла так называемый Закон о расовой целостности 1924 года, который, помимо запрета межрасовых браков, определял белого человека как человека, «у которого нет никаких следов какой-либо другой крови, кроме европеоидной»[164].

«Отслеживаемое количество» должно было гарантировать, что даже чернокожие, которые не выглядят черными, останутся на положенном им месте»[165], – писали Даймонд и Коттрол. «Отслеживание происхождения черных с как можно более давних пор стало предпосылкой для гладкого функционирования кастовой системы».

Испытания средних каст

Расы, признанные белыми

Распространяя мечту о господстве над землей и всеми живущими на ней, господстве тех, кого можно считать белыми, американская кастовая система превратилась в гамбит «все или ничего» для достижения высшей ступени. Вот почему, когда в 1905 году Ибор-Сити, штат Флорида, начал сегрегировать свои трамваи, кубинцы, не знавшие, в какую категорию их определят, испытали облегчение и обрадовались, «обнаружив, что им разрешено сидеть в белой секции»[166].

Те, кому разрешили находиться под знаменем белого человека, могли пожинать плоды полноценного гражданства, подняться до высоких позиций или, насколько позволяли их таланты, получить доступ к лучшему, что могла предложить страна, – по крайней мере уважение при общении с группами подчиненных, которых за малейшую ошибку ожидало наказание. Двухуровневая кастовая система повысила ставки в пользу белизны, что привело к тому, что значительная доля судебных дел того времени была посвящена вопросу, к какой касте отнести людей пограничной категории, которые хотели права, доступные верхушке.

Японский иммигрант по имени Такао Одзава прожил в Соединенных Штатах более двадцати лет. Он пытался доказать, что достоин гражданства и должен считаться белым, потому что его кожа светлее, чем у многих «белых людей». Он хотел знать, в чем состоит отличие между ним и абстрактным белым человеком? Как он мог не быть белым, если у него была белая кожа? Что значит быть белым, если человек с настоящей белой кожей не был белым?

Его дело дошло до Верховного суда США. В 1922 году Суд единогласно постановил, что белый цвет означает не цвет кожи, а «кавказскую расу», и что японцы не являются кавказцами, несмотря на то что лишь немногие белые американцы были выходцами непосредственно из расположенных в России Кавказских гор и что этих самых выходцев на тот момент также не принимали в гражданство.

После вынесения постановления газета, обслуживающая японских иммигрантов, высмеяла это решение: «Поскольку эта газета не считает белых «высшей расой», ее редакция «рада», что «высокий суд не посчитал японца свободным белым человеком»[167].

Несколько месяцев спустя иммигрант из доминирующей касты Индии попытался присоединиться к своим коллегам из высшей касты в Америке, когда его заявление о предоставлении гражданства дошло до Верховного суда. Бхагат Сингх Тхинд утверждал, что он европеец, ариец, по сути, происходил из той же группы, что и европейцы, учитывая широко распространенное мнение, что арийцы мигрировали на юг, в Индию, и сформировали высшую касту этой страны. Можно сказать, что он имел больше прав на то, чтобы считаться кавказоидом, чем люди, осуждающие его. В конце концов, Кавказские горы располагались ближе к территории Ирана и соседствующей с ним Индии, чем к Западной Европе.

Суд не согласился и отклонил ходатайство Тинда о гражданстве в 1923 году. «Возможно, светловолосый скандинав и смуглый индус и вправду имеют общих предков в смутных глубинах древности, – писал Суд, – но средний человек прекрасно знает, что сегодня между ними существуют безошибочные и глубокие различия»[168].

Эти решения стали настоящей катастрофой для азиатов, желающих получить гражданство. Когда в обществе резко возросли прозападные европейские настроения, правительство начало отменять натурализованное гражданство людей азиатского происхождения, которые уже успели его получить. Это равносильно отказу от людей, которые на законных основаниях проживали в Соединенных Штатах большую часть своей взрослой жизни, что отразится столетие спустя на иммигрантах, пересекающих южную границу США с Мексикой.

Такой ход мог привести к трагическим последствиям. Вайшно Дас Багай, иммигрант из Индии, находился в Соединенных Штатах в течение восьми лет к тому времени, когда Верховный суд постановил, что индийцы не являются белыми и поэтому не имеют права на гражданство. У него были жена, трое детей и собственный универсальный магазин на Филмор-стрит в Сан-Франциско. В своем магазине он ходил в костюмах-тройках и имел европейскую стрижку с пробором сбоку. Багай потерял гражданство из-за дискриминации небелых иммигрантов. Затем его лишили бизнеса, который он создал своими руками, из-за закона Калифорнии, ограничивающего экономические права людей, не являющихся гражданами. Лишенный паспорта, он не мог вернуться в Индию и стал человеком без страны.

Вдали от своего первоначального дома и отвергнутый на новой родине, он снял комнату в Сан-Хосе, пустил газ и покончил с собой. Он оставил предсмертную записку, в которой посетовал на тщетность всего, чем он пожертвовал, чтобы приехать в Америку: «Препятствия ждали меня на этом пути, заторы – на соседнем, а позади остались сожженные мосты»[169].

Независимо от того, каким путем спорный кандидат добился признания, кастовая система изменялась так, чтобы удовлетворять условиям, которые придумывала высшая каста ради сохранения своей чистоты. Иллюзии остальных висели на тонком, потрепанном волоске. Один японский писатель как-то заметил, что только крохотный апостроф отделял ирландского О’Хару, получившего гражданство, от японского Охары, которому в гражданстве отказывали[170]. Такие случаи обнажали не только абсурдность, но и ошибочность всех этих искусственных ярлыков и предполагаемого ими определения чистых и загрязненных рас. В то же время они разоблачили непоколебимую жесткость кастовой системы, которая оказалась сильнее свидетельств, противоречащих ее основам, и устойчива против доводов логики.

Определение чистоты и устойчивость нижней ступени

Пока переходные касты постепенно добивались перехода на более высокие ступени, неизменным оставалось абсолютное исключение в этом вопросе для «нечистой» низшей касты. Афроамериканцы не просто не были гражданами, они, как и их коллеги из далитов в Индии, были вынуждены выйти за рамки общественного договора.

Как и далиты, они ежедневно несли на себе основную тяжесть заражения, приписываемого самим их существам. Далитам не разрешалось пить из тех же чашек, что и доминирующим кастам в Индии, жить в деревнях представителей высшей касты, проходить через парадные двери домов высших каст, что не разрешалось и афроамериканцам в Соединеных Штатах на протяжении большей части истории. Афроамериканцы на Юге должны были входить в дома или иные предназначенные для белых сооружения через боковую или заднюю дверь. По всей территории Соединенных Штатов законы о комендантском часе запрещают им появляться в белых городах и кварталах после захода солнца под угрозой нападения или линчевания. На севере же, пусть им и разрешалось сидеть и есть в барах и ресторанах, обычным делом для бармена было демонстративно разбить стакан, из которого только что отпил черный посетитель. На звон разбитого стекла оборачивались другие завсегдатаи, желающие узнать, кто стал причиной такой реакции на кастовое загрязнение.

Неприкасаемым не разрешалось входить в индуистские храмы, а черным мормонам в Америке, например, не разрешалось входить в храмы религии, которой они следовали, и до 1978 года они не могли становиться священниками[171]. Порабощенным черным людям запрещалось учиться читать Библию или любую книгу похожей тематики, равно как неприкасаемым было запрещено изучать санскрит и священные тексты. В церквях на Юге чернокожие прихожане сидели в галереях или в задних рядах, а когда и это не устраивало господствующую касту, «неграм оставалось слушать пение псалмов, льющееся из окон и дверей церкви»[172], стоя за оградой. По сей день воскресное утро считается временем наиболее очевидной сегрегации в Америке.

Уже в эпоху гражданских прав кастовая система исключила афроамериканцев из публичной жизни Юга – региона, где проживало большинство из них. Они знали, что нужно игнорировать любое объявление о гастролях в городе цирка или о политическом митинге; эти события их совершенно не должны были касаться. «Их выгнали с парадов в День независимости, – писал историк Дэвид Рёдигер, – как «осквернителей» политического режима»[173].

Замечание британского судьи, касающееся низших каст в Индии, применительно и к современным ему афроамериканцам. «Им не разрешалось присутствовать на великих национальных торжествах или следующих за ними народных гуляньях, – писал колониальный администратор и историк У. У. Хантер. – Они никогда не могли выйти из своего рабского положения; и за ними был закреплен тяжелейший труд на полях»[174].

В сложившейся ситуации факт исключения использовался для оправдания исключения. Их место изгоев оправдывало их статус изгоев. Их отправляли на самую унизительную, самую грязную работу и поэтому считали низкими и грязными, и каждый в кастовой системе принимал как должное их угнетенное положение.

На тех, кто принадлежал к низшей касте, лежала обязанность приспосабливаться к удобству доминирующей касты при контакте с белыми людьми. Афроамериканец, которому удалось стать архитектором в XIX веке, должен был приучить себя «читать архитектурные чертежи вверх ногами, – писал ученый Чарльз У. Миллс, – потому что он знал, что белые клиенты будут чувствовать себя неловко, если он будет работать с ними с той же стороны стола, что и они сами»[175].

В XX веке изменение привычного порядка вещей могло стать причиной паники среди представителей доминирующей касты. Однажды, в эпоху борьбы за гражданские права, обезумевшая белая мать из Миссисипи затащила в дом свою маленькую дочь, держала ее над кухонной раковиной и терла ее маленькую ручку тряпкой для мытья посуды с таким рвением, будто от этого зависели их жизни. Девочка всего лишь коснулась руки другой маленькой, только чернокожей, девочки, которая работала на принадлежащем семье участке. Мать сказала ей никогда больше не прикасаться к руке той девочки, хотя использовала при этом другой термин.

«На них микробы, – сказала мать. – Они гадкие»[176]. Ярость матери напугала девочку и довела ее до слез, пока они, склонившись, стояли над раковиной. Увидев слезы дочери, расплакалась и мать, которая устала от царящего вокруг искусственного террора, от рамок, в которые, как в тюрьму, она заключала своего ребенка на всю оставшуюся жизнь.

Это было нарушение вето, и, по слухам, белые южане в 1970-х годах даже не пожимали руки чернокожему.

Молодой человек из доминирующей касты, выросший на Юге эпохи Великой депрессии, был хорошо обучен правилам кастовой системы и, как и ожидалось, придерживался их во всем. Когда в середине XX века он отправился на север и вступил в армию, ему открылись глаза на ложь, окружающую его с самого детства.

«Странные вещи проявляются в нас, как язвы, когда мы освобождаемся от наших заблуждений», – сказал белый южанин.

На севере он порой попадал в ситуации, когда чернокожим разрешалось работать в тех же условиях, что и белым. «Я думал, что буду полностью подготовлен, эмоционально и интеллектуально», – вспоминал несколько лет спустя мужчина, редактор журнала «Взгляд».

Но он обнаружил, что находится в плену собственной обусловленности, которую назвал определенным безумием. Каждый раз, когда ему приходилось пожимать руку чернокожему, он чувствовал автоматическое отвращение, которое в нем когда-то взрастили. Он отшатывался, хотя в детстве чернокожие женщины купали его, замешивали тесто для его печенья, и их прикосновения не вызывали у него отвращения, когда они влачили рабское существование. «Каждый раз, когда я здоровался с негром, – говорил он, – я чувствовал побуждение вымыть руки. Каждый рациональный импульс, все, что я считал лучшим в себе, боролось с этим побуждением. Но рука, коснувшаяся темной кожи, имела собственную волю, и ее нельзя было отговорить перестать давать сигнал о том, что она нечиста. Вот что я называю безумием»[177].

Столп номер пять

Джати и Лежень

При строительстве дома самой важной частью каркаса является поперечный деревянный брус, закладываемый на место, где необходимо будет закрепить фундамент. Этот брус называется лежнем – балка, которая проходит на всю длину основания дома и распределяет на себе вес возведенной на ней конструкции. Стойки и погреба, потолки и окна, двери и кровля – все составляющие дома возведены на лежне. В кастовой системе роль лежня выполняет нижняя каста, на которой держится все остальное.

Южный политик провозгласил эту центральную доктрину из зала Сената США в марте 1858 года. «Во всех социальных системах должен быть класс, который выполнял бы черную и тяжелую работу на благо общества»[178], – сказал сенатор Джеймс Генри Хаммонд из Южной Каролины своим коллегам-сенаторам. «Этому классу достаточно будет небольшого интеллекта и базовых навыков. Ему необходимы такие качества, как энергичность, покорность, верность. У нас должен быть такой класс… Это есть самый лежень нашего общества».

Он восхищался смекалкой Юга, который, по его словам, «нашел расу, приспособленную для этой цели… Наши рабы – черные, представители другой, низшей расы. Статус, который мы им определили, – это их повышение. Став нашими рабами, они поднялись из того состояния, в котором их впервые создал Бог».

Хаммонд владел несколькими плантациями и более чем тремя сотнями душ; такое состояние он обрел, женившись на простой и наивной юной дочери богатого землевладельца из Южной Каролины. Он поднимался по служебной лестнице до должности губернатора штата и стал ведущей фигурой на довоенном Юге. Задолго до того, как произнести эту речь, он зарекомендовал себя как один из самых отвратительных людей за всю историю Сената, и один ученый считал его «не чем иным, как чудовищем»[179]. Известно, что он неоднократно насиловал по крайней мере двух женщин из числа принадлежащих ему рабов, причем одна из жертв, как полагают, была его дочерью от другой рабыни.

Его политическая карьера чуть не потерпела крах, когда стало известно, что он изнасиловал четырех своих юных племянниц, что разрушило их жизнь – ни одна из них так и не вышла замуж после достижения совершеннолетия. В своем дневнике он весьма беспечно обвинял племянниц в «кокетстве»[180]. Не выдержав подобного, не единственного, его злодеяния, жена ушла от него, забрав с собой детей, только чтобы потом вернуться. Он вышел сухим из скандала и был избран в Сенат США.

Но наиболее известен он своей речью, в которой иерархия Юга, чей дух распространился на остальную часть страны, превратилась в структуру, возведенную на лежне. Таким образом, он определил пятый столп касты – разделение труда на основе места в иерархии. По его теории, первичная экономическая цель иерархии заключалась в гарантии исполнения необходимых для функционирования общества задач, причем факт исполнения не должен зависеть от желания исполнителей, даже если их задача тяжела и незаметна, как задача балки, на которой стоит дом.

В индийской кастовой системе бесконечно более сложной иерархии, подкаста, или джати, в которой родился человек, определяла профессию, которой занималась его семья, от уборщика туалетов до священников в храмах. Те, кто родился в семьях, которые собирали мусор, дубили шкуры животных или обращались с мертвыми, считались самыми грязными и низшими в иерархии, неприкасаемыми из-за ужасной и неблагодарной, хотя и необходимой задачи, для выполнения которой они, по-видимому, были рождены.

Точно так же афроамериканцы на протяжении большей части истории Соединенных Штатов по определению были обречены на самую грязную, унизительную и наименее желанную работу. После порабощения и до двадцатого века они были в основном ограничены ролью издольщиков и слуг – горничных, газонщиков, шоферов и дворников. Самое большее, на что могли надеяться те, кто сумел получить образование, – это учить, заботиться о здоровье или хоронить других людей из подчиненной касты.

«В каждой из этих стран существует серьезная профессиональная депривация, – писали ученые Сидней Верба, Башируддин Ахмед и Анил Бхатт в сравнительном исследовании Индии и США в 1971 году. – Депривация – по крайней мере, с точки зрения уровня – примерно одинаковой степени»[181].

В штате Южная Каролина сразу после Гражданской войны черным людям прямо запретили выполнять любую работу, кроме сельскохозяйственной или домашней, что определило их место в кастовой системе. Законодательный орган постановил, что «ни одно цветное лицо не должно заниматься искусством, торговлей или ремесленным делом, работой механика или продавца, или любой другой торговлей, работой или бизнесом (кроме животноводства или работы служащего по трудовому договору) за свой счет и в свою пользу до тех пор, пока он не получит лицензию от судьи районного суда, которая действительна только в течение одного года»[182]. За лицензию была установлена заведомо непомерно высокая стоимость в 100 долларов в год, что эквивалентно 1500 долларов в 2018 году. Это был сбор, который не требовался от господствующей касты, члены которой, не находясь в рабстве на протяжении четверти тысячелетия, имели больше возможностей заработать такие деньги.

Закон формально прекратил действовать в течение десятилетия, известного как Реконструкция, когда Север взял под контроль бывшую Конфедерацию, но фактически снова начал работать, когда Север отступил, и бывшие поработители снова пришли к власти, готовые отомстить за свое поражение в Гражданской войне. В Северной Каролине, во времена рабства и в эпоху издольщины, людям из низшей касты запрещалось торговать любыми товарами, иначе им грозило наказание в тридцать девять ударов плетью[183]. Это заблокировало основной путь к заработку на собственном сельскохозяйственном труде и вынудило их попасть в экономическую зависимость от господствующей касты.

«Кастовый порядок, пришедший на смену рабству, определял негров в рабочие и слуги для белого населения, – писал ученый Эдвард Рейтер. – Выбор у них был небольшой, и большинство занятий, не относящихся к неквалифицированному физическому труду, были для них недоступны»[184].

Юг закрыл им пути ко всем станциям дальше тех, на которые они были назначены. «Нет ничего хуже тех вещей, что могут отвлечь негра от ручки плуга, кастрюли, словом, работы слуги, – сказал губернатор штата Миссисипи Джеймс К. Вардаман. – Всемогущий Бог создал его для холопства. Больше он ни на что не годен»[185].

Те, кому удалось уйти на Север после Гражданской войны и во время больших волн Великого переселения народов, начавшихся в Первую мировую войну, обнаружили, что они могут покинуть Юг, но не выйти из касты. Они пришли на Север снизу, оказавшись в положении ниже южных и восточных европейцев, которые, возможно, еще не выучили английский, но которым разрешили вступать в профсоюзы и жить в районах с более высоким уровнем обслуживания, куда не допускали чернокожих граждан, чей труд облагородил землю и увеличил благосостояние страны[186]. Хотя не существовало федерального закона, ограничивающего людей определенными занятиями по признаку расы, законодательные акты на юге и обычаи на севере удерживали людей из низших каст на предписанном им месте. Северные предприятия часто нанимали афроамериканцев только в качестве штрейкбрехеров, а профсоюзы не позволяли им заниматься рядом профессий, предназначенных только для белых, например монтажом труб и сантехническими работами. Городские инспекторы отказывались подписывать работу черных электриков. Завод в Милуоки отказывал в работе чернокожим мужчинам, которые заходили через главные ворота. В Нью-Йорке и Филадельфии чернокожим людям долгое время прямо выдавали только лицензии на вождение телег.

«Ему были закрыты все пути к светлому будущему»[187], – писал Уильям А. Синклер, автор работ по истории рабства и его последствий, о судьбе человека из подчиненной касты.

Были исключения – некоторые выбирали невольников, в основном детей от рабовладельцев, на работу плотниками, кузнецами или специалистами в других ремеслах, которые требовались бы на больших плантациях, таких как плантации Томаса Джефферсона в Монтичелло.

Даже в Индии, где существуют тысячи каст внутри каст, в пределах четырех основных варн, «ни одна профессия не привязана к конкретной касте»[188], – писали антропологи У. Ллойд Уорнер и Эллисон Дэвис. «Хотя теоретически каста требует профессиональной специализации, на практике даже у наиболее идеально организованной из нескольких каст, брахманов, есть широкое разнообразие занятий». Французский антрополог и философ Селестен Бугле писал, что в индийской кастовой системе «можно выделить шесть торговых каст, три книжных, сорок крестьянских, двадцать четыре мастеровых, девять пастушьих и охотничьих, четырнадцать связанных с морским промыслом, двенадцать ремесленных, плотничьих, кузнечных, ювелирных и гончарных, тринадцать ткацких, тринадцать винодельных, одиннадцать связанных с работой по дому»[189].

Таким образом, кастовые различия в Америке, возможно, некоторое время были даже более резкими, чем в Индии. В 1890 году «85 процентов чернокожих мужчин и 96 процентов чернокожих женщин были заняты всего в двух профессиональных категориях, – писал социолог Стивен Стейнберг, – сельское хозяйство и домашнее или личное обслуживание»[190]. Сорок лет спустя, когда началась Депрессия и афроамериканцы переехали в северные города, процент черных людей в нижней части трудовой иерархии остался прежним, хотя к тому времени почти половина чернокожих выполняла ручной труд, который требовал только физической силы. Только 5 процентов числились в рядах «белых воротничков» – многие из них были министрами, учителями и владельцами малого бизнеса, работающими на благо других чернокожих.

Статус афроамериканцев как на севере, так и на юге был настолько очевиден, что белые люди отказывались выполнять обязанности, которые считали унизительными для своего статуса. Один британский турист 1810-х годов заметил, что белые американцы хорошо знали, какие задачи подходят только чернокожим. Белые бедняки в Огайо «отказывались носить воду для собственных нужд, – писал историк Дэвид Р. Рёдигер, – опасаясь, что их сочтут «подобными рабам»[191].

Исторически сложившаяся ассоциация между черным трудом и чернотой делала еще устойчивее порочный круг, в котором оказались чернокожие граждане. Их наказывали за то, что они находились в положении, которое вынуждены были терпеть. Рабское бремя преследовало их и на свободе.

По мере изменения формы кастовой системы в XX веке доминирующая каста находила все более изощренные способы насаждения профессиональной иерархии. «Если белые и цветные люди работают вместе, – писал историк Бертрам Дойл в 1930-х годах, – они, как правило, не выполняют одни и те же задачи и, конечно, не находятся в равном статусе… Негры редко, если вообще когда-либо, получают власть над белыми людьми. Более того, негр рассчитывает остаться в нижних рядах; поднимаясь, если это вообще возможно, только над другими неграми»[192]. Как бы хорошо он ни выполнял свою работу, писал Дойл, «он зачастую не может надеяться на повышение по службе».

Ваше место было предопределено еще до вашего рождения. «Негр может стать локомотивным пожарным, – писал Дойл, – но никогда – инженером».

Таким образом, каста означала не просто выполнение определенного вида работы; она определяла, будет ли конкретный человек начальником или подчиненным. «Таким образом, должно быть разделение труда на две расы, и черную работу должны выполнять чернокожие, – писал Дойл, – которые должны понимать и исполнять свою роль».

Черный мужчина в 1930-х годах направлялся в гости к молодой женщине, которая ему нравилась, и на пути ему требовалось пересечь городскую площадь. Там к нему подошли какие-то белые люди и «заставили его приобрести комбинезон», заявив, что он «слишком франтовато одет для буднего дня»[193].

Рабство установило искусственные параметры для ролей, которые должна была выполнять каждая каста, и единственная работа, выходящая за рамки плуга или кухни, которую допускала кастовая система для представителей низшей касты, – это развлечение, которое является своеобразной формой рабства в этом мире. Негры могли участвовать в шоу для удовольствия господствующей касты, таким образом закрепляя стереотипы врожденной черной низости, приземленности, основанной на животных инстинктах, а не на человеческом творчестве. Чернокожие в таком виде не могли представлять угрозы господству доминирующей касты в лидерстве и интеллекте.

Принуждение порабощенных людей к работе по команде также усиливало их подчинение. Их заставляли петь, несмотря на истощение или агонию от недавней порки, в противном случае они рисковали подвергнуться дальнейшему наказанию. Принудительное хорошее настроение также стало орудием подчинения, чтобы смягчить вину господствующей касты и еще больше унизить порабощенных. Если они счастливы в оковах, разве можно будет сказать, что с ними плохо обращаются? Веселье, даже из-под кнута, считалось необходимым подтверждением нормальности и естественности кастовой структуры, залогом согласия со своим местом в иерархии. Таким образом, они были вынуждены согласиться на унижение своего достоинства, петь и танцевать, даже когда их разлучали с супругами, детьми или родителями на торгах. «Это делалось для того, чтобы они казались веселыми и счастливыми, – писал до Гражданской войны Уильям Уэллс Браун, помощник спекулянта, чья работа заключалась в том, чтобы привести живой товар в пригодное для продажи состояние. – Я часто заставлял их танцевать, – вспоминал он, – хотя их щеки были мокры от слез»[194].

Позже афроамериканцы обратили эстрадную роль, которую они были вынуждены исполнять, и талант, который они на ней взрастили, в выдающееся положение в сфере развлечений и в американской культуре, несоразмерное их количеству. С начала двадцатого века самые богатые афроамериканцы – от Луи Армстронга до Мухаммеда Али – традиционно были артистами и спортсменами. Даже в наши дни семнадцать из первой двадцатки – от Опры Уинфри до Jay-Z и Майкла Джордана – в рейтинге самых богатых афроамериканцев 2020 года заработали свое состояние в качестве новаторов, а затем магнатов в индустрии развлечений или в спорте.

Исторически сложилось так, что эта группа стала доминировать в мире, созданном для них, и часто достигала успеха, если только они не сталкивались лицом к лицу с представителями высшей касты, как это сделал черный боксер Джек Джонсон, когда он неожиданно нокаутировал Джеймса Джеффриса в 1910 году. Писатель Джек Лондон уговорил уже вышедшего на пенсию Джеффриса принять бой, чтобы сразиться с Джонсоном в эпоху яростной расовой ненависти, и пресса разжигала страсти, называя Джеффриса «Великой Белой Надеждой». Поражение Джеффриса Четвертого июля стало оскорблением превосходства белых и спровоцировало беспорядки по всей стране, на севере и юге, включая одиннадцать отдельных волнений в Нью-Йорке, где белые подожгли кварталы чернокожих и попытались линчевать двух чернокожих мужчин над городом, мстя за поражение. Послание заключалось в том, что даже на арене, на которую была допущена низшая каста, они должны были помнить о своем месте и оставаться на нем.

На протяжении веков обращенным в рабство людям приказывали выступать по прихоти хозяина либо для того, чтобы стать объектом издевок в домашних играх хозяина, либо для того, чтобы после утомительной работы играть на музыкальных инструментах на балах. «Слуга и шут – вот какие роли отводились неграм в их отношениях с белыми людьми»[195], – писали антропологи У. Ллойд Уорнер и Эллисон Дэвис о кастовых отношениях, основанных на рабстве и прочно вошедших в американскую культуру.

Кастовая система находила утешение в такой карикатуре, поскольку поддерживала мифологию простой расы придворных шутов, чья веселая натура защищала их от любых истинных страданий. Изображения успокаивали совесть и оправдывали злодеяния. Таким образом, при режиме Джима Кроу, который лишь ужесточился после отмены рабства, в среде белых обрели популярность карикатуры на черных, которые изображали белые люди, вымазав лицо сажей и кривляясь. Белые продолжали заниматься этим на вечеринках, шоу талантов и празднованиях Хэллоуина и в XXI веке.

В то же время чернокожие артисты уже давно получают роли, которые соответствуют кастовым стереотипам, и ограничиваются ими. Хэтти Макдэниел, первая афроамериканка, получившая премию «Оскар», получила высокую оценку за роль Мамми, заботливой и начисто лишенной сексуальности противоположности женскому идеалу Скарлетт О’Хара, в фильме 1939 года «Унесенные ветром». Персонаж Мамми был более предан своей белой семье, чем своей собственной, желая сражаться с черными солдатами, чтобы защитить своего белого владельца.

Этот образ стал успокаивающим элементом в фильмах, изображающих рабство, но это был далекий от исторических реалий плод кастового воображения. В условиях рабства большинство чернокожих женщин были худыми, даже изможденными из-за скудости ежедневного рациона, и мало кто из них работал в доме, поскольку больше ценился их труд на полях. Тем не менее пухлая и веселая рабыня или служанка были более интересным образом в глазах представителей доминирующей касты, и Макдэниэл, равно как и другие черные актрисы той эпохи, понимала, что это единственная роль, какую она может получить[196]. Поскольку многие из этих женщин выросли на Севере или Западе, они мало знали южный негритянский говор, который требовался в сценариях, и им приходилось учиться говорить в преувеличенной, а иногда и в фарсовой манере, которая в представлении голливудских режиссеров считалась типичной для черного населения.

Это приписываемое афроамериканцам веселье противоречит страшной истории белого произвола в отношении невольников, чья деградация была развлечением для господствующей касты. Известен случай, когда два плантатора из Южной Каролины обедали вместе на одной из своих плантаций. Они коротали время, обсуждая своих рабов и размышляя, обладают ли рабы способностью к истинной религиозной вере. Плантатор-гость сказал, что не очень верит, что они способны к вере.

Хозяин дома считал иначе. «У меня есть раб, который, я верю, скорее умрет, чем откажется от своего Спасителя»[197], – сказал он.

Гость поднял хозяина на смех и потребовал доказательств. Итак, хозяин вызвал того самого невольника и приказал ему отречься от своей веры в Господа Иисуса Христа. Невольник подтвердил свою веру в Иисуса и просил прощения. Хозяин, стремясь донести свою точку зрения до товарища-рабовладельца, продолжал просить человека отречься от Иисуса, а тот, как и ожидалось, продолжал заявлять о своей вере. Затем хозяин хлестал порабощенного человека, теперь уже за непослушание, и продолжал хлестать его, оставляя раны до костей. Верующий невольник «умер в результате столь жестокого обращения».

Точно так же солдаты Третьего рейха использовали для развлечения ослабленных и истощенных еврейских заключенных. Командир отряда СС, который руководил строительством полигона в Заксенхаузене, заставлял заключенных прыгать и поворачиваться, как танцующие медведи вокруг лопаты, чтобы потешиться самому. Один из них отказался танцевать, за это командир отряда СС взял лопату и забил его ею до смерти[198].

Каждый поступок, каждый жест был рассчитан на то, чтобы напомнить подчиненной касте в этих никак иначе не связанных между собой кастовых системах о полном господстве доминирующей касты над прочими. Как писал писатель XIX века Уильям Гуделл, высшая каста «претендовала на абсолютное владение самой человеческой душой»[199].

Столп номер шесть

Дегуманизация и клеймо позора

Дегуманизация – стандартная процедура, сопутствующая обособлению одной группы от другой. При этом возникает монументальная задача натравить свою группу на оппонентов. Это война против истины, против того, что очевидно глазу и было бы понятно сердцу, если бы к нему прислушивались.

Для того чтобы дегуманизировать другого человека, недостаточно просто заявить, что он не человек. Это не может произойти случайно – напротив, это постепенный процесс, программирование. Требуются энергия и поддержка, чтобы отрицать то, что самоочевидно в другом представителе своего вида.

Труднее дегуманизировать человека, который стоит перед вами и льет слезы о потерянном любимом человеке, как на его месте поступили бы и вы, или морщится от боли, как вы, или, как вы, смеется над двусмысленным замечанием. Трудно дегуманизировать человека, которого вы знаете лично. Вот почему люди и группы, которые стремятся к власти и разделению, не беспокоятся о дегуманизации человека. Лучше выжечь позорное клеймо на целой группе.

Дегуманизируйте группу, и вы совершите работу по дегуманизации любого отдельного человека в ней. Дегуманизируйте группу, и вы изолируете их от тех, кого хотите возвысить, и запрограммируете всех, даже некоторых жертв дегуманизации, больше не верить тому, что видят глаза, больше не доверять своим собственным мыслям. Дегуманизация отдаляет не только внешнюю группу от внутренней, но и тех, кто находится в группе, от их собственной человечности. Она прививает рабам иерархии групповое мышление. Кастовая система основана на дегуманизации, призванной изолировать маргинализированные категории от норм гуманности, чтобы любые действия, направленные против них, считались разумными.

И нацистская Германия, и Соединенные Штаты превратили в своих странах группы – евреев и афроамериканцев – соответственно, в недифференцированную массу безымянных, безликих козлов отпущения, амортизаторов коллективных страхов и неудач каждой нации. Германия обвиняла евреев в поражении в Первой мировой войне, в том позоре и экономических трудностях, которые выпали на долю страны после ее поражения, а Соединенные Штаты обвиняли афроамериканцев во многих своих социальных бедах. В обоих случаях люди были объединены за одну стигматизирующую черту, их делали нечеткими и неразличимыми в рамках подготовки к эксплуатации и зверствам, которым они будут подвергаться. Индивидуумы больше не были личностями. В конце концов, индивидуальность – это роскошь, которую предоставляет господствующая каста. Индивидуальность – это первое отличие, которое подлежит стигматизации.

Мы с сожалением осознаем чудовищно быстрое уничтожение 6 миллионов евреев и 5 миллионов представителей других наций во время Холокоста. Возможно, мы не так хорошо знакомы с обстоятельствами, ставшими причинами этого ужаса, и с миллионами, которые пострадали в трудовых лагерях Третьего рейха, с процессом дегуманизации, предшествующим этим злодеяниям, и ее взаимосвязью не только с человечеством, но и со злом, которое она влечет.

Выполняя невольный труд, разделенные океаном и эпохами и евреи, и афроамериканцы тем не менее подвергались программе целенаправленной дегуманизации. По прибытии в концентрационные лагеря евреев лишали одежды и предметов их прежней жизни – всего, что у них было. Им брили головы, сбривали бакенбарды, пышные усы и уложенные волосы. Они больше не были индивидуальностями, они переставали быть личностями, с которыми можно было считаться, взаимодействовать, которых надо было принимать во внимание.

Во время утренней и вечерней переклички их иногда заставляли часами стоять в ночи, поскольку офицеры СС пересчитывали тысячи человек, чтобы проверить, нет ли среди них беглецов. Они мерзли под стылым ветром или изнывали от летней жары, все в одинаковых полосатых мундирах, с одинаково остриженными головами и впалыми щеками. Они стали единой массой одинаковых тел, от которых офицерам СС было намеренно легче дистанцироваться, не ощущая с ними никакой человеческой связи. Любящие отцы, упрямые племянники, любимые врачи, преданные своему делу часовщики, раввины и настройщики фортепиано – все слилось в единую массу недифференцированных тел, которые больше не рассматривались как люди, заслуживающие сочувствия. В глазах своих мучителей они были объектами, которые нуждаются в тотальном контроле и с которыми можно действовать по своему усмотрению. Они больше не были людьми, они превратились в числа, в инструмент для достижения целей.

Также и африканцы по прибытии на аукционные участки и в трудовые лагеря американского Юга лишались своих имен и, подобно собакам, сменившим владельца, получали новые, часто издевательские имена, например Цезарь, Самсон или Дред. Их лишали прошлой жизни и национальной идентичности йоруба, асанте или игбо; не было больше сына рыбака, племянника деревенского священника или дочери акушерки. Спустя десятилетия евреев лишили имен и фамилий и заставили запоминать личные номера, присвоенные им в концентрационных лагерях. Тысячелетия назад неприкасаемым в Индии были присвоены фамилии, которые уничижительно информировали окружающих о выполняемой ими грязной работе, в то время как брахманы, многие в буквальном смысле, носили имена богов.

В двух более современных кастовых системах, в трудовых лагерях в Центральной и Восточной Европе и на юге Америки, сытые поработители заставляли своих заложников выполнять самую тяжелую работу, связанную с нечеловеческими усилиями. При этом они ограничивали в еде тех, чей труд обогащал похитителей, обеспечивая их потребности в пище лишь для поддержания человеческого метаболизма, минимум, необходимый для человеческого существования. Нацисты подошли к делу по-научному. Они подсчитали количество калорий, необходимых для определенной задачи, скажем, для рубки деревьев и выкапывания пней, и выдавали рабочим на сотню-другую калорий поменьше, чтобы сэкономить и сделать рабочих слабыми и неспособными к сопротивлению, медленно угасающими от голода.

Плантаторы Юга обеспечивали африканских невольников, которые занимались наиболее тяжелым трудом, самым минимумом питательных веществ в сравнении с прочими людьми, находящимися на плантации. Как заключенным концлагерей, так и рабочим на плантациях редко выдавали белок, ограничиваясь задачей кормления, а не насыщения, некоторые из них насмехались над столами поработителей, которые ломились от яств.

Они находились под полным контролем, и жизнь их зависела от прихоти поработителей, которые использовали любую возможность подчеркнуть их унизительное положение. Евреям выдавали тюремную форму из грубой ткани преднамеренно слишком больших или слишком маленьких размеров. Порабощенным афроамериканцам выделили одежду из грубой серой ткани, нечто среднее между «нижним бельем и обычным картофельным мешком», и шили ее «будто тюремную робу, независимо от размера конкретного человека, которому она предназначалась»[200].

Помимо всего этого, суть кампании дегуманизации заключалась в насильственном отрицании человечности самой жертвы, в не подлежащем учету кармическом воровстве. Подчиненной касте запрещали все, что считалось естественной человеческой реакцией. В эпоху рабства им было запрещено плакать, когда их разлучали с детьми, их заставляли петь, пока продавали их супругов, которых они, скорее всего, могли никогда больше в жизни не увидеть и не услышать.

Их наказывали за реакции, естественные для человеческого существа в навязанных им обстоятельствах. Любое проявление человечности с их стороны воспринималось доминирующей кастой как оскорбление, противоречащее распространяемой ей доктрине. Их наказывали за то, что они были людьми, которыми они не могли не быть.

В Индии далитов, даже после официального запрета кастовой дискриминации, забивали до смерти, если им от безысходности приходилось брать еду для пропитания, в которой им отказывали. Как и в случае с афроамериканцами во времена рабства, грамотность – умение читать и писать – была для далитов преступлением, «наказанием, за которое было отрезание языка и заливание свинца в ухо провинившемуся»[201], – писал В. Т. Раджшекар, редактор журнала «Голос Далитов».

В Соединенных Штатах афроамериканцев, которым не платили за труд во время рабства и которым едва ли платили впоследствии в XX веке, бичевали или линчевали за кражу еды, по обвинению в краже семидесяти пяти центов, за попытку постоять за себя, или задать вопрос человеку из доминирующей касты. В нацистских трудовых лагерях одной из многих жестоких обязанностей, которую могли вменить заключенному, была работа в пекарне. Там изо дня в день голодающие пленники, вынужденные питаться водянистой крапивой или свекольным супом, месили и пекли хлеб и выпечку для своих мучителей из СС. Их окружал запах только что поднимающегося теста, но они рисковали быть побитыми или того хуже, если их поймали бы с коркой хлеба [202].

В Америке аукционы рабов стали публичной демонстрацией проекта дегуманизации кастового образования. Поскольку самые ценные ликвидные активы на земле, вместе взятые, стоят больше, чем сама земля, порабощенным людям было приказано делать веселые лица, чтобы приносить более высокую прибыль продавцам из доминирующей касты, которые разлучали их с семьей. Женщин заставляли раздеваться перед толпой, подвергаться часам физического осмотра со стороны грубых мужчин, осматривавших их зубы, руки или любые другие части их тела, которые вздумалось осмотреть потенциальным покупателям. Их тела принадлежали не им, а доминирующей касте, которая могла делать все, что хотела и как хотела. На аукционе они должны были отвечать на любой задаваемый им вопрос «с улыбкой и весельем» или получать тридцать ударов плетью за то, что недостаточно хорошо продавали себя.

«Когда к ним обращаются, они должны отвечать быстро и с улыбкой на губах»[203], – вспоминал Джон Браун, переживший рабство, которого продали, разлучив с собственной матерью, и который впоследствии не раз становился свидетелем подобных сцен. «Здесь можно увидеть мужей, отделенных от своих жен, и детей, отделенных от одного или обоих своих родителей только шириной комнаты, свидетелей сделки, которая должна разлучить их навсегда, но свидетелей бесправных – разлучаясь, они не могут издать ни стона тоски или причитания, не могут попрощаться друг с другом или заключить любимых в объятия».

* * *

В Соединенных Штатах возникли два параллельных мира, существующих в одной плоскости, с двойными стандартами, вопиющими о системной несправедливости. Задолго до нынешней эпохи необъективности пенитенциарной системы в расовом вопросе министр-аболиционист Уильям Гуделл заметил затруднительное положение чернокожих в довоенной Америке. «Он считается преступником за действия, в которых для других категорий не обнаружат состава преступления, – писал Гуделл в 1853 году, – и наказывают их с суровостью, от которой все остальные освобождены. Он находится под контролем закона, хотя и не защищен законом, и может воспринимать закон только как личного врага»[204].

В Виргинии список преступлений, за которые невольников ждала смертная казнь, а белых людей – всего лишь максимум тюремное заключение, включал семьдесят один пункт, к ним относились кража лошади или поджог тюков с зерном[205]. Было запрещено что-то столь же обычное для большинства людей, как помощь отца сыну в выполнении уроков. Чернокожего отца в Джорджии могли выпороть за то, что он научил своего ребенка чтению[206]. Свободным чернокожим людям запрещалось носить огнестрельное оружие, свидетельствовать против белого человека или поднимать на него руку даже в целях самообороны.

«Ричмонд требовал, чтобы негры и мулаты отходили в сторону, когда мимо проезжают белые, и запрещал им ездить в экипажах, кроме как в качестве прислуги, – писал историк Кеннет Стэмпп. – Рабы Чарльстона не могли ругаться, курить, ходить с тростью, собираться на военных парадах или устраивать праздничные демонстрации»[207].

Подобно тому как порабощенным и истощенным африканцам приходилось осушать болота, рубить деревья, расчищать землю для строительства плантаций и инфраструктуры Юга, голодным пленникам Третьего рейха приходилось так же осушать болота, рубить деревья, выкапывать корни деревьев, носить бревна, чтобы построить инфраструктуру для своих мучителей. Они обрабатывали глиняные карьеры, чтобы делать кирпичи для рейха. При обоих режимах заложники строили стены своих тюрем на своих же костях.

Каждый день в первые годы нацистской экспансии около двух тысяч заключенных проходили маршем через деревню Ораниенбург, к северу от Берлина, через мост над каналом, от концентрационного лагеря к глиняным ямам, и зачастую возвращались они под вечер с телегами, наполненными телами людей, умерших от истощения или застреленных карателями[208].

* * *

На пике дегуманизации и евреев, и афроамериканцев подвергали ужасным медицинским экспериментам со стороны врачей из доминирующей касты. Помимо ужасающих пыток близнецов, немецкие ученые и врачи СС провели более двух дюжин экспериментов над евреями и другими пленниками, таких как заражение своих жертв горчичным газом и проверка внешних пределов гипотермии.

В Соединенных Штатах, официально покончивших с рабством к двадцатому веку, врачи использовали афроамериканцев в качестве производственно-сбытовой цепи для экспериментов, как субъектов без права голоса и анестезии. Ученые вводили им плутоний, намеренно оставляли без лечения такие болезни, как сифилис, чтобы наблюдать за последствиями, усовершенствовали вакцину против брюшного тифа на их телах и подвергали их любым мучительным экспериментам, которые приходили в голову докторам.

Это равносильно безнаказанным нападениям на людей. По словам специалиста по медицинской этике Харриет А. Вашингтон в ее новаторской книге «Медицинский апартеид», один врач с плантаций сделал надрезы на голове чернокожего ребенка, чтобы проверить теорию лечения припадков. Врач вскрыл череп ребенка сапожными инструментами, проколов скальп, как он позже сообщал, «острием кривого шила»[209].

Этот врач, Джеймс Мэрион Симс, позже будет провозглашен отцом-основателем гинекологии. Он пришел к своим открытиям, приобретая порабощенных женщин в Алабаме и проводя жестокие операции, которые часто заканчивались обезображиванием или смертью пациенток. Он отказался проводить анестезию, заявив, что операция на влагалище «недостаточно болезненна, чтобы оправдать такие растраты». Вместо этого он вводил морфин только после операции, отмечая, что он «убирает едкость мочи» и, как пишет Вашингтон, «ослабляет волю к сопротивлению повторным процедурам».

Хирург из Луизианы усовершенствовал кесарево сечение, экспериментируя с имеющимися в его распоряжении невольницами в 1830-х годах. Другие врачи позже научились удалять камни из яичников и мочевого пузыря. Они проводили эти эксперименты в хижинах рабов, чтобы устроить все лучшим образом для своих белых пациентов, которым в один прекрасный день предстояло сделать операцию в больницах под доступной анестезией.

Их полный контроль над черными телами дал им неограниченный доступ к анатомии живых существ, которая в противном случае была бы для них закрыта. Симс, например, заставлял женщину раздеваться и становиться на колени на столе. Затем он позволял другим врачам по очереди работать с расширителем, чтобы рассмотреть ее половую систему, и приглашал первых лиц города и учеников посмотреть все самим. Позже он написал: «Я видел все так, как никто раньше не видел».

* * *

Нам всем хотелось бы верить, что мы будем сопротивляться импульсу причинить такой ужас другим представителям нашего собственного вида, и некоторые из нас, скорее всего, так и сделают. Но не так много, как нам хотелось бы верить.

В известном, хотя и спорном исследовании 1963 года о пороге насилия, которое могут применять одни люди к другим, если это входит в их рабочие обязанности, студентам колледжа было сказано применять электрошок к человеку, находящемуся в соседней комнате. Люди, «получившие» удары, не пострадали, но кричали и били по стенам по мере того, как сила ударов усиливалась. Руководитель исследования, психолог Стэнли Милгрэм, обнаружил, что большинство участников, двух из трех, «можно было заставить передать максимальное напряжение невинно страдающему субъекту»[210], – писал ученый Дэвид Ливингстон Смит, специализирующийся на изучении дегуманизации.

В аналогичном эксперименте, проведенном в Стэнфордском университете в 1975 году, участникам не нужно было приказывать наносить разряд. Им достаточно было только услышать один-единственный негативный отзыв о студентах, которым грозит возможное наказание[211]. Участников убедили, что студенты из другого колледжа приезжают для совместного проекта. Некоторые участники слышали, как экспериментаторы, предположительно случайно, делали нейтральные или очеловечивающие комментарии о пришедших учениках (что они кажутся «милыми»). Другие участники слышали бесчеловечные комментарии (что они похожи на «животных»). Участники наказывали «похожих на животных» с вдвое большим рвением, чем «милых», и значительно большим, чем тех, о ком они ничего не знали. Участники были готовы проявить максимальную жестокость к дегуманизированной группе.

«Дегуманизация – это совместный продукт биологии, культуры и архитектуры человеческого разума, – писал Смит. – Человеческая история наполнена болью и трагедией, но среди ужасов, которые мы сотворили друг с другом, можно выделить преследование и попытки истребления еврейского народа, жестокое порабощение африканцев и разрушение индейских цивилизаций – ужасы, во многих отношениях не имеющие себе равных»[212].

В Америке культ жестокости закрался в людские умы, превратив насилие и насмешки в забавные атрибуты обыденной жизни, поскольку они были элементами азартной игры на окружных ярмарках и карнавалах еще в XX веке. Такой подход гарантировал иммунитет к эмпатии. Был аттракцион под названием «Кун Дип», на котором посетители ярмарки бросали «снаряды в живых афроамериканцев». Был «Бин-эм», в котором дети бросали мешки с фасолью в гротескно-карикатурные черные лица, одни только изображения которых бессловесно, имплицитно закладывали в юные умы основы кастовой системы[213].

И энтузиасты выстраивались в очередь, чтобы попытать счастья на шоу «Сын Хама» в Кони-Айленде, Канзас-Сити или в Калифорнии, «где белые люди платили за удовольствие бросать бейсбольные мячи в голову чернокожему»[214], – писал Смит.

Определенный вид насилия был частью негласной учебной программы для поколений детей из доминирующей касты. «Белая культура снизила чувствительность детей к расовому насилию, – писала историк Кристина дю Роше, – чтобы они могли однажды внести в него и свою лепту»[215].

Столп номер семь

Террор как инструмент принуждения

Единственный способ удержать целую группу живых существ в искусственно возведенных границах, ниже других людей и невзирая на их таланты, – это с помощью насилия и террора, психологического и физического, упредить сопротивление до того, как о нем можно будет помыслить. Зло нетребовательно к господствующей касте – ее представителям достаточно сидеть сложа руки и ничего не делать. Все, что требуется от посторонних лиц, – это их молчаливое соучастие в зле, совершаемом от их имени, хотя кастовая система будет защищать и, возможно, даже вознаграждать тех, кто соизволит участвовать в насаждении террора.

Евреи в Европе, контролируемой нацистами, афроамериканцы в довоенное время и в период действия законов Джима Кроу на юге, и далиты в Индии были во власти людей, которых растили в презрении и ненависти к ним и у которых был стимул попытаться доказать, что они превосходят угнетенные группы населения, проявляя к ним жестокость или косвенно потворствуя ей.

Прежде всего люди из подчиненной касты должны были помнить об абсолютной власти господствующей касты над ними. И в Америке, и в Германии люди из доминирующей касты пороли и вешали своих заложников за случайные и непроизвольные нарушения кастовых границ, наказывали их за естественные человеческие реакции на несправедливость, которой они подвергались. В Америке «кнут был самым распространенным орудием наказания, – писал историк Кеннет Стэмпп. – Практически каждый рабовладелец использовал его, и немногим взрослым рабам посчастливилось не испытать его на своей спине»[216].

В Германии, где хозяйствовали нацисты, евреев и политических заключенных привязывали к деревянной доске, чтобы пороть за мелкие проступки, такие как скручивание сигарет из собранных ими листьев или убийство крыс, чтобы немного утолить вечный голод. Пленников заставляли отсчитывать каждый нанесенный им удар. Нацисты требовали ограничения в двадцать пять ударов плетью, но, желая продлить издевательства, утверждали, что жертва ошиблась в счете, а затем продлевали пытку еще дольше. Американцы подверглись целым четырем сотням ударов плетью – пытке, равносильной убийству, причем палачами выступали такие же истощенные от непосильных физических нагрузок мужчины.

Мало какая еще группа живых существ в течение всей жизни повседневно подвергалась физическому насилию с такой же регулярностью, как жертвы американского рабства. Это настолько въелось в американскую культуру, что некоторые надзиратели, прибывая на новую плантацию, в итоге «хлестали каждого человека на плантации, чтобы дать им знать, кто здесь власть, – писал Штампп. – Некоторые использовали это как стимул, чтобы к началу рабочего дня все до последнего раба покинули свои хижины. Многие таким образом «приручали» молодых рабов и «ломали волю» непокорных старших»[217].

Подростка пороли так долго, что он потерял сознание прямо посреди процесса. «Он проснулся от рвоты, – вспоминает историк Эдвард Батист. – Они все еще били его. Он снова ушел в беспамятство».

Один поработитель заметил, «что мало что на земле доставляло ему такое удовольствие, как звук… кнута, которым надсмотрщик сек трудящихся рабов, – писал тогда Батист, – так он понимал, что его система работает»[218].

* * *

История человечества изобилует примерами немыслимого насилия, и мы, американцы, любим тешить себя мыслью, что наша страна не познала ни европейских гильотин, ни засилья гуннов. И все же именно здесь «с коренных американцев иногда снимали кожу, из которой делали уздечки»[219], – писал ученый Чарльз Миллс. Эндрю Джексон, президент США, курировавший насильственное изгнание коренных жителей с их исконных земель во время «Тропы слез», использовал поводья из плоти местных жителей, когда катался верхом. И именно здесь в XX веке афроамериканцев, таких как семнадцатилетний Джесси Вашингтон из Уэйко, штат Техас, чья жизнь оборвалась в 1916 году, заживо сжигали на костре перед многотысячной толпой.

Преступления, такие как убийства, изнасилования, нападения и избиения считались тяжкими преступлениями в эпоху рабства, какими они считаются и сегодня в любом гражданском обществе. Тогда они считались неправильными, аморальными, предосудительными и достойными самого сурового наказания. Но страна допускала абсолютный произвол в отношении своих чернокожих жителей. Таким образом, двенадцать поколений афроамериканцев каждый день своей жизни в течение четверти тысячелетия порабощения сталкивались с постоянной опасностью нападения и избиения или чего-то похуже.

Некоторое представление о насилии в адрес афроамериканцев дают объявления о беглых рабах. Рабовладелец из Северной Каролины снял объявление о возвращении Бетти и сообщил, что нанес ей клеймо «раскаленным железом по левой стороне лица; я пытался составить букву М.»[220]. Надзиратель в Луизиане сообщил, что он только что поймал беглеца, и отметил, что «его недавно кастрировали, и он еще не оправился». Другой житель Луизианы сообщил о своем отвращении к соседу, который «кастрировал трех своих рабов».

В округе Нью-Хановер, штат Северная Каролина, судьи вышли на поиски беглеца по имени Лондон, согласно которому «любой человек может УБИТЬ и УНИЧТОЖИТЬ указанного раба такими способами, которые он сочтет нужными»[221]. Это вопиющее пренебрежение к жизни чернокожих и призыв любого гражданина лишить их жизни стали предпосылками предвзятого и подозрительного отношения к афроамериканцам со стороны полиции и массовых убийств невооруженных чернокожих граждан, имевших место уже в первых десятилетиях двадцать первого века.

Некоторые задним числом утверждают, что невольников считали слишком ценным товаром, чтобы так легко пускать его в расход. Сторонники этого аргумента забывают о многочисленных инцидентах, когда хозяева намеренно уничтожают свою собственность, или об обитателях трущоб, которые из экономии обходятся без ремонта аварийного жилья, что часто приводит к катастрофическим последствиям. Но, что еще более важно, они неверно истолковывают насилие как банальную порчу собственности, предположительно редкое и противоречащее интересам «владельца» происшествие, тогда как на самом деле это был механизм террора, механизм, ставший частым инструментом противоестественного в своем уродстве института американского рабства. Как-то один плантатор из Луизианы покинул свою плантацию, оставив ее на попечение надсмотрщика и персонала. Вернувшись после годичного отсутствия, плантатор обнаружил, что надсмотрщик и его люди избивали и морили невольников голодом в отсутствие плантатора, и рабочих рук стало меньше. На одной семейной плантации «по крайней мере двенадцать рабов погибли от рук надсмотрщика»[222], – писал Штампп. Плантатор должен учитывать подобные «убытки» в стоимости ведения бизнеса.

Нацистская Германия и американский Юг изобрели поразительно похожие средства наказания, чтобы внушить ужас подчиненной касте. Заключенных в нацистских трудовых лагерях подвергали публичному повешению на глазах у других заключенных за любое незначительное преступление или просто для того, чтобы напомнить оставшимся в живых о силе и власти надсмотрщиков. В специальных тюрьмах концентрационных лагерей был палач, в чью задачу входило вызвать агонию убиваемого пленника. За океаном в ту же эпоху линчевания, которым предшествовали увечья, были характерной чертой южного пейзажа.

И немцы в нацистскую эпоху, и потомки сторонников Конфедерации использовали ритуальные пытки за случайные нарушения, даже такие незначительные, как кража обуви или мелочи, или, в случае американского Юга, за действия, выходящие за рамки предписанных расой.

Именно в эпоху рабства американцы на Юге изобрели целый ряд ужасов, чтобы поколениями держать людей в неестественном состоянии вечных узников. Четырнадцатифунтовые цепи и металлические рога, расходящиеся на два или три фута от черепа, прикрепляли к головам людей, которые предпринимали попытки к бегству[223]. В загонах для рабов на чердаках были оборудованы специальные комнаты, где в пол ввинчивались ряды деревянных планок для веревочных шнуров, чтобы привязывать людей перед поркой за «молчание или высокомерный умный вид»[224] перед своими потенциальными покупателями. «Каждый день шла порка», – писал Джон Браун, переживший рабство.

Самым изощренным пыткам даже давали особые названия. Одна из них называлась «раскряжевка» – человека раздевали догола, связывали по рукам и ногам, заставляли сидеть на колу, на котором вращали в течение трех часов порки воловьей кожей, в то время как остальные невольники были зрителями. Затем человека засыпали солью и красным перцем. Таким образом был наказан невольник по имени Джон Глазго – за то, что ускользнул, чтобы увидеть свою жену на другой плантации. Затем был «пикет», в котором использовались железные планки, шкивы и шнуры, образующие виселицу вдоль перекладины столба для битья. Джон Глазго перенес на себе и эту пытку после повторной попытки увидеться с женой. Его товарищей по плену заставляли по очереди избивать его или же разделить наказание. «Его оставили на произвол судьбы, ожидалось, что он или выживет, или умрет, – сказал Браун. – Прошел месяц, прежде чем он смог пошевелиться, ходить, еле ковыляя поначалу, он смог только через пять месяцев, но хромота навсегда осталась с ним»[225].

После отмены рабства к власти снова пришли бывшие конфедераты, но теперь им не требовалось даже минимально обеспечивать людей, которыми они владели. Они со все большим усердием давили на низшую касту. Афроамериканцев калечили, вешали на тополях и сикоморах и сжигали на площади перед зданием суда, в первые четыре десятилетия двадцатого века и трех дней не проходило без судов Линча.

Рабовладелица из Северной Каролины, похоже, выразила общую мысль всех угнетателей мира, когда сказала: «Держите их в страхе»[226].

* * *

Доминирующая каста демонстрировала свою силу, заставляя пленников выполнять некоторые из наиболее отвратительных обязанностей, связанных с насилием над своими товарищами по плену. Люди из высшей касты не часто пачкали руки в крови, если только специально не нанимались для работы по принуждению, как надзиратели плантаций на юге Америки. Отдавать низшей касте приказы и сваливать на нее всю грязную работу было привилегией белого человека.

Этот процесс был частью психологической деградации, которая усиливала стигматизацию и полное подчинение. Сотрудничество с высшей кастой случалось от безысходности и лишь в надежде дожить до следующего дня. Нацисты в Германии и плантаторы на авторитарном Юге сеяли раздор среди подчиненной касты, создав иерархию среди пленников, вознаграждая тех, кто отождествлял себя с угнетателем, а не с угнетенным, и кто сообщал им о любых заговорах побега или восстания… Они выбирали пленника, которого, как им казалось, они могли контролировать, и возвышали этого человека над другими.

В нацистских трудовых лагерях именно капо, главный еврей в каждом бараке пленников, должен был поднять всех к пяти утра и следить за соблюдением дисциплины. Взамен он получал отдельную койку или другие скудные привилегии. На американском Юге эту роль выполнял надсмотрщик рабов, главный негр, задававший темп выполняемой работе и выполнявший задачу присматривать за другими и дисциплинировать их по мере необходимости.

Доминирующая каста часто заставляла своих пленников наказывать друг друга или избавляться от жертв под наблюдением мучителей. В нацистской Германии не охранники СС сажали пленных в печи. Эта мрачная грязная обязанность ложилась на плечи заключенных. Тела людей, умерших накануне вечером, собирали не эсэсовцы. Эту работу отдали заключенным. На юге Америки черных мужчин заставляли бить своих товарищей-рабов или держать ноги и руки лежащего под кнутом мужчины, женщины или ребенка. Позже, когда линчевание стало основным средством террора, именно черные люди проводили линчевание и сообщали семье жертвы или черному гробовщику, когда им будет разрешено снять с дерева то, что осталось от тела.

* * *

Однажды в середине восемнадцатого века старейшина пресвитерианской церкви проходил через клочок заставленной бревенчатыми хижинами земли в рабской провинции американского Юга, когда услышал то, что назвал «звуками убийства». Он поехал в том направлении и обнаружил «обнаженного чернокожего мужчину, подвешенного за руки к ветке дерева, его ноги были скованы вместе, а сосновый поручень был положен одним концом на цепь между его ногами, а другим – на землю, чтобы поддержать его». Надзиратель нанес четыреста ударов плетью по телу мужчины. «Затем ужасно израненного раба подхватили и отправили на попечение врача», – сказал пресвитерианский старейшина.

Старейшина спросил надсмотрщика, одного из тех, что причинили это зло другому человеку, «за какое преступление несчастному пришлось ответить столь сурово». Ему сказали, что невольник сделал замечание, которое не соответствовало его положению. Это началось с того, что хозяин сказал, что ряды кукурузы, посаженные рабом, получились неровными. Порабощенный высказал свое мнение. «Масса, на кривом ряду растет так же много кукурузы, как на прямом», – ответил порабощенный. За это он был выпорот почти до смерти.

«Вот и все, этого было достаточно», – сказал пресвитерианский старейшина. Надзиратель хвастался своим умением управлять хозяйским имуществом. Порабощенный человек «был подчинен ему, и с ним обращались, как указано выше» [227].

Спустя столетие с рабством было покончено, но правила и последствия их нарушения изменились мало. Молодой белый антрополог из Йельского университета Джон Доллард отправился на юг в дельту Миссисипи в 1935 году для исследования кастовой системы Джима Кроу. Он заметил, насколько покорными были черные люди, которые отступали перед ним, снимали шляпы и называли его «сэр», даже если они были на несколько десятков лет старше.

Однажды он ехал на машине с другими белыми мужчинами, белыми людьми с юга, которые проверяли некоторых черных издольщиков. Черные люди не захотели выходить из своих хижин, когда подъехала машина с белыми людьми. Водитель повеселился, сказал издольщикам, что не собирается их вешать. Позже Доллард сказал этому человеку, что «негры здесь кажутся очень вежливыми».

Мужчина рассмеялся: «Это их обязанность»[228].

Столп номер восемь

Врожденное превосходство против врожденной неполноценности

Голливудский кадр из фильма 1930-х годов, выпущенного в разгар эпохи Джима Кроу. Черная женщина, широкая, с некрасивым лицом, носит платок и униформу прислуги. Ее руки обвивают белую женщину, стройную, похожую одновременно на ангела и ребенка, чьи золотые волосы и фарфоровая, сияющая кожа выделяются на фоне нарочито неприкрашенной черноты темнокожей женщины. Когда они начнут говорить, темная женщина будет робко бормотать слова, полные раболепия и невежества. Фарфоровая женщина будет говорить с утонченной манерностью высшей касты. Хрупкая фигура Мэри Пикфорд прямо контрастирует с тяжеловесностью Луизы Биверс в кастовой постановке, тысячи раз разыгрываемой в фильмах и на подмостках по всей Америке. Подобные сцены закрепили в наших умах мысль о превосходстве в красоте, достоинстве и интеллекте одной группы над другой.

Так получилось, что черная актриса Луиза Биверс была совсем не похожа на персонажа, которого ей пришлось сыграть. Она выросла в Калифорнии, и ей пришлось учить с нуля ломаный диалект южных полевых рабочих и слуг. Она часто испытывала стресс из-за узких рамок роли, которыми была ограничена, и от этого теряла вес. Создатели фильма заставили ее прикрепить подушечку к и так уже полному телу, чтобы увеличить контраст с хрупкими белыми девушками, которые были главными звездами любого фильма, в котором она снималась[229].

За каждым столпом касты стояла самонадеянность и постоянное напоминание о врожденном превосходстве доминирующей касты и врожденной неполноценности касты подчиненной. Недостаточно просто разделить людей на группы по наличию «скверны», недостаточно запретить браки между группами и предполагать божественное проклятие на головы угнетенных – необходимо, чтобы все члены общества понимали, что одна группа должна находиться выше и получить больше привилегий, чем низшая группа, безусловно заслуживающая своего положения.

Для человека из низшей касты «должна была быть установлена неоспоримая неполноценность, – писали антропологи Одри и Брайан Смедли, – которая станет основанием для присвоения ему постоянного рабского статуса»[230].

Кастовая система подотчетно внушала людям уважение к высшей касте, презрение к «деградировавшей» низшей. Для этих необходимо было выработать систему символов, знаков и обычаев, обеспечивающих должное взаимодействие каст при их столкновении.

«Он должен подчиняться, как и другие домашние животные, – отмечал аболиционист девятнадцатого века Уильям Гуделл, – высшей расе, господствующей над ним»[231].

Афроамериканцам в течение столетия действия режима Джима Кроу и евреям в кровопролитные двенадцать лет Третьего рейха часто запрещали ходить по тротуарам и вместо этого заставляли уступать место господствующей касте или ходить по сточному желобу, чтобы подчеркнуть их унизительное положение.

«Если негр, мужчина или женщина, встретил на улицах Ричмонда, штат Виргиния, белого человека, – писал, например, историк Бертрам Дойл, – он или она должны уступить дорогу и, если необходимо, сойти с тротуара на улицу – иначе им грозила порка»[232].

* * *

В период расцвета кастовых систем в Америке, Индии и Третьем рейхе низшей касте не разрешалось носить атрибуты успеха и статуса, принадлежащие высшей касте. Их одежда, их машины и дома в целях безопасности и сохранения общественного порядка не могли быть лучше, чем у представителей высшей касты.

В Индии кастовая система диктовала длину и складки сари женщины-далита. Далитам не разрешалось носить одежду или украшения представителей высшей касты, – предписанная им грубая, неопрятная одежда стала «признаком их неполноценности».

В Америке негритянский кодекс Южной Каролины 1735 года был составлен настолько подробно, что содержал список тканей, которые разрешалось носить чернокожим рабам, и запрещал для них все – большинство материалов им было запрещено носить ввиду их низкого положения. Так, им нельзя было носить «любую одежду или ткань, более тонкую, ценную или экстравагантную, чем негритянское сукно, шерстяную байку, грубую тесьму, оснабург, синее льняное полотно, клетчатое полотно, небеленый лен или ситцевое полотно»[233], самые дешевые и грубые ткани в колонии. Двести лет спустя дух этого закона все еще оставался в силе, и афроамериканские солдаты порой расплачивались здоровьем и даже жизнями за ношение их армейской формы.

В Германии одной из характеристик, которые приводили в ярость нацистов, были богатство и успех немецких евреев и любое публичное проявление этого. В конце Второй мировой войны молодая еврейка в Берлине в шубе попалась на глаза представителям гестапо, которые окружили ее и в вагоне для перевозки скота отправили в концентрационные лагеря. По прибытии возмущенные видом женщины в шубе эсэсовцы, чьим женам такая роскошь, вероятно, была недоступна, отправили ее в свинарник лагеря, где пинками катали по ледяной грязи и оставили умирать от переохлаждения. Но всего через несколько дней в лагерь пришли войска союзников, и до этого момента ей удалось продержаться, подъедая отбросы, брошенные в хлев. До самого освобождения она спасалась от холода, прижавшись к свиньям[234].

* * *

С самого начала власть касты и высший статус доминирующей группы, возможно, никогда не имели более четких границ, чем когда человек, которого считали высшим по своим характеристикам, ими безусловно не обладал. Учитывая, что интеллект среди людей любой подгруппы распределяется в относительно одинаковых пропорциях, это была особая форма человеческого насилия, когда каждому представителю определенной группы, независимо от его истинного интеллекта, морали, этики или гуманности, автоматически предоставлялся контроль над всеми членами другой группы, независимо от их талантов.

Историк Кеннет Стэмпп описал произвольную природу жизни порабощенных людей в кастовой системе, ужасающее насильственное подчинение людям, которые были непригодны для абсолютной власти над жизнью и смертью другого. «Они принадлежали женщине, «не умеющей читать и писать», писал Штамп, «едва умеющей считать до десяти», «юридически неспособной заключать брак», и все же она была хозяйкой над их свободой, временем, самими их жизнями. Они принадлежали «пьяницам, таким как Лилберн Льюис из округа Ливингстон, Кентукки, который однажды изрубил раба топором на куски, – писал Стамп. – И садистам, пытающим своих рабов для собственного развлечения, таким как мадам Лалори из Нового Орлеана»[235].

Чтобы выжить, «они должны были уступать самому ничтожному белому человеку»[236], – отмечает «Регистр фермеров» 1834 года.

На протяжении большей части времени с того момента, как первые афроамериканцы ступили на эту землю, им приходилось искать способы остаться в живых в структуре, которая требовала полнейшего их подчинения и предугадывания желаний их хозяев во избежание жестокого наказания. «Они должны подчиняться всегда и при любых обстоятельствах, весело и с готовностью», – сказал рабовладелец из Виргинии. Им приходилось приспосабливаться к изменчивым и произвольным требованиям любого доминирующего человека, с которым им довелось иметь дело в тот момент.

Это вынуждало угнетенную часть населения постоянно быть настороже, поскольку «некоторые действия, не поддающиеся счету», по мнению судьи из еще рабовладельческой Северной Каролины, могли быть истолкованы как «дерзость», будь то «взгляд, указание пальцем или отказ, а то и нежелание сойти с дороги при приближении белого человека»[237].

Оратор девятнадцатого века Фредерик Дуглас добавил к перечисленным следующие жесты, в которых белые люди находили провокацию на насилие. «В тоне ответа, – писал Дуглас, – в ответе вообще; в отсутствии ответа; в выражении лица; в движении головы; походке, манере поведения и осанке»[238]. Что угодно из этого списка «при попустительстве разрушит то подчинение, на котором зиждется наша социальная система», – сказал судья Северной Каролины.

Этот код распространялся на многие поколения. Прошли годы с момента свержения нацистского режима по ту сторону Атлантики, а афроамериканцы все еще подвергались жестокому обращению за малейшие попытки покинуть свое место. Плантаторы обычно ругали своих издольщиков за «тривиальные проступки»[239], – писали Эллисон Дэвис, Берли и Мэри Гарднер в 1941 году. Плантатор из Миссисипи сказал, что, если его арендатор «не умерит свой пыл, то в следующий раз дождется пули или веревки на шею. Только так ими можно управлять, когда они высовываются». В 1948 году чернокожий фермер-арендатор в Луизе, штат Миссисипи, был жестоко избит двумя белыми, как писал историк Джеймс К. Кобб, «за то, что он попросил квитанцию после оплаты счета за воду»[240].

В самой рутине повседневной жизни необходимо было помнить об иерархии. В 1960-е годы на юге Америки простая посадка в общественный автобус была серьезной задачей, выполняемой с максимальным унижением и стигматизацией низшей касты. В отличие от пассажиров из доминирующей касты, которые забирались на борт, оплачивали проезд в автобусе и шли на свои места, черным пассажирам приходилось подниматься наверх, платить за проезд, а затем выходить из автобуса, чтобы не осквернять собой и не беспокоить белое отделение, через которое им пришлось бы пройти. Вынужденные сойти после оплаты, они должны были успеть добежать до задней двери автобуса, чтобы сесть в отделение для цветных. Автобусы нередко уезжали раньше, чем они добирались до задней двери. Пассажиры, у которых было меньше всего прав на ошибку, меньше всего ресурсов для компенсации стоимости билета, меньше страховки от неудачи, подвергались дополнительному унижению, поскольку автобус уезжал без них, обрекая их на опоздание на с трудом найденную работу и подвергая риску увольнения.

«Негр занимает положение неполноценного существа, живущего в раболепии, о чем ему постоянно напоминают во время путешествий ограничения и отношение его белых соседей»[241], – писал историк Бертрам Дойл.

Законы и протоколы также разграничивают первых и вторых. Чем больше пропасть, тем легче дистанцироваться и унижать другую группу, тем легче оправдать любую несправедливость или разврат.

«Человеческое значение касты для тех, кто живет ею, – это сила и уязвимость, привилегии и угнетение, честь и клевета, изобилие и нужды, награда и лишения, безопасность и беспокойство, – писал выдающийся американский исследователь касты Джеральд Берреман. – Описание касты, не включающее в себя эти характеристики, есть не более чем пародия»[242].

На рабовладельческом Юге некоторые представители доминирующей касты настолько привыкли к превосходству, которое обеспечивало им их положение, и к той жестокости, которая требовалась для его сохранения, что задавались вопросом, ждет ли их то же самое в загробной жизни. «Возможно ли, чтобы кто-нибудь из моих рабов попал на Небеса, – вопрошала своего духовника женщина из доминирующей касты в Южной Каролине, – и встречусь ли я там с ними лично?»[243]

* * *

Спустя столетие после того, как прозвучал этот вопрос, кастовая система все еще существовала, пусть и в несколько ином варианте – перемены не затронули ее основу. Америка принимала участие во Второй мировой войне, и руководство государственных школ в Колумбусе, штат Огайо, решило провести конкурс сочинений, предлагая учащимся задуматься над вопросом: «Что делать с Гитлером после войны?»[244].

Дело было весной 1944 года, в том же году, когда чернокожий мальчик под дулом пистолета тонул в реке на глазах у своего пораженного отца из-за рождественской открытки, которую этот мальчик подарил белой девушке с работы. В такой атмосфере шестнадцатилетняя афроамериканка размышляла над тем, как следует поступить с Гитлером. Она выиграла студенческий конкурс сочинений единственной фразой: «Перекрасьте его кожу в черный цвет и позвольте ему прожить остаток жизни в Америке».

Часть четвертая

Щупальца касты

Карие глаза против голубых

Третьеклассники ерзали на своих местах и, положив голову на скрещенные руки, слушали, как учительница, миссис Эллиотт, объясняла им правила классного эксперимента, который она собиралась с ними провести. Дело происходило в фермерском городке Райсвилл, штат Айова, в конце 1960-х годов, и все дети, потомки иммигрантов из Германии, Шотландии, Ирландии и Скандинавии, имели примерно такой же цвет кожи, как и их учитель, и, если не приглядываться, очень походили друг на друга. Но после убийства Мартина Лютера Кинга-младшего и беспорядков, от которых их отделяли мили кукурузных полей, Джейн Эллиот решила, что ей нужно достучаться до своих учеников из доминирующей касты, показать им, каково это – получать общественную оценку по произвольной физической характеристике – например по цвету глаз[245].

Она объявила детям, что в этот день они сделают все по-другому. Она ввела произвольные стереотипы для нейтральной черты, которая на время эксперимента делает носителя этой черты представителем низшей касты. Она сказала детям, что кареглазые не так хороши, как голубоглазые, что они медлительнее, чем голубоглазые, не так умны, как голубоглазые, что на время эксперимента кареглазым детям нельзя пить из фонтанчика – вместо этого им необходимо использовать бумажные стаканчики. Она сказала детям, что кареглазые люди не могут играть с голубоглазыми на детской площадке и должны приходить на занятия пораньше, а голубоглазые ученики могут попозже возвращаться с перемены.

Поначалу ученики не спешили действовать согласно установленным правилам. Затем в считаные минуты сформировалась кастовая иерархия. Все началось, как только учительница сказала детям открыть учебники на определенной странице, чтобы начать урок.

«Все готовы?» – спросила класс миссис Эллиотт. Одна маленькая девочка все еще переворачивала страницы в своей книге, чтобы найти нужную. Учительница смотрела на девочку с нетерпением и осуждением. «Все, кроме Лори, – раздраженно сказала миссис Эллиотт. – Готова, Лори?»

Тут заговорил голубоглазый мальчик. «Она кареглазая», – сказал он, мгновенно придав значение фактору, который ранее не имел для него значения с момента знакомства с девочкой.

Когда подошло время обеда, учитель сказал голубоглазым детям, что они будут есть первыми, также им разрешили брать добавку, а вот кареглазым детям не разрешили.

«Они могут взять слишком много», – сказал им учитель.

Вид у кареглазых детей был подавленный и пораженный.

Один мальчик затеял на перемене драку из-за брошенной товарищем клички.

– Как он тебя назвал? – спросила учительница.

– Карие глаза, – ответил мальчик со слезами в этих самых глазах.

Нейтральная в обычных условиях черта стала стигмой. Позже учительница поменяла роли, и теперь голубоглазые дети стали кастой козлов отпущения с тем же кастовым поведением, которое накануне возникло между этими искусственно созданными высшими и низшими кастами.

«Кажется, когда нас ущемляли, все у нас складывалось плохо», – сказала одна девочка. «Из-за того, как с вами обращались, вы чувствовали, что не хотите ничего делать», – сказал другой.

Успеваемость в классе для обеих групп учеников упала на те несколько часов, пока они были отнесены к дискриминируемой касте. У кареглазых учеников ушло в два раза больше времени на то, чтобы закончить звуковое упражнение в тот день, когда они почувствовали себя неполноценными.

– Я наблюдала, как мои ученики становились такими, какими я их описывала, – поведала учительница «Эн-би-си Ньюз» десятилетия спустя.

Когда же в доминирующем положении оказались уже кареглазые дети, вспоминает Эллиот, она увидела, как «маленькие чудесные кареглазые белые человечки за пятнадцать минут превратились в злых, уродливых, противных, разборчивых, властных людей».

Когда козлами отпущения стали голубоглазые дети, «я наблюдала, как умные голубоглазые белые дети-христиане робели, пугались, злились и не могли сосредоточиться на учебе даже на пятнадцать минут», – сказала она.

«Если вы совершите такое с целой социальной группой в течение всей их жизни, – сказала она, – вы измените их психологически. Вы убеждаете условных кареглазых в том, что они выше, что они совершенны, что они имеют право на власть, и вы убеждаете тех, кто занимает место голубоглазых учеников, в том, что они хуже. Если вы будете делать это всю жизнь, чем, по вашему мнению, подобное для них обернется?»[246]

Глава 10

Неверное распределение ролей

Я приехала в Лондон пасмурным утром декабря 2017 года на крупную конференцию по теме, которой посвятила все свое свободное от сна время: касты. В отличие от многих других мероприятий, на которых я бываю, в этот раз я прибыла не оратором, а слушателем, открытым новому. Меня будут окружать люди, которые, похоже, изучают неписаные законы социальных границ. На мой взгляд, проблема касты была основой любого другого «-изма». Эти исследователи стали частью интеллектуального племени, к которому я отношу и себя, – они могут видеть дальше, чем предлагает иерархия и ложные предрассудки, подрывающие благосостояние нашего вида.

Зал был забит социологами, политологами, антропологами, аспирантами, и я едва могла держать себя в руках, занимая место в переднем ряду. Женщина, которая, похоже, была уроженкой Восточной Азии, сняла куртку и приветливо кивнула мне. Никто не вздрагивал, не избегал меня, не кидал насмешливые взгляды, как это происходило в Штатах. Мне уже нравилось здесь.

Я быстро оглядела толпу и обратила внимание, что здесь, на перекрестке мира, на этой конференции, не было никого похожего на меня. Практически все приехали из Южной Азии, в основном из Индии, или из Европы, в первую очередь из Соединенного Королевства. Насколько я могла судить, там не было ни одного человека африканского происхождения – только два или три американца, все белые и живущие в Европе или Индии. Я единственная в тот день пересекла Атлантику в желании понять силы, которые сформировали ход моей жизни, жизни моих предков и многих других людей до меня.

Изучая негласную кастовую структуру в Соединенных Штатах, я еще не уделяла внимания первоначальной кастовой системе Индии. Как в большинстве дискуссий, посвященных несправедливости, разговоры касались почти исключительно жертв и последствий социальных болезней, а не их происхождения. Участники раз за разом сквозь разные линзы рассматривали страдания низших каст, которых в Индии называли «зарегистрированными кастами» или режущим американское ухо термином «отсталыми кастами». Я начала различать параллели с Америкой, слышала истории, которые уместно смотрелись бы в американских газетах под заголовками, посвященными афроамериканцам или коренным народам.

Обе страны отменили правовую дискриминацию, и тем не менее, согласно группам и программам, далиты подвергались жестокому обращению со стороны индийских властей, так же как афроамериканцы подвергались жестокому обращению со стороны полиции в Соединенных Штатах. И народ, известный как адиваси, боролся за сохранение своих земель и культуры в Индии, как и коренные жители Америки. Две разные страны, разделенные океаном, нашли параллельные способы сдерживания подчиненных групп внутри себя. Я могла закрыть глаза и, немного изменив имена в процессе выслушивания докладов, почувствовать, будто вернулась в Соединенные Штаты. «Еще один далит убит полицией, еще один адиваси убит полицией, – сказала женщина. – Почему мы не выказываем возмущение против санкционированного государством насилия?»

В первый перерыв мне не терпелось получить копии докладов, которые ученые прочитали этим утром. Я заранее решила, что не собираюсь бравировать славой, которую получила после издания моей первой книги. На самом деле я намеренно вела себя как можно тише, чтобы не привлекать внимания к новому проекту, который тогда еще только зарождался в моей голове. Я хотела, чтобы люди видели только то, что я из себя на самом деле представляю: хорошо одетая женщина, американка, афроамериканка, с правильной речью и сосредоточенным выражением лица.

Я подошла к профессору, индийской женщине, представительнице, насколько я могла судить, высшей касты, которая, похоже, была здесь главной. Я спросила, можно ли мне будет ознакомиться с копиями докладов. Будут ли они мне доступны? Она ответила, что нет.

– Вам придется подождать. Зачем вам копии?

– Я писатель и приехала из Америки только ради этого, – сказала я ей. Я еще подумала, что такой уровень самоотдачи может произвести на нее впечатление. Однако вышло иначе. Она направила меня к англичанину, который занимал более высокую должность, и показалось, что даже здесь, среди людей, изучавших касту, может действовать традиционная иерархия. Затем женщину унесло людским потоком, который не миновал и англичанина. Как и в любой человеческой группе, здесь были компании людей, которые уже знали друг друга или работали вместе, и ощущалось это уже как не открытая конференция, а семейная встреча, на которой я оказалась случайным гостем.

Во время обеденного перерыва я заметила джентльмена, который сидел в одиночестве напротив компании разговаривающих друг с другом мужчин. Он был индийцем, как и три четверти участников, но отличался от прочих. У него был черный портфель, который выглядел таким деловым и важным на фоне наших рюкзаков. Как и я, он казался аутсайдером среди инсайдеров. Я сразу почувствовала родство.

Его имя – сказал он мне, когда я подсела к нему, – было Тушар. Он родился в Бенгалии и был геологом, сейчас жил в Лондоне. Одет он был более формально, чем все остальные: воротник синей оксфордской рубашки выглядывал из-под его серого твидового пиджака, в густых седых волосах был виден аккуратный боковой пробор, глаза сияли, как луна, на приветливом добром лице все время его разговора.

– По кастовой системе, – сказал он, как бы сообщая мне о статусе какого-то своего знакомого, – я принадлежу ко второй сверху касте. Касте воинов-солдат.

Я смотрела на этого человека, который был не намного выше меня, с тонкой костью, узкими плечами, мягким лицом, скромной осанкой, – и задавалась вопросом, на какой планете этого человека посчитают прирожденным воином? Он был живым доказательством неверного распределения кастовых ролей. Когда-то давно он узнал о своем положении, и, не испытывая особых восторгов по этому поводу, поначалу не смог даже с первого раза правильно написать название касты или, на санскрите, варны, в которой он родился. В то время я еще не знала о четырех варнах и даже того, что касты назывались варнами, поэтому попросила его записать название этой касты для меня. Он написал слова Хатрия, а затем Каястры в моем блокноте.

«Я думаю, что это кшатрий, – сказал он, равнодушием к орфографии этого слова выражая пренебрежение к заложенному в него значению. – Этот вопрос мне самому не совсем понятен. Я вырос в привилегированном обществе. Таким, как мы, с детства твердят, что мы – вторая по положению каста, правящая каста, и мы должны быть счастливы, ведь есть множество людей, стоящих ниже нас».

Но еще мальчиком по дороге в школу он проходил мимо нищих на улицах, просящих денег, и людей, кричащих, что у них нет еды. Его собственная семья имела обед из четырех или пяти блюд – дал и амарант, баранину и чатни, – в то время как менее обеспеченные семьи питались рисом и картофелем, а те, кто ниже их, ели и того меньше.

Трудно было наслаждаться привилегиями, когда они принадлежали лишь малой доле людей. Когда ему было одиннадцать или двенадцать, он начал спрашивать, почему его семья живет в изобилии, а другие – в постоянной нужде. «Не обсуждай эти вещи, – сказали ему старейшины. – Учись. Касты созданы Богом».

Приближалось начало дневных заседаний, обсуждений протестов далитов и корпоративных посягательств на землю адиваси. Мы с Тушаром вернулись в зал, каждый из нас со своей миссией.

Поскольку дело было в Англии, мы получили перерыв на чай, и я снова устремилась к Тушару в толпе. Теперь он выглядел одиноким и нетерпеливым. «Они не ответили на мои вопросы, – сказал он. – Всю свою жизнь я прожил с этим. Ищу ответы о том, как это началось. Я останусь, чтобы услышать больше и больше понять».

Он спросил меня, почему я прилетела из Америки на эту конференцию. Я сказала ему, что хочу понять касту, потому что тоже живу с ней. Поведала, что большинство людей не думают об Америке, как о стране с работающей кастовой системой, хотя налицо все ее признаки. Он выслушал меня и не осудил.

– Все в Индии определяет каста, – сказал он. – Сама индуистская религия поддерживает кастовую систему. Поэтому Амбедкар ушел в буддизм. Для него это стало не бегством, а освобождением. Кастеизм – это лишь иная форма расизма. Бог знает, сколько времени понадобится людям, чтобы избавиться от него.

Мне стало интересно.

– Вы все еще индуист? – спросила я его.

– Я атеист, – ответил он. – С тринадцати лет не принадлежу никакой религии.

– Что думает об этом ваша семья?

– Они считают, что, родившись индуистом, индуистом ты и умрешь. Нельзя убежать от касты. Но у меня свои убеждения. Какая разница, что думают они?

Похоже его заинтересовало то, что я рассказала ему об иерархии в Америке, причем не просто заинтересовало – озадачило и заинтриговало.

– Если в США существует кастовая система, – спросил он, – то где в этой системе ваше место?

Это в той или иной форме звучит при практически каждом знакомстве индийца с другим индийцем. Представители низшей касты знают, что разговор рано или поздно свернет на эту тему, и боятся этого момента. Индийцы будут спрашивать фамилию, род занятий отца, название родной деревни и тот ее район, в котором родился собеседник, – все для того, чтобы разузнать касту того, кто находится перед ними. Они не успокоятся, пока не раскроют положение человека в общественном строе.

Тушар довольно долго ждал момента, чтобы спросить меня об этом, и, вероятно, не сделал бы этого или даже не подумал бы об этом, если бы я не упомянула кастовую систему в Америке. Его удивило это открытие. Похоже, он захотел узнать механизм работы системы в нашей стране и мое место в ней.

Я же не ожидала этого вопроса. Раньше подобных вопросов мне не задавали. Как он мог не знать? Была ли это простая вежливость? Голливуд и средства массовой информации из поколения в поколение транслировали миру унизительные образы афроамериканцев, а это означает, что наша слава идет впереди нас, и не всегда к добру. Так что теперь я испытывала к нему странную благодарность за то, что он смотрел на меня не через кривое зеркало расовых предрассудков. Даже не прибегая к языку касты, любой американец легко бы распознал рейтинг группы, к которой я принадлежу с рождения.

Но здесь передо мной был человек, рожденный в Индии, принадлежащий к высшей касте и скептически относящийся к унаследованному статусу, и этот человек был готов к любому моему статусу. Он не клеил ко мне ярлык и не делал предположений, которые мне каждый день приходится опровергать.

Его вопрос был раскрепощающим в своей невинной бессмысленности. Тем не менее он напоминал прозрение, которое посетило в Индии доктора Кинга почти шестьдесят лет назад.

– Что ж, – сказала я Тушару, – в Америке меня причисляют к низшей касте, американским неприкасаемым. Я американский далит. И я живое доказательство того, что каста – искусственно навязанный конструкт.

Он взглянул с пониманием. Мой ответ стал для него еще одним подтверждением того, что каста – это недуг общества. Впоследствии в каждой моей поездке в Лондон у нас находились темы для разговоров. Он рассказывал об абсурдах кастовой системы, свидетелем которых он был у себя дома.

Он вспомнил студентов-далитов, так и не получивших оценку за свои экзамены. «Тесты не оценивались, – сказал он, – потому что учитель принадлежал к высшей касте и не хотел прикасаться к бумаге, которую трогал далит. Не знаешь, плакать тут или смеяться».

Он рассказал мне о своей коллеге из высшей касты с предыдущего места работы. Она вставала из-за стола и проходила через весь офис, по коридору и за угол, чтобы попросить далита принести ей воды.

«Кувшин стоял рядом с ее столом, – сказал он. – Далиту приходилось подходить к тому месту, где она сидела, чтобы налить ей воды. Это было ниже ее достоинства – самой взять воды со стоящего рядом стола. Это кастовая болезнь».

Он напомнил о горестной зацикленности индийцев на цвете кожи, которая делила на касты внутри касты, о ненависти к более темным индийцам, которые, как правило, но не всегда, принадлежат к низшей касте, и об их страданиях из-за этой не зависящей от них черты, напоминающих страдания афроамериканцев и других цветных людей в Соединенных Штатах и в других уголках мира.

Его старшая сестра оказалась темнее большинства его братьев и сестер, и, когда она достигла возраста ухаживания, ей сказали, что ей нужно кипятить молоко, снимать пенку с кипяченого молока и намазывать ею лицо каждую ночь перед отходом ко сну, прежде чем женихи начнут обивать пороги дома, прося ее руки. «Представьте, – сказал он. – Неделя за неделей. Ночь за ночью. Она знала, что ее отвергнут, поэтому закрывала дверь в свою комнату и горько плакала. Мне было двенадцать, но я до сих пор помню все очень отчетливо. Она вышла замуж, но дело не в этом. Ей не следовало проходить через все это. Это было жестоко».

Мы оба были не на своем месте, каждый по-своему, и поэтому мы могли видеть сквозь иллюзию, которая сформировала и ограничила нас по разные стороны соответствующих кастовых систем. Мы вырвались из матрицы и были убеждены, что можем видеть то, что не могут видеть другие, и что другие тоже могут прозреть, если захотят пробудиться от своего сна.

Мы бросили вызов нашим кастовым предназначениям: он не был воином или правителем. Он был геологом. Я не была прислугой. Я стала писателем. Он бросил вызов своей касте сверху, а я – снизу, и мы встретились в этот момент в Лондоне на нашей собственной Линии Мажино – линии равенства, – находясь по разные стороны одного и того же стремления понять силы, которые должны были определить наше место в жизни, но потерпели крах.

Глава 11

Угроза статусу доминирующей группы и ненадежность верхней ступени

В конце 2015 года два экономиста из Принстонского университета объявили о поразительном открытии – уровень смертности белых американцев среднего возраста, особенно наименее образованных из них, вырос впервые с 1950 года. Это вызывающее недоумение, но тревожное открытие запестрело на передовицах газет и в первых рядах новостных лент по всей стране.

Всплеск случаев ранней смерти среди белых людей среднего возраста пошел вразрез с тенденциями всех остальных этнических групп в Америке. Даже среди исторически маргинализированных чернокожих и латиноамериканцев наблюдалось снижение показателей смертности в течение исследуемого периода времени, с 1998 по 2013 год. Рост смертности среди белых не соответствовал преобладающим тенденциям в остальной части западного мира.

В прошлом веке американцы с каждым последующим поколением добивались увеличения продолжительности жизни благодаря более здоровому образу жизни и достижениям медицины. Но незадолго до начала двадцать первого века уровень смертности среди белых американцев среднего возраста в возрасте от сорока пяти до пятидесяти четырех лет начал расти, поскольку наименее образованные, в частности, все чаще погибали в результате самоубийств, передозировок наркотиков и заболеваний печени в результате злоупотребления алкоголем, по мнению авторов основополагающего исследования Энн Кейс и лауреата Нобелевской премии Ангуса Дитона[247]. Подобные «смерти от отчаяния», как их прозвали экономисты, привели к гибели примерно полумиллиона белых американцев за этот период, а это больше, чем количество американских солдат, погибших во время Второй мировой войны[248]. Люди из этой группы могли остаться в живых, если бы придерживались тенденций предыдущего поколения.

«Эти смерти не должны были случиться, – сказал Кейс на конференции по неравенству. – Эти люди, кто медленно, кто быстрее, сами идут навстречу смерти»[249].

Ухудшение показателей было «устойчивым и достаточно длительным», чтобы в целом повысить уровень смертности среди белых и перекрыть увеличение продолжительности жизни за счет достижений в лечении рака и болезней сердца. Такой поворот обратил вспять «десятилетия прогресса в смертности и был уникальным для Соединенных Штатов, – писали Кейс и Дитон. – Ни в одной другой богатой стране не наблюдалось подобной тенденции».

Для данной группы американцев уровень смертности вырос, в то время как показатели в других западных странах не просто упали, но буквально рухнули. Показатель для белых американцев среднего возраста вырос с примерно 375 на 100 000 человек в конце 1990-х годов до примерно 415 на 100 000 в 2013 году, в то время как в Соединенном Королевстве, например, в то же самое время упал с 330 на 100 000 до 260 на 100 000 случаев. График уровня смертности в ведущих западных странах показывает восходящую линию смертности белых американцев среднего возраста по сравнению с ниспадающей линией их коллег в других западных странах[250].

Что могло объяснить ухудшение перспектив этой группы американцев, ухудшения уникального для западного мира и неожиданного даже для Соединенных Штатов?

Авторы отметили, что с 1970-х годов реальная заработная плата рабочих оставалась неизменной, что привело как к экономической незащищенности, так и к тому, что поколение стало менее обеспеченным, чем предыдущие. Но они признали, что подобный застой произошел и в других западных странах. Они отметили, что сопоставимые западные страны имеют более щедрую систему социальной помощи, которая может предложить страховку, недоступную в Соединенных Штатах. И все же белые американцы не будут единственной группой, затронутой стагнацией заработной платы и хрупкостью системы соцзащиты. «Синие воротнички» из других слоев общества будут в равной, если не большей степени подвергаться риску в моменты экономического кризиса. Уровень смертности чернокожих исторически был выше, чем в других группах, но даже уровень их смертности снижался из года в год. Именно белые американцы среднего возраста все чаще стали умирать от отчаяния.

С кастовой точки зрения, это наименее обеспеченные члены американской доминирующей касты в наиболее неустойчивом положении. На протяжении поколений они могли воспринимать как должное свое унаследованное положение в иерархии и выгоды, которые оно предлагало их предкам.

Тем не менее мы можем недооценивать последствия сдвига в демографии, разрушения профсоюзов, предполагаемую потерю статуса, опасения за свое место в мире и негодования по поводу утраты неприкосновенности, на которую могли рассчитывать их отцы, – и все это в лучшие годы их жизни. Растущая иммиграция из-за Тихого океана и Рио-Гранде, а также восхождение на пост президента чернокожего человека разрушили привычный многим людям мирок, и эти многие, возможно, откликнулись на призыв «вернуть нашу страну» после 2008 года и «снова сделать Америку великой» в 2016 году.

В Америке политологи дали имя этому недугу незащищенности: угроза статусу доминирующей группы. Этот феномен «не является обычной формой предубеждений или стереотипов, которые включают взгляд свысока на чужие группы, которые считаются неполноценными, – пишет Диана Мутц, политолог из Университета Пенсильвании. – Напротив, это порождено чувством, что внешняя группа работает слишком хорошо и, таким образом, представляет собой реальную угрозу для собственного доминирующего группового статуса»[251].

Жертвы, павшие смертью отчаяния, принадлежат к той самой категории людей, которых столетия назад в процессе построения кастовой системы возвышали колониальные элиты. Плантаторы предоставили более высокий статус европейским йоменам и представителям низших классов, создав новую американскую категорию, известную как белые. В прежние времена даже те, у кого не было рабов, писал белый южный писатель У. Дж. Кэш, цеплялись за «дорогое сокровище своего превосходства белого человека, которое было ему даровано рабством; и поэтому были полны решимости держать черного человека в цепях»[252].

К середине двадцатого века белый американский рабочий класс, как писала белая южная писательница Лилиан Смит, «игнорировался и эксплуатировался»[253], и кормили его практически только духовной пищей – гордостью за «белый цвет кожи», отличающий его от цветных.

Выдающийся социальный экономист Гуннар Мюрдал писал, что белые из рабочего класса нуждаются в разграничении каст больше, чем белые из высшего класса. «Это люди, которые склонны агрессивно подчеркивать, что ни один негр никогда не сможет достичь статуса даже самого низшего из белых»[254].

С психологической точки зрения о людях, умирающих от отчаяния, можно сказать, что они умирают от краха иллюзий, от обнаружения дыр в догмате веры в то, что унаследованное, невысказанное превосходство, естественная заслуга перед подчиненными кастами обеспечит им достойное место в иерархии. Они полагались на эту иллюзию, возможно, неосознанно и, похоже, нуждались в ней больше, чем любая другая группа в крайне заточенном на постоянную борьбу за выживание обществе, «в котором постоянным страхом была нисходящая социальная мобильность[255], – писал историк Дэвид Рёдигер. – Можно потерять все, но не белизну».

В разгар Великой депрессии ученый У. Э. Б. Дюбуа заметил, что белые американцы из рабочего класса, как утопающие в круг, вцепились в идею компенсации в виде «публичного и психологического признания», как он выразился. «Им воздавалась хвала, и выражалось почтение за то, что они были белыми»[256]. Они приняли грубую неопределенность трудовой классовой жизни в обмен на гарантию кастовой системы, что, несмотря на любые возможные проблемы, они никогда не окажутся на самом дне.

Американская кастовая система, которая почти с самого начала поддерживала этот класс белых рабочих, «вбила такой клин между черными и белыми рабочими, что, вероятно, сегодня в мире практически нет двух групп рабочих с одинаковыми интересами», поскольку их настолько обособляют друг от друга, «что они не видят с другой группой ничего общего», – написал Дюбуа.

Эта неуверенность уходит корнями в прошлое. В 1832 году рабовладелец из Виргинии заметил, что бедных белых «мало что может утешить в их бедственном положении, кроме цвета лица, определяющего их принадлежность к белой касте»[257]. Когда иерархия строится вокруг потребностей группы, к которой человек принадлежит с рождения, у него может сложиться искаженное восприятие своего места в мире – например может появиться иллюзия, что один человек от природы превосходит других хотя бы потому, что из-за частого упоминания он стал воспринимать данное высказывание как аксиому.

«Никто не мог отнять у вас эту белизну, которая делала вас и ваш образ жизни «привилегированным», – писала Лилиан Смит. – Они могли забрать ваш дом, вашу работу, ваши развлечения; они могли присвоить вашу зарплату, помешать вам получить знания; они могли обложить налогом ваш голос или обмануть вас: они могли, загоняя вас в стресс, сделать вас импотентом, но они не могли снять с вас вашу белую кожу. Она стала самым драгоценным достоянием бедных белых, «оберегом», предотвращающим полное исчезновение вашей личности»[258].

Учитывая, что иерархия была разработана в интересах создавшей ее касты, «основные ограничения на брак, занятия и общественные собрания разделяют две группы на две самовоспроизводящиеся касты таким образом, что белой группе гарантированы более высокие привилегии и более широкие возможности», – писали антропологи У. Ллойд Уорнер и Эллисон Дэвис о биполярной кастовой системе, воплощением которой является Юг эпохи Джима Кроу. Это ставит доминирующую касту «в более выигрышную в плане психологической безопасности позицию… за счет категорически определенного превосходства их статуса»[259].

Ситуация начала меняться в 1960-х годах, когда законодательство о гражданских правах открыло рынки труда для женщин всех рас, иммигрантов из-за пределов Европы и афроамериканцев, чьи горячие протесты помогли открыть двери для всех этих групп. Новые люди восполнили дефицит трудовых ресурсов как раз в тот момент, когда производство находилось в упадке, и теперь каждый рабочий столкнулся с возросшей конкуренцией.

«За несколько жестоких лет, – писал в 1960-х годах обозреватель «Нью-Йорк таймс» Рассел Бейкер о белом англосаксонском протестанте, – он увидел, что его комфортное положение «исключительного» человека американского общества стало социальной обузой, поскольку бывшие изгои и эксплуатируемые наверстывали упущенное за годы угнетения»[260].

Некоторым людям из групп, которые считались низшими по своей природе, удалось достичь определенных высот, некоторые поднялись до уровня людей в доминирующей касте, и один из них в 2008 году добился самого высокого положения в стране. Это заставило некоторых белых американцев, особенно с низким уровнем образования и слабым материальным положением, задуматься о том, может ли утратить ценность такая характеристика, как цвет кожи и приписываемая им раса.

Подчиненная каста существовала испокон веков, и каждый человек имел представление о том, что это за каста, и знал свое положение относительно нее. «[Негр] всегда был той категорией, свое превосходство над которой надо было доказывать, – писала Лилиан Смит о дилемме белого рабочего класса, – а ты не мог доказать свое превосходство, нет, никак не мог». Все эти убеждения и предположения внесли свой вклад в «коллективное безумие, а оно питается полуложью, неправдой и страхом»[261].

Представители доминирующей касты, которых обогнали те, кого они причисляли к низшим, должны были столкнуться с эпическим экзистенциальным кризисом. Положение на одной ступеньке с теми, кого считаешь представителем более низшей касты, воспринимается как понижение собственного статуса. Если в условиях кастовой системы случается такая редкость, как продвижение человека с более низшей ступени, представителями выше расположенных ступеней это воспринимается как собственное падение. Возвышение других равносильно понижению в должности, поэтому борьба за равенство оборачивается понижением статуса.

Если представителю низшей касты удается действительно возвыситься над представителем высшей касты, естественная реакция человека, лишенного врожденного превосходства его касты, – это осознание угрозы самому своему существованию, повышенное чувство беспокойства, замещения, страха за само выживание. «Если то, во что я верил, – неправда, тогда, возможно, я не тот, кем все это время себя считал?» И это неудовлетворенность не только экономического плана – она затрагивает духовные, психологические, эмоциональные уровни. Кто ты, если не можешь быть лучше другого?

«Это великая ложь, на которой заложена их личность»[262], – сказал доктор Сушрут Джадхав, известный индийский психиатр из Лондона, специализирующийся на влиянии кастовой принадлежности на психическое здоровье.

Таким образом, кастовая система делает невольниками положения всех, кто находится в ней. Подобно тому как допущения о неполноценности давят на тех, кто приписан к низу кастовой системы, допущения о превосходстве могут обременять тех, кто находится наверху, неустойчивыми ожиданиями необходимости быть на несколько ступеней выше, всегда руководить и находиться в центре событий, наступать на горло тем, кто может опередить их, возмущаться мыслью о том, что недостойные низшие касты перескакивают через черту и опережают тех, кто рожден для лидерства.

«Вся его жизнь – это одна тревожная попытка сохранить свою касту, – писал лидер далитов Бхимрао Амбедкар из доминирующей касты. – Каста – его драгоценное достояние, которое он должен спасти любой ценой»[263].

Когда люди достаточно долго живут с предположениями, передаваемыми из поколения в поколение как неопровержимый факт, они начинают принимать эти предположения за законы природы и даже не подумают усомниться в них. Они, эти законы, так же верны и ничем не примечательны, как вода, текущая в реках, или воздух, которым мы дышим. В изначальной кастовой системе Индии непоколебимая вера в право рождения укоренилась в сознании высшей касты и «сидит там и по сей день без какой-либо поддержки, – писал Амбедкар, – поскольку им, как водорослям на поверхности пруда, и не нужна иная опора, кроме веры»[264].

Тревоги наименее обеспеченных представителей доминирующей касты мало чем отличаются от тревог первенца, которого родители видят продолжателем семейного дела. У него может не быть ни таланта, ни интереса к этому делу, но он чувствует себя связанным долгом, берет бразды правления в свои руки, даже если младший брат или сестра лучше разбираются в числах и больше заинтересованы в ведении бизнеса, но в условиях семейной иерархии не могут получить заветное место – они родились позже и наследниками не являются. Подобный расклад порождает не всегда оправдывающиеся ожидания в культуре, которая заявлена эгалитарной, но по сути создана в интересах группы людей, которые будут доминировать по праву рождения.

Обычаи и закон так долго разделяли белый рабочий и средний классы, что большинство из них не смогли бы разглядеть сдерживающие факторы, мешающие менее благополучным слоям американского общества добиться успеха. Невидимая рука правительства вмешивалась в жизни белых граждан и не позволяла объективно воспринять положение других групп населения, сея семена раздора и соперничества. Многие, возможно, не осознавали, что реформы Нового курса 1930-х годов, такие как Закон о социальном обеспечении 1935 года (обеспечение страхования по старости) и Закон Вагнера (защита рабочих от злоупотреблений на рабочем месте), по настоянию белых политиков с юга не касались большинства чернокожих рабочих, занятых в ведении домашнего и сельского хозяйства.

Чтобы еще больше увеличить пропасть, было создано Федеральное жилищное управление, в задачу которого входило упрощение процедуры обретения жилья для белых семей за счет выдачи ипотечных кредитов в белых кварталах – эта программа была направлена против желающих покупать дома афроамериканцев за счет отказа в ипотеке в любом районе проживания чернокожих. Данная практика, прозванная красной линией, поощряла или даже требовала ограничительных соглашений, по которым черным гражданам запрещалось покупать дома в белых кварталах.

Эта и другие правительственные программы предоставили родителям, бабушкам и дедушкам, а также прадедушкам и прадедам сегодняшних белых американцев страховочную сетку и поддержку, лишив прародителей афроамериканцев подобных гарантий занятости и подобных же шансов заработать капитал и приумножить благосостояние.

Эти правительственные программы для господствующей касты действовали при жизни многих современных американцев. Для афроамериканцев подобные программы были открыты лишь в конце 1960-х годов, и только на волне выступлений за гражданские права. Более свежие формы санкционированной государством дискриминации, наряду с существовавшим на протяжении поколений отказом невольникам в заработной плате, привели к разрыву в уровне благосостояния, при котором белые семьи в настоящее время в десять раз более финансово обеспечены, чем семьи чернокожие. Если вы не черный и «если вы или ваши родители жили в 1960-х годах и получили ипотечный кредит, – писал Бен Матис-Лилли в Slate, – вы получили от дискриминации прямую и материальную выгоду»[265].

Сам механизм, на котором многие белые американцы имели возможность строить свою жизнь и увеличить благосостояние, был недоступен афроамериканцам, которых всего одно-два поколения отделяли от эпохи рабства и апартеида Джима Кроу. Тяжкое бремя обеспеченных последними двумя обстоятельствами ограничений столь долго лежало на плечах чернокожего населения, что для достижения жизненного успеха работать и экономить им приходилось гораздо больше, чем их соотечественникам-американцам.

Вместо того чтобы поощрять лучшее понимание, как возникли эти различия или рамки, пробуждать сострадание к соотечественникам-американцам, политический дискурс обычно укреплял преобладающие стереотипы о ленивой низшей группе, получающей незаслуженные пособия, тем самым укрепляя несправедливые формальные барьеры и пуще прежнего разжигая досаду в сердцах белых горожан из рабочего класса. Подчиненная каста не имела никакого доступа к «триллионам долларов, накопленным за счет повышения стоимости жилищных активов, обеспеченных федерально застрахованными ссудами в период с 1932 по 1962 год», основного источника современного богатства, писал социолог Джордж Липсиц. «Тем не менее те самые люди, которые извлекают выгоду из их эксплуатации и угнетения, изображают их как особо привилегированных бенефициаров»[266].

Когда рабочие места, собственное жилье и школьное образование наконец стали доступны для подчиненной касты, многие белые из рабочего и среднего класса начали ощущать, что их положение ухудшается, и признавались, что их расизм в сторону афроамериканцев увеличился[267]. При этом они оказались неспособны разглядеть, что неравенство никуда не делось и сохраняется в пользу их группы.

Бессознательная предвзятость: мутация в программном обеспечении

К концу двадцатого века социологи нашли новые способы измерения того явления, что из открытого расизма трансформировалось в скрыто бурлящие противоречия, которые социологи назвали бессознательной предвзятостью. Это был не ожесточенный, оскорбительный расизм, известный до эпохи гражданских прав, а скорее дискриминационное поведение, основанное на подсознательных предубеждениях людей, которые исповедовали равенство и верили в него.

Исследователи обнаружили, что к зрелому возрасту большинство американцев познакомились с культурой, несущей немалый информационный груз об афроамериканцах и других маргинализированных группах. До 80 процентов белых американцев бессознательно предвзято относятся к чернокожим американцам, причем предубеждения настолько автоматические, что начинают действовать, по словам социолога из Гарварда Дэвида Р. Уильямса, еще до того, как человек успевает их обработать[268]. Подобные суждения настолько распространены в американском обществе, что треть чернокожих американцев придерживаются античерных предубеждений против самих себя.

«Все группы расовых этнических меньшинств являются объектами более негативных стереотипов, чем белые, – сказал Уильямс. – Хуже всего смотрят на черных, затем на латиноамериканцев, к которым относятся вдвое отрицательнее, чем к азиатам. Есть иерархия рангов».

Человек какого типа склонен к такой бессознательной предвзятости? «Это замечательный человек, – сказал Уильямс, – который сочувствует плохим вещам, которые произошли в прошлом. Но этот человек все еще американец, и его питали более широкие стереотипы о черных, которые глубоко укоренились в культуре этого общества. Таким образом, несмотря на отсутствие явных расовых предрассудков, такие люди, тем не менее, придерживаются скрытых предубеждений, глубоко укоренившихся в их подсознании. У них есть все эти негативные образы афроамериканцев, поэтому, встречая афроамериканца, пусть они сознательно не испытывают предубеждений, скрытые предубеждения, тем не менее, влияют на их поведение. Это дискриминационное поведение активируется быстрее и без усилий, чем сознательная дискриминация, быстрее, чем открытое заявление о дискриминации в адрес конкретного человека».

«Подобное пугает, – сказал он. – Поскольку это процесс бессознательный, доведенный до автоматизма, люди, которые участвуют в этой бездумной дискриминации, не осознают этого. Они не лгут вам, когда говорят: «Я не относился к этому человеку как-то иначе, я ко всем отношусь одинаково». Сознательно – да, они поступают именно так. Эти неявные предубеждения формируют их поведение способами, о которых они даже не подозревают. Исследования показывают, что от 70 до 80 процентов белых попадают в эту категорию».

Эти реакции автономно активируются при найме на работу, поиске жилья, оказании образовательных и медицинских услуг для низших каст, обособляя их от представителей высших каст и, как и в случае с другими аспектами кастовой системы, часто идут вразрез с логикой. Например, новаторское исследование социолога Дэва Пейджера показало, что желающие трудоустроиться белые преступники имеют больше шансов получить работу, чем афроамериканцы без судимости[269].

В сфере медицины, где дело касается жизни и смерти, афроамериканцам и другим маргинализованным людям при каждом терапевтическом вмешательстве предоставляется меньше процедур и в целом менее качественная помощь, чем белым, сказал Уильямс, специализирующийся на предубеждениях в области общественного здравоохранения. По его словам, из шестидесяти наиболее распространенных процедур, оплачиваемых Medicare, «афроамериканцы получают меньше процедур, чем белые пациенты, даже если у них более высокий уровень заболеваемости». По словам Уильямса, единственные процедуры, которые афроамериканцы получают чаще, чем белые, – это шунтирование при почечной недостаточности, удаление ткани желудка при язве, ампутация ноги и удаление яичек.

Однако предвзятость не содержит ущерба, который она наносит одной группе. Одна из трагических форм бессознательной предвзятости привела к непреднамеренному эффекту, невольно оградив неблагополучные касты афроамериканцев и латиноамериканцев от бедствия, которое принесло невыразимые страдания многим белым американцам. Эмпирические исследования показали, что врачи часто игнорируют сообщения о боли от чернокожих и латиноамериканцев, ошибочно полагая, что у афроамериканцев, в частности, более высокий болевой порог. Это привело к тому, что врачи стали оказывать недостаточную медицинскую помощь или отказывать в приеме обезболивающих темнокожим пациентам, даже больным метастатическим раком – при этом с готовностью прописывали лекарства белым пациентам, сообщающим об аналогичных уровнях боли. Неравенство это настолько велико, что, по статистике, афроамериканцы как группа получают обезболивающие в дозах ниже пороговых значений, установленных Всемирной организацией здравоохранения[270].

Подобно тому как загрязнения вокруг завода ограничиваются не только воздухом, одно только это кастовое неравенство вышло боком для обеих сторон. Недостаточное лечение угнетенной касты приводит к страданиям, которых можно избежать, но в то же время чрезмерное лечение доминирующей касты, возможно, способствовало росту смертности белых американцев, которые становятся зависимыми от опиоидов.

Что еще хуже, общество было менее подготовлено к опиоидному кризису, чем могло бы быть, если бы не упустило шанс заложить прочный фундамент для борьбы со злоупотреблением психоактивными веществами в 1990-е годы, когда эта проблема больше касалась подчиненной касты. От эпидемии кокаиновой зависимости той эпохи с пренебрежением отмахнулись, посчитав ее проблемой городской преступности, а не сигналом социального кризиса и кризиса здравоохранения; проблему ошибочно посчитали расовой, а не общечеловеческой. Решение нашли в том, чтобы криминализовать зависимость, когда наркоманы были подчиненной кастой, что увеличивало уровень массовых заключений и эмиграций, разрушало семьи и привело к тому, что страна оказалась плохо подготовленной к надвигающейся трагедии опиоидной зависимости. Кастовые представления привели к бедствиям по обе стороны кастового разделения и падению общего благосостояния общества.

Данное исключение стоило жизней людей как внизу, так и на вершине иерархической лестницы. Врач Джонатан М. Метцл, проводивший исследование здоровья разочарованных белых в средней Америке, измерил последствия для жизни и смерти решений государства о приостановлении выплаты пособий, рассматриваемых как помощь, по-видимому, не заслуживающим доверия группам меньшинств. В штате Теннесси, например, он обнаружил, что ограничительная политика в области здравоохранения, возможно, стоила жизни 4599 афроамериканцам в период с 2011 по 2015 год, но также стоила жизни 12 013 белых жителей Теннесси, что более чем вдвое превышает потери, понесенные чернокожими жителями.

В своей книге «Белизна как причина смерти» Метцл рассказал о случае с сорокалетним таксистом, который страдал воспалением печени, угрожавшим его жизни. Поскольку законодательный орган Теннесси не принял Закон о доступном медицинском обслуживании и не расширил покрытие страховкой «Медикейд», этот человек не смог получить дорогостоящее лечение, которое было бы доступно ему, окажись он в соседнем Кентукки. Даже на пороге смерти он придерживался убеждения, что не нуждается во вмешательстве правительства.

«Я ни в коем случае не хочу, чтобы мои налоговые доллары платили мексиканцам или дамочкам, сидящим на пособиях, – сказал этот человек Метцлу. – Я ни за что не буду поддерживать «Обамакер»[271] или подписываться на него. Лучше уж умру»[272].

И, к сожалению, так оно и случилось.

Глава 12

Козел отпущения, что несет грехи этого мира

Каждый год в день Йом-Киппур древние евреи брали двух козлов и представляли их Господу у входа в шатер собрания. Затем первосвященник бросал жребий, чтобы определить судьбу каждого козла.

Одного они убивали в жертву Господу, чтобы очистить и освятить святилище. Другого козла отпущения они представляли Господу живым[273].

Первосвященник возлагал обе руки на голову живого козла и перекладывал на него всю вину и проступки израильтян, все их грехи. Затем козла, несущего теперь на своей спине весь груз ошибок израильтян, изгоняли в пустыню, а еврейский народ очищался от грехов для дальнейшего процветания и благополучия.

Козла, изгнанного страдать за чужие грехи, и называли козлом отпущения.

Это был ритуал, который, согласно Левиту, передавался из поколения в поколение и в дальнейшем был принят древними греками. Он выживает не только в индивидуальных взаимодействиях, но и внутри наций и каст. Для древних козел отпущения служил средством исцеления для всего общества. В наше время концепция козла отпущения превратилась из простого носителя несчастья в человека или группу людей, виновных в том, что они принесли с собой беду.

«Это приносит облегчение другим, – писала юнгианский психолог Сильвия Бринтон Перера, – освобождает участников обряда изгнания от их собственных обязанностей и укрепляет в них чувство силы и справедливости происходящего»[274].

В кастовой системе, будь то в Соединенных Штатах, в Индии или в Германии во время Второй мировой войны, низшая каста играла невольную роль козла отпущения, отвлекая внимание общества от его структурных недугов и взяв на себя вину за коллективные несчастья. Фактически их воспринимали как носителей несчастья.

Таким образом, козел отпущения невольно способствует объединению привилегированных каст, желающих, чтобы их считали свободными от порока, ведь существует видимая группа неблагополучных, которая понесет их грехи. «Козлы отпущения в современном понимании, – писала Перера, – это человек или группа лиц, которых можно отождествить со злом или проступком, обвинить в бедах и изгнать из сообщества, чтобы остальные члены общества обрели искупление и невиновность».

Каста козлов отпущения стала необходимой для коллективного благополучия вышележащих каст и для бесперебойного функционирования кастовой системы. Доминирующие группы могут смотреть на изгнанников, как на причину любой превратности судьбы или несчастья, как на представителей наихудших сторон общества. «Возлагая грехи на условного козла, люди испытывают облегчение, – писала Перера, – освобождаясь от бремени, неприемлемого для своих идеалов». Те, кто выше козла отпущения, могут «стоять очищенными и объединенными друг с другом, чувствуя себя благословленными своим Богом»[275].

На юге Америки назначенный козел отпущения был изгнан не в пустыню, а на окраины общества, что практически было попыткой изгнания из человеческой расы. Многие мужчины и женщины из доминирующей касты обвиняли людей, чьим трудом пользовались, в плохих урожаях или скудной прибыли, называли ленивыми людей, которые работали по восемнадцать часов в день для обогащения других, и выражали свое недовольство отметинами на телах тех, кого держали в рабстве.

Кастовая система не щадила никого из касты козлов отпущения. Когда беременных женщин хлестали плетью, «перед тем, как привязывать их к кольям, в земле вырывали углубление, приспособленное под увеличенную форму жертвы»[276], – писал мистер С. Робин из Луизианы, описывая то, чему он был свидетелем.

«Негр становится и козлом отпущения, и наглядным уроком для своей группы, – писал антрополог Эллисон Дэвис. – Он страдает от всех мелких кастовых нарушений, которые задели белых, и становится предупреждением против будущих нарушений»[277].

После Гражданской войны конфедераты обвинили людей, которыми они когда-то владели, в проигрыше в той войне. В XX веке формой ритуального человеческого жертвоприношения перед аудиторией, достигающей порой нескольких тысяч, стало линчевание, которое успели застать некоторые из ныне живущих. Люди приезжали из соседних штатов, белых детей пораньше отпускали с занятий, чтобы они могли присоединиться к своим родителям и посмотреть, как мужчины из доминирующей касты совершают акты садизма над людьми из подчиненной касты, прежде чем повесить их тела на ветви платана. Линчевание почти всегда происходило «от рук неизвестных лиц», проводилось «коллективно, так что винить кого-либо отдельного не представлялось возможным»[278].

«Белые едины в своем видении негров козлами отпущения и подходящими для эксплуатации и ненависти объектами, – писал Гуннар Мюрдал, ведущий социалист-экономист 1940-х годов. – Белая солидарность становится сплоченной, когда дело касается защиты кастового порядка»[279].

Афроамериканцы в качестве козлов отпущения рассматриваются как причина социальных бед. Козлов отпущения обвиняют в высоком уровне преступности, который они сами по себе не вызывают, и в наркотиках, которые они могут использовать не чаще, чем доминирующая каста, но за которые их сажают в тюрьму в шесть раз чаще, чем белых, обвиняемых в аналогичных преступлениях. Тысячи афроамериканцев находятся за решеткой за то, что владели веществом, которое теперь бизнесмены из доминирующей касты обращают в богатство в индустрии марихуаны и ее производных.

В Соединенных Штатах и в Индии люди из доминирующей касты обвиняют в профессиональных проблемах или отказе в поступлении в колледж маргинализованных людей из низшей касты, хотя афроамериканцы в Соединенных Штатах и далиты в Индии редко имеют возможность решать, кто получит место в корпорации или университете. В Соединенных Штатах афроамериканцы практически не могут нанести такой ущерб занятости и высшему образованию: афроамериканцев попросту недостаточно для того, чтобы попасть на все должности, которые мечтает занять каждый член доминирующей касты.

Примечательно, что антидискриминационная политика так называемых позитивных действий начала работать в результате движения за гражданские права, в котором участвовали представители низшей касты и их белые союзники. Анализ происходящего в последние десятилетия показал, что именно белые женщины и, следовательно, белые – не афроамериканские, семьи больше прочих категорий заинтересованы в исправлении многовековой несправедливости по отношению к представителям низшей касты[280]. Поиском козла отпущения легко заменить попытку определения структурных сил, усложняющих жизнь большинства американцев в интересах не столь многочисленных представителей доминирующей касты. В результате вина за постигшие общество беды возлагается на группы, обладающие наименьшей властью и влиянием на политическую жизнь страны. Это предоставляет полную свободу действий тем, в чьих руках находится реальная власть, тем, кто извлекает выгоду из подобной дискриминации. Такая ситуация усугубляется в периоды экономической напряженности, когда наименее защищенные представители доминирующей группы нападают на меньшинство «из-за структурных экономических проблем, которые принесли несчастье обеим категориям, – заметил один социолог, – и в возникновении которых они обе не виноваты»[281].

* * *

Человеческое стремление винить в своих несчастьях находящуюся в немилости группу аутсайдеров создает опасность как для этой, так и для привилегированной группы.

Осенним вечером в октябре 1989 года супружеская пара из пригорода Бостона, ожидая в декабре своего первого ребенка, ехала домой из родильного отделения. Муж, двадцатидевятилетний Чарльз Стюарт, был сдержанным и амбициозным управляющим магазина роскошной меховой фабрики в центре города. Его жена, тридцатилетняя Кэрол Димайти Стюарт, была миниатюрным и общительным адвокатом. Они купили двухэтажный дом в пригороде и уже решили, что, если родится мальчик, назовут его Кристофером. Они оба были детьми представителей доминирующей касты, которые смогли вырасти из скромных «синих воротничков», и совсем недавно отметили четвертую годовщину свадьбы.

В тот вечер они ехали домой через район Роксбери, который был местом обитания европейских иммигрантов и после Второй мировой войны заселялся в основном чернокожим, бедным и рабочим классом, опустошенным войной с наркотиками. Муж, который в тот вечер вел их «Тойоту», выбрал несколько окольный маршрут. На светофоре в районе Мишн-Хилл машину обстреляли, в результате жена была ранена в голову, а муж – в живот, причем оба с близкого расстояния. Муж, который был в менее плачевном состоянии, чем жена, позвонил в полицию со своего автомобильного телефона. Его супруга скончалась в больнице от тяжелых ран. Их ребенок родился в последние часы жизни жены, на два месяца раньше срока, и был назван Кристофером, как того желали его родители. Он прожил всего семнадцать дней.

В ночь стрельбы Чарльз Стюарт сообщил полиции, что негр с хриплым голосом и в спортивном костюме дорвался до машины, ограбил и застрелил водителя и пассажирку. Трагедия вызвала у людей страх и ужас в Бостоне и по всей стране. Отчаянный звонок мужа в полицию неоднократно транслировался по телевидению, как и видеозапись, на которой видно, как санитары вытаскивают смертельно раненную женщину из «Тойоты».

Возмущенные невероятной трагедией, горожане в едином порыве открыли массовую охоту. Мэр Раймонд Флинн пообещал «привлечь животных к ответственности» и приказал задействовать в расследовании всех свободных детективов. Офицеры прочесали Роксбери, останавливали и обыскивали каждого мужчину, подходящего под описание, то есть почти каждого из нескольких сотен чернокожих мужчин. Охота на подозреваемого стала почти единственной их целью на следующие несколько недель. Был задержан безработный чернокожий мужчина тридцати девяти лет от роду и с криминальным прошлым, которого Чарльз опознал в числе подозреваемых. Народ стал требовать смертной казни.

В течение нескольких месяцев официальные лица почти не обращали внимания на несоответствия в поведении мужа, уделив все внимание версии, соответствующей их ожиданиям. В ночь стрельбы Чарльз тринадцать минут бесцельно ездил по кругу, разговаривая с диспетчером, вместо того чтобы вернуться в больницу, которую пара недавно покинула, утверждая, что не узнает никаких достопримечательностей в городе, в котором он жил всю свою жизнь. «Он ни разу не попытался утешить свою жену, не называл ее по имени, – пишет журнал «Тайм». – В машине «Скорой помощи» по пути в больницу он интересовался только серьезностью собственного ранения, не удосужившись спросить о состоянии жены»[282].

Незадолго до этого он оформил несколько страховых полисов на свою молодую и здоровую жену. После выписки из больницы он собрал деньги на одном из них и сразу купил новую машину, «Ниссан Максима», и пару женских бриллиантовых серег за тысячу долларов. Оказалось, что он задерживался в пятницу вечером на работе и рано уходил из дома, к огорчению своей жены, в последние несколько месяцев перед ее смертью. Его видели с молодой блондинкой, которая летом работала в меховом магазине и которую он уговорил позвонить ему в больницу, хотя она категорически отрицала отношения, когда история стала достоянием общественности. Он говорил друзьям, что не хочет ребенка, что отцовство помешает его карьерному росту.

Эти противоречивые детали, тем не менее, были недостаточно убедительны, чтобы опровергнуть устоявшиеся предположения по этому делу. Но в ночь стрельбы был задействован третий человек, и незадолго перед Рождеством этот человек раскололся. Это был брат мужа Мэтью. Чарльз заранее планировал, что Мэтью встретит машину в условленном месте в ночь стрельбы. Перед приездом брата Чарльз остановил машину и выстрелил жене в голову, после чего нацелил пистолет на себя, намереваясь прострелить себе ногу, но вместо этого попал в торс. Чарльз сказал своему брату забрать драгоценности Кэрол, кошелек и пистолет, ставший орудием убийства, и избавиться от этих улик. Это будет похоже на ограбление, о котором он позже сообщит в полицию.

Но потом брата стали терзать муки совести, и он рассказал обо всем другим членам семьи. Он сказал, что думал, что, получив кошелек и пистолет, помогает своему брату в мошенничестве со страховкой, а не в заговоре с целью убийства. До Чарльза Стюарта дошли слухи, что его брат планировал обратиться в полицию и дать показания против него в обмен на неприкосновенность. Когда, уже в январе, расследование вышло на мужа, он совершил самоубийство, прыгнув с моста Тобин в реку Мистик-ривер. Его брат Мэтью позже признал себя виновным в заговоре и хранении огнестрельного оружия, среди прочих обвинений, и отсидел три года в тюрьме.

В конце концов, вся вина за смерть женщины была на ее муже, но кастовая система стала его невольным сообщником. Он знал, что может рассчитывать на то, что кастовая система начнет действовать по заложенной в ней программе, что люди с готовностью примут его версию, если преступник будет чернокожим. Все поверят человеку из доминирующей касты, обратят свое возмущение на людей из касты подчиненной, а не на него, будут считать, что исключительно каста козлов отпущения способна на подобную низость, и это отвлечет от него общественные подозрения. В эту историю должны были поверить, несмотря на все ее шероховатости и общую неубедительность, для народа она будет звучать правдоподобно. Любая симпатия будет на его стороне, а не на касте козлов отпущения, которая несет бремя чужих грехов независимо от протестов.

Кастовая система прикрыла Чарльза Стюарта и породила угрозу жизни Кэрол Димайти Стюарт, как это бывало с белыми женщинами на юге Джима Кроу, где мужья и любовники знали, что чернокожего мужчину можно обвинить во всем, что постигло белую женщину, и доминирующая каста предпочитала обвинить его. Это не значит, что какая-то группа населения более склонна к преступлениям или мошенничеству, чем другая. Это означает, что одним из наиболее тревожных аспектов кастовой системы и субъективности правосудия, которую она порождает, является то, что она делает общество менее безопасным, позволяя виновным избегать наказания, перекладывая вину на другого. Кастовая система дарует нам ложное утешение, иллюзорное чувство безопасности, заставляет думать, что мы автоматически отличим плохих парней от хороших.

Возможно, ничто не могло спасти жизнь Кэрол Стюарт, учитывая мужчину, за которого она вышла замуж. Мы никогда не узнаем правду. Если бы муж не мог полагаться на стереотип о высокой преступности черных, если бы он не мог рассчитывать на инстинктивное оскорбление низшей касты и соответствующую презумпцию добродетели господствующей касты, если бы он не мог рассчитывать, что кастовая система встанет на его сторону, возможно, он действовал бы не так нагло и пошел бы на менее категоричные меры, например развод. Возможно, он не думал бы, что можно безнаказанно совершить что-то столь отвратительное и уйти от наказания. Возможно, его жена и сын не погибли бы, по крайней мере не в ту ночь и не таким образом, если бы он с самого начала рассчитывал, что под подозрением в первую очередь окажется настоящий преступник.

* * *

Десятилетия спустя, в период волнений, которые вызвали в обществе выборы 2016 года, Энтони Стефан Хаус, 39-летний проект-менеджер из Остина, штат Техас, собирался отвозить свою восьмилетнюю дочь в школу. Было около семи утра 2 марта 2018 года. Что-то побудило его пройти к входной двери, и, переступив порог, он заметил на крыльце сверток. Когда он поднял его, сверток взорвался. Мужчина умер вскоре после прибытия в больницу[283].

Сначала его смерть по очевидным причинам была признана убийством, но расследование быстро свернулось. Хаус был афроамериканцем, живущим в квартале чернокожих и латиноамериканских рабочих, в восточной части Остина, наводненной старыми ранчо и бродягами. Полиция решила, что взрыв может быть связан с наркотиками. Возможно, бомба была заложена в качестве возмездия для торговца наркотиками, но преступники перепутали адрес. Они переключились на другую версию – возможно, убитый сам взорвал бомбу. По этой теории жертва обвиняется в его собственной смерти.

«Мы не можем исключить версию, что мистер Хаус сам сконструировал бомбу и случайно ее взорвал. При таком раскладе смерть наступила в результате несчастного случая»[284], – сказал помощник начальника полиции Джозеф Чакон.

«Исходя из того, что мы знаем прямо сейчас, – сказал журналистам исполняющий в то время обязанности начальника полиции Брайан Мэнли в день смерти Хауса, – у нас нет оснований полагать, что данный случай каким-то образом имеет отношение к террористической атаке, а не является отдельным инцидентом»[285].

Эти предположения обернутся трагическими последствиями. Десять дней спустя семнадцатилетний Дрейлен Мейсон, старшеклассник, который был лучшим бас-скрипачом Молодежного оркестра Остина, обнаружил посылку у дверей родного дома. Стоило ему занести находку внутрь, она взорвалась, убив его и тяжело ранив его мать. Они тоже были афроамериканцами. Позже тем же утром, в нескольких милях от этого дома, тяжелые ранения получила семидесятипятилетняя латиноамериканка Эсперанса Эррера, в руках которой взорвался пакет, обнаруженный ею у порога дома ее матери.

Только тогда, через десять дней после первого взрыва, полиция Остина начала предупреждать граждан о необходимости соблюдать меры предосторожности с неизвестными пакетами. Серийный террорист-подрывник оставался на свободе в Остине с момента первого взрыва бомбы. Взрывы теперь рассматривались как возможное преступление на почве ненависти. Тот факт, что жертвы были чернокожими и латиноамериканцами, означал, что некоторые люди могли при желании держаться подальше от взрывов. Это работало, пока подрывник не начал организовывать атаку на другие группы населения. Менее чем через неделю на другом конце Остина два белых человека двадцати лет от роду пострадали во время прогулки по зажиточному белому кварталу, когда рядом с ними взорвалась бомба, приведенная в действие растяжкой.

Через два дня после этого на ленте конвейера на складе «Федэкс» взорвалась бомба, а на складе компании была обнаружена еще одна бомба, которая не успела взорваться. Теперь полиция работала на полную. Камеры видеонаблюдения поймали изображение человека, который заложил последние из обнаруженных бомб, и зафиксировали номерной знак на его машине. Полиция начала отслеживать его по мобильному телефону. Они обнаружили, что подозреваемым был 23-летний безработный белый мужчина по имени Марк Кондитт, происходивший из консервативной христианской семьи. На следующий день после взрыва на складе «Федэкс» группа спецназа прибыла к его дому. Загнанный в угол офицерами, Кондитт подорвал в своей машине бомбу и погиб.

Эффективная работа полиции привела к тому, что террориста обнаружили в течение суток, чему немало способствовало изменение тактики самого подозреваемого, а также возросшая после перехода кастовых барьеров оперативность действий. Начальник полиции извинился перед чернокожими гражданами и семьей первой жертвы, которую представили подозреваемым в его собственной смерти. Но афроамериканские жители, каста козлов отпущения, остались с давними вопросами, ответов на которые они ждали каждый день: почему полиция не обратила внимания на первые случаи подрыва бомб, когда погибли и пострадали цветные люди? почему они проигнорировали потенциальную угрозу? почему власти ждали десять дней, прежде чем предупредить общественность? почему они упустили драгоценное время, обвинив первую жертву в собственной смерти?

«Какой же бардак царит в полиции, если она на полном серьезе считает, что человек может совершить такое сам? – сообщила «Вашингтон пост» Фатима Манн, защитница бедных семей в Остине. – Это оскорбительно, грязно и непорядочно».

Козел отпущения, как и первая жертва в Остине, по определению считается расходным материалом. Люди могут начать игнорировать трудности, с которыми сталкиваются те, кто считается ниже, если замечают, что проблемы подчиненной касты не касаются их самих; в их глазах такие проблемы обретают расовый или национальный, а не общечеловеческий масштаб, а ведь подобные заблуждения могут грозить опасностью всем категориям населения.

В конце 2013 года в прибрежных странах Западной Африки вновь вспыхнула злобная инфекция. В гвинейской деревне умер восемнадцатимесячный мальчик. Его мать, бабушка и сестра вскоре умерли от тех же геморрагических симптомов Эболы, одной из самых страшных болезней, известных человечеству.

Скорбящие, которые собрались на похороны бабушки, вернулись в свои деревни уже носителями вируса, и оттуда лихорадка Эбола начала уничтожать семьи и деревни в Либерии, Гвинее и Сьерра-Леоне, а также убивать врачей, лечивших больных. Любой, кто подвергался наименьшему воздействию, должен был следовать тщательно продуманному протоколу защиты, что было практически невозможно в сложившихся реалиях, и по-прежнему опасаться, что открытая царапинка на кончике пальца может обречь его на вирус, который гарантировал мучительную смерть и от которого тогда не было широко проверенной вакцины.

Вирус бушевал в Западной Африке, на которую западный мир смотрел в основном с жалостью и отстраненностью. В понимании жителей Запада этот континент был обречен на постоянные страдания и напасти. Это были страны, лишенные своего населения во время трансатлантической работорговли, затем завоеванные и колонизированные, а сейчас все еще восстанавливающиеся после дестабилизации и войн, вызванных этими потрясениями.

С точки зрения жителей других континентов, такие плачевные обстоятельства, как слабо развитое здравоохранение и сохранившиеся с первобытных времен погребальные обычаи этих африканских стран, навлекли на их жителей эту чуму. Вирус распространялся при контакте с жидкостями организма инфицированного человека, у которого проявлялись симптомы, и инфицированных людей должны были помещать на карантин в изоляторы. Но некоторые жители деревни не решались разлучаться с близкими в их последние дни и оставались рядом с ними или, не имея возможности доставить их в больницу из деревень, пытались сами ухаживать за больными родственниками. Замечательная близость и сплоченность демонстрировала, что семейные узы могут быть сильнее страха болезни и смерти. Это тоже ставили им в вину.

Вдали от деревень на страницах западных газет появились бесчеловечные фотографии умирающих пациентов, изображения, которые лишали их достоинства в последние часы их жизни. У многих жителей Запада они вызывали тихую печаль, если вообще какие-то эмоции могли проникнуть в их комфортный мирок по поводу несчастья, случившегося где-то далеко за океаном. Не всех, однако, смерть тысяч человек оставила равнодушными, и отважные люди с Запада, такие как «Врачи без границ», прилетали в Африку, чтобы помочь больным. Но далеко не все силы западной науки были брошены на поиск лекарства. Это была всего лишь очередная проблема, возникшая на забытом богами Африканском континенте, где обретались люди низшей касты, а не основная забота западных держав.

Вот только вирус не знал о расовых и географических границах, и в конце лета 2014 года несколько американских гуманитарных работников, находившихся в пострадавшем регионе, сами заразились лихорадкой. Предупрежденные об угрозе существованию, Соединенные Штаты направили миллионы долларов помощи и три тысячи военнослужащих для обеспечения инфраструктуры и безопасности пациентов.

Затем в сентябре 2014 года на рейс из Либерии в Брюссель сел мужчина, который был намерен лететь в Даллас, чтобы воссоединиться со своим партнером и сыном. Сам того не подозревая, он был носителем вируса. Он стал первым заболевшим Эболой в Соединенных Штатах.

Больница Далласа, не подготовленная к вирусу, бушующему на другом полушарии, выдала мужчине антибиотики и отправила домой, когда он пожаловался на симптомы. Позже его состояние ухудшилось, он вернулся и умер в течение десяти дней после того, как ему был поставлен окончательный диагноз. Вскоре после этого вирус обнаружился у двух ухаживающих за ним медсестер. Паника началась, когда в новостях сообщили о местонахождении одной из медсестер, которая, как оказалось, за несколько дней до постановки диагноза коммерческим самолетом летала в Кливленд и обратно. Несколько дней спустя кабельные новостные каналы прервали регулярную передачу, чтобы в прямом эфире показать, как ее перевозят специальным рейсом для лечения из Далласа в Атланту. Бедствие, которое раньше казалось проблемой другой планеты, теперь началось в Соединенных Штатах.

В октябре того же года, вскоре после постановки первого на американской земле диагноза и почти через год после того, как жителям Западной Африки пришлось в основном справляться самостоятельно с помощью добровольных медицинских работников, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов организовало американскую фармацевтическую компанию для начала срочного поиска антивируса от Эболы. В течение следующих нескольких месяцев диагноз поставят еще восьми пациентам в Соединенных Штатах, лечение и состояние которых будут тщательно отслеживаться в новостях.

Эпидемия 2014 года поразила 28 тысяч человек и унесла жизни более 11 тысяч человек в результате самой крупной вспышки лихорадки Эбола, которую когда-либо видел мир. Вирус страшным, но эффективным способом заставил жителей планеты почувствовать взаимосвязь друг с другом. Расстояние и география могут сдерживать Эболу какое-то время, но Эбола не распознает расу, цвет кожи, касту или национальное происхождение. Несмотря на все различия, люди оставались людьми, и любой из них, из нас, мог стать носителем пугающе эффективного вируса. Инфекция изначально не рассматривалась как глобальный человеческий кризис. Страдали находящиеся в другом полушарии жители Западной Африки с неэффективными системами здравоохранения. Но лихорадка Эбола и подобные ей потенциально масштабные катастрофы, которые обрушатся на мир через шесть лет, всегда могут напомнить людям, что все мы относимся к одному виду, общего в нас больше, чем различий, мы взаимосвязаны и влияем друг на друга больше, чем нам иногда хочется верить. Эбола была просто шепотком, предупреждением о том, что должно было произойти далее.

Глава 13

Неуверенная в себе альфа и цель аутсайдера

Вест-хайленд-терьер с момента развода начал сильно хулиганить. Ему было чуть больше года, и он стал кусаться и рычать, когда предполагаемый вожак стаи в лице моего первого мужа ушел из дома. Вести не очень хорошо воспринял нарушение общественного порядка в семье, боялся, что его мир рухнул, его существование поставлено под угрозу, и выразил свое недовольство старому альфе, первому мужу, вцепившись ему в нос в момент короткого визита. Мне нужно было решить, что делать, если я оставлю Вести, что для меня было единственным выходом.

Я решила, что ничего не потеряю, посоветовавшись с собачьим бихевиористом, и нашла специалиста по вест-терьерам, проживающего в Калифорнии. Я ожидала от нее списка инструкций о том, как лучше управляться с терьером. По факту же я получила краткий экскурс в мир собачьей иерархии и способов их взаимодействия друг с другом, проявлений доминирования или подчинения для выживания и благополучия стаи.

Социальная иерархия и словарь волков и собак пронизывают всю нашу культуру: альфа-самец, аутсайдер, волк-одиночка, менталитет стаи – отчасти благодаря нашим наблюдениям за собаками, которые могли быть нашими питомцами, и кажущимися параллелями внутривидового взаимодействия человеческого общества и собачьей стаи. Современные кинологи пытались исправить искаженное, но прочно вошедшее в общественное сознание понимание термина «альфа-самец» как «король мира, громко заявляющий всем о своей доминирующей позиции».

Истинные альфы, по словам бихевиориста, это бесстрашные защитники от внешней угрозы, но у них редко возникает нужда отстаивать свое место в стае, проявлять агрессию, отдавать лаем приказы или использовать физические средства контроля. Пусть я и никогда не ударила бы собаку и не стала тянуть ее за ошейник, как иногда поступают владельцы, желающие продемонстрировать питомцу свое альфа-положение, все же иногда у меня не хватало выдержки, и даже грозные крики «Нет! Нельзя!» не останавливали Чи-Чи, если тому вздумалось пожевать очередную пару моих босоножек.

– Люди часто совершают такую ошибку, – объяснила мне бихевиорист. – Мы относимся к ним как к детям, хотя по факту это стайные животные, которые будут реагировать на сигналы альфы. Человек-альфа никогда не должен повышать голос. Собаки не понимают этого сигнала.

– Если вы начинаете повышать голос, чтобы привлечь их внимание, – продолжала она, – собака никогда не увидит в вас лидера. Вы уже проиграли. Настоящая альфа никогда не будет вести себя подобным образом, да ей и не приходится. Если так называемая альфа прибегает к повышению голоса, это сигнал о том, то она вообще не контролирует ситуацию.

Настоящие альфы обладают властью за счет спокойного контроля за теми, кто зависит от них. Они устанавливают свой ранг еще в щенячьем возрасте и с помощью древних сигналов заявляют о своей силе и лидерских способностях. Непосредственно к проявлению силы они прибегают лишь в крайних случаях. Альфа обычно первой притрагивается к еде, она же решает, кто будет есть следом и в какой очередности, внушая доверие гарантиями безопасности и благополучия стаи. Альфа не обязательно самый крупный или самый быстрый пес – обычно это самая уверенная в себе особь, которая может наказать другого члена стаи брошенным взглядом или тихим голосом. Истинная альфа обладает внутренней спокойной силой и твердо знает, когда ее можно применить и в каких количествах.

Вы понимаете, что перед вами ненастоящий альфа или, иными словами, вы столкнулись с неуверенной в себе альфой, если этому человеку приходится кричать, орать, запугивать или атаковать подчиненных, чтобы призвать их к соблюдению порядка. Такой человек не пользуется лояльностью или доверием подчиненных, он подвергает опасности всех членов своей стаи из-за демонстрации собственной уязвимости, страха и недостатка мужества.

Бихевиорист дала мне ряд заданий, чтобы установить мою роль, и заверила, что, как только мой терьер увидит во мне альфу, установятся необходимые отношения, причем, вероятно, навсегда. Первоочередной задачей было внести упорядоченность, последовательность и твердость в мои нежные отношения к питомцу.

Первое упражнение состояло в том, чтобы дать ему понять, кто контролирует средства его выживания – пищу. Во время следующего кормления я должна была протянуть ему миску с едой, держась за нее, а затем резко убрать, чтобы дать ему понять мою роль, и только потом поставить перед ним еду, чтобы он мог насытиться. Поначалу такой трюк не давал ему покоя, но позже он приспособился. В следующем упражнении я должна была держать руку на миске с едой непосредственно все время приема пищи. Это он тоже усвоил. Последнее упражнение заключалось в том, чтобы поставить миску с едой, подержать миску, а затем положить руки в еду, пока мой пес ел, чтобы дать ему понять, что я не боюсь ни его, ни того, что он может сделать. Нельзя сказать, что я обрадовалась, узнав о таком упражнении.

– Вы же видели, какого размера у этой породы зубы, не так ли? – спросила я, выслушав инструкцию.

– Да, знаю, – ответила она. – Он не станет кусать руку, которая его кормит.

Когда пришло время для этого последнего упражнения, я поставила миску и держала в ней руки, пока он ел. И тут я обнаружила, что есть причина, по которой поведение собаки встроено в наш язык. Собаки – безусловно, и люди – если они достаточно мудры, не будут кусать руку, что их кормит.

Бихевиорист также порекомендовала мне подумать о том, чтобы завести еще одну собаку. Вести – особая социальная порода, и ему было бы лучше с товарищем. При всей моей любви к вести, я чувствовала, что одного энергичного терьера мне хватает с избытком, и искала нежную, спокойную породу. Выбор пал на Софи, гаванскую болонку. Это был трехфунтовый комок шерсти, который с щенячьей легкостью мог поместиться в моей сумочке.

Я взяла Чи-Чи с собой, когда пошла за Софи, и поначалу он принял ее спокойно. Пока мы с ней не вернулись домой. Неуверенный в том, какое место в доме займет незваный гость, он начал утверждать свое альфа-положение. Стоило мне отвернуться, он загонял ее под комоды и шкафы. Во время кормления он отталкивал ее от миски с едой.

Однажды он подошел, чтобы в очередной раз оттолкнуть ее от миски с едой, и она напряглась, насторожившись, в тени нависшей над ней фигуры, и издала металлическое, едва слышное рычание – первый звук за все время ее пребывания в доме. Чи-Чи вздрогнул, пораженный этим поворотом. Его уши сжались, как и, похоже, его эго, и он побрел обратно к своей миске с едой, зажав хвост между ног. С этого дня Софи была за главную.

С этого момента именно она будет первой есть, первой входить в дверь, всегда на шаг опережать его во время прогулки. Хотя, даже подросшая, она была вдвое меньше него, при желании она могла прижать его к стене, чтобы поставить на место, и всякий раз, когда она ругала его или загоняла в угол, он отступал и подчинялся, а затем подталкивал ее носом, прося поиграть с ним. Вести был неубедительным альфой, эта роль ему не шла, в отличие от роли расслабленной и довольной жизнью беты, весело махающей хвостом, беззаботной и свободной. Он стал обожать Софи и оберегать ее. Теперь, когда между ними была установлена иерархия и каждый занимал должности, соответствующие их сильным сторонам, в доме воцарились порядок и мир.

Мы обязаны своими ошибочными представлениями об альфа-поведении исследованиям больших групп волков, помещенных в неволю и вынужденных бороться за доминирование или подчиняться. В природе волчьи стаи, скорее всего, состоят из расширенных семейных систем, групп от пяти до пятнадцати волков, возглавляемых альфа-самцом и альфа-самкой, которым стая доверяет и имеет основания доверять для всеобщего выживания.

– Главная характеристика волка альфа-самца – спокойная уверенность, тихая внутренняя сила, – сказал экологу Карлу Сафину Ричард Макинтайр, исследователь поведения волков в Йеллоустонском национальном парке. – Вы знаете, что лучше для вашей стаи. Вы подаете пример. Вас это вполне устраивает. Вы оказываете успокаивающее действие на других членов стаи[286].

Таким образом, другие члены стаи, различные бета– и гамма-волки, могут выполнять свои задачи с большей уверенностью в мудрости альфы. В самом низу иерархии находится омега, аутсайдер, волк самого низкого ранга, возникающий из-за естественных черт личности, отличающих его от других членов стаи. Омега обычно ест последним и служит своего рода придворным шутом, на котором, спуская излишнюю агрессию, могут отыграться другие волки. Он несет на себе всю тяжесть напряженности, с которой они сталкиваются в дикой природе, где они подвергаются нападению со стороны хищников или конкурирующих стай, а также в тяжелые времена во время охоты за добычей.

Омега действует как «своего рода социальный клей, позволяющий выплеснуть застоявшееся напряжение без реальных военных действий»[287], – писал защитник волков. Омега настолько важен для структуры стаи, что, теряя омегу, она вступает в «длительный период траура», заметил защитник природы, «во время которого вся стая перестает охотиться и просто с несчастным видом лежит без дела», словно не имея никаких причин продолжать активность.

Потеря омеги может поставить под угрозу социальную сплоченность и существование всей стаи в целом. В некоторых случаях найти нового омегу становится очень непросто. Появление новой омеги означает понижение в должности для одного из членов стаи от среднего до низшего уровня. В любом случае стая дестабилизирована. В конце концов, эти роли назначаются не искусственно на основе внешнего вида определенного волка, как это бывает у некоторых других животных, а определяются по совокупности внутренних личностных черт, которые естественным образом проявляются при формировании стаи.

Люди могли бы многому научиться у собак. Великая трагедия нашего вида заключается в том, что людей часто назначали или считали подходящими для альфа-должностей – генеральных директоров, защитников, тренеров, режиссеров фильмов, президентов колледжей или стран не столько на основе врожденных лидерских качеств, сколько по исторически сложившимся обстоятельствам, на основе того, что они родились в доминирующей касте или в правильной семье в доминирующей касте. Общество полагало, что только представители определенной касты или пола, религии или национального происхождения обладают врожденными способностями или безусловным правом на то, чтобы быть лидерами.

Это трагедия не только для многих забытых альф из маргинализированных групп, с нераскрытыми или непризнанными талантами, которым приходилось наблюдать, как на руководящие должности назначают неуверенных в себе или плохо подходящих альф. Это трагедия не только для оказавшихся не на своем месте альф, которые не могут прыгнуть выше потолка, хотя изо всех сил пытаются руководить недовольными сотрудниками, которые не испытывают к ним уважения. Это трагедия для человечества, которое лишено блага естественно избранных альф, которые могли бы руководить миром с состраданием и мужеством, которые являются отличительными чертами прирожденного лидера – и неважно, мужчины они или женщины, какая у них религия, происхождение или каста, если они – альфы на своем месте.

Глава 14

Вторжение касты в повседневную жизнь

Отец с маленьким сыном сидели в ресторане в Окленде в один из тех редких после развода родителей дней, которые они могли провести вместе. Маленький мальчик сделал заказ, который, как ему казалось, сможет осилить, но, когда официант принес еду, заявил, что будет только стакан сока. Отец беспокоился о том, что распад семьи может не лучшим образом сказаться на душевном состоянии сына, и хотел сохранить прежнюю стабильность и порядок в жизни своего маленького мальчика.

Он хотел придерживаться тех же стандартов, которые были у них раньше, показать, что надо проявлять благодарность за пищу на их столах и есть то, что дал им этот день, придерживаясь правил, которые были заложены в их еще единой семье. В основном он хотел, чтобы его сын получил пищу и не возвращался к матери с пустым животом, наполненным только соком и легкой закуской. Он вспомнил, как сам в детстве наедался сладостей и у него не оставалось места для еды.

Чего он не мог сказать своему сыну в данный момент, но должен будет сказать ему позже, когда мальчик подрастет и больше узнает о мире, так это то, что ему надо научиться жить с оглядкой на авторитет. Однажды он из очаровательного малыша вырастет в чернокожего подростка, а потом и во взрослого мужчину, и уважение к авторитету, следование правилам может обеспечить ему спокойную жизнь.

Это был его единственный ребенок, самый драгоценный для него человек в мире. Мальчик был таким милым, невинным и непосредственным. Как он мог сказать ему, что мир, его страна видят в нем угрозу? В какой момент он должен будет разбить ребенку сердце?

Должен ли родитель по чуть-чуть выдавать горькую правду, осторожно, чтобы не нанести серьезного вреда спонтанным признанием? Следует ли родителю посидеть с ребенком и как следует это обговорить? Вы могли бы возразить, что чем раньше ребенок узнает расклад, тем подготовленнее он будет в дальнейшем и тем меньше травм нанесет ему истина. Может быть, родителю следует как можно дольше держать рот на замке, не забирать у ребенка детство. В конце концов, у детей впереди длинная жизнь, десятилетия, чтобы узнать правду и свыкнуться с ней.

Может быть, лучшее, что может сделать любящий родитель, – это потянуть время, подождать, пока не грянет гром, кто-нибудь с детской площадки не бросит в сторону ребенка слово на букву «н» или учитель остановит его, бегущего по коридору – его, а не бегущих белых одноклассников. Тогда маленький человек поймет, что происходит что-то неправильное, и захочет разобраться в причинах.

В 2014 году Тамиру Райсу было всего двенадцать лет, когда офицеры застрелили его, застрелили всего через несколько секунд после того, как заметили, как он играет с духовым ружьем в парке Кливленда, хотя Огайо был штатом, где разрешено свободное ношение оружия, а игрушечное оружие – заманчивая вещь для всех мальчиков Америки. Тамир Райс был того же возраста, что и вымышленный Джем, которому любимый и не менее вымышленный отец Аттикус Финч дал пневматическую винтовку, чтобы убить Пересмешника в той роковой сцене, что дала название всему произведению. Многие американские мальчики играют с оружием, им дают оружие, и за это их не убивают. Тамир Райс умер прежде, чем он успел спросить за что.

Этот отец в Окленде не доверял оружию, и в любом случае проблема была не в этом. Вопрос заключался в жизни его сына и в том, что отец мог предпринять для ее защиты. Задача родителя из подчиненной касты состоит в том, чтобы рассчитать точный и оптимальный момент, чтобы рассказать правду ребенку до того, как кастовая система сделает это за него, чтобы выяснить, как продлить его беззаботное существование до последнего возможного момента, пока не станет слишком поздно.

Другому отцу, иммигранту из Западной Африки, пришлось найти способ справиться с горем и взять себя в руки, чтобы сообщить своему маленькому сыну новость о том, что он больше не может быть ребенком, что он не может прыгать, резвиться и кричать, как другие дети. Ему придется сказать сыну, что это слишком опасно. Теперь они были в Америке.

Отец из Окленда был уважаемым профессором местного колледжа. Фактически он специализировался на истории афроамериканцев. Он поймет это, когда придет время. Момент истины мучил его, но его время еще не пришло. Отец посмотрел на сына и сказал, что нужно сначала съесть овощи, как сказал папа, а затем можно выпить сок. Маленький мальчик сморщился, покачал головой и заплакал.

Их разговор слушала женщина в соседней кабинке. Это была седовласая представительница доминирующей касты. Она выскочила из своей кабинки и подошла к столу, за которым сидели отец и сын. Отец мог видеть, как на них наползает ее тень. Женщина остановилась прямо над ними. Она наклонилась к маленькому мальчику и сказала ему: «Выпей свой сок, если хочешь. Пить сок – это нормально».

Женщина не обратилась к отцу и не спросила его мнение. Она сосредоточила свое внимание на маленьком мальчике. Отец был вне себя. Совершенно чужой человек подошел к их столу и, не обращая внимания на взрослого, дал ребенку разрешение не подчиняться родителям.

Эта женщина своим поступком пересекла все мыслимые и немыслимые границы. Отчего-то она почувствовала себя вправе войти в личное пространство незнакомых ей людей и наложить вето на решение отца в отношении собственного сына. Это был Окленд, ярко-синий, как сама демократическая партия, дом Хьюи и Тупака, где такие фразы, как гендерное несоответствие и микроагрессия, являются частью повседневного языка. Женщина не встала бы, если бы не поняла, что имеет на это право. Неужели она поступала так же и в отношении других родителей? Влезла бы она в воспитательный процесс белого отца, игнорируя его решения, чтобы разрешить его отпрыску делать то, что отец только что сказал ему не делать?

Отец поднял руку, как дорожный инспектор, подавая машине сигнал остановиться.

– Мэм, не могли бы вы, пожалуйста, вернуться на свое место, – сказал отец. – Не подходите к моему столику, я вас совершенно не знаю.

Женщина выглядела ошеломленной отказом, но развернулась и вернулась в свою кабинку. Отцу же после этого эпизода кусок в горло не лез. Он еще долго будет помнить этот момент.

На протяжении веков представители доминирующей касты Соединенных Штатов стремились контролировать внутрисемейные отношения представителей низших каст и разрушать родительский авторитет угнетенного класса, шли на крайности, разлучая детей, даже грудных младенцев, с родителями, продавая их на невольничьих рынках, словно щенят или жеребят – не людей. «Один такой, – заметил как-то работорговец, – стоил двести долларов… пока был жив»[288]. Этот рутинный аспект рабства господствовал в нашей стране в течение четверти тысячелетия, для детей и родителей отрицались самые элементарные человеческие узы.

Даже когда детям разрешалось оставаться со своими родителями, кастовые протоколы подрывали авторитет старших и наказывали их, если они пытались защитить своих собственных детей. Матери в Луизиане назначили двадцать пять ударов плетью за «отмену приказа», данного ее сыну белой хозяйкой, которой они принадлежали[289]. Несколько самых ужасных порок и пыток применялись к невольникам мужчинам, которые активно сопротивлялись насилию в отношении своих жен и детей.

Таким образом, находящиеся в рабстве родители не всегда могли предложить своим детям достойное «убежище или защиту от пугающих существ»[290], которые властвовали над ними, писал историк Кеннет М. Стэмпп. И они не могли защитить себя. Но если высшая каста не видела в этом зла, то дети из низшей касты могли это видеть. Однажды, когда надзиратель связал женщину и выпорол ее на глазах у ее детей, «испуганные дети забросали надзирателя камнями, – писал Стэмпп, – а один из них подбежал и укусил его в ногу», пока они кричали, чтобы он отпустил ее. Кастовая система, возможно, относилась к ним как к скоту или механизму, но дети мгновенно реагировали, как люди, пусть доминирующая каста их так и не воспринимала.

Только в середине двадцатого века, с защитой, возникшей в эпоху гражданских прав, чернокожие родители получили юридические и политические возможности для защиты своих детей от жестокого обращения или для учета вреда, причиненного их детям со стороны государства. Но основные контуры иерархии остаются нетронутыми, пусть способы ее выражения со временем и изменились.

Современные кастовые протоколы реже касаются открытых атак или сознательной враждебности, и с ними порой удручающе трудно бороться. Они подобны ветру, достаточно сильному, чтобы сбить вас с ног, но невидимому в действии. Они поддерживаются мышечной памятью об относительном ранге и ожиданиями того, как человек взаимодействует с другими в зависимости от своего места в иерархии. Это форма статусной повышенной бдительности, право доминирующей касты вмешиваться и заявлять о себе везде, где она пожелает, контролировать или увольнять тех, кого они считают ниже себя, по своему усмотрению. Речь идет не о роскошных автомобилях и часах, загородных клубах и частных банках, а о том, чтобы знать, не задумываясь, что вы отличаетесь друг от друга. Это знание основано на правилах, хотя и не изложенных на бумаге, но отображающихся в большинстве рекламных роликов, телевизионных шоу или придорожных щитах, от залов заседаний до отделов новостей и первого кандидата в жертвы, убитого в первые полчаса фильма. Это ошеломляющая банальность каст.

Каждый день по всей Америке, в любом ее уголке, где собирается для взаимодействия компания из двух и более человек, кастовая система может застать нас врасплох, разрушая планы, сбивая с толку и потенциально вызывая неразбериху в иерархии.

А вот и ее сценарии в действии:

В дверь дома, находящегося в богатом районе среднезападного города, раздался звонок; сам дом принадлежал бухгалтеру из доминирующей касты. Бухгалтер и его семья только недавно переехали в этот район. Сквозь стеклянные боковые фонари входной двери он мог видеть женщину, афроамериканку, стоящую на его лестничной площадке.

Он знал, к чему это. Городская химчистка предлагала клиентам свои услуги, поэтому он зашел в дом за одеждой, нуждающейся в стирке, а потом вернулся и вручил ворох несвежего белья женщине, стоящей на крыльце.

Женщина отступила назад. «О, я не из химчистки, – сказала женщина. – Я ваш ближайший сосед. Зашла, чтобы представиться и поприветствовать вас в этом районе».

Эта женщина была модной женой известного кардиолога, представительница исключительно высшего класса, но, на первый взгляд нового соседа, лицо подчиненной касты. Им обоим этот случай дал пищу для размышлений.

* * *

Профессор чикагского колледжа, едва вернувшись с велосипедной прогулки, искал свою почту в вестибюле многоквартирного дома на Мичиган-авеню. Это был тридцатилетний афроамериканец, с лицом аристократа, в тот момент он еще не успел снять шлем и велосипедное снаряжение. Он вошел в лифт по пути на свой этаж и, едва обратив внимание на другого мужчину, находившегося с ним в лифте, начал просматривать свою почту. Заметив кое-что интересное, он распечатал один из своих конвертов.

Другой мужчина пришел в ужас.

– Ты должен был доставить почту, а не вскрывать ее.

Не обнаружив причины для этого замечания, профессор поднял глаза и увидел, что собеседник был белым, но не осознал, в чем состоит обвинение, и, занятый своим делом, дал честный ответ:

– А, просто хочу посмотреть, что внутри, – сказал профессор.

Незнакомца такой ответ шокировал еще сильнее, и он передернул головой от отвращения, ошибочно полагая, что на его глазах происходит преступление.

Профессор вышел на своем этаже, и только позже ему пришло в голову, что его приняли за курьера в собственном доме. Предположение настолько нелепое, что не пришло ему в голову в тот момент, из-за чего представитель доминирующей касты так и остался в убеждении, что на его глазах черный посыльный нагло вскрывал почту «настоящего» жильца, не стесняясь присутствия другого жильца дома. Этот предрассудок был рожден недремлющим кастовым злом.

* * *

У рабочего стола инженера-строителя продолжал звонить телефон. Наступали крайние сроки сдачи ряда проектов. Но снова и снова телефон нарушал его концентрацию и зря тратил его и так ограниченное время. Инженер был из доминирующей касты, как и человек, пристававший к нему. На первый взгляд, вторжение не имело ничего общего с кастой. Это был белый подрядчик, который звонил белому инженеру, чтобы узнать о текущем проекте.

Инженер был руководителем с общим представлением о проекте, но проект ему не принадлежал. Он принадлежал другому инженеру из команды, которым оказалась женщина афроамериканского происхождения, о чем прекрасно знал подрядчик.

Белому подрядчику было велено обращаться к ней с любыми вопросами, которые у него возникнут. Но подрядчик не обратил на нее внимания, проигнорировал протокол и вместо этого обратился к инженеру из доминирующей касты. Белый инженер сначала ответил на вопросы подрядчика, чтобы проявить вежливость и продолжить свои дела. Но телефон продолжал звонить, и это мешало его собственной работе, а также мешало проекту, о котором шла речь.

Чернокожая женщина-инженер могла слышать все, что происходит, – ее кабинет находился по соседству с кабинетом белого инженера. Со своего места она слышала каждую трель его телефона, в то время как ее телефон молчал. Она слышала нетерпеливые ответы белого инженера на вопросы, которые, как они оба знали, были предназначены ей.

Белого инженера раздражало такое недоверие. На следующем звонке подрядчика он высказал свои мысли прямо. «Я с самого начала указал, что вам нужно обговорить эти рабочие моменты с Д., – сказал белый инженер. – Если у вас с этим какие-то проблемы, нам придется найти другого подрядчика для этой работы».

В ту минуту, когда белый инженер повесил трубку, зазвонил телефон черного инженера.

В обычный рабочий день кастовая система втянула мужчину из доминирующей касты в свое подводное течение. Этот момент отнял у него много времени и оттянул сдачу проекта. Он оказался в неожиданной схватке с невидимым врагом, вынужденный встать на защиту своего коллеги в борьбе против, возможно, неведомой ему на сознательном уровне, самой кастовой системы.

* * *

Однако если и есть что-то, что отличает касту, так это, во-первых, соблюдение ролей, ожидаемых от людей на основе их внешнего вида, и, во-вторых, контроль границ – пренебрежение границами подчиненных каст или их увлеченный передел теми, кто принадлежит к доминирующей касте, направленный на то, чтобы сохранить иерархию в неизменном виде.

После выборов 2016 года слежка за чернокожими гражданами со стороны белых незнакомцев стала настолько распространенной чертой американской жизни, что эти эпизоды породили новую волну мемов и вирусных видео, за которыми последовали извинения руководства или объявление о проведении тренинга по толерантности в масштабах всей кампании. Люди из доминирующей касты, попавшие на видео, вмешивались в повседневную жизнь незнакомых чернокожих людей и вызывали полицию, когда те ждали друга у «Старбакса» в Филадельфии или пытались войти в свой собственный кондоминиум в Сент-Луисе. Это отдаленное эхо более ранних рабовладельческих времен, когда любой представитель доминирующей касты был уполномочен, даже обязан, ограничивать свободу любого чернокожего человека в эпоху рабства.

С пробуждением кастовых предрассудков после выборов 2016 года почти каждый день в интернете стали появляться видео, на которых люди из доминирующей касты звонили в полицию при виде чернокожих, которые просто занимались повседневными делами:

В Нью-Хейвене, штат Коннектикут, женщина позвонила в полицию кампуса по поводу аспирантки Йельского университета, которая заснула во время учебы в общей зоне своего общежития. Офицеры потребовали у нее удостоверение личности даже после того, как она отперла дверь в свою комнату в общежитии. «Вы находитесь на территории Йельского университета, – сказал офицер, – и мы должны убедиться, что вы имеете на это право»[291].

В Милуоки женщина позвонила в полицию по поводу сотрудника исправительных учреждений, у которого сломался брелок, когда он пытался открыть дверь своей машины[292]. Мужчина позвонил в полицию по поводу инженера-программиста, который ждал друга возле многоквартирного дома в Сан-Франциско. Пока белый мужчина информировал власти со своего мобильного телефона, его маленький сын, испытывая неловкость из-за действий своего отца, умолял его повесить трубку и идти своей дорогой[293].

Женщина, выгуливавшая свою собаку, преградила консультанту по маркетингу дорогу в его собственный кондоминиум в Сент-Луисе. Она отказывалась уйти с дороги, пока он не предоставит доказательства того, что он там живет. Когда он прошел мимо нее, она последовала за ним в лифт и поднялась на его этаж, чтобы убедиться, что он действительно там живет. На видео, которое мужчина снял в качестве меры предосторожности, видно, как она следит за ним всю дорогу до его квартиры, проверяя, был ли он жильцом, даже после того, как он своим ключом отпер дверь, чтобы войти внутрь[294].

Другая женщина начала преследовать чернокожего мужчину в Джорджии, заметив его с двумя белыми детьми. Из своей машины женщина следовала за Кори Льюисом, их гувернером, по его маршруту из гипермаркета домой через заправку – все потому, что он не позволил совершенно незнакомой женщине поговорить наедине с детьми, чтобы убедиться, что с ними все в порядке. Льюис, молодежный пастор, который ведет внешкольную программу, начал записывать ситуацию на свой мобильный телефон. На видео можно увидеть спокойных и невозмутимых детей, пристегнутых ремнями безопасности на заднем сиденье своей машины.

Его голос напряжен и недоверчив. «Эта дама следует за мной, – говорит он в видео, – и все потому, что у меня на заднем сиденье двое детей, которые не похожи на меня»[295].

Женщина позвонила в 911 и спросила, следует ли ей продолжать преследовать его. Вопреки услышанным рекомендациям, слежку она не прекратила. К тому времени, как Льюис вернулся домой, позади него остановилась патрульная машина, к нему направлялся офицер.

«Иисус, помилуй, – что не так с этой страной?» – воскликнула женщина за кадром камеры. Офицер велел детям, шестилетнему мальчику и десятилетней девочке, выйти из машины, и голос Льюиса стал напряженным. Исход этой полицейской стычки и сама его безопасность зависели от того, что скажут эти дети, и он попросил их объяснить офицеру, кто он такой.

– Пожалуйста, – сказал он им.

Убедившись, что Льюис на самом деле гувернер и что с детьми все в порядке, офицер на всякий случай позвонил родителям, которые были на ужине.

– Этот звонок лишил нас покоя, – рассказал «Нью-Йорк таймс» Дэвид Паркер, отец детей.

Позже репортер спросил одного из детей, десятилетнюю Эддисон, что она сказала бы женщине, которая следовала за ними в тот день. Ее отец передал «Таймс» ее ответ: «Я бы просто попросила ее в следующий раз видеть в нас трех человек, а не три разных цвета кожи, потому что мы могли оказаться приемными детьми мистера Льюиса».

Казалось бы, такая кастовая агрессия сильнее всего бьет по своим мишеням. Учитывая широко разрекламированные нападения и стрельбу по черным гражданам со стороны полиции, большинство американцев к настоящему времени знает, что вызов полиции по поводу чернокожего человека может окончиться для него летально. Звонки по пустяковым поводам расточают общественные ресурсы и отвлекают полицию от реальных серьезных преступлений в ущерб всем нам.

Кроме того, когда любому гражданину мешают вести спокойную повседневную жизнь и исполнять свои обязанности, происходит, по сути, нарушение общественного порядка, сбой в рабочем механизме человеческого взаимодействия. Эти люди являются частью американской экономики, и, когда их отвлекают от работы, школы, предприятия и учреждения несут невидимую потерю производительности, поскольку их работники не могут полноценно выполнять свои задачи.

Эти вторжения служат укреплению касты, сбивая с толку людей из низших каст, подрывая их трудовую жизнь в уже конкурентном обществе, налагая дополнительное бремя, которое не несут их коллеги из доминирующей касты. Несколько лет назад в Мичигане подобное коснулось и меня.

Я услышала позади себя шаги, но не обратила на это особого внимания. Дело было в аэропорту, повсюду слышались звуки шагов и чемоданов на колесиках. Я только что приземлилась в Детройте ранним утренним рейсом из Чикаго для интервью, которые мне нужно было провести в качестве национального корреспондента «Нью-Йорк таймс».

Я уже потеряла час при переходе с центрального на восточное время и думала обо всем, что мне придется сделать в течение следующих восьми часов. Первое интервью было назначено на десять тридцать, и мне потребуется сорок минут, чтобы добраться до центра, а может быть, и больше, с учетом часа пик. Мне нужно было как можно скорее найти стоянку арендованных машин, чтобы успеть.

Если дневное интервью будет с задержками, я могу не успеть на вечерний рейс обратно в Чикаго. Я подумал про себя, что буду волноваться об этом позже и просто как можно скорее поймаю автобус «Авис». Еще я подумала о закономерности в работе транспорта: вы всегда немного не успеваете добежать до нужного автобуса, а приходит он всегда самым последним.

Я шла быстро – это моя привычка, и спешила к раздвижным стеклянным дверям в направлении остановки автобуса, когда услышала шаги. Они стремительно приближались. Зачем кому-то понадобилось идти за мной? Это были мужчина и женщина. Белый мужчина и белая женщина, светло-каштановые волосы женщины развевались чуть выше плеч, когда она бежала в мою сторону. Они были одеты в парки и вельвет, и оба успели запыхаться, пока догнали меня.

– Нам нужно поговорить с вами, – сказали они, едва поспевая за мной.

Сквозь раздвижные стеклянные двери я могла видеть полосу движения маршрутных автобусов, подъезжающие автобусы, и не очень внимательно слушала их.

– Зачем вы приехали в Детройт? С какой целью вы здесь?

– Я здесь по работе.

Я думала о том, что у меня не было времени принимать участие в организованном ими опросе путешественников. К остановке ровно по графику подъезжал «Авис». Автобус уже тормозил у обочины. Люди собрались в очереди на посадку.

– Мне нужно успеть на свой автобус, – сказала я им, выходя из дверей терминала.

– Откуда вы? – спросили они, теперь окружив меня с двух сторон.

– Я только что прилетела из Чикаго, – сказала я, приближаясь к скоплению людей в костюмах и пальто, садящихся в автобус.

– Вы там живете?

– Почему вы задаете такие вопросы? Мне надо успеть в автобус.

– Нам нужно знать, живете ли вы в Чикаго и что вы делаете в Детройте. Последние пассажиры поднимались на борт. Двери автобуса были широко распахнуты. Водитель смотрел сверху вниз на меня и на них. Мужчина и женщина стояли там, задерживая автобус, пассажиров и меня.

– Для чего вам эта информация? – спросила я.

– Мы из управления по борьбе с наркотиками. Нам нужно знать, где вы живете, как долго вы пробудете в Детройте и что именно вы здесь делаете.

Это было слишком нелепо и не укладывалось в голове. Управление по борьбе с наркотиками? Почему, черт возьми, из всех путешественников в аэропорту они остановили меня? Это была однодневная поездка, поэтому у меня не было багажа, как у многих людей, прилетевших сюда по делу, путешествующих между городами, расположенными близко друг к другу. Я была в костюме, как и все остальные, со спортивной сумкой, перекинутой через плечо. В то время мне много довелось путешествовать по Среднему Западу, и я частенько говорила людям, что сажусь на самолеты, как другие садятся в метро. Аэропорты были для меня вторым домом. Как они могли не видеть, что я такой же путешественник, как и остальные пассажиры автобуса?

Люди в автобусе сверяли свои часы и смотрели на меня через окна, пока я стояла на ступеньках. Водитель заерзал на своем сиденье, и я услышала, как затрясся двигатель, заскрипели тормоза, коробка передач вот-вот готова была переключиться, нетерпеливая рука водителя легла на ручку двери.

Я скороговоркой выпалила ответы на все интересующие их вопросы, чтобы они оставили меня в покое.

– Я живу в Чикаго. Я здесь на день. Я репортер «Нью-Йорк таймс». Мне нужно успеть в этот автобус.

– Мы позволим вам подняться на борт. Нам придется ехать с вами.

Теперь, когда мы забирались в автобус, меня охватила дрожь от презрительных взглядов попутчиков. Когда я села на свободное место, соседи пытались отодвинуться от меня. Тот разговор задержал весь автобус, и теперь все могли убедиться, что причиной стала женщина, чернокожая, которая, помимо прочего, возможно даже не настоящий путешественник, приехавший по важному делу, а какая-нибудь преступница.

Два агента заняли места прямо передо мной, их внимательные глаза ни на минуту не отрывались от меня. Твиттера еще не существовало, а на мобильных телефонах не было камер, чтобы перейти в режим видео. Автобус был заполнен бизнесменами, белыми людьми, я бы даже сказала, белыми бизнесменами. Я была единственным лицом афроамериканского происхождения в том автобусе и одной из немногих женщин, и два агента неотрывно следили за мной и каждым моим шагом.

Остальные пассажиры переводили взгляд с моей персоны на агентов – и обратно. Я находилась в полном недоумении, душевное потрясение полностью захватило меня, не оставив места страху. Это было психическое насилие над человеком – относиться к нему как к осужденному, причем это ощущалось не только со стороны агентов, но и со стороны других пассажиров, которые обдавали меня презрением, словно я не была одной из них – человеком, часто совершающим деловые перелеты и прилетевшим в будний день в крупный американский город с необходимостью сосредоточиться на возложенной работе. Я испытывала желание вслух заявить о своей непричастности ко всем надуманным ими преступлениям.

С детства получив воспитание в среднем классе и с рождения имея принадлежность к подчиненной – в частности, афроамериканской – касте, вы учитесь остро осознавать бремя, которое несете, и знаете, что работать вдвое усерднее – это данность. Но что еще более важно, вы знаете, что у вас меньше прав на ошибку и вольности, поэтому вы должны стараться почти всегда выглядеть и вести себя безукоризненно, просто чтобы не потерять лицо. Вы живете с двойными стандартами, даже если вам это не нравится. Взрослея, вы начинаете понимать, что вам не сойдет с рук то, что простят вашим белым друзьям – подростковое хулиганство, кражи в магазинах на спор или ругань учителя. Ты обходил такие вещи стороной, даже если был к ним склонен, а я к такому склонна никогда не была.

Мне нужно было восстановить самообладание и освободиться от обвинения в их присутствии. Они не поверили, что я репортер, поэтому я решила быть тем, кем я была. Я выудила из сумки ручку и блокнот, поскольку решила, что никто не сможет помешать мне делать заметки. Для меня это был естественный и защитный рефлекс, как дыхание. У меня уже была аудитория, которая станет свидетелем работы журналистки в условиях бедствия.

В царящей тишине я поднимала глаза на агентов и дрожащей правой рукой делала пометки о том, во что они были одеты, как они выглядели, как смотрели на меня. Они не ожидали этого и отворачивались, чтобы посмотреть в окно или на пол.

Дорога до стоянки проката автомобилей была долгой. Теперь, когда я записала о них все, что могла, в их сердца закралось сомнение, и в тот момент я вернула себе часть силы, которую они отняли у меня, продемонстрировала всем невольным свидетелям, кем я на самом деле была, – по крайней мере, так мне казалось в то время.

Вскоре автобус подъехал к стоянке «Авис», и я глубоко вздохнула. Они сопровождали меня всю дорогу от аэропорта, и я понятия не имела, каким будет их следующий шаг. Когда автобус остановился, я встала, как и другие пассажиры. Агенты поднялись со своих мест.

– Хорошего дня, – сказали они. На этом все и закончилось.

Только это было не так. Я каким-то образом добралась до стойки проката и каким-то образом получила ключи от машины, но совершенно этого не помню. Что я помню, так это то, как крутилась на стоянке, на которой уже была десятки раз, как ездила кругами, забыв, где выезд, не замечая знаки на съезде, не понимая, как добраться до межштатной автомагистрали 94, хотя я была здесь уже десятки раз и прекрасно знала, как добраться до нужной мне магистрали.

Теперь, в машине, удаляясь от агентов, я начинала понимать серьезность этой встречи, только теперь меня охватил ужас. Другие деловые путешественники, вероятно, были уже на пути к месту своего назначения, возможно, раздраженные задержкой, но способные мысленно подготовиться к своим встречам, быть может, выпить кофе по дороге.

Это было кастовое воровство, кража времени и психических ресурсов у маргинальных слоев, высасывание энергии в и без того тяжелой конкуренции. В отличие от меня они не впали в ступор от дезориентации в попытках понять публичное нарушение, угрозу которого я даже не смогла оценить на месте. Тихая повседневность этого кошмара навсегда осталась со мной, шрамы от полученных душевных ран так и не затянулись.

Общество постоянно учит нас не судить о книге по обложке, не пытаться угадать содержание раньше, чем мы сможем ее прочитать. Тем не менее люди постоянно, много раз за день оценивают других людей, делают о них предположения только по внешнему виду. К сложным живым существам мы относимся предвзято, в то время как о неодушевленных предметах нас учат никогда не судить заранее.

Глава 15

Жизненная необходимость в низшем звене

Оказывается, что наибольшая угроза кастовой системе – это не провал низшей касты, которого в этой системе ожидают и, возможно, даже просчитывают, а успех низшей касты, который становится для всех сюрпризом. Достижения тех, кто принадлежит к низшей касте, идут вразрез со сценарием, который нам всем внушают с детства. Это подрывает основные предпосылки, на которых строится кастовая система и с которыми связаны личности людей на всех ступенях иерархии. Достижения маргинализированных людей, которые выходят за рамки ожидаемых от них ролей, выводят работу системы из строя и вызывают первобытную и часто жестокую реакцию.

Ученый У. Э. Б. Дюбуа признал это явление в своем исследовании, посвященном последствиям Гражданской войны: «Хозяева боялись успеха своих бывших рабов, – писал он, – гораздо больше, чем ожидаемой неудачи»[296].

Десятилетия спустя после Гражданской войны весь мир находился в состоянии войны, и уже четвертый год продолжались окопные бои, которые разрывали Европу на части. Шел 1918 год, когда американцы наконец ввели свои войска. Французы приветствовали подкрепление, в котором они остро нуждались в это тяжелое время. Французские начальники взяли под командование некоторые американские части, и именно тогда начались проблемы. Французы обращались с солдатами в соответствии с их воинским званием, а не с их рангом в американской кастовой системе. Подобное в эпоху расовой сегрегации казалось неприемлемым для белых солдат, которые считали, что такое нарушение субординации необходимо прекратить.

Американское военное командование проинформировало французов о том, как они должны обращаться с чернокожими солдатами, разъяснило им, что эти люди были «низшими существами», независимо от того, насколько хорошо они действовали на передовой, что «крайне важно», чтобы с ними обращались как с низшими существами.

Тот факт, что в разгар одной из самых жестоких войн в истории человечества военное командование выкроило время на то, чтобы проинструктировать иностранцев о необходимости унизить своих соотечественников, говорит о том, что они считали соблюдение кастовых протоколов столь же важным, как и ведение самой войны. Как бы то ни было, белые солдаты отказывались сражаться в тех же окопах, что и чернокожие солдаты, и отказывались отдавать честь чернокожим начальникам.

Американские военные сообщили о своей позиции, а французские командиры, в свою очередь, должны были донести правила до своих солдат и офицеров, которые восхищались действиями чернокожих солдат и завязали с ними дружбу. «Подобная снисходительность и эта фамильярность, – говорилось в объявлении, – вызывает серьезную озабоченность у американцев. Они считают это оскорбительным для своей национальной политики»[297].

Информируя своих офицеров о новых протоколах, французское командование отметило противоречия, учитывая, что «(чернокожие американские) солдаты, присланные в наши части, оказались прекрасными телом и душой людьми». Тем не менее, пытаясь перевести правила американской кастовой системы, французское командование дало такую директиву: «Мы не можем иметь дело с ними в той же плоскости, что и с белыми американскими офицерами, не задев достоинство последних. Мы не должны разделять с ними трапезу, не должны пожимать друг другу руки или пытаться поговорить или встретиться с ними в нерабочих условиях».

Французские офицеры получили более ясный и выразительный указ: «Мы не должны слишком высоко оценивать чернокожие американские войска, особенно в присутствии (белых) американцев. Это нормально – признавать их хорошие качества и их услуги, но только в умеренных выражениях».

Позже, в последние месяцы войны, афроамериканский солдат, рядовой Бертон Холмс, был тяжело ранен под градом пулеметного огня и тяжелой немецкой артиллерии в засаде своего подразделения в сентябре 1918 года. Ему удалось вернуться на командный пункт, чтобы обменять винтовки, потому что та, которую ему дали, была неисправна.

Командиры хотели доставить его в больницу для лечения, но он отказался и вернулся в бой с запасной винтовкой. Он продолжал стрелять по врагу до последнего вздоха. Другой афроамериканец, Фредди Стоуэрс, попал под вражеский обстрел и возглавил штурм немецких окопов. Он тоже погиб на передовой, защищая Францию и Америку[298].

Белые офицеры, ставшие свидетелями их храбрости, отбросили кастовые предрассудки и номинировали обоих мужчин на Медаль Почета. Но это был разгар эры евгеники, когда неполноценность чернокожих считалась общепринятым фактом в американской культуре. Правительство отказалось посмертно наградить этих солдат положенной медалью. Холмсу выдали медаль более низкого ранга, а рекомендация к награде Стоуэрса была потеряна на полвека.

Эти действия соответствовали общественным нормам, согласно которым людей из низшей касты нельзя было хвалить даже после смерти, чтобы живые не начали считать себя равными, не стали высокомерными, не забыли о своем месте и не стали угрозой легендам, которые высшая каста продолжала рассказывать себе и миру.

«Представьте себе, – сказал доктор Джефф Гаски, врач, который десятилетия спустя проявил интерес к этому делу в интервью «Арми таймс» в 2018 году, – какой скандал разгорелся бы в американской прессе… если бы стало известно, что в той засаде погибли два чернокожих солдата и оба были номинированы на Медаль Почета»[299].

Поколение спустя, во время Второй мировой войны, продолжалось сопротивление попыткам низшей касты уйти с отведенного ей места даже в самых мирских начинаниях. Однажды весной 1942 года офицеры белой армии случайно назначили чернокожих солдат руководить движением в Линкольнтоне, штат Джорджия, по улицам которого должен был пройти армейский конвой. Это вызвало переполох в городе. Один вид стоящих на перекрестке чернокожих мужчин, «которые останавливали белых автомобилистов, по-видимому, выводил некоторых жителей из себя»[300], – написал историк Джейсон Морган Уорд.

После окончания войны, в феврале 1946 года, сержант Дж. Айзек Вудард-младший возвращался на автобусе «Грейхаунд» домой в Северную Каролину из Огасты, штат Джорджия, после того как ушел в почетную отставку, отслужив в Тихоокеанском театре военных действий. На остановке по пути Вудард спросил водителя автобуса, может ли он выйти из транспорта, чтобы облегчиться. Водитель велел ему вернуться на место, сказав, что у него нет времени ждать. Вудард встал перед водителем и сказал ему: «Я такой же человек, как и ты»[301]. Вудард был за пределами страны и вдали от законов Джима Кроу в течение трех лет, служил своей стране и приобрел «такую степень веры в свои силы и самоуверенности, к которой большинство белых южан не привыкли и которую не были готовы принять», по словам писателя с Юга и судьи Ричарда Гергеля.

Водитель на какое-то время уступил, сказав ему: «Тогда проходи и не затягивай с возвращением». Но на следующей остановке, недалеко от Эйкена, штат Южная Каролина, водитель сделал заявление в полицию.

В результате начальник полиции арестовал Вударда по обвинению в нарушении общественного порядка. На автобусной остановке, а затем в тюрьме начальник полиции избил его дубинкой, в том числе по глазам. На следующий день местный судья признал его виновным по предъявленному обвинению, и, хотя осужденный просил медицинской помощи, власти еще много дней затягивали с этим. К тому времени, когда его наконец перевели в армейский госпиталь, зрение было уже не спасти. Он остался слепым до конца своей жизни.

НАСПЦН («Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения») довела это дело до сведения президента Гарри Трумэна, умеренного представителя среднего Запада, который был возмущен, узнав, что власти Южной Каролины не предприняли никаких действий в связи с нанесением увечий американскому солдату. Он приказал Министерству юстиции провести расследование на основании того факта, что Вудард был в военной форме во время избиения и что первоначальное нападение произошло на автобусной остановке, которая находилась в федеральной собственности.

Но федеральный суд столкнулся с кастовыми препятствиями в Южной Каролине. Местный прокурор полагался исключительно на показания водителя автобуса, который вызвал полицию, адвокат защиты не стеснялся использовать расистские эпитеты в открытом суде в адрес ослепленного сержанта, и, когда белые присяжные единогласно вынесли вердикт о невиновности начальника полиции, зал суда разразился радостными возгласами.

В ходе судебного разбирательства выяснилось, что Вудард, по-видимому, сказал «да» вместо «да, сэр» начальнику полиции во время ареста. Это, в сочетании с высоким положением, которое обеспечивала его униформа, считалось достаточной причиной для наказания в кастовой системе. После суда начальник полиции, признавшийся в том, что бил Вударда по глазам, вышел на свободу. Вудард отправился на север, в Нью-Йорк, став одним из многих участников Великой миграции. Белый судья северной части, назначенный для рассмотрения этого дела, не мог сдержать чувств: «Я был потрясен лицемерием моего правительства»[302].

Послание было ясно тем, чья жизнь зависела от умения оставаться на своем месте или по крайней мере делать вид. «Если негр захочет поднять голову, он будет осторожен, чтобы не бросаться в глаза, чтобы не получить обвинения в дерзком поведении и не навлечь на себя общественное негодование, – писал этнограф Бертрам Шрике. – Личный опыт или чей-то пример научили его, что конкуренция и зависть со стороны неблагополучных классов белых часто являются почти непреодолимым препятствием для его прогресса»[303].

* * *

В основном усилия чернокожих, направленные на то, чтобы подняться выше своего положения, вызвали ответную реакцию в виде линчеваний и массовых убийств, ставших атрибутами Реконструкции, начавшейся после Гражданской войны, что привело к созданию Ку-Клукс-клана и введению законов Джима Кроу, призванных сохранить низшую касту на положенном ей месте. Белая толпа убила около шестидесяти чернокожих в Окои, штат Флорида, в день выборов в 1920 году, сожгла дотла дома и предприятия чернокожих, линчевала и кастрировала чернокожих мужчин и выгнала оставшееся чернокожее население из города после того, как чернокожий попытался принять участие в голосовании. Историк Пол Ортис назвал беспорядки в Окои «самым кровавым днем выборов в современной американской истории»[304].

Это произошло на фоне волны античерных погромов в более чем дюжине американских городов, от Восточного Сент-Луиса до Чикаго и Балтимора, когда чернокожие южане прибыли на север во время Великой миграции, и многие пытались заявить о своих правах на гражданство, добытых великой ценой участия в Великой войне. Одно у этих бесчинств было общим: толпы, как правило, охотились за самыми преуспевающими представителями низшей касты, теми, кому, возможно, удалось превзойти даже некоторых людей из доминирующей касты. Во время беспорядков 1921 года в Талсе, штат Оклахома, толпа сровняла с землей район города, который назывался черной Уолл-стрит, из-за черных банковских, страховых и других предприятий, сгруппированных вместе и окруженных ухоженными кирпичными домами, которые были верным признаком благополучия района. Здания сожгли дотла и так и не восстановили впредь.

Десятилетиями ранее, в начале 1890-х годов, на одном перекрестке недалеко от Мемфиса, штат Теннесси находились через дорогу друг от друга черный и белый продуктовые магазины. Черный магазин, известный как бакалейный магазин «Пиплз», был кооперативом, который процветал даже тогда, когда сомкнулся капкан законов Джима Кроу. Его владелец, Томас Х. Мосс, был статным человеком в костюме-тройке и галстуке-бабочке с пробором сбоку в коротко остриженных волосах и совмещал управление магазином с доставкой почты. И он, и его продуктовый магазин вызвали негодование его белого конкурента.

Однажды два мальчика, черный и белый, играли в шарики перед «Пиплз» и поссорились. Отец белого мальчика начал избивать черного мальчика, и в этот момент из черной бакалеи выбежали два продавца, которые попытались спасти ребенка. Собралась толпа, в воздухе пахло напряжением.

Воспользовавшись разногласиями, разозленный возникшей с самого начала конкуренцией со стороны черного магазина белый бакалейщик Уильям Барретт появился в магазине «Пиплз», разыскивая одного из продавцов магазина, который вмешался в драку. Но дежурный клерк, Кэлвин Макдауэлл, отказал ему в какой-либо информации. Белый бакалейщик ударил Макдауэлла пистолетом за такую «дерзость». Макдауэлл сумел вырвать пистолет у белого бакалейщика и выстрелил, едва не попав в человека. По всем правилам кастовой системы был арестован чернокожий продавец магазина. Хотя он получил освобождение, механизм кастовой системы только начал свою работу. Чернокожий владелец, Томас Мосс, попытался подготовиться к последствиям. Он поставил нескольких чернокожих охранять бакалею.

5 марта 1892 года шестеро белых мужчин ворвались в бакалейную лавку «Пиплз». Чернокожий бакалейщик и его сторонники открыли огонь по незваным гостям, ранив двоих из них. Среди белых нападавших оказался шериф и пять его недавно назначенных сообщников. После стрельбы еще сотне белых было поручено выследить чернокожего владельца магазина и других чернокожих мужчин, которых он знал. Были арестованы трое чернокожих владельцев магазина – хозяин, Мосс, и два его клерка, Макдауэлл и Уилл Стюарт. Ранним утром 9 марта 1892 года толпа ворвалась в тюрьму и после предварительных пыток линчевала всех троих мужчин. На следующий день белая толпа разграбила магазин «Пиплз», и через несколько месяцев белый конкурент Мосса выкупил магазин за сущие копейки.

Одним из дорогих друзей Мосса была журналистка Ида Б. Уэллс, и этот инцидент разбудил в ней желание открыть стране глаза на ужас линчевания. «Никогда по улицам Мемфиса не ходил более прекрасный, более порядочный человек, чем он, – писала Уэллс. – От него избавились, как от бродячего пса… Цветные люди считают, что каждый белый человек в Мемфисе, который согласился с этой казнью, виновен не менее, чем те, кто, открыв огонь, лишил Мосса жизни»[305].

Ирония судьбы для низшей касты заключается в том, что именно честность, воплощенная Моссом, подтвержденная Уэллс и одобренная большинством других групп, вызывает наиболее негативную реакцию у общества. Попытка избежать стигматизации, жить вопреки стереотипам может повлечь за собой наказание.

«Мосса убили за то, что он вел бизнес лучше, чем его белый конкурент, – писал Натаниэль С. Болл, историк из Института Хукса при Университете Мемфиса. Макдауэлла – за то, что забыл свое место в иерархии, построенной белыми людьми; а Стюарта за то, что оказался не в том месте не в то время»[306].

* * *

Низшая каста должна оставаться на своем месте – месте, которое подобно плохо сидящему костюму. Его необходимо постоянно менять, заново перекраивать по швам, чтобы соответствовать требованиям высшей касты – касты поработителей, которые возмущались проявлениями трудолюбия и интеллекта в людях, которых считали своей собственностью. «Рабы, зарабатывая деньги, становятся тщеславными и высокомерными, – писал историк Кеннет Стэмпп, – и начинают считать себя «более независимыми»[307].

Им нельзя было заявлять о своих идеях и инновациях, даже рискуя прогрессом для всего общества. Доверие к ним подточило бы, а то и разрушило концепцию рабовладения, сигнализировало бы, что они не более неполноценны, чем их владельцы, которым просто посчастливилось оказаться по другую сторону системы. Летом 1721 года на город Бостон обрушилась эпидемия оспы, одной из самых смертоносных болезней той эпохи. Пораженные недугом, люди отправлялись в карантин, красные флаги на их домах сигнализировали прохожим: «Боже, помилуй этот дом»[308].

Коттон Мэзер был пуританским священником и ученым-мирянином в Бостоне и стал хозяином африканца по имени Онисим. Раб рассказал о процедуре, которой он подвергся на своей родине и которая защитила его от этой болезни. Люди в Западной Африке обнаружили, что могут бороться с инфекциями, втирая себе образец жидкости от инфицированного человека. Мэзера заинтриговала идея, описанная Онисимом. Он исследовал описанную процедуру и решил назвать это «вариоляцией». Она стала бы предшественником иммунизации и «Святым Граалем профилактики оспы для западных врачей и ученых»[309], – написала специалист по медицинской этике и автор Харриет А. Вашингтон.

Во время вспышки 1721 года Мэзер пытался убедить бостонцев защитить себя этим революционным методом, но не ожидал сопротивления и ярости, «ужасного шума», который поднялся со стороны жителей его города. Эта идея показалась им странной. Они боялись, что так еще больше распространят оспу, и, кроме того, не хотели иметь ничего общего с практикой, которая пришла из Африки и была предложена африканским рабом. Врачи сразу же отклонили эту процедуру и «возмутились тем, что группа министров сказала, что панацею, которую они так долго искали, разработали африканцы», – написала Вашингтон. Ярость перешла в открытую агрессию, когда кто-то швырнул зажженную гранату в дом Мэзера. Мэзер избежал серьезных травм, но написал, что не видит разницы между принятием африканского лечения от оспы и использованием с радостью принятого колонистами противоядия от змеиного яда, предложенного коренными американцами.

Только один врач, Забдиэль Бойлстон, был готов попробовать новый метод. Он сделал прививку своему сыну и своим рабам. В конце концов эпидемия уничтожит более 14 процентов населения Бостона. Но из 240 человек, которым Бойлстон сделал прививку, умерли только шестеро – один из сорока, против одного из семи человек, которые отказались от прививки.

К 1750 году вакцинация, основанная на методе, введенном Онисимом, станет стандартной практикой в Массачусетсе, а затем и в остальной части страны. «Можно сказать наверняка, что переданные им знания спасли сотни жизней – и привели к окончательному искоренению оспы, – написала Эрин Блейкмор. – В настоящий момент это единственная полностью уничтоженная инфекционная болезнь».

Но даже глобального вклада в науку оказалось недостаточно для Онисима, чтобы получить освобождение. То немногое, что известно, – это то, что Мэзер разозлился на него и Онисиму удалось купить частичную свободу, отдав Мэзеру деньги на покупку другого раба. Он вышел за рамки, положенные человеку из низшей касты, и, как это часто бывает, инициатива не обернулась для него благом.

* * *

Зато награды и привилегии могли ожидать за неукоснительное соблюдение кастового порядка. Это давало надежды тем, кто знал, что следует как можно более демонстративно оставаться на положенном месте. Спустя два столетия после триумфа Онисима режим Джима Кроу сделал единственное исключение из своего железного закона о сегрегации между черными и белыми. Это было исключение для чернокожих служанок, которые показали себя достаточно верными, чтобы им доверили заботу о белых детях. Только эти женщины могли ездить в поезде или автобусе, предназначенном только для белых, сопровождая своего белого подопечного. Это исключение служило нескольким целям: оно превращало белого ребенка в билет на место в первом классе для чернокожего человека; упрочняло рабскую роль, естественное место подчиненной касты; возвышало черную няню по желанию господствующей касты. Такая прислуга занимала даже более высокое положение, чем непревзойденный оратор Фредерик Дуглас, которому однажды пришлось ехать в грузовом вагоне. Также такой порядок защищал детей доминирующей касты от полных страданий и неудобств часов в вагоне для цветных и напоминал людям подчиненной касты, что подняться они могут лишь с разрешения доминирующей касты и на ее условиях, и только на то время, пока будут выполнять отведенную им роль.

Каста ограничивала даже полет их фантазии – нельзя было вообразить себя на каком-нибудь ином месте, не предписанном иерархией. С периода Реконструкции и до эпохи Гражданских прав управления по образованию южных штатов тратили на школы для черных едва ли десятую часть тех средств бюджета, что шли на школы для белых, в открытую лишая черных учеников возможности конкурировать с белыми на равных. Учебный год для черных учеников был на несколько месяцев короче, чтобы они меньше времени проводили на занятиях и больше – на полевых работах на благо правящей касты.

При найме чернокожих учителей для сегрегированных школ эпохи Джима Кроу ведущий чиновник с Юга, Хок Смит, выдал указ: «При одновременном обращении за вакансией двух учителей негритянского происхождения «брать менее компетентного»[310]. Эта задумка самым наглым и откровенным образом лишала черных учеников перспектив добиться успеха в дальнейшем, ведь образование они получали у наименее квалифицированных педагогов. Этот указ стал наказанием для талантливых и опытных претендентов на вакансию за их превосходство в своем деле, и в то же время – наградой для посредственных, знающих свое место; он не допускал меритократии, «власти достойных» в образовательной сфере. Все это создавало разногласия в низшей касте из-за явной несправедливости и работало на то, чтобы подавить амбиции тех, у кого было больше талантов. Методами «кнута и пряника», подобными вышеописанному, кастовая система учила представителей низшей касты тому, что в этой борьбе на выживание победить можно, только исполняя роль раболепных неучей. Кастовая система практически обеспечивала черным судьбу неудачников, упреждая их успехи.

В кастовой системе едва ли делалось допущение, что обездоленная каста может оказаться равной, а тем более – превосходящей другие касты в некоторых человеческих начинаниях.

В первые годы режима Третьего рейха нацисты взяли за правило исключать евреев из любого положения или области, в которых они могли бы затмить арийцев. Это распространялось на классы, в которых берлинское гестапо взяло на себя труд приказать «сделать все возможное, чтобы положить конец видимости того, что арийские студенты получают помощь от евреев при подготовке к экзаменам»[311]. Таковы были способы, с помощью которых, независимо от естественного уровня интеллекта и таланта, присущего любому человеческому подмножеству, людей доминирующей касты искусственно возвели на пьедестал превосходства, попутно внушая, что в жизненных разочарованиях их вины нет.

Если одним из требований иерархии становится необходимость сохранить низшую касту в качестве козла отпущения, культура и искусство работают на то, чтобы распространять в обществе стереотипы, подтверждающие их неполноценность, сводя к минимуму указания на обратное. В Америке новостные агентства кормят аудиторию рационом, состоящим из проявлений городской преступности и бедности, настолько несоразмерных с цифрами, что они искажают восприятие афроамериканцев и социальных проблем в целом. Немногим более одного из пяти афроамериканцев, 22 процента, являются бедными, и они составляют чуть более четверти бедных людей в Америке – 27 процентов от общего населения. Но исследование Трэвиса Диксона из Университета Иллинойса, проведенное в 2017 году, показало, что 59 процентов бедных людей, изображенных в новостях, – это афроамериканцы. Белые семьи составляют две трети бедных американцев (66 процентов), но на них приходится только 17 процентов бедных людей, изображенных в новостях[312].

Эти искажения, присущие поколениям, формируют настроения населения. Политолог из Йельского университета Мартин Гиленс в исследовании 1994 года обнаружил, что 55 процентов американцев считают, что все бедные люди в Америке были черными. Таким образом, большинство людей стали воспринимать черный цвет как синоним бедности, стигматизирующее искажение в стране, которая прославляет богатство. Как и бедность, преступность так же получает охват, несоразмерный с численностью. Преступления с участием чернокожего подозреваемого и белой жертвы составляют 42 процента освещаемых преступлений, хотя в жизни преступления с белыми жертвами и чернокожими подозреваемыми составляют десять процентов, по данным проекта «Сентенсинг проджект», созданного с целью реформы уголовного правосудия[313].

На протяжении многих поколений культура осуждала тревожный уровень подростковых беременностей среди чернокожих подростков, который часто связывали с проблемой зависимости от соцобеспечения, хотя большинство матерей-подростков независимо от расы не состоят в браке и, вероятно, нуждаются в помощи. Но СМИ не торопятся сообщать, что уровень рождаемости чернокожих подростков в последние десятилетия резко снизился со 118 на 1000 чернокожих подростков в 1991 году до 28 на 1000 в 2017 году, согласно анализу 2019 года, проведенному некоммерческим исследовательским институтом «Детские тенденции»[314].

Это следует считать отличной новостью для общества. Изменение статистики рождаемости среди чернокожих и латиноамериканских подростков помогло довести общий показатель подростковой беременности до самого низкого уровня, зафиксированного в современную эпоху. Тем не менее даже ставшие редкими случаи освещаются в средствах массовой информации, языком девяностых годов донося до аудитории мысль о росте безработицы и бедности, вместо того чтобы изучать причины исторического упадка.

Эти цифры явно говорят нам о несоответствии реалий кастовым предрассудкам. «Долгосрочные тенденции к снижению, – писали исследователи, – могут отражать тот факт, что подростки все чаще откладывают начало половой жизни и в случае, если сексуальная активность имеет место, все чаще используют контрацептивы»[315]. То есть чернокожие и латиноамериканские подростки принимают меры предосторожности не намного реже, чем белые, что противоречит ожиданиям общества и, следовательно, в значительной степени игнорируется.

* * *

Люди из господствующей касты настолько значительно вложились в создание и сохранение иерархической системы, что готовы были отказаться от ряда удобств, чтобы сохранить блага полноценного гражданства в пределах собственной касты.

После того как в 1954 году в результате рассмотрения дела «Браун против Совета по образованию» Верховный суд запретил сегрегацию в государственных школах, управляемый белыми педагогический совет в округе Принс-Эдвард, штат Виргиния, до последнего откладывал интеграцию, а затем полностью закрыл образовательную систему, вместо того чтобы допустить совместное обучение чернокожих и белых школьников. В округе в течение пяти лет, с 1959 по 1964 год, не было государственных школ, что вынуждало родителей обеих рас искать какие-то альтернативы для своих детей. Местные белые направляли государственные средства в частные академии для белых студентов, в то время как чернокожим родителям, чьи налоговые доллары теперь шли белым учащимся, приходилось обходиться своими силами.

Примерно в то же время законодательство о гражданских правах запретило сегрегацию в общественных учреждениях, и в ответ города на Юге закрыли, продали с аукциона или залили бетоном свои бассейны только для белых, чтобы никто не мог плавать, вместо того чтобы разделить радость купания с чернокожими людьми[316]. Но у тех, кто принадлежал к доминирующей касте, были средства и ресурсы, приобретенные поколениями в результате неравенства в доходах и благосостоянии, чтобы построить частные бассейны в закрытых сообществах для себя и своих детей, оставив низшую касту снова без доступа к общественным благосостояниям.

Именно таким образом кастовая система подстраивается под обстоятельства и защищает своих бенефициаров – появляется обходной путь, принимаются дополнительные меры, и иерархия остается неизменной, даже несмотря на указы государства в лице правительства. Похоже, именно так кастовой системе всегда удается одерживать верх.

Напряженность внутри группы и вне группы остается характерной чертой американской жизни. Когда чернокожие подростки посетили вечеринку у бассейна в преимущественно белом закрытом сообществе в Маккинни, штат Техас, в 2015 году, белые жители вызвали полицию за незаконное проникновение.

Эпизод попал на видео и привлек внимание международного сообщества; можно наблюдать, как офицер, откликнувшийся на вызов, стащил пятнадцатилетнюю девочку с тротуара, швырнул ее на землю лицом вниз и придавил всем своим весом. Вот взрослый мужчина, его колени давят на ее хрупкое, одетое в бикини тело, а она беспомощно рыдает под ним. Когда черные юноши инстинктивно бросились ей на помощь, офицер направил на них пистолет, и они попятились – государство, представителем которого являлся офицер полиции, реагировало на них не как на детей, а как на угрозу обществу[317].

Трудно представить, что подобное обращение получила бы девушка из той же, доминирующей, касты, что и офицер. Через несколько дней офицер был уволен, но данный инцидент продемонстрировал глубину убеждения в том, кому и какое место отведено в кастовом обществе и какое наказание ждет тех, кто даже в наше время посмеет нарушить установленные границы[318].

Глава 16

Страх оказаться на последнем месте: жизнь в затопленном подвале

Кастовая система помещает самых богатых и могущественных представителей доминирующей касты в невообразимо далекий от земли пентхаус мифического высотного здания, а всех остальных, в порядке убывания, на нижние этажи. Представители подчиненной касты обретаются в подвале, где могут лицезреть лишь изъяны в фундаменте и трещины в каменной кладке, которые другие, похоже, пытаются не замечать.

Когда кто-то из обитателей подвала начинает подниматься на верхние этажи, за ним устанавливается слежка, и все здание оказывается под угрозой. Таким образом, каста может стравить подвальных жителей друг с другом, создавая и поддерживая в них иллюзию, что их единственный враг – окружающие товарищи по несчастью.

Это может создать предпосылки к стремлению тех, кто быстрее других согласится играть по установленным правилам, обособиться от других участников группы, стать первыми среди низших.

«Стигматизируемые создают касты внутри касты, – писал антрополог Дж. Лоранд Матори, – потому что никто не хочет быть на последнем месте»[319].

На протяжении поколений они учатся ранжировать себя по случайным чертам, сближающим их с доминирующей кастой. Исторически сложилось так, что кастовая система предоставляла привилегии некоторым членам подчиненной группы с использованием токсичного кастового инструмента, известного как колоризм.

Среди маргинализованных американцев, чем ближе они были к доминирующей касте по цвету кожи, волосам и чертам лица, тем выше находились по шкале оценки, особенно это касалось женщин, и тем большее значение придавали им даже те, чья внешность была далека от кастового идеала. Это искажение человеческих ценностей особенно коварно в Америке из-за исторических средств, с помощью которых большинство афроамериканцев приобрели свой диапазон цвета и черт лица – длящиеся веками изнасилования и сексуальное насилие над порабощенными африканскими женщинами со стороны их хозяев и других мужчин из господствующей касты.

В условиях малого количества рычагов контроля и власти люди на нижней ступени могут подавлять других представителей своей касты, чтобы возвыситься в глазах доминирующего класса. Они могут чувствовать лично себя более глубоко уязвленными и обделенными, когда другой представитель их низкого ранга поднимается или обгоняет их, чем когда успеха достигают люди высшей касты.

Продвижение представителя избранной группы считается предопределенным, соответствующим ожиданиям, и принять его легче, потому что так заведено изначально. Те, кто принадлежал к доминирующей касте, в любом случае оставались на плаву. Возвышение любимого человека может показаться не столько упреком вам или вашим собственным недостаткам, сколько отражением того, как устроен мир.

«Демонстративное превосходство над своими товарищами иногда вызывает негодование, поскольку заставляет людей, которые и без того чувствуют себя неполноценными, глубже ощущать собственную неполноценность, – писал Матори. – Честь – это игра с нулевыми ставками, с особенно серьезными последствиями для дискредитированных, потому что… вокруг так мало чести»[320].

Кастовая система процветает на разногласиях и неравенстве, зависти и ложном соперничестве, которые накапливаются в мире воспринимаемого дефицита. По мере того как люди толкаются локтями в поисках своего места, наибольшая напряженность возникает между теми, кто находится рядом друг с другом, как наверху, так и внизу социальной лестницы. В Индии высшие касты исторически время от времени сталкивались друг с другом. «Конфликт вспыхивал даже из-за таких пустяковых вопросов, как кто должен первым здороваться при встрече, – заметил Бхимрао Амбедкар, – кто должен первым уступать дорогу, брахманы или кшатрии, если эти двое встретились на улице»[321].

Если конфликты вспыхивают и наверху, то внизу – тем более. Кастовая система исторически поощряла стукачей и продажных из низших каст, как это было с силовиками в концентрационных лагерях Третьего рейха и работорговцами на южных плантациях. Это было настолько распространенное явление, что в Америке для такого человека существует несколько имен, например «дядя Том» или «ГОН», сокращение от «главный ответственный негр»[322]. Люди из низшей касты стали возмущаться этими марионетками кастовой системы так же сильно, если не сильнее, чем господствующей кастой.

Даже если другие представители низшей касты пытаются сбежать из подвала, оставшиеся будут тянуть за собой тех, кто жаждет подняться. Маргинализованные люди со всего мира, в том числе афроамериканцы, называют это явление «крабами в бочке». Многие восстания рабов или более поздние попытки объединения афроамериканских рабочих в профсоюзы на Юге были сорваны из-за этого явления, люди подрывали тех, кто пытался выбраться, шпионы получали дополнительные привилегии за предупреждение доминирующей касты о беспорядках. Такое поведение невольно способствует поддержанию иерархии, от которой стремятся убежать те, кто предает своих братьев.

Но этот универсальный импульс не всегда может быть вызван завистью к рангу. Группа, уже находящаяся в осаде, может почувствовать, что «команда просто не может позволить себе потерю любого из членов, – написал Судипта Саранги, индийский специалист по организационному управлению. – Если какой-то член группы начинает подниматься наверх, добиваясь лучших результатов в жизни, чистый страх перед потерей этого человека заставляет других участников пойти на то, чтобы пытаться удержать его внизу»[323].

* * *

Успех в американской кастовой системе требует определенного уровня мастерства в расшифровке существующего порядка и реагировании на его диктат. Кастовая система учит всех нас тому, что жизнь и мнение определенной группы людей имеют большее значение, и сила в любом конфликте окажется на их стороне. Одним из таких «учителей» является система уголовного правосудия, которая происходит от уголовных кодексов эпохи рабства.

Там мы, например, узнаем, что именно раса жертвы, а не только преступник, является «величайшим предиктором того, кто получит смертную казнь в Соединенных Штатах, – заметил известный защитник правосудия Брайан Стивенсон со ссылкой на исследование по делам о смертной казни. – Преступники в Джорджии имели в одиннадцать раз больше шансов получить смертную казнь, если жертва была белой, чем если бы жертва была чернокожей. Эти исследования были воспроизведены во всех штатах, где проводились исследования расы и смертной казни»[324].

Этот урок демонстрирует всем, чьи жизни считаются расходным материалом и чьи жизни священны. Это вынуждает всех жертвовать своими ресурсами во имя превосходства белой касты, чтобы процветать самому. Попадая в американскую кастовую систему, иммигранты учатся дистанцироваться от тех, кто находится на нижнем уровне, чтобы не попасть туда самим.

Хотя именно протестные движения подчиненной касты дали права и свободы небелым, иммигрантам в 1965 году. Цветные иммигранты, как и все иммигранты на протяжении всей американской истории, сталкиваются с дилеммой соблюдения неписаных кастовых правил. Они сталкиваются с болезненной дилеммой: либо отвергнуть низшую касту коренных афроамериканцев, либо объединиться с теми, кто воевал за то, чтобы они могли свободно въехать и жить в этой стране.

Но каста меняет путь к принятию в Америке людей африканского происхождения. Иммигранты из Европы в прошлом веке часто быстро отказывались от своих имен и избавлялись от акцентов и обычаев старой страны. Они преуменьшали свою этническую принадлежность, чтобы получить доступ к доминирующей касте. Черные иммигранты обнаруживают, что, поскольку они выглядят как люди, принадлежащие к низшей касте, кастовая система вознаграждает их за действия, противоположные европейцам. «В то время как белые иммигранты могут получить статус, став «американцами», – писал социолог Филип Касиниц, – черные иммигранты, желающие ассимилироваться в группу с более высоким статусом, могут фактически потерять социальный статус, если утратят культурную самобытность»[325].

Многие недавно прибывшие африканские иммигранты лучше образованы, больше путешествуют, чем большинство местных жителей, могут свободно говорить на нескольких языках и не желают переходить в низшую касту на своей приемной родине. Кастовая система поощряет черных иммигрантов делать все возможное, чтобы дистанцироваться между собой и подчиненной кастой, за которую они могут быть приняты. Как и все остальные, они подвержены разрушительным стереотипам афроамериканцев и могут работать над тем, чтобы люди знали, что они не принадлежат к этой группе, а являются ямайцами, гренадцами или ганцами.

Карибский иммигрант сказал Касиницу: «С самого момента своего появления здесь я успел осознать, что это расистская страна, и приложил все усилия, чтобы не потерять свой акцент»[326].

Те, кто оказался внизу, пошли друг на друга войной, чтобы не оказаться на последнем месте. Это приводило к периодическим трениям между людьми, потомками африканцев, прибывших в Америку в разные моменты нашей истории. Некоторые иммигранты из Карибского бассейна и Африки, как и их предшественники из других частей мира, могут проявлять настороженность по отношению к афроамериканцам, предупреждать своих детей, чтобы они «не вели себя как афроамериканцы»[327], не приводили их домой и не играли с ними свадьбу. Поступая таким образом, они попадают в ловушку, поскольку пытаются доказать не столько ложность стереотипа, сколько собственное несоответствие ему.

Как вверху, так и внизу иерархии, отмечал Амбедкар, «каждая каста гордится и утешается тем фактом, что по шкале каст она стоит выше какой-то другой касты»[328].

* * *

Несмотря на все попытки убедить новичков принять какую-то сторону, кастовая система не может достать некоторых людей. Некоторые дети иммигрантов из Карибского бассейна, такие как Эрик Холдер, Колин Пауэлл, Малкольм Икс, Ширли Чизхолм и Стокли Кармайкл, среди многих других разделяют общую участь тех, кто принадлежит к низшей касте, становятся защитниками справедливости и преодолевают эти разногласия во имя общего блага.

Каста помогает объяснить нелогичный в противном случае феномен афроамериканцев, женщин или других маргинализированных людей. Тех, которым удается подняться до власти только для того, чтобы отвергнуть или принизить свою собственную касту. Оказавшись в системе, которая дает им мало истинной силы или авторитета, они могут подчиниться воле касты и подавить свою собственную, если хотят подняться, быть принятыми или просто выжить в иерархии. Они узнают, что могут избежать ответственности из-за низкого статуса тех, кого они предают и кем пренебрегают.

Нередко люди из низшей касты претерпевают плохое обращение от представителей своей же касты, как в случае с Фредди Греем, смерть которого наступила в результате травм позвоночника, виновными в появлении которых были полицейские Балтимора. Согласно свидетельским показаниям, оглашенным на заседании суда, скованный наручниками Грей находился в задней части полицейского фургона, но не был пристегнут ремнями безопасности. Фургон потерял управление и перевернулся, вышибая Грея из грузового отсека, скованными руками он не мог смягчить удары о стены фургона. Трое из задействованных офицеров были черными, включая водителя фургона. Такое сочетание факторов позволило обществу считать, что смерть Грея не имеет никакого отношения к расовому вопросу, хотя на самом деле, скорее всего, дело было в его кастовой принадлежности – с полицейских были сняты обвинения, либо они получили оправдательные приговоры.

Согласно кастовым протоколам, из немногих офицеров, привлеченных к ответственности за превышение полицейских полномочий в имевших место относительно недавно громких делах, заметное число были цветными людьми, как например американский офицер японского происхождения в Оклахоме, американский офицер китайского происхождения в Нью-Йорке и американский офицер – выходец из стран ислама в Миннеаполисе. Это живые иллюстрации того, как цветные люди расплачиваются за жестокости, которые сходят с рук господствующей касте.

Это явление проявляется на разных уровнях маргинализации. Начальником офицеров, виновных в смерти Эрика Гарнера от удушения, была чернокожая женщина. Часто особую жестокость к сотрудникам женского пола проявляют именно начальницы, не желающие конкуренции за одобрение мужчин-боссов в иерархии, в которой в основном доминируют мужчины, а женщины имеют меньше возможностей пробиться наверх. Каждый из этих случаев представляет собой сложную историю, которая, по-видимому, отвергает расу или пол как фактор, но в которой важную, если не исключительную роль играет именно кастовая система.

Защитники касты могут быть любого цвета кожи, вероисповедания и пола. Необязательно принадлежать к доминирующей касте, чтобы выполнять ее приказы. Фактически самый мощный инструмент кастовой системы – это имеющийся на каждом уровне надзиратель, чья идентичность позволяет отрицать любые обвинения в дискриминации и поддерживать работу кастовой машины.

Глава 17

В самом авангарде касты

Осенью 1933 года чернокожая пара, только что вернувшаяся с учебы в Европе, направилась на юг от Виргинии в направлении Нэшвилла, где, одновременно со страхом и нетерпением, миновала символический железный занавес, отделяющий их мир от мира законов Джима Кроу, который начинался в штате Миссисипи. Они были антропологами, приступившими к опасному двухлетнему исследованию социальной иерархии Юга. Они вступали на враждебную и чуждую территорию, где им пришлось бы научиться сублимировать свою стойкость и подчиняться унижениям общественного порядка, зная, что любой промах может стоить им жизни.

Они не смогли раскрыть истинную суть своей миссии в конечном пункте назначения – Натчез, штат Миссисипи. Им придется следить за каждым своим шагом в мире, который предпочитает держать свои феодальные условности при себе, а похожих на них людей – на положенном им месте. Они въезжали в регион, где каждые четыре дня линчевали чернокожего за любое – большое ли, маленькое – нарушение этих условностей. Вскоре они узнают, что всего за несколько недель до их прибытия в графство рядом с Натчезом линчевали чернокожего мужчину по обвинению в изнасиловании белой женщины, которому не поверили даже многие местные белые[329].

Эллисон Дэвис был безупречно одетым академиком с точеным квадратным лицом кинозвезды, а его жена Элизабет была образцом утонченности. Но их путь лежал извилистой полосой препятствий. Прошлой весной они прервали учебу в Берлинском университете и бежали из Германии, когда Гитлер пришел к власти. Они видели, как нацисты сжигали книги и отправляли в тюрьмы учителей, и это открыло Эллисону новое понимание природы ненависти, а в сочетании с бременем, которое он нес в своей собственной стране, еще больше вдохновило его на изучение причин и характера несправедливости[330].

Дэвис был молодым антропологом с двумя дипломами Гарвардского университета и богатым опытом работы за границей, но, оказавшись в Миссисипи, он ничем не должен был это выдать. Ему придется скрывать свое внутреннее «я», чтобы выжить. Пара решила принести личную жертву ради большего блага, задокументировав структуру деления людей на классы, и, исполняя свою миссию, они практически превратились в агентов под прикрытием. Несмотря на интеллигентный вид, подчеркнутый очками, он решил, что нелишним будет держать в машине пистолет, дабы защитить себя и свою жену в момент опасности, которую нельзя полностью исключить.

В Натчезе они присоединятся к другой половине своей команды, белой паре по имени Берли и Мэри Гарднер, двум другим антропологам из Гарварда, которые, согласно плану, опередили Дэвисов в Миссисипи. Миссия их была революционной и в то же время тихой. Вместе они поселятся в небольшом изолированном южном городе, где окажутся по разные стороны кастовой пропасти. Будучи уроженцами Севера, все четверо участников не могли иметь полного представления о том, во что собираются ввязаться. Они собирались проникнуть в самое сердце кастовой системы Джима Кроу, и им предстояло обнаружить, что каждое их движение продиктовано теми законами, изучению которых они посвятили свою карьеру.

Это будет одно из первых исследований такого рода, которое станет революционным экспериментом в области межрасовых исследований. Им нужно будет спланировать каждую деталь своего взаимодействия с местными жителями и придумать веские причины, по которым они вчетвером должны держаться вместе в этом чужеродном мире. Учитывая возможные риски, они не смогли бы раскрыть местным жителям цели и задачи своего проекта – проникнуть в этот бело-черный мир, во всех подробностях понять, какую роль в регионе играют каста, класс и раса.

Обе пары должны были отчитаться перед старшим профессором, курировавшим проект из Кембриджа. Антрополог-первопроходец У. Ллойд Уорнер предвидел опасности, с которыми столкнется команда, и сам отправился в Натчез раньше четырех исследователей, чтобы разведать местность и подготовить город к их прибытию.

Уорнер встретился с мэром и сотрудниками правоохранительных органов, а также с редакторами местной газеты, прежде чем отправить команду в свободное плавание. Он сказал городским чиновникам, что они выбрали Натчез как образец типичного южного города и что исследователи будут собирать данные для сравнения его с городами Севера. Это не было полной неправдой. Уорнер завершил исследование социальной стратификации в Ньюберипорте, штат Массачусетс, и мог бы счесть это сравнение полезным.

Официальные лица в Натчезе были рады поделиться историей своего города с парой белых супругов. Но команде было труднее придумать убедительную причину, объясняющую приезд в город чернокожей пары исследователей.

Они приняли решение рассказать местным жителям, что чернокожие исследователи были там, чтобы изучить религиозные учреждения, предназначенные для черных, – эта тема звучала достаточно убедительно, и руководство города могло спокойно принять ее. Чтобы в полной мере оценить, насколько прогрессивными для общества того времени оказались исследователи и как велик был профессионализм Эллисона Дэвиса, необходимо знать, что именно он, чернокожий антрополог, был выбран для руководства группой на местах в Натчезе[331]. Здесь они стали двумя разными кастами, изучающими касту в чреве кастовой системы.

Для эффективного воплощения возложенной миссии первой в город въехала белая пара – они должны были устроиться на месте до прибытия черной пары. Гарднеры сняли комнаты в старом загородном особняке, ставшем их штаб-квартирой, и начали завоевывать признание в обществе Натчеза. Но они должны были как можно тщательнее подобрать место обитания Дэвисов. Особняк располагался вдали от других зданий, и Дэвисы были бы нежелательно, а, возможно, и опасно заметны в этой сельской местности. Найти для них жилье было непростой задачей в регионе, где большинство афроамериканцев были издольщиками, ютившимися в хижинах. Команда наконец перенесла проект в сам город, и Дэвисы сняли комнаты у черного доктора, который открыл дорогу немногочисленной черной элите города.

Пары вскоре оказались включенными в свои соответствующие и отдельные касты, но это ограничивало их другими способами. Команде нужно было изучить слои внутри каждой касты – элиту и низших. Но социальная иерархия очертила такие четкие границы, что даже внутри одной касты братание с теми, кто считался представителем иного уровня, вызвало бы нежелательное внимание и в проекции могло стать причиной остракизма. Чтобы охватить в исследовании бедных белых жителей – низший класс доминирующей касты, – Мэри Гарднер заняла должность правительственного соцработника в рамках программы «Новый курс», которая позволила ей встречаться с более бедными белыми и посещать их дома[332].

Такой вариант не подходил Элизабет Дэвис, поскольку Дэвисы стремились встретиться с более бедными чернокожими жителями. В то время немногим афроамериканским женщинам разрешалось занимать подобные государственные должности в Миссисипи, и федеральная помощь, которую Мэри Гарднер могла оказать белым, с которыми встречалась, в то время не распространялась на бедных чернокожих в Миссисипи.

Поэтому Эллисон Дэвис попытался нанять пятого исследователя, Сент-Клера Дрейка, своего бывшего студента, который спустя десятилетия станет известным чикагским специалистом по середине двадцатого века. Дрейк, прирожденный северянин, не горел желанием проводить месяцы или годы на Юге Джима Кроу, где всего несколько лет назад в соседней Алабаме по обвинению в нападении на двух белых женщин, позже отказавшихся от своих показаний, были заключены в тюрьму девять молодых чернокожих мужчин, известных как мальчики Скоттсборо. Дэвис убедил его в трансцендентной цели миссии. «Вы не сможете по-настоящему разрушить систему, пока не поймете, по каким законам она работает», – сказал ему Дэвис.

Дрейк согласился приехать и оказался в среде издольщиков и прислуги, к которым Дэвисы, теперь считающиеся частью группы чернокожих из высшего среднего класса в Натчезе, не могли иметь легко объяснимого доступа. Все они, как в формалине, были заключены в ролях, на которых их приняло местное общество, вынуждены были делать то, что положено было в их подкасте, или ставить под угрозу свое положение в исследовательской среде.

Их жизнь зависела от соблюдения правил, которые они приехали изучать, и от демонстрации преданности касте, к которой были причислены. Мэри Гарднер, белая женщина-исследователь, зашла так далеко, что влезла в юбку с обручем и по приглашению стала экскурсоводом по особняку[333]. Было опасно выходить из образа, белой паре нельзя было демонстрировать близость к Дэвисам, с которыми в этом мире доминирующая каста могла иметь лишь минимальный контакт.

На публике им следовало всегда оставаться в образе, а Дэвисы должны были проявлять почтение к Гарднерам и никогда не показывать, что они на самом деле друзья и коллеги, занятые в одном деле. Обе женщины обнаружили, что им вообще нельзя находиться вместе на публике, им приходилось скрывать, насколько хорошо они знали друг друга; кастовая система запрещала такое товарищество между женщинами разных каст. «Они могли разве что случайно пересечься в сетевом продуктовом магазине в центре города, – писал Дэвид А. Варел, биограф Дэвиса. – И обменяться там вежливым сдержанным приветствием» [334].

Со временем белые исследователи воочию увидели препятствия, с которыми сталкиваются афроамериканцы. Куда бы они ни пошли, у Дэвисов почти нигде не было гарантии пищи и базовых удобств. Каждый ход нужно было продумывать заранее с учетом кастового протокола. Были времена, когда Гарднеру, белому исследователю, приходилось просить ключ от ванной, чтобы Дэвис, если ему разрешали ею пользоваться, мог хотя бы закрыть дверь[335].

Дэвис был лидером группы, но они не могли сообщить об этом местным жителям. Они должны были придерживаться своих кастовых качеств. Идея, что чернокожий человек может на равных работать с белым, поразила бы местных горожан как гром с ясного неба.

Они не могли притвориться, что не работают вместе, но «общими словами смогли объяснить, что Эллисон работает на Берли: это были единственные приемлемые отношения между белым человеком и негром»[336], – писал Варел.

Чтобы просто встретиться и обсудить свои открытия, требовалась четко разработанная стратегия. У них не было офиса за пределами штаб-квартиры, и они не могли заходить друг к другу, не вызывая подозрений и дискомфорта у окружающих. Визит черного человека к белому противоречил бы законам кастовой системы, поэтому Гарднер не мог посещать Дэвиса. Напротив, допускался и даже соответствовал всеобщим ожиданиям визит чернокожего к белому представителю доминирующей касты для удобства последнего. Но из соображений сохранения морального духа и достоинства для Дэвиса как руководителя группы было бы неприемлемо входить в дом своего коллеги через черный вход. «Недостаточно было просто сказать, что Эллисон работает на Берли. Ожидалось, что каждый из них будет вести себя строго в соответствии со своей кастовой ролью», – писал Варел.

Поэтому они разработали для себя протокол, по которому могли организовывать встречи. Один звонил другому, чтобы договориться о встрече. Дэвис подходил к оговоренному перекрестку, Гарднер его подбирал, и они выезжали на проселочную дорогу, чтобы проделать всю работу в машине, не привлекая к себе излишнего внимания. Они знали, что даже это было нарушением кастовой системы, но это был единственный возможный для них способ выполнять работу.

Позже Гарднер узнал, что «и начальник полиции, и шериф были в курсе каждой такой встречи», – написал Варел. Ни тот, ни другой не вмешивались, но нарушение порядка было столь вопиющим, «что буквально обязывало шерифа следить за двумя мужчинами».

Это наблюдение было напоминанием о том, что в любой момент власти могут закрыть весь проект или того хуже. «Шериф мог в любое время конфисковать их записи, раскрыть истинную природу их более глобального исследования и уничтожить собранные ими данные», – написал Варел.

Чтобы защитить свои исследования, они часто отправляли письма Уорнеру в Кембридж. Но Эллисон пришлось действовать осторожно. «Частые почтовые отправления от негров, особенно негров образованных, вызвали бы подозрение у белых почтовых служащих среднего возраста, принадлежащих к среднему классу», – писал Варел.

«Все исследования взаимодействия белых и негров, – сказал однажды Уорнер, – приходилось проводить с деликатностью, характерной для саперов»[337].

* * *

В 1941 году, когда Соединенные Штаты готовились вступить во Вторую мировую войну, команда Дэвиса и Гарднера явила миру, пожалуй, самое всестороннее на сегодняшний день исследование американской кастовой системы. Том объемом в 538 страниц был озаглавлен «Глубокий Юг: социальное антропологическое исследование каст и классов». В нем давалось подробное описание слоев социальных классов внутри двух основных каст в Америке – белых и черных людей.

Дэвис и Гарднеры определили, что касты были «фундаментальным разделением» в изучаемом ими городке Джима Кроу, построенном на экономической взаимозависимости, в котором «кастовая система и экономическая система усиливают друг друга»[338]. Они задокументировали множественные подуровни внутри двух каст, слои классов внутри каждой касты, социальный контроль, используемый для разделения каст, а также рабские условия и структуру власти на плантациях в Америке, никуда не девшуюся к середине двадцатого века.

Они задокументировали жесткие кодексы поведения, необходимые для поддержания иерархии. Например, чернокожий домовладелец должен был пройти к черному ходу своего дома, чтобы получить арендную плату со своих белых арендаторов. Команда описала террористическую кампанию против подчиненной касты, ежедневную угрозу издольщикам, попадавшим в засаду и подвергаемым поркам со стороны групп плантаторов, и риски для самих Дэвисов, когда они фиксировали нападения на других афроамериканцев.

Им потребовалось восемь лет, и даже к моменту публикации исследователей не отпускал шок и разочарование как в кастовой системе, так и эпохе в целом. Они начали работу в разгар Великой депрессии и, таким образом, столкнулись с постоянной проблемой финансирования проекта, который с самого начала казался рискованным.

Через два года, когда депрессия усугубилась, а проект затянулся дольше ожидаемого, Дэвисы, которые вынесли на себе всю тяжесть унижения, с которым столкнулась их каста, и обладая наименьшими личными ресурсами, оказались настолько ограниченными в деньгах, что им пришлось взять на себя преподавательские обязанности в Университете Дилларда, традиционно не финансируемом учебном заведении для черных в Новом Орлеане. Там Эллисон Дэвис взял на себя изнурительную учебную нагрузку по пять курсов на каждый семестр, одновременно пытаясь завершить более крупное кастовое исследование. Утомленный изоляцией и унижением, постоянными моральными и душевными испытаниями, он впал в депрессию.

В то же время в профессиональной сфере поспевала конкуренция. Дельта Миссисипи была переполнена молодыми социологами, исследующими эту феодальную страну внутри страны, поскольку Великая депрессия вызвала интерес к жителям Юга и сельских местностей. И хотя межрасовая команда Дэвисов и Гарднеров пожила по законам касты гораздо дольше, на протяжении нескольких лет изучая ее структуру, в публикации исследования их опередила пара антропологов Йельского университета, оба белые, оба – специалисты одной области, занятые в отдельных проектах, ради которых провели несколько месяцев в бассейне Миссисипи.

Джон Доллард из Йельского университета провел пять месяцев в Индианоле. Гортензия Паудермейкер, также из Йельского университета, провела там девять месяцев в 1932–1933 учебном году и еще три месяца в 1934 году.

Книга Долларда 1937 года «Каста и класс в южном городе» была первой из трех крупных опубликованных работ. Она получила широкое признание и определила вектор изучения кастового вопроса. Доллард был провозглашен пионером, в то время как Дэвисы и Гарднеры все еще анализировали объемные данные. Доллард признал ограниченность своей работы, признал, что, будучи белым янки в южной кастовой системе, он упирался в кастовые табу, ограничивающие его доступ к афроамериканцам. Белые местные жители, с которыми он имел доверительные отношения, не могли понять, почему он заинтересован в чернокожих. По его словам, когда он рассказал некоторым белым жителям о своем плане посетить дом чернокожей женщины, его «изгнали из города»[339].

В 1939 году была опубликована книга Гортензии Паудермейкер «После освобождения: исследование культуры глубокого Юга». Книги Долларда и Паудермейкер были встречены восторженными отзывами и стали руководством к изучению процветающей на юге кастовой системы. Даже спустя десятилетия журнал «Американский антрополог» в 2004 году охарактеризовал эти две книги как «каноничные» «знаменательные исследования», только в сносках указав труд Дэвисов и Гарднеров[340].

«Глубокий Юг» был опубликован в 1941 году, и его появление на фоне двух более ранних работ, написанных исследователями из доминирующей касты, мир заметил не сразу. Проект Дэвисов и Гарднеров, казалось, постигла та же маргинализация, что и подчиненную касту, которую они изучали.

Ни Дэвис, ни Гарднер не утверждали идентичность индийской и американской кастовых систем. Тем не менее критика идеи каст в Америке следовала образцу кастовых отношений, который команда задокументировала в Миссисипи. Они обнаружили, что афроамериканские рабочие, усвоившие положенное им место в иерархии и взгляды, необходимые для выживания в кастовой системе, с большей вероятностью проявляли уважение к людям в доминирующей касте и игнорировали или свободно критиковали представителей своей касты.

По ряду сложных причин некоторые ведущие афроамериканские социологи начала и середины двадцатого века возражали против того, чтобы Дэвис и другие применяли понятие касты к тяжелому положению афроамериканцев, несмотря на то что сами жили во времена самого неприкрытого кастеизма за всю американскую историю. Вопреки тому, что рамки касты ограничивали их свободу и никаких изменений в сложившемся порядке не наблюдалось, люди хотели верить, что в системе все же есть какая-то лазейка. Фиксированность же статуса лишала бы их последней надежды подняться выше.

Они выживали в условиях настоящего кастового беспредела, и все начало меняться только с дела «Браун против Совета по образованию», с автобусного бойкота Монтгомери, с марша 1963 года в Вашингтоне и с законодательства о гражданских правах 1960-х годов, которое официально запрещало кастовые ограничения. В середине двадцатого века никому и не снилось, что член подчиненной касты сможет заседать в Верховном суде, стать государственным секретарем или находиться в Овальном кабинете в должности президента, а не дворецкого.

Низшей касте еще предстояло вырваться на свободу и опровергнуть предположения о групповой неполноценности, которые были оправданием кастовой системы, показать, что ее члены не менее прочих талантливы в любых начинаниях, от исполнения Верди в Метрополитен-опере до орбитального полета и получения Нобелевской премии. В кастовой системе, не допускавшей чернокожих в эти области, подобное было немыслимым. Таким образом, существовал понятный страх, что обращение к фиксированной и формальной тысячелетней кастовой системе Индии может перевесить и поглотить несколько с трудом заработанных достижений, которых им удалось завоевать.

Любой успех, к которому мог прийти Дэвис, сам по себе был вызовом кастовой системе. И как один из немногих афроамериканцев, которым была предоставлена возможность провести такое исследование, он пошел более узким путем, поставил на карту не просто свою карьеру, как другие, но и свою жизнь, и ожидал большей критики, чем могли получить исследователи из доминирующей касты. Белые исследователи, чьи труды были опубликованы до «Глубокого Юга», имели возможность уловить новизну идеи, были с большей готовностью приняты обществом и получили больший авторитет, отчасти из-за своего положения в доминирующей касте.

Несмотря на то что Дэвис и Гарднер хорошо разбирались в предмете, они попали под более пристальное внимание и столкнулись с большим количеством препятствий уже на моменте завершения книги. Публикация была отложена отчасти из-за того, что ведущий темнокожий социолог Чарльз Джонсон, являвшийся специалистом в другой дисциплине, имел к рукописи некоторые вопросы, на которые нельзя было дать быстрый ответ, и требующих от Дэвиса и Гарднера серьезного пересмотра своего детища. Дэвис, как ведущий исследователь, был более доступной мишенью для критики, особенно со стороны сверстников из подчиненной касты, которые вынуждены были поддерживать унизительную для себя иерархию, чтобы добиться успеха, и которые опасались подвергать сомнению работу ученых из доминирующей касты. Сопротивление работе Дэвиса непреднамеренно доказало те самые теории, разоблачению которых Дэвис посвятил свою жизнь.

Концепция касты стала еще более спорной, когда ее применили к Соединенным Штатам середины двадцатого века. Один ведущий социолог, уроженец Карибского бассейна Оливер Кромвель Кокс, выложил резкую критику этой школы в своей знаменитой книге 1948 года «Каста, класс и раса: исследование социальной динамики». Он посвятил сто страниц изучению кастовой системы Индии, а последующие главы – разнице между иерархиями двух стран.

Основным аргументом его точки зрения, противоположной той, которой придерживался Дэвис, был упор на особенность кастовой системы Индии, стабильной и неоспоримой, системы, в которой даже самые низшие касты считали свою унизительную участь предопределенной богами судьбой. Тот факт, что чернокожие американцы сопротивлялись своему положению как в рабстве, так и с его окончанием, и стремились к равенству, был для Кокса свидетельством того, что к этой стране термин «каста» не может быть применим. «Если бы, например, отношения негров и белых были кастовыми отношениями, – писал он, – негры не стремились бы к более высокому социальному положению, занимаемому белыми».

В Индии, однако, «кастовые барьеры в кастовой системе никогда не оспариваются», – выдал он поразительно ошибочное наблюдение. С его точки зрения, как вверху, так и внизу индийской кастовой системы, «независимо от положения человека в обществе, его каста для него священна; и одна каста не доминирует над другой»[341].

Несмотря на свой талант, он игнорировал как несправедливость, причиняемую далитам кастами, которые, безусловно, доминировали над ними, так и основную человеческую волю к свободе. И он упустил из виду яростное сопротивление Бхимрао Амбедкара и других далитов, которые бросили вызов кастовой системе в то время, когда он работал над своей книгой[342].

До того как Кокс выступил с критикой понятия касты, открытия Дэвиса и Гарднеров подкреплялись, пожалуй, самой амбициозной работой о расе в Америке, монументальной двухтомной «Американской дилеммой», опубликованной в 1944 году группой ученых, в том числе Дэвисом и его современником Джонсоном, под наблюдением шведского социолога Гуннара Мюрдала. В этом расовом анализе Мюрдал описал межгрупповые отношения в Соединенных Штатах как кастовую систему, и к этому термину он неоднократно возвращался в дальнейшем.

«Кастовая система, – писал Мюрдал, – поддерживается своей собственной инерцией и интересом высшей касты к ее сохранению».

Дэвис впоследствии получил степень доктора философии в антропологии в Чикагском университете и там же присоединился к преподавательскому составу, став первым чернокожим штатным профессором в крупном белом американском университете. Но и там он будет терпеть дополнительные унижения. Коллеги с факультета открыто обсуждали, следует ли ему разрешить обучать белых студентов, и какое-то время ему было запрещено есть в столовой факультета.

Из крупнейших ученых Американского Юга в первой половине двадцатого века он и его жена были одними из немногих полевых исследователей, которые сами трудились под покровом кастовой субординации. Их работа в конечном итоге вдохновит Сент-Клера Дрейка, Стокли Кармайкла и Мартина Лютера Кинга-младшего, которые, будучи студентами, изучали его работы и видели в них себя.

Эллисон Дэвис был почти потерян для истории, но он стал вдохновителем современных исследователей, которые стремятся понять инфраструктуру разделения людей в нашей стране. Он проявил необычайную глубину приверженности пониманию кастовой системы в надежде победить ее. Он принял вызов, который бросала ему устоявшаяся несправедливость, с таким энтузиазмом, будто от этого зависела его жизнь, потому что в действительности так оно и было.

Глава 18

Сэтчел Пейдж и нелогичность касты

Его мяч летел к домашней базе со скоростью выпущенной из пистолета пули, однажды достигнув скорости 103 мили в час, достаточно быстро, чтобы «сорвать перчатку с ловца»[343], по словам спортивного обозревателя Роберта Смита. Лерой «Сэтчел» Пейдж был одним из величайших бейсбольных питчеров, когда-либо ступавших на насыпь. Тем не менее, достигнув совершеннолетия в начале двадцатого века, в наиболее жесткий момент эпохи Джима Кроу, он никогда не смог добиться того успеха, который, несомненно, ждал бы его в других условиях. И мир бейсбола отказался от таланта, который, несомненно, изменил бы судьбу матчей и вымпельных гонок, возможно, целых команд и самого спорта.

Это был человек, который подавал мяч с такой силой и скоростью, что «ловцам приходилось набивать перчатки бифштексом, чтобы после игры не горели руки»[344], – сказал его биограф Ларри Тай Национальному общественному радио.

Это был человек, настолько уверенный в себе, что он сказал тому, кто платил ему, что выбьет первые девять отбивающих с гарантией возврата денег, а аутфилдерам можно просто посидеть[345].

Любимый центральный полевой игрок янки Джо Ди Маджио, который сражался с Пейджем на показательных играх до того, как Пейдж был нанят мейджорами, назвал его лучшим питчером, с которым он когда-либо сталкивался. В свое время Пейдж «вполне мог быть самым быстрым питчером в стране, – писал Смит в книге «Пионеры бейсбола», – или даже в истории»[346].

У него не было возможности извлечь максимальную пользу из своего таланта. Искажающая призма касты может затуманивать чувства, заставить доминирующую группу лишить себя преимуществ таланта, к ней не принадлежащего, позволить томиться в безвестности способным людям из тех групп, что считаются нижестоящими, как это произошло с Сэтчелом Пейдж – и все это, чтобы сохранить кастовое разделение или поддержать байку о том, что таланты могут быть только в одной избранной группе.

Получилось так, что Пейдж оказался не только быстр, но и настолько точен в своих бросках, что товарищи по команде позволили ему тренироваться выбивать зажженные сигареты изо рта его фастболом. «Насколько нам известно, он никогда не нокаутировал игрока в мяч, – сказал Тай Национальному общественному радио. – Он выбивал одну сигарету за другой, и это была необычайная вера»[347].

Более полувека американский спорт был жестко сегрегирован: лучшие игроки обеих каст редко встречались на поле и никогда не встречались на официальной игре. Пейдж увлекся бейсболом в конце 1920-х годов и, таким образом, провел большую часть своей карьеры играя в командах, состоящих исключительно из черных, которые были не менее талантливы, но не обладали ресурсами и инфраструктурой, имеющейся у белых крупных игроков. Полная мера его талантов и талантов его товарищей по команде не может быть достоверно известна из-за неполного ведения учета и скудного освещения в средствах массовой информации в обесцененном мире негритянских лиг.

Многие считали Пейджа превосходным не только из-за его врожденного таланта и изобретательности, но и потому, что он так долго и упорно трудился над этим – трудовая этика, из-за которой он гастролировал по стране, выступал за Негритянскую лигу, а затем за тех, кто был готов ему платить. Он делал подачи почти каждый день в течение всего года, а не только во время традиционного бейсбольного сезона, и без роскоши в виде питчеров на крупных турнирах. Он называл свои поляны такими именами, как «летучая мышь», «полуночный ползун» и «поле для колебаний» – на последней он делал паузу после того, как ставил левую ногу, заставляя отбивающего преждевременно замахиваться.

Хотя он был одним из величайших питчеров в истории бейсбола, ограничения кастовой системы в какой-то момент привели его к тому, что он начал заниматься такой мелочью, как тренировка отбивания у белых игроков в низших лигах. К тому времени, когда в 1946 году бейсбол в высшей лиге открылся для афроамериканцев, когда Джеки Робинсон подписал контракт с «Бруклин Доджерс», Сэтчелу Пейджу уже исполнилось сорок, и он считался слишком старым для игры.

Но два года спустя «Кливлендские индейцы» оказались в эпицентре одной из самых жестких гонок за вымпел в истории Американской лиги, и владелец подумал, что Пейдж может вывести их на первое место теперь, когда убрали барьер для цветных. Владелец, Билл Вик, обратился к Пейджу в середине сезона 1948 года и подписал с ним контракт в качестве свободного агента[348].

Пейдж уже давно прошел пик своего таланта, когда наконец получил шанс играть в мейджорах. В свои сорок два года он был самым старым новичком в бейсболе, достаточно старым, чтобы годиться в отцы товарищам по команде. Тем не менее во время одной из его первых стартовых игр в высшей лиге фанаты штурмовали турникеты, чтобы посмотреть, как он играет в Комиски-парк. Там он со счетом 5:0 в пользу Кливленда разгромил «Чикаго Уайт Сокс», помогая Кливленду выйти в плей-офф и в конечном итоге в Мировую серию, как и надеялся владелец команды.

В том году Пейдж стал первым афроамериканцем, выступившим в Мировой серии, хотя, учитывая его возраст и политику чемпионского сезона, его назначили запасным питчером. Когда настала его очередь у насыпи, он сделал подачу на две трети иннинга, в то время как «Индейцы» отставали от «Бостонских храбрецов», и не допустил попадания. В тот год «Кливлендские индейцы» выиграли Мировую серию[349].

Он продолжал выступать в мейджорах еще несколько сезонов, но его лучшие годы остались позади, карьера, которую он должен был сделать в более справедливом мире, оказалась для него закрыта, и никто ничего не мог сделать, чтобы компенсировать тот успех, в котором ему было отказано. Мейджоры еще раз обратились к нему осенью 1965 года, когда ему исполнилось пятьдесят девять лет. К тому моменту он был старше большинства менеджеров. «Атлетикс» Канзас-Сити была последней в турнирной таблице, и посещаемость матчей резко упала. Владельцу пришла в голову идея нанять Пейджа, который всегда привлекал аудиторию, чтобы заполнить трибуны в качестве рекламного трюка.

Фанаты пришли. Заполнили трибуны, ожидая представления. Но Пейдж пришел поиграть. Самый старый питчер в истории бейсбола в тот день забросил три безответные подачи против «Ред Сокс». Когда Пейдж покинул поле, его команда лидировала, но «Атлетикс» упустил преимущество после того, как он вернулся на скамью запасных, по итогу проиграв. Он на мгновение спас команду, и публика, которая пришла в основном для того, чтобы насладиться его игрой, провожала Пейджа песней.

Позже репортеры спросили его, каково это – выступать в возрасте почти шестидесяти лет перед отбивающими, которые ему во внуки годились. «Для меня не было ничего страшного в том, чтобы вернуться сюда, – сказал он, – потому что у меня не было никакого дела. Теперь люди понимают, что раньше я, похоже, был в лучшей форме и вполне мог играть в высшей лиге, когда был на пике карьеры»[350].

Сэтчел Пейдж был обманут кастовой системой на пике ее несправедливости и абсурда. Но не он один претерпел от нелогичности кастовой системы. «Многие критики сходятся во мнении, что на самом деле проигравшим в саге о Пейдж был американский бейсбол, – писал спортивный обозреватель Марк Крам. – Любая из команд высшей лиги несомненно выиграла бы от присутствия Пейджа в своих рядах, когда он был в расцвете сил. Команды аутсайдеров могли получить вымпелы; команды чемпионов могли бы упрочить свое господство»[351].

Под гнетом кастовой системы главные игроки, как и само общество, были готовы отказаться от собственного продвижения и славы и вытекающих из этого прибылей, если они были достигнуты за счет того, кто считался человеком второго сорта.

Часть пятая

Последствия касты

Глава 19

Эйфория ненависти

Кадры кинопленки, зернистые на фоне стены, на которой они проецируются, непрерывной лентой разворачиваются в гнезде смотровой комнаты берлинского музея. Она захватывает, отправляет нас в прошлое, субботу 6 июля 1940 года, ровно в три часа дня[352]. К отснятому материалу не идут какие-либо комментарии. Вы вынуждены в одиночку постигать весь ужас этого банального зрелища.

Гитлер возвращается в Берлин после того, как немцы захватили Париж в битве за Францию. Камера фиксирует его прибытие на вокзал Анхальтер и следует за ним по усыпанным цветами улицам вдоль маршрута парада к рейхсканцелярии. Кортеж Гитлера проносится мимо людей, которые не просто швыряют конфетти, но, стоя вплотную друг к другу, сами выглядят горсткой конфетти, разбросанной ветром. Солдатам приходится сдерживать улыбающихся, плачущих женщин, как поколение спустя они будут сдерживать плачущих и улыбающихся девушек на концертах «Битлз». Рев толпы не похож на соединение человеческих голосов – это грохот океанических волн, что отступают, а затем снова обрушиваются на берег. Вдали звенят церковные колокола. Дети, мужчины и женщины развевают свои нацистские флаги, как птичьи крылья.

Камера приближается, и вы начинаете различать отдельные возгласы «Хайль!» – трубные мужские и истошные женские. Вот на дорожный знак забирается мальчик, он машет рукой и тоже кричит «Хайль!». Ему вторит маленькая девочка, сидящая на плече у родителей. Солдатские каблуки упираются в землю, чтобы удержаться на ногах против толпы, их сапоги упираются в женские туфли-лодочки, женщины падают в обморок и толкаются, солдаты ухмыляются тщетности сдерживания кричащих фанатов Гитлера в беззаботной схватке между манжетами брюк и икрами в чулках.

Камера показывает балкон и объект безудержного восторга толпы. Сначала вы видите его сзади, силуэт Гитлера на фоне миллиона точек, которые являются его ликующими поклонниками. Он стоит как статуя, вытянув руки вперед. Он наклоняется над балконом; по его губам змейкой пробегает мимолетная улыбка. В эту четверть секунды вы вспоминаете, что никогда не видели изображения злой улыбки. Он смотрит на лес рук, оплот своего могущества, и кивает. «Это хорошо», – говорит выражение его лица.

Люди смеются – их мечта становится реальностью, вокруг ликование, которое начинается с балкона, продолжается вдоль маршрута парада и до битком набитой площади, где, похоже, собрались все люди немецкой расы. Их так много, что они по-товарищески поддерживают друг друга, прыгают и размахивают своими нацистскими флагами, миллионом нацистских флагов. Кортеж всего несколько минут назад проехал под нацистскими знаменами высотой в один этаж, которые трепетали на ветру по обеим сторонам улицы через каждые несколько футов на многие мили вдаль. Это богослужение истинных верующих, которые теперь выглядят как насыпь гальки на пляже, как миллион неотличимых пчел в улье.

Пленка крутилась в проигрывателе у стены без каких-либо комментариев. В них не было необходимости. Увиденное заворожило меня и в то же время вызвало отвращение, меня тошнило, но я не могла встать. Возможно, останься я здесь на достаточно долгое время, начала бы понимать происходящее. В такие моменты вы оказываетесь лицом к лицу с силой добровольной восприимчивости к злу. Нацисты не смогли бы прийти к власти и сделать то, что они сделали, без поддержки масс людей, которые были открыты их взглядам. Я не могла перестать смотреть на это. Улыбающиеся, сияющие лица на этом буйном человеческом ковре – такое огромное количество людей невозможно было воспринимать абсолютным злом. Это были мужья, жены, матери, отцы, дети, дяди, племянники, все они собрались на этом запечатленном на солнце параде в яркий солнечный день, празднуя то, что мы теперь воспринимаем с дрожью отвращения и ужаса.

Я подумала про себя: знал ли немецкий народ о кровавой бойне, которую они праздновали? Да, оказывается, хроники бомбардировок показывали во время выпусков новостей перед сеансом полнометражных фильмов в кинотеатрах. Они знали, что французы потерпели жестокое поражение. Это произошло через два года после Хрустальной ночи. Они знали, что их коллег и товарищей еврейского происхождения взяли на прицел, публично унизили, увезли туда, откуда нет возврата. И все же люди в толпе лучились улыбками и испытывали счастье. Все, что происходило с евреями Европы, с афроамериканцами во время ужасов линчевания Джима Кроу, с коренными американцами, чьи земли грабили, а население – вырезали, с далитами, которых считали настолько низкими, что сама их тень загрязняла вышестоящих, происходило потому, что в любую эпоху заметное большинство было убеждено и открыто для убеждения, что перечисленные группы занимали свое низкое положение и не заслуживали человеческого обращения по справедливому божественному промыслу. Собравшиеся в тот день в Берлине не были ни хорошими, ни плохими. Они были людьми, неуверенными в себе и восприимчивыми к пропаганде, которая давала им возможность верить в себя, чувствовать себя избранными и важными.

Что бы сделал любой из нас, окажись мы на их месте? Сколько людей на самом деле идут против такой огромной волны кажущейся неизбежности? Многие ли могут видеть зло таким, какое оно есть на самом деле, как оно воздействует на прочих? У кого хватит смелости противостоять множеству людей перед лицом харизматичного полубога, который заставляет вас чувствовать себя лучше, делает частью чего-то большего, чем вы сами, по вашей вере?

Каждый из нас сейчас сказал бы себе: я никогда бы не пошел на такой парад, ноги моей не было бы на линчевании. Я бы ни за что не остался в стороне, не говоря уже о том, чтобы радоваться пыткам и сожжению моего собрата здесь, в Америке. И все же десятки тысяч обычных людей жили именно так еще на памяти старшего поколения в Германии, в Индии, на американском Юге. Такое бессердечное равнодушие и отторжение произошло не сразу. Ему всегда предшествовала общенародная потеря веры, разочарование и обиды.

Некоторые из тех, кто тогда приветствовал Гитлера на параде, тех, кто радовался пыткам людей на Юге Джима Кроу, живут в наше время, качая внуков на коленях. Камера в Берлине охватила толпу и особое внимание уделила детям, маленькой девочке со светлым каре и заколкой в волосах, приветствующей Гитлера с отцовских плеч. Сейчас ей было бы около восьмидесяти, и этот миг мог стать одним из самых первых ее воспоминаний как человеческой личности.

Германия открыла миру неприятную истину – зло не воплощается в одном человеке, но его легко взрастить на благодатной почве в большем, чем нам хотелось бы верить, количестве людей. Легко сказать: «Если бы только мы могли нейтрализовать деспотов до того, как они придут к власти, или лишить их возможности прийти к успеху… Если бы мы могли просто подождать, пока не утихнут фанатики…» Гораздо труднее заглянуть во тьму в сердцах обычных людей с беспокойными умами, нуждающихся в ком-то, кто чувствовал бы себя лучше, чем те, чьи приветствия и голоса поддерживают именно деспотов в момент их прихода к власти – и так в любой точке мира. Труднее сосредоточиться на опасности единого стремления общества, слабостях иммунной системы человека, легкости, с которой токсины могут заразить последующие поколения. Потому что это будет означать, что враг, угроза – это не один человек, это мы, наше единство, наши надежды и страхи, в этом человеке воплощенные.

Глава 20

Неизбежный нарциссизм касты

Пусть не по вине отдельного человека, рожденного в ней, кастовая система центрирует доминирующую касту, подобно солнцу, вокруг которого вращаются все другие касты, и определяет ее как установленный по умолчанию стандарт нормальности, интеллекта, красоты, с которым сравниваются все остальные, распределенные в порядке убывания их физиологической близости к доминирующей касте.

Изображения в массовой культуре повсюду – от рекламы хлопьев до сериалов – показывают их достоинство, трудолюбие и превосходство во многих аспектах американской жизни, и редкий индивидуум не усвоит сконструированную центральность доминирующей группы. Эти редкие люди изо всех сил стараются воспринимать мир с точки зрения тех, кто считается ниже их, или даже воспринимать его как-то иначе, чем того требует кастовая система.

Общество создает ловушку самовосприятия, которая без каких-либо усилий со стороны представителей доминирующей касты невольно навязывает им нарциссическую изоляцию от тех, кто относится к низшим категориям. Оно воспроизводит структуру нарциссических семейных систем, взаимодействие соперничающих вспомогательных ролей, где средние касты – это идеальные дети так называемых образцовых меньшинств, коренные народы – дети, отбившиеся от рук, и в самом низу – каста козлов отпущения.

Центральная роль доминирующей касты очевидна для тех, кто считается ниже их в иерархии. Самые высокие и самые низкие ступени находятся так далеко друг от друга, что кажутся неподвижными и неизменными. Таким образом, те, кто находится посередине, могут поддаться величайшей тревоге и неуверенности, стремясь подняться на более высокую ступень.

Каждый представитель кастовой системы обучен стремиться к близости к доминирующей касте: иранский иммигрант чувствует необходимость упомянуть, что у его родственника в детстве были светлые волосы; ребенок иммигрантов из Карибского бассейна во втором поколении сразу же расскажет вам, что они ямайцы и категорически не афроамериканцы; мексиканский иммигрант похвастается, что один из его дедов в Мексике «выглядел как американец», будучи светловолосым и голубоглазым, и в этот момент афроамериканец напомнит ему, что у американцев может быть любой цвет волос и глаз.

Люди, привыкшие быть мерой для остального человечества, могут быть уверены в том, что, несмотря на все трудности, ожидающие их в жизни, они по крайней мере никогда не окажутся на самом дне. Пока указанные нижние обитатели остаются в назначенном месте, их собственная личность и будущее в безопасности.

«Независимо от того, насколько деградировала их жизнь, белым людям все равно позволено верить, что они обладают превосходными кровью, генами, наследием. Что бы ни случилось, они никогда не станут «черными», – писал социолог Эндрю Хакер. – Белые американцы всех классов сочли утешительным сохранять черных в качестве подчиненной касты: присутствие, которое, несмотря на всю свою боль и проблемы, по-прежнему дает белым некоторое утешение в напряженном мире»[353].

* * *

Мы привыкли к концепции нарциссизма – комплексного состояния самовозвеличивающего права и игнорирования других, проистекающего из пустой незащищенности, – применительно к индивидуумам. Но некоторые ученые применяют его к поведению наций, племен и подгрупп. Фрейд был одним из первых психоаналитиков, которые связали психиатрический диагноз с Нарциссом из греческой мифологии, сыном речного бога, который влюбился в свой образ в бассейне с водой и, не понимая, что именно он сам «отвергает» свою привязанность, умер в отчаянии. «Нарцисс и представить себе не мог, что влюблен в собственное отражение, – писала психолог Эльза Роннингстам. – Он стал заложником иллюзии»[354].

То же происходит и с группами, обученными верить в свой неотъемлемый суверенитет. «Суть всей этой переоценки собственного положения и ненависти ко всем, кто отличается от него, – это нарциссизм»[355], – писал психолог и социальный теоретик Эрих Фромм. «Человек сам по себе ничто, – писал Фромм, – но если он может отождествить себя со своей нацией или перенести свой личный нарциссизм на всю нацию, тогда он – все»[356].

Человек, глубоко заинтересованный в доминировании своей группы, «испытывает эйфорическое чувство «нахождения на вершине мира», в то время как на самом деле он пребывает в состоянии самоинфляции», – писал Фромм. – Это приводит к серьезному искажению его способности мыслить и судить… Он начинает переоценивать себя и все, что имеет к нему отношение. Все остальное, соответственно, недооценивается»[357]. За этим процессом может скрываться страх, что он не сможет соответствовать сконструированному идеалу своего собственного совершенства.

История показала, что нации и группы людей готовы завоевывать, колонизировать, порабощать и истреблять других людей, чтобы поддерживать иллюзию своего превосходства. Насколько они поверили в эту иллюзию, настолько же они будут заинтересованы во внушении комплекса неполноценности тем, кто считается ниже них, одновременно с внушением собственного условного превосходства. «Выживание группы, – писал Фромм, – в некоторой степени зависит от того факта, что ее члены считают ее важность большей, чем их собственная жизнь, и, кроме того, что они верят в праведность или даже превосходство своей группы по сравнению с другими»[358].

Таким образом, находясь под угрозой, они готовы пожертвовать собой и своими идеалами ради выживания группы, которая дает им самооценку. Социальный теоретик Такамичи Сакураи прямо писал: «Групповой нарциссизм ведет людей к фашизму. Крайняя форма группового нарциссизма означает злокачественный нарциссизм, который порождает фанатичную фашистскую политику, крайний расизм»[359].

По словам Фромма, в наше время этот вид группового нарциссизма охватил, в частности, две нации: «Расовый нарциссизм, существовавший в гитлеровской Германии и распространенный на юге Америки», – писал он в 1964 году, в разгар охватившего мир движения за гражданские права.

Фромм хорошо знал опасности группового нарциссизма как по психоанализу, так и по своему личному опыту. Он был немецким евреем, который после прихода к власти нацистов в Германии бежал сначала в Швейцарию, а затем в Соединенные Штаты в 1934 году. Он воочию видел, как нацисты апеллируют к страхам и неуверенности обычных немцев в преддверии нацистского переворота.

«Если изучить суждения белых бедняков о черных или нацистов о евреях, – писал Фромм, – можно легко провести параллели в искаженной логике их идеологии. Маленькие соломинки истины складываются вместе, но сформированное ими целое состоит из лжи и вымыслов. Если политические действия основаны на нарциссическом самовосхвалении, отсутствие объективности часто приводит к катастрофическим последствиям».

В обоих случаях Фромм обнаружил, что рабочий класс относится к числу наиболее восприимчивых, питая «завышенное представление о себе как о самой замечательной группе в мире и о том, что он превосходит другую расовую группу, которая выделяется как низшая», – писал он. Человек в этой группе «чувствует примерно следующее: «Даже несмотря на то, что я беден и некультурен, я важная персона, потому что принадлежу к самой замечательной группе в мире – я белый»; или «я ариец»[360].

Группа, охваченная нарциссическим пылом, «хочет иметь лидера, с которым она сможет себя отождествлять, – писал Фромм. – Тогда группа сможет восхищаться лидером, на которого будет проецировать свой нарциссизм».

Правильный лидер может создать симбиотическую связь, которая вытесняет логику. Восприимчивая группа видит себя в нарциссическом лидере, становится единым целым с лидером, воспринимает его настроения и его судьбу как свои собственные. «Чем более велик лидер, – писал Фромм, – тем более велик его последователь… Нарциссизм лидера, который без колебаний убежден в своем величии, – это именно то, что привлекает нарциссизм тех, кто ему подчиняется».

Кастовое поведение, по сути, является реакцией на отведенное человеку место в иерархии. Согласно сценарию, который передает всем нам культура, доминирующая каста (будь то мужчина над женщиной, богатый над бедным, белый над черным, брахман над далитом) не должна получать советы или даже предложения от низшей касты. Сценарий гласит, что доминирующая каста должна быть правильной, более информированной, более компетентной в первую очередь во всем. Кастовая система заставляет представителя доминирующей касты испытывать дискомфорт, несправедливость при виде человека из низшей касты, занимающего положение выше его предполагаемого или реального положения, и может заставить испытывать необходимость восстановить равновесие, поставив человека из низшей касты на положенное ему место.

Доминирующая каста, как правило, сопротивляется сравнению с людьми из низших каст, даже предположению, что у них есть что-то общее, например основной человеческий опыт, поскольку это уменьшает уникальность доминирующей касты и заставляет задуматься о равенстве с кем-то, кто считается нижестоящим. Сравнение заставляет задуматься о человеческих чертах этого человека, может стать источником внутреннего конфликта при столкновении с несправедливостью, которую общество считает уместной, если объект не считается таким же полноценным человеком, как другие члены этого общества.

Много лет назад один коллега рассказал мне о своих тревогах и тревогах своей жены по поводу тестя, у которого недавно возникли проблемы со здоровьем. Тесть жил в другом штате и несколько утратил присущую ему ранее сообразительность, возможно, недавно упал или перенес какое-то другое тревожное, хотя и не опасное для жизни событие. Мой коллега пожаловался мне, что его жене придется уехать за много миль, чтобы проведать отца, и ей, возможно, придется остаться там, чтобы позаботиться о нем. Это тревожило ее, да и его тоже.

Он обращался прямо ко мне, но его слова казались общим укором вселенной. Он столкнулся с экзистенциальным разрывом, который был не чужд и мне лично. В прошлом я упоминала ему о трудностях, с которыми мне пришлось столкнуться ранее, когда я ухаживала за своей матерью, которая на протяжении многих лет была инвалидом. В то время он слушал меня с отстраненностью, характерной для тех, кто еще не столкнулся с неизбежным, тех, кто с чисто человеческим упорством верит, что его минует чаша, которая, как мы понимаем умом, предназначена каждому.

Я сказала ему, что мне жаль, что его семья столкнулась с таким несчастьем. Сказала, что могу его понять. Как вы уже знаете, ранее я рассказывала ему о том, что мне приходится заботиться о своей матери, находясь в разъездах, и мне также приходилось искать для нее сиделку, способную облегчить ей существование. Его, казалось, озадачило само предположение, что мы с ним можем оказаться в похожих ситуациях, для него это было равносильно приравниванию жирафа к кенгуру. Он воспринял мои слова как оскорбление, активировавшее заложенную в него кастой программу. «Да как вы вообще можете сравнивать моего тестя, – высказался он о нелепости этой идеи, – с вашей матерью».

Согласно негласным кастовым правилам, ожидается, что первое или более высокое положение будут занимать люди из доминирующей касты. Исторически сложилось так, что их работа заключается в том, чтобы исправлять, направлять, дисциплинировать и контролировать людей из низшей касты. Они должны быть всегда бдительны в отношении любого подъема или нарушения со стороны тех, кто ниже них.

Я не раз наблюдала это в американской кастовой системе, но чем больше времени я проводила среди индийцев, тем лучше видела и даже предугадывала кастовые правила при взаимодействии с людьми со старейшей действующей кастовой системой в мире. Я почти сразу научилась распознавать различия между индийцами из доминирующей касты и далитами, даже несмотря на менее резкие физические различия, чем те, что характерны для представителей доминирующей и подчиненной касты в Америке.

Индийцы недоумевали, как я, пришелец из совершенно другой культуры, смогла так быстро их отличить. Я не говорила ни на одном из индийских языков, ничего не знала о джати и не могла бы спросить кого-либо о том, из какой части деревни они прибыли, или узнавать фамилии, которые обозначают место в кастовой системе.

Во-первых, я заметила, что у людей из высшей касты, как правило, светлее кожа и более резкие черты лица, хотя и не обязательно. Во-вторых, я обратила внимание, что по-английски они чаще говорили с британским акцентом, что было показателем класса и высокого уровня образования, а также кастовой иерархии. Более показательно и более последовательно я стала различать людей по их манерам и поведению в соответствии с универсальным сценарием касты. Не случайно мой кастовый радар работал эффективнее в группе людей, взаимодействующих между собой. Каста – это своего рода перформанс, и я могла определить кастовые позиции людей в группе, но не всегда – положение отдельно стоящего индийца. «Каста не существует в вакууме, – сказал однажды лидер далитов Амбедкар. – Только во взаимодействии каст»[361].

Итак, на собраниях индийцев разных каст я могла видеть, что люди из высшей касты занимали руководящие должности, были откровенны, легко руководили, исправляли и обсуждали людей из низшей касты. Это отразило аналогичную динамику в Соединенных Штатах, ожидание, что человек из высшей касты должен утверждать превосходство знаний и интеллекта во всех вещах, будучи социализированным, чтобы быть первым и центральным; давление общества в необходимости быть правым и в постоянном напоминании низшим кастам, иногда осторожно, иногда – не очень, об их исторической, культурной, пространственной и семейной неполноценности.

На панельной дискуссии или семинаре они часто возглавляли обсуждение или вели большую часть разговоров. Они были склонны говорить более формально, давая указания с высоко поднятыми головами. С другой стороны, далиты, как будто обученные не привлекать к себе внимания, сидели в тени, на периферии семинара конференции, задавая мало вопросов, не осмеливаясь, казалось, вторгаться в сферу высших каст или в разговор, даже если речь шла о них. На самом деле они хотели послушать меня или, я бы сказала, пообщаться с кем-то, кого они признали родственным духом, который разделял общее состояние. «Мы читаем Джеймса Болдуина и Тони Моррисон, потому что они рассказывают о нашем опыте, – сказал мне один из ученых-далитов. – Они помогают нам в нашем тяжелом положении».

Даже в разреженном пространстве научной презентации, когда человек из высшей касты поправлял человека из низшей касты, далиты слушали и принимали их замечания, не задавая вопросов, часто опуская голову или кивая. Это означало: да, вы правы, я сейчас пойду и сделаю то, что вы сказали. Я вздрагивала, наблюдая, как люди на открытом форуме свысока разговаривают с учеными из подчиненной касты.

В Индии именно далиты тяготели ко мне, как давно потерянные родственники. Они окружали меня и усаживались на софе рядом со мной для импровизированного тет-а-тет из подчиненной касты.

Я стояла в очереди на ланч во время конференции, организованной в Дели. Мы с ученой-далиткой размышляли о наших родственных взглядах, когда какая-то женщина из высшей касты подошла и вмешалась в наш разговор, чтобы сделать замечание женщине-далиту касательно того, что последняя забыла включить в свою презентацию какие-то пункты, которые нужно будет обязательно вставить в следующий раз.

Женщина из высшей касты прервала нас с чувством собственного права, не извиняясь за вмешательство, не обращая внимания на продолжающийся разговор, не обращая внимания на меня, человека, с которым разговаривала женщина-далит, как будто все, о чем мы говорили, могло подождать. Она пожурила ученую-далитку с видом снисходительности и превосходства и продолжила инструктировать ее о соблюдении поведенческих норм далита, которые как раз были предметом исследования для моей собеседницы. Она отчитывала ее передо мной, хотя я фактически была посторонним человеком им обоим. Я была там со своей собственной миссией, и женщина высшего класса поместила себя в центр не касающегося ее разговора и отвлекала меня от моей задачи.

Это навело на мысль об американской кастовой системе, которая часто ставит слово лица, принадлежащего к доминирующей касте, выше слова лица, принадлежащего к подчиненной касте, даже в вопросах, о которых подчиненное лицо, скорее всего, будет более осведомлено. На протяжении большей части американской истории афроамериканцам не разрешалось, например, заседать в жюри присяжных или давать показания против белого человека. Даже в более поздние времена обвинения в расовой дискриминации часто имеют больший вес, если за них ручается лицо, принадлежащее к доминирующей касте.

Теперь, на другом конце света, женщина из доминирующей касты в Индии пользовалась такой же привилегией в параллельной иерархической системе. В американских прогрессивных кругах ее осуждение женщины-далита будет рассматриваться как своего рода дискриминация: человек из доминирующей касты читает лекцию человеку из подчиненной касты о чем-то, в чем человек из подчиненной касты на самом деле может быть большим авторитетом.

Когда женщина из высшей касты покинула нас, высказав свои соображения, нам было трудно снова вернуться к начатой было теме. Она оторвала нас от нашего параллельного кастового общения. Я спросила женщину-далита, знает ли она женщину, которая только что прервала нас и разговаривала с такой фамильярностью и уверенностью. «Нет, – сказала ученый-далит. – Видите, что у нас тут происходит? Она просто дала понять, что она из высшей касты и выше меня по статусу».

Пусть и не признавая этого на сознательном уровне, американцы из доминирующей касты часто проявляют почти такое же любопытство к этническому и, следовательно, кастовому происхождению своих соотечественников-американцев, как и жители Индии. Когда американцы стремятся занять свое место в иерархии, подобное выпытывание может происходить более деликатным образом и может не иметь таких последствий для жизни или смерти, как в Индии. Но оно есть.

Они будут допрашивать человека неоднозначного расового происхождения, пока полностью не прояснят для себя этот вопрос. Будучи выходцами из Западной Европы, они могут спросить италоамериканцев об их корнях – в какой части Италии они выросли, на севере или юге, в сельской местности или городе – может, из искреннего интереса или потому, что были там или хотели бы побывать, а может, чтобы определить их место в иерархии Южной Европы. Если человек наполовину ирландец и наполовину чех, то при первой встрече он скорее упомянет ирландского дедушку, а не чешскую бабушку. Белый человек мог бы описать себя как остолопа или «Хайнца, 57 лет от роду», чтобы умело скрыть происхождение не из северо-западной Европы.

Старая евгеническая иерархия предполагаемой ценности продолжает жить, пусть и в неявном виде. Женщина, чьи бабушка и дедушка иммигрировали из Польши, могла бы сказать американке ирландского происхождения, чей статус воспринимается как более высокий, чем у нее, что они приехали из Австрии (оправдывая это для себя сменой границ в XX веке). Но та же самая женщина могла бы «признаться», что они приехали из Польши, афроамериканцу предположительно более низкого ранга, на которого ей не нужно было производить впечатление – ей и так обеспечен очевидно более высокий статус, чем у него.

Не так давно в Бостоне, Чикаго и Кливленде люди говорили о «белых этносах» из южной и Восточной Европы как о политических избирательных блоках. Они отличали «ирландских белоручек» от «трущобных ирландцев»[362]. Однажды, в конце случившейся несколько лет назад на Северо-Востоке конференции, молодой белой ассистентке в комнате с чернокожими профессионалами задали обычный вопрос о том, как пишется ее имя, которое могло иметь написание Кэтрин, Кетрин, Катрин или, может быть, Кэтерин. Она выпрямила спину и дерзко ответила: «Английское правописание», что, казалось вовсе не ответом на вопрос, а интересной попыткой обособиться от всех остальных в комнате, подчеркнуть свое достойное место в англосаксонской нации, в чем не нуждался бы ни один истинный англосакс. Я подумала про себя: так какое же конкретно это будет написание?

Однажды за ужином три белые женщины обсуждали людей, которых они знали много лет, и их разговор вопреки их сознательным намерениям свернул в кастовое русло. Одна женщина ирландского происхождения воспитывала кого-то, чья семья, по ее словам, приехала из Германии в первой половине двадцатого века. Это побудило вторую женщину сообщить, что ее семья приехала из Германии ранее. Они прибыли в 1860-е годы. Третья женщина воспитала кого-то с необычной фамилией. Ее подруг сразу же заинтересовало происхождение этого человека. «Это немец?» – «Нет, датчанин», – последовал ответ. Они перешли на обсуждение другого знакомого. «Разве его жена не испанка?» – спросила одна женщина другую. «О, она откуда-то из Южной Америки, – ответила товарка, – вроде как из Колумбии или Венесуэлы».

Разговор зашел о третьей женщине и ее рыжеволосых родственниках. Американка немецкого происхождения заметила, что они похожи на ирландцев.

«Нет, – сказала третья женщина. – Мы северяне, нордики».

Ее подруги, американка ирландского происхождения и американка немецкого происхождения, тут же замолкли. Беседа приостановилась. Каким-то образом все в комнате осознали силу слова «нордический» во всей его многозначной специфичности; многозначной – потому что оно не относилось к конкретной стране, специфичной, потому что оно пришло из евгеники начала двадцатого века, пройдя через ее культуру и знания. Никто не спросил, из какой страны (Швеции? Норвегии? Финляндии? Исландии?) или когда приехала ее семья. Если кто-то был нордическим, это не имело значения.

Нордический… это слово-показатель качества на протяжении нескольких предыдущих десятилетий использовалось в устоявшемся сочетании со словом «порода», как «альпийская» или «иберийская» порода в ныне развенчанной шкале европейских «рас». Скандинавы и англосаксы – две эти группы всегда находили в Америке теплый прием. Именно нордийцев желали видеть на своей земле составители иммиграционного закона 1924 года. Нордики, нордийцы стали вдохновением для целой идеологии – нордизма, провозгласившей их высшими из арийцев. Спустя почти столетие после расцвета евгенического движения именно Скандинавия стала объектом интересов сорок пятого президента Соединенных Штатов, который, казалось, хотел, чтобы в Америку больше иммигрировали ее народы, а не всякие мексиканцы, мусульмане или гаитяне[363].

Одним этим словом можно было в мгновение остановить беседу. Нордики уже давно находятся на вершине иерархии. И даже спустя столько десятилетий превосходят всех остальных, присутствующих в комнате.

Глава 21

Немецкая девушка с темными волнистыми волосами

Шла Вторая мировая война – в это время почти все евреи исчезли из жизни Германии. Их угоняли или загнали в подполье, и их отсутствие создало вакуум и паранойю среди оставшихся арийцев. Без козла отпущения, на которого можно было смотреть свысока, люди переключили внимание на ближнего своего и постоянно проверяли соотечественников в попытках понять, кто из них – наиболее достойный член общества.

Зацикленность на чистоте привела всех в состояние повышенной готовности, и на севере страны, в деревне недалеко от Ганновера, кто-то сделал мимолетное замечание молодой немецкой девушке, выказав подозрения по поводу ее внешности и, соответственно, ее происхождения и ее ценности.

Воздух был наэлектризован ощущением слежки, охотничьей гиперактивности всех, кто вынюхивал малейший признак отличия. Люди заметили, что волосы девушки были темнее, чем у большинства из них, скорее напоминали волосы расположившихся южнее иберийцев, а не немцев. Конечно, у самого фюрера были черные как смоль волосы, и поэтому темноволосые немцы могли утешиться, ведь эта черта роднила их с лидером. Но его волосы были прямыми, и в этом отношении немецкая девушка, живущая в окрестностях Ганновера, отклонилась от арийской традиции.

Людям показалось любопытным, что эта девушка из солидной немецкой семьи выглядела как уроженка Ближнего Востока, как, согласно их скудным представлениям, могла выглядеть персиянка. Непонятно было, откуда уроженцам сельской глубинки знать, как выглядят персы, но эта идея каким-то образом укоренилась в их умах. Была ли в этой семье какая-то персидская кровь или кровь людей из той части мира? Или куда более зловещий, но бродивший в умах вопрос: еврейская кровь?

Люди обратили внимание и нашли время посудачить о том, что ее волосы изгибаются мелкими волнами, как море, подернутое рябью, а не ниспадают золотистым шелком, подобным тому, что струился по спинам многих арийских девушек. Мало того, люди заметили, что ее кожа была заметно, хотя и немного, темнее, чем у большинства немцев, скорее золотисто-оливковая, чем цвета слоновой кости и алебастра, как у окружающих ее людей, в том числе членов ее семьи, будто в ней каким-то образом проявилась скрытая в породе черта.

Это лишь незначительные различия, которые, однако, приобретают большое значение в мире строгих стандартов. При нацистах последствия этих различий могли не ограничиться досужими сплетнями. Это было взрывоопасное наблюдение в период, когда гражданам рейха под страхом смерти наказывалось жить в соответствии с арийскими идеалами.

Комментарии, которые в ту эпоху обернулись обвинениями, встревожили немку подросткового возраста. И тогда она, вооружившись рулеткой, подошла к зеркалу и измерила ширину и длину своих глаз, лба и носа, чтобы увидеть, соответствуют ли они стандарту, о котором говорили в эпоху евгеники и арийского конформизма. Она сфотографировала себя, оценивая черты лица, чтобы найти утешение, которое не могли ей дать собственные волосы и кожа.

Простое упоминание предполагаемых отклонений от арийских стандартов вызвало нежелательную, потенциально опасную проверку. Как бы то ни было, немцы знали, что у них есть «расовый паспорт» на тот случай, если их арийский статус окажется под вопросом[364]. Даже священники и монахини попадали под арест, если у них обнаруживался еврейский предок.

Семья забеспокоилась настолько, что самым осторожным образом собрала сведения о своем генеалогическом древе. В Третьем рейхе бизнес специалистов по генеалогии достиг настоящего расцвета. Немцы прочесали семейные Библии, церковные записи и правительственные учреждения на случай, если им придется защищать свое происхождение. Итак, прежде чем дождаться официального обвинения, семья проследила свое происхождение на три поколения назад, чтобы собственноручно убедиться, не проскользнуло ли каким-то образом в их вены что-то неарийское, какой-то нежеланный злоумышленник, которого предки могли обожать, но чье присутствие теперь становилось поводом для стыда.

Семья каким-то образом избежала угрозы и сохранила свой статус добропорядочных немцев. Девушка с темными волнистыми волосами пережила войну. Она вышла замуж, родила детей, дождалась внуков, но мало говорила о рейхе или войне, которые определили ее юность.

Десятилетия спустя внучка нашла ее фотографию. На ней изображена девочка-подросток, прижимающая к лицу измерительную ленту – свидетельство паранойи доминирующей касты. Даже избранные ощущали унижение и страх в тени предполагаемого совершенства.

Глава 22

Стокгольмский синдром и выживание подчиненной касты

На протяжении веков людям, находящимся на обочине, приходится изучать тех, кто находится в центре власти, изучать их невидимые коды и границы, запоминать протоколы и идиосинкразии, потому что их выживание зависит от этих знаний настолько же, если не сильнее, чем от их собственных идей и желаний. Будучи сторонними наблюдателями, они учатся внимательно относиться к нуждам и нравам доминирующей касты. Они читают между строк, чтобы понять, ладят между собой власть имущие или нет, кто получает или теряет благосклонность. Так женщины на протяжении человеческой истории наблюдают за своими мужчинами; ребенок по тем же законам следит за признаками разногласий в браке своих родителей, создавая с ними связь, подобную той, что выстраивается у них с другими домочадцами.

Им необходимо развивать способности восприятия, если они хотят ориентироваться в происходящем со своей нижележащей позиции.

«Знания без мудрости подходят сильным, – писала социолог Патриция Хилл Коллинз, – но мудрость для выживания необходима подчиненным»[365].

Чтобы преуспеть, они должны каким-то образом приспособиться к ожиданиям доминирующей касты, чтобы как следует сыграть свою роль на сцене, и, даже решив не подчиняться полностью, они обнаруживают, что для них все идет легче, если они по умолчанию следуют сценарию, передаваемому из поколения в поколение, принимают свое назначение служить и развлекать, утешать и успокаивать, прощая любое нарушение, не ожидая искупления от нарушителей своего спокойствия.

«Первый моральный долг – это смирение и принятие, – писал социальный антрополог Эдмунд Лич об ожидаемом поведении низшей касты в Индии. – Человек приобретает личные заслуги, выполняя задачи, соответствующие положению, в котором он родился… Награды за добродетели ожидают его в следующей жизни»[366].

Древний кодекс подчиненной касты призывает их видеть мир не своими глазами, а так, как видит его доминирующая каста, требует, чтобы они отнеслись с пониманием, даже ничего не получая взамен, союз господ и подчиненных, напоминающий стокгольмский синдром.

Хотя синдром не имеет общепринятого определения или диагноза, он обычно рассматривается как явление, при котором люди сближаются с теми, кто жестоко обращается с ними или держит их в заложниках. Такое название он получил после ограбления банка, произошедшего в Стокгольме, столице Швеции, в 1973 году, когда заложники сочувствовали людям, удерживавшим их в плену во время шестидневной осады. В основе его предполагается механизм выживания, при котором люди должны уметь настраиваться на тех, кто обладает над ними властью, приспосабливаться к их ожиданиям, чтобы суметь доставить им удовольствие.

Осенью 2019 года зал суда в Далласе стал сценой демонстрации ролевых взаимосвязей и дисбаланса власти каст. Редкий случай в американской истории: белая женщина – бывший полицейский – была осуждена за убийство чернокожего, который ел мороженое и смотрел телевизор в своей собственной квартире – квартире, которую, по утверждению полицейского, она приняла за свою. Приговор грозил лишением свободы на срок до девяноста лет. Прокурор настаивал на двадцати восьми годах – столько было жертве на момент убийства. В конце концов, бывший офицер была приговорена к десяти годам с правом условно-досрочного освобождения через пять лет.

Брат погибшего простил женщину из доминирующей касты, убившую его брата, и снимок, на котором он обнимает ее, разошелся по всему миру. Пока женщина из доминирующей касты рыдала после обнародования приговора, к ней подошла темнокожая женщина – судебный пристав, – которая стала утешающе поглаживать по светловолосой голове представительницу доминирующей касты, убившую невиновного мужчину из касты судебного пристава. Невозможно представить, что, случись обратное, и чернокожий мужчина забрал бы жизнь белой женщины при аналогичных обстоятельствах, приговор за убийство составил бы всего десять лет, а преступника обнимали бы и гладили по волосам, и даже в перспективе такое навряд ли предвидится.

Многих наблюдателей из доминирующей касты утешал жест судебного пристава, который они рассматривали как акт любящего материнского сострадания. Многие представители подчиненной касты рассматривали это как унизительную фетишизацию женщины из доминирующей касты, получившей сочувствие и понимание, которыми обделяют афроамериканцев, получающих более суровое обращение в эпоху массовых тюремных заключений и в обществе в целом. Выказал ли судебный исполнитель сочувствие своему коллеге? Гладила ли она ее, как подумали некоторые, и если да, то почему она не надела перчатки или не заставила осужденную встать и почему гладила только ее волосы? Неужели, утоляя боль осужденной, судебный пристав реагировала на древние сигналы, призывающие всегда защищать высшую касту, тем самым выполняя негласную роль, на протяжении поколений бременем лежавшую на плечах подчиненной касты?

Судьей также была женщина из подчиненной касты, и она сошла со скамьи, чтобы передать осужденной убийце Библию. Затем она прижала к груди женщину из доминирующей касты и помолилась за нее и вместе с ней. Никто не мог вспомнить, чтобы когда-либо видел подобное, чтобы судья или судебный исполнитель обнимали и утешали только что осужденного преступника. Объятия судьи весьма напоминали утешительные жесты черных горничных, веками утолявших горести оказавшихся на их попечении белых хозяйских детей.

«Почти невозможно представить, чтобы подобный уровень сострадания, – писала журналистка Эшли Риз, – проявляли к чернокожему человеку, которому только что было предъявлено обвинение в убийстве»[367].

Примерно в то же время 21-летний чернокожий мужчина во Флориде был приговорен к десяти дням тюремного заключения за опоздание на суд присяжных[368]. Судья, мужчина из доминирующей касты, не проявил сострадания, проявленного к женщине из доминирующей касты, убившей мужчину в его собственном доме. Он выругал молодого присяжного, за единственную ошибку обернув на него всю карательную мощь закона, вместо того чтобы проявить милосердие.

Судья даже нашел молодого человека, Деандра Сомервилла, для обсуждения состава присяжных, объяснив, что этот человек был нужен на процессе, потому что был единственным чернокожим присяжным. Сомервилл, по сути, был выделен и придерживался иных стандартов, чем белые присяжные заседатели, – только ему предъявили обвинения в неадекватности системы, в которой наблюдался явный дефицит людей, похожих на него. У него не было судимости, и теперь, на пороге жизни, из-за одностороннего ожидания сочувствия со стороны бессильных по отношению к наделенным властью, он поступил, как велело общество.

«Это ожидание подпитывается извращенной потребностью видеть, как пострадавшие люди демонстрируют благородство, – писал поэт Ханиф Абдурракиб в «Тихоокеанском стандарте», – потому что именно так мы можем поверить в мифы о том, что политические страдания формируют характер и стремление к справедливости, а не приближают неизбежное торжество силы»[369].

Эти фотографии поразили меня в тот же момент, когда я их увидела. Дело было в ноябре 2014 года, в разгар протестов, вспыхнувших в Фергюсоне против жестокости полиции. На митинге в Портленде, штат Орегон, перед толпой протестующих появился меланхоличный чернокожий мальчик, показывающий полицейским плакат с надписью «Бесплатные объятия».

В этом образе было что-то глубоко тревожащее, и сначала я никак не могла понять – что именно. Во-первых, лицо мальчика больше походило на лицо мужчины на маленьком детском теле. Его лицо было искажено страданием, слезы блестели на щеках – мучительное зрелище, причин для которого на фотографии не наблюдалось. На нем была старомодная фетровая шляпа. Ни беззаботного детского взгляда, ни светлого веселья человека, который готов раскрыть объятия незнакомым людям.

Белый полицейский среагировал на плакат и обнял мальчика. Фотография стала вирусной, ее показали по всем телевизионным сетям. Многим в господствующей касте было приятно видеть этот жест сострадания и милосердия. Здесь был чернокожий ребенок, желающий обнять кого-то из группы, которая конфликтовала с молодыми чернокожими мужчинами за несколько месяцев до этой встречи. Они были тронуты тем, как крепко мальчик обнял офицера, словно цеплялся за него изо всех сил[370].

Тревожную составляющую этой картины можно было увидеть только в том случае, если применять к людям подчиненной касты те же стандарты человеческого поведения, что и к остальным. Немногие чернокожие матери или матери вообще, если уж на то пошло, стали бы настаивать на том, чтобы их сыновья, и особенно их чернокожие сыновья, подошли и обняли полицейского или первого встречного незнакомца. И немногие дети охотно согласились бы на такое. Лицо мальчика выражало гораздо больше, чем дискомфорт, – отчаяние более зрелого человека.

Мир только годы спустя узнает о трагедии, которая отразилась на фото. Две белые женщины из Миннесоты усыновили мальчика, Девонте Харта, и пятерых других чернокожих детей из Техаса, получая за это более 2000 долларов в месяц от штата. В течение десяти лет женщины, по сути, держали детей в плену, изолируя их от мира, отказывая им в еде[371].

Они использовали подопечных в качестве реквизита, чтобы привлечь внимание пользователей социальных сетей к постановочным видеороликам, на которых детей заставляют танцевать и петь для своих похитителей. За кадром женщины избивали детей ремнями и кулаками и опускали одну из девочек головой в холодную воду, притапливая ее в качестве наказания после того, как нашли пенни в ее кармане. Когда дети обращались за помощью и едой к соседям и учителям, женщины, в нарушение кастовых стереотипов, говорили другим взрослым, чтобы они их не кормили, что дети играли в «продовольственные карточки»; лгали, что это «дети-наркоманы», чьи биологические матери, по словам опекунш, страдали от зависимости во время беременности.

Власти во многих штатах получали сообщения о жестоком обращении и проводили расследования, но, похоже, не смогли защитить детей. Даже после того как одна из женщин признала себя виновной в Миннесоте в 2010 году в нападении на одну из дочерей, дети оставались под их опекой. После этого всякий раз, когда кто-нибудь обращал внимание на творящийся беспредел и собирался вмешаться, женщины забирали детей из школы и переезжали в другой штат, под другую юрисдикцию. Они могли полагаться как на лоскутное одеяло разрозненных учреждений социального обслуживания, так и на свои собственные кастовые привилегии – презумпции компетентности и невиновности, – чтобы уклониться от государственных расследований и не допустить общественной реакции на просьбы детей о помощи.

В тот день, в ноябре 2014 года, они опубликовали фотографии Девонте, обнимающей полицейского, и получили обожание людей со всего мира. Люди видели то, что хотели увидеть, а не агонию на лице двенадцатилетнего мальчика, который от недоедания выглядел на восемь, его объятия, бывшие в некотором роде криком о помощи. Люди видели картину благородства черного человека, когда на самом деле мир смотрел на невинно пострадавшего заложника.

26 марта 2018 года, когда семьей внезапно заинтересовались социальные работники, две женщины посадили детей в свой внедорожник и съехали с расположенного на скале вдоль Тихоокеанского побережья шоссе, убив таким образом себя и детей, которых держали в плену[372]. Слепота к глубокой боли на лице мальчика, свобода, предоставленная этим белым спасителям, развязавшая им руки в вопросе жестокости по отношению к детям, которых они считают брошенными, коллективное желание залечить племенные раны демонстративными жестами всепрощения раненых – все это способствовало трагедии и преследованию, от которого многие из нас страдают до сих пор. Мы все были свидетелями преступления, закончившегося страшной трагедией.

* * *

Несколькими годами ранее, в 2015 году, в чарльстонской церкви были убиты девять чернокожих прихожан, и семьи жертв почти сразу же простили нераскаявшегося белого убийцу своих близких. Это был акт непоколебимой веры, который пленил мир, но также соответствовал ожиданиям общества о том, что подчиненная каста понесет его страдания и оправдает своих преступников.

Прощение, которое оказывают черные люди представителям доминирующей касты, является духовным отражением традиции необходимости быть вдвое усерднее во всем, в том числе в способности к прощению, чтобы считаться хотя бы наполовину таким же достойным членом общества.

«Белые люди любят такие истории о прощении, – писала эссеистка и писательница Роксана Гей после резни, – потому что они приносят ложное убеждение, что мир более справедливый, чем он есть на самом деле, и что расизм – просто пережиток болезненного прошлого, а не неизгладимая часть нашего настоящего»[373].

Акт прощения кажется неписаным пунктом в одностороннем контракте, существующем между угнетенными и доминирующими. «Черные люди прощают, чтобы выжить, – писала Гей. – Мы должны снова и снова прощать, пока продолжает процветать расизм или белое умалчивание расизма. Нам пришлось простить рабство, сегрегацию, законы Джима Кроу, линчевание, несправедливость во всех сферах, массовые лишения свободы, лишение избирательных прав, неадекватное представительство в массовой культуре, микроагрессию и многое другое. Мы прощаем, прощаем и прощаем, и те, кто согрешают против нас, продолжают согрешать против нас»[374].

В 2018 году, когда каждая неделя, казалось, давала новый инцидент, когда люди из доминирующей касты вызывали в полицию чернокожих, занимающихся повседневными делами, белая женщина средних лет из Бруклина вызвала полицию в отношении девятилетнего мальчика, который, по ее словам, изнасиловал ее, когда проходил мимо у кассы в угловом гастрономе. Мальчик сказал, что ничего такого не делал, не прикасался к ней и заплакал. От дальнейших действий мальчика спасло видео из магазина, которое впоследствии стало вирусным. На нем изображен мальчик, проходящий мимо женщины в переполненном гастрономе, и его сумка случайно и незаметно ее задела, когда он проходил мимо[375].

Женщине было стыдно извиниться за ложное обвинение. После этого люди хотели знать, простил ли он ее? Мальчик еще не усвоил все правила касты, не получил достаточно опыта, чтобы как следует ознакомиться со сценарием или полностью загрузить его в свое подсознание. Он все еще думал свободным умом невинного, который не успел столкнуться с последствиями слома касты. «Я не прощаю эту женщину, – сказал он, – и ей нужна помощь».

У маленького мальчика был присущий детям незамутненный взгляд на вещи. Он не смирился с инверсией добра и зла, не был готов уступить привилегию, которую следует не извлекать силой, а предоставить на свободное усмотрение потерпевшей стороне.

«Что действительно просят белые люди, требуя прощения от травмированного сообщества, так это отпущения грехов, – писала Гей. – Они хотят отпущения грехов от расизма, которым заражены все мы, хотя прощение не уничтожит расистские грехи Америки»[376].

* * *

Нельзя жить в кастовой системе, дышать ее воздухом, не впитывая послание о кастовом превосходстве. Подчиненные касты приучены восхищаться, поклоняться, бояться, любить, жаждать и хотят быть похожими на тех, кто находится в центре общества, на вершине иерархии. В Индии говорят, что вы можете попытаться покинуть касту, но она никогда не покинет вас. Большинство иммигрантов в США из Индии относятся к числу наиболее образованных и обеспеченных людей из своей родной страны, и поэтому у немногих далитов есть ресурсы, чтобы попасть в Америку. По некоторым оценкам, далиты составляют менее двух процентов людей индийского происхождения в Америке. Каста часто мигрирует вместе с теми, кому удается пересечь океан[377].

Итак, талантливый далит из Индии, доктор философии в престижном университете на Восточном побережье, расхаживал и переминался с ноги на ногу, взволнованным, возбужденным тоном перешел на просторечный язык Америки начала двадцать первого века при одном упоминании фамилий своих старших учеников из касты соотечественников. Эти имена могут иметь мало значения для большинства американцев, но они обозначают ранг и привилегии в Индии. Имена Гупта, Мехта и Мукерджи, распространенные среди индийских иммигрантов в Америке, являются одними из самых почитаемых на своей родине.

– Этим фамилиям, – сказал далитский ученый, покачивая головой и глядя на ковер, – я не могу смотреть прямо в глаза. Я не знаю, что сказать. Это были наши хозяева. Мои деды были рабочими у их дедов. Меня бы никогда не пригласили в их дома. В Индии они со мной бы не разговаривали. Черт, я даже представить себе не мог, что буду разговаривать с ними здесь, в Америке. Они совершенно другой касты, чем я. – Он снова начал беспокойно ходить. – Пересечь эту черту непросто. Я здесь три года. У меня все еще не хватает уверенности заговорить с ними.

Внизу иерархии сообщение о неполноценности приходит к вам шепотом и на рекламных щитах. Оно проникает в вашу личность. Насилие и террор, используемые для поддержания иерархии, удерживают вас на своем месте без всяких вывесок.

– Это чувство опасности, – продолжил далитский ученый, – всего лишь при одной мысли о людях из высшей касты. Они опасны для меня. Я чувствую опасность рядом с ними.

Каста – это больше, чем просто ранг, это образ мыслей, который держит всех в плену. Доминирующую касту – в плену иллюзии собственной избранности, подчиненную – в чистилище решения о том, кем они являются и кем они должны быть, – решения, принимаемого не ими.

Далитский доктор философии единственный из своей семьи имел паспорт, единственный, кто выезжал за пределы Индии. У остальных не было паспорта, и они не видели в нем необходимости. «Куда они поедут?» – спрашивал он. Кастовая система лишила их потребности или намерения использовать основную человеческую черту – воображение.

Первым в своей семье вырвавшись из оков маргинальной касты, он несет на себе тяжесть мечтаний всех, оставшихся дома, а также клеймо и ожидание неудачи со стороны общества в целом.

– Если я сделаю ошибку, мое сообщество сделает ошибку, – сказал он. – Мое падение будет означать падение всего сообщества. Я иду по очень тонкой грани.

Дома в Индии, когда ученый идет в магазин, за ним наблюдают и преследуют его, как вора, как черного человека в американских магазинах. Он впитал это ожидание и приспособился к нему, чтобы выжить.

– Я никогда не спрашиваю о качестве предмета, – сказал ученый. – Я спрашиваю цену. Если я спрошу о качестве, мне скажут: «Вы не можете себе этого позволить, зачем вы тратите мое время?» Если я скажу, что хочу что-то рассмотреть, мне скажут: «Уходите. Я звоню в полицию». Поэтому я возвращаюсь с друзьями, которые не являются далитами, которые говорят на своем наречии и достают мне то, что нужно.

По этой причине он стоял в вестибюле элитного отеля после обеда недалеко от кампуса и указывал на свою обувь – кожаные кроссовки. Он наклонился и нажал на пустой носок ботинка.

– Эти ботинки, которые я купил, – сказал он, – не моего размера. Они для меня слишком большие. Я купил их, потому что не хотел беспокоить продавца. Я просто не знал, могу ли просить другой размер. Так что я купил то, что он мне дал.

Ему, как и людям из подчиненной касты, где бы ни была каста, пришлось создать целый протокол, чтобы защитить себя от оскорблений.

– Если я пойду в магазин и задержусь на тридцать минут, мне придется что-то купить, – сказал он. – У меня так много вещей, которые я боюсь вернуть.

Далиты подвергались жестоким нападениям за кастовые нарушения, даже сегодня в сельских районах им запрещено ходить по тем же дорогам, что и доминирующая каста. Семья из района Веллор была вынуждена нести умершего любимого человека по проселочным дорогам, чтобы добраться до погребального костра. Мужчинам пришлось опустить тело, завернутое в ткань и листья, с помощью веревки с моста, при спуске тело болталось, а мужчины внизу протягивали руки вверх, чтобы принять его. Им было отказано в доступе к дорогам общего пользования, поскольку, согласно крепко усвоенным суевериям, они оскверняли все, к чему прикасались.

Они делают то, что им было предписано, чтобы избежать дальнейшего оскорбления.

– Для нас это достоинство, – пояснил он. – Если я куда-нибудь пойду, мне могут сказать: «Вы не можете себе этого позволить, вы зря тратите мое время». Поэтому, когда я иду в ресторан, я не хочу отнимать время у официанта. На нас могут напасть, а потом утверждать, что мы враждебны, тогда как для нас это вопрос достоинства. Наше достоинство находится под угрозой.

Однажды он проводил двух белых американок в магазин и был поражен их поведением.

– Они отняли у хозяина время и ничего не купили, – сказал он. – Я и представить такого себе не мог.

Страх глубоко укоренился в его душе. Я спросила его:

– Это страх ожидаемого или фактического отказа?

– Первое – лишь следствие второго, – ответил он.

– Что помогло бы вам почувствовать себя лучше в таких ситуациях? – задала я следующий вопрос.

– Мне нужно научиться чувствовать себя лучше в собственном теле, – сказал он.

Глава 23

Ударные войска на границах иерархии

Обеденный час на пароходе девятнадцатого века на довоенном кастовом Юге проходил следующим образом: по первому звонку вместе с капитаном для трапезы усаживались белые пассажиры. Когда они закончили, звенел второй звонок для белых членов экипажа – инженеров, рулевого, слуг. Только после того, как все белые люди на борту, любого класса и статуса, завершат свою трапезу, звенел третий звонок, и разрешали есть черным членам экипажа, рабам или свободным.

Однако возникала проблема, если среди них оказывались свободные чернокожие пассажиры. Свободные черные платили за проезд и по документам находились в той же категории, что и белые пассажиры. Скорее всего, они принадлежали к среднему классу, но имело значение то, что они принадлежали к низшей касте. Исторически сложилось так, что каста важнее класса.

Для черных и белых было табу сидеть, стоять или есть в одном помещении в одно и то же время или даже пользоваться одной и той же посудой. Таким образом, они не могли есть со своими белыми коллегами или даже с белыми членами экипажа, которые предположительно были ниже по классу, чем они.

Но дело было не только в этом. Свободные чернокожие были оскорблением кастовой системе, как бы провоцируя нарушение ее границ. Самим своим существованием, перемещаясь на равных с доминирующей кастой, имея средства для входа в пространства, считающиеся прерогативой лучших, и будучи достаточно изобретательными, чтобы обрести свободу и пользоваться ею, они ставили под сомнение всю кастовую систему убеждений. Если люди из низшей касты обладали способностью быть равными, то почему их порабощали? Если они были достаточно умны, чтобы делать что-то другое, кроме сбора хлопка или мытья полов, то почему тогда они собирали хлопок и мыли полы? Эти мысли возмущали ум, и поэтому их изгоняли.

После того как ужин был убран, а все остальные на борту поели и разошлись по своим каютам или постам, небольшой группе черных пассажиров, в данном случае представленной только женщинами, разрешили есть в кладовой, «стоя за столом прислуги»[378].

С самого почина кастовой системы в Америке люди из низшей касты, которым удавалось каким-то образом подняться выше своего положения, становились ударными войсками на передовой иерархии. Люди, которые появляются в местах или на позициях, где их не ждут, могут стать пехотинцами в борьбе за уважение и признание в битве, которая, как они надеялись, давно закончилась.

* * *

Общественные транспортные средства и места для отдыха становились местом кастовой конфронтации именно потому, что они объединяют в ограниченном пространстве, на ограниченное время и с конкретной целью группы, которые исторически держались отдельно. Они становятся пробниками кастового взаимодействия с его писаными и неписаными кодами, невысказанными, но понятными правилами поведения.

В 2015 году члены книжного клуба чернокожих женщин ехали на поезде в винный тур по долине Напа. Они смеялись и болтали, как и другие туристы, что неудивительно, учитывая цели тура и градус алкоголя в крови. Но, казалось, только они привлекли внимание метрдотеля. «Когда вы смеетесь, – сказал им метрдотель, – я вижу это на лицах [других] пассажиров»[379]. Вскоре поезд остановился, и черных женщин, из которых некоторые были уже в пожилом возрасте, приняла на перроне полиция, «как будто они совершили преступление», – говорили позже.

В 2018 году владелец гольф-клуба Пенсильвании приказал темнокожим женщинам покинуть клуб и вызвал полицию после того, как белые игроки в гольф пожаловались на то, что они недостаточно быстро покидают поле. Женщины указали, что являются опытными игроками, знакомыми с протоколами игры, и сказали, что двигались, соблюдая временной интервал с группами позади и впереди них. Они сказали, что отметили, что мужчины позади них находились на перерыве и не были готовы к игре. Прибыв на место происшествия, полиция определила, что никаких обвинений не было. Но женщины сказали, что конфронтация довела их до крайности, и ушли, чтобы избежать дальнейшего унижения[380].

Учитывая характер моей работы, мне приходится проводить по много часов в местах, где я часто являюсь единственным человеком моей национальности и пола, чаще всего в самолетах. Однажды бортпроводник прокомментировал количество миль, которые я трачу из года в год: «Вы летаете больше, чем мы». Из-за того, что я постоянно летаю, мне часто приходится сидеть в первом классе или бизнес-классе, при этом я против своей воли становлюсь объектом социального эксперимента. Тем не менее происходящие со мной инциденты были далеко не самыми тяжелыми из тех, что могут произойти в путешествиях. Но некоторые случаи все-таки можно выделить в контексте кастового взаимодействия, что порой деморализует своим проявлением в самый неожиданный момент.

Во время полета из Денвера я оказалась одной из первых, кто сел в самолет вместе с другими в передней кабине. Я видела, как старший бортпроводник приветствовал пассажиров у выхода на посадку. Это был мужчина лет двадцати-тридцати с короткими светлыми волосами, а за ним шла вторая стюардесса с черными волосами, завитыми по-французски.

У меня тогда обострился тендинит запястья и, ступив на борт с шиной на предплечье, я обратилась к старшему бортпроводнику за помощью с моей ручной кладью.

– Сэр, – сказала я, – у меня проблема с запястьем, и я подумала, не поможете ли вы мне убрать сумку в отделение для ручной клади.

Он смотрел мимо меня, на мужчин, стоящих за мной у трапа, чей вид первым приходит вам на ум, когда вы думаете о путешествиях в первом классе. Мне же он махнул рукой, будто я задерживала очередь, хотя в тот момент никто не поднимался вслед за мной. Казалось, его оскорбил даже мой вопрос, будто я не знала, как работает процесс посадки.

– В задней части самолета есть две стюардессы, – сказал он. – Они помогут вам, когда вы пройдете в свой класс.

Дав эти краткие инструкции, он будто вытащил меня из очереди, отделил от других путешественников бизнес-класса, как сорняк, человека, что вторгся на чужую территорию и теперь добивается особого отношения, на которое не имеет права. Маргинализованным людям достаточно трудно перемещаться по миру, построенному для других. Теперь я как будто занимала место, принадлежащее его законным пассажирам. Это замечание стало для меня шоком, возможно, потому, что исходило от человека, поколение которого, как ожидается, не будет придерживаться таких ретроградных предубеждений. Возникла враждебная атмосфера. Я попросила о том, чего, по его мнению, не заслуживала.

– Но я первый класс, – сказал я.

Это, похоже, только усугубило ситуацию. Он был пойман в момент стереотипизации, да еще при свидетелях. Он проигнорировал всю очевидную информацию об обратном – о том, что я рано сажусь на борт, что багажные бирки, свисающие с сумки, с которой я обращалась за помощью, свидетельствовали о том, что я достигла максимально возможного уровня лояльности к его авиакомпании. Он мог прийти к ложному выводу только на основании одного: моего внешнего вида.

Он попытался оправиться от бестактности откровенно пренебрежительного кастового предположения, ибо что такое каста, если не место в иерархии? Он должен был найти способ сохранить свое кастовое положение теперь, когда стюардесса из его класса и его авиакомпании услышала, как резко он разговаривает с пассажиркой, какое бы место последняя ни занимала.

– Ну, поставьте ее здесь, и мы посмотрим, что с ней можно сделать, – сказал он, вздыхая, как будто это был контрабас, а не сумка на колесиках.

Женщина-стюардесса, которая стояла там во время обмена репликами, вышла вперед и попыталась все исправить, прикрыть своего начальника.

– Вот, – сказала она, – позвольте мне вам помочь. Какое у вас место?

Она подвела меня к сиденью и помогла поднять сумку в отделение. Я поблагодарила ее за доброту.

Остаток полета прошел весьма неудобно. Он оказался единственным бортпроводником в нашем отсеке, и каждый раз, когда он шел по проходу, напряжение росло. Я чувствовала его раздражение. Он попался на оплошности и теперь наказывал меня с резкой враждебностью до самого момента приземления.

Это был поздний ночной рейс из Портленда, штат Орегон, на Восточное побережье. Я только поднялась на борт, и мы со стюардессой искали место, чтобы поместить мою сумку на роликах в беспорядочно заполненные верхние отсеки. Каждый раз, когда мы со стюардессой прикасались к сумке, чтобы перевернуть ее на бок или переместить в другой отсек, кто-нибудь из пассажиров говорил: «Нет, вы не можете прикасаться к этой сумке, она моя».

У человека, сидевшего у прохода позади меня, над головой висели две ручные сумки, занимавшие больше места, чем позволено по правилам. Мне не терпелось сесть и покончить с этим неудобным испытанием воли. Я предложила ему положить свою сумку под мое сиденье, чтобы она не занимала второе место, я была уже готова на все что угодно, чтобы положить сумку и отправиться в путь.

– Буду рада, если вы примете этот вариант, – сказала я ему и стюардессе.

Он тяжело вздохнул.

– Я положил свою сумку туда, куда хотел, и не хочу, чтобы она лежала под другим сиденьем.

Он взял сумку у стюардессы и засунул ее под свое сиденье. Затем он начал жаловаться мужчине, сидевшему рядом с ним у окна, мужчине, который тоже был из доминирующей касты и сидел прямо позади меня.

– Вот что происходит, когда они пускают кого попало в первый класс, – сказал владелец сумки мужчине рядом с ним достаточно громко, чтобы могли услышать все вокруг. – Они должны лучше знать, как обращаться с платежеспособными клиентами. Я заплатил за билет первого класса, и вот как они со мной обращаются.

Двое мужчин проговорили весь полет, найдя общую тему и объединенные общей обидой. Это был ночной полет, а я успела утомиться за долгий рабочий день. Мне нужно было поспать. Я опустила спинку сиденья. Зачем только я это сделала?

Мужчина на сиденье у окна позади меня, который стал собеседником человеку, чью сумку из-за меня пришлось убрать, издал вопль.

– Что ты себе позволяешь! – заорал он. – Я пытаюсь здесь работать! Посмотри, что ты наделала. Я достал свой ноутбук, а ты пихнула его в меня!

Он хлопнул по спинке моего сиденья и толкнул его вперед, задвинув меня, продолжая лупить спинку моего кресла.

– Я не могу управлять спинкой сиденья, – сказала я ему, оглядываясь назад. – Я просто пытаюсь немного отдохнуть.

Я посмотрела на белого мужчину рядом со мной, который стал свидетелем происходящего, который должен был почувствовать, как задрожало мое сиденье, когда его толкнули сзади. Он даже не взглянул в ответ, оставив меня без союзников в этом противостоянии.

Мужчины позади меня продолжали говорить о вторжениях в первый класс. Воздух пропитался их оскорблениями, которые не давали мне уснуть. Я встала, чтобы сообщить обо всем стюардессе и разузнать, не сможет ли она помочь.

– Я отчаянно устала, и мне нужно поспать, – сказала я ей. – Мужчина позади меня толкает мое сиденье и делает отдых невозможным. Вы можете что-нибудь сделать? Не могли бы вы объяснить ему правила, чтобы разрядить ситуацию?

– Честно говоря, я не знаю, поможет ли это, – сказала она. – Почему бы вам не остаться здесь до конца полета?

– Мне нужно отдохнуть, – сказал я ей. – Я не могу спать здесь стоя, кроме того, у меня есть место, и я должна быть в состоянии сидеть на нем.

– Я понимаю, – сказала она. – Я не знаю, что вам сказать. Вы можете остаться здесь или вернуться на свое место.

Я вернулась и через всю страну летела с прямой спиной. Кастовая система поставила меня на место.

Я встала еще до пяти утра, чтобы успеть на рейс из Айдахо-Фоллз. Первый рейс был отменен, второй задержан, и теперь, наконец, я была на последнем этапе путешествия, стыковочном рейсе из Солт-Лейк-Сити, который доставит меня только в десять тридцать вечера. Я сидела на месте 2Д, рядом с окном в первом классе, будучи единственным пассажиром афроамериканского происхождения в салоне.

Первым бортпроводником был чернокожий мужчина небольшого роста, жизнерадостный и деловитый.

– Что вы хотите, дорогой друг? – спрашивал он пассажиров мужского пола, болтая с ними.

– А ты? – нетерпеливо бросил он, когда добрался до меня.

После приземления началась безумная толкотня за сумки в верхних отсеках. Пассажиры столпились в проходе, и я стояла позади мужчины, которому на вид было лет тридцать, его светлые волосы были коротко подстрижены. Он спросил женщину рядом с ним, не нужна ли ей помощь с сумкой. Он снял сумку для нее, и она его поблагодарила.

Затем он потянулся за своей сумкой. Та оказалась в отделении выше и позади меня. Он ни жестом, ни словом не предложил мне свою помощь. Вместо этого он потянулся назад, вверх и надо мной, безмолвно наклоняясь все дальше и дальше, его тело наклонялось и все ближе прижималось к моему – подвинуться я не могла из-за потока стоящих сзади пассажиров.

Я была в недоумении, мне пришлось выгнуть спину, когда он сильнее прижался ко мне, тяжелый и потный, теперь переставляя ноги, прижимая свою толстую руку к моему лицу и шее сбоку, чтобы вытащить сумку из отделения. Он навалился всем своим весом, всем телом на меня, его мышцы спины сдавливали мою грудь, его таз касался моих бедер, оскверняя мое тело на виду у других пассажиров, и никто не сказал ни слова.

– Эй, мне некуда больше податься! – воскликнула я в мольбе о помощи, достаточно громко, чтобы все вокруг меня услышали.

Он ничего не сказал, как будто меня там не было, как будто там никто не стоял и законы физики или частной жизни там тоже не действовали. Я попыталась оторвать голову от его подмышки, чтобы глотнуть воздуха. Наземной команде потребовалась целая вечность, чтобы открыть посадочную дверь. Я огляделась в поисках того, кто бы посочувствовал моему ужасу от столь близкого вторжения совершенно незнакомого человека. Я посмотрела на двух молодых женщин, которые стояли в нескольких дюймах от него и могли видеть, что творится. Я бросила на них взгляд, полный отчаяния и шока от агрессии этого человека. Мне требовалось сочувствие. Они стояли так близко, что могли разделить чувство женского возмущения происходящим. Но их лица были пусты. Они смотрели в пространство и старались не встретиться со мной взглядом.

Молчание соучастия охватило весь салон первого класса, и я оказалась одна в толпе. Ни один из этих пассажиров не потерял бы работу или карьерные перспективы, не утратил бы денег или привилегий, если бы встал в тот день на мою защиту. Очень вероятно, что они никогда в жизни больше не увидят этих других пассажиров, и помощь мне не имела бы никаких материальных последствий. Но в тот день, когда на карту было поставлено так мало, они предпочли кастовую солидарность принципам, свое племя – сочувствию ближнему.

Дверь на посадку наконец открылась. Пассажиры стали выходить. И мужчина, наконец, оторвал от меня свой зад. Чернокожий бортпроводник, который все это видел, не пришел мне на помощь и не заговорил, хотя и был главным проводником.

Когда я подошла к двери, он поднял на меня глаза, застенчивый и пристыженный.

– Мне действительно жаль, – сказал он.

– Спасибо, я знаю, – сказала я, кивнув головой.

Он не вмешивался. Он тоже оказался бессильным. Вряд ли он мог пойти на такой риск. В этой ситуации мужчина из высшей касты напал на женщину из низшей касты на глазах у главного бортпроводника, который тоже был из низшей касты. Бортпроводник, скорее всего, понятия не имел, какое положение может занимать этот человек, какой властью и влиянием он может обладать. Почему он должен подставлять свою шею ради меня и оказаться на плохом счету у бог знает кого? Этот человек издевался надо мной в открытую, при свидетелях, которые притворялись, что не видят. Ведущий бортпроводник, вероятно, чувствовал, что вмешательство может выйти ему боком. В кастовой системе все работает более гладко, когда все остаются на своих местах, и именно это он и сделал.

Я дрожала и была в ярости. Сойдя с самолета и выйдя в терминал, человек, который поставил меня в крайне неудобное положение при свидетелях, шагал с бодрой развязностью в нескольких шагах впереди меня. Он прекрасно знал, что сделал. Склонив голову набок, он выплюнул короткое «извините» и продолжил идти с уверенностью, которая приходит от осознания того, что ему это сойдет с рук. Никаких последствий не будет; ни один человек не встал на мою защиту и не выказал ни малейшего сострадания.

Множество факторов могло бы изменить ситуацию. Возможно, вечером многих людей одолевает апатия. Может быть, это было просто необычное сочетание личностей, среди которых не оказалось никого, кто мог бы противостоять этому. Поменять одного-двух человек, и результат мог бы быть другим.

Одно кажется несомненным: если бы афроамериканец прижался своим телом к белой женщине так, как это сделал тот мужчина, трудно представить, что никто на борту не вмешался бы, хотя бы для того, чтобы сказать ему: «Я дам вам сумку, только оставьте ее в покое». На протяжении американской истории чернокожие мужчины умирали за то, что сделали с белыми женщинами гораздо меньше, чем то, что он сделал со мной той ночью.

Вы можете спросить: «Почему ты не пожаловалась в авиакомпанию? Почему не отчитала его?» Эти вопросы противоречат ситуации. В этом не было вины авиакомпании. Что касается человека, который это сделал, он проигнорировал мои протесты по поводу его поведения. Это произошло потому, что хорошие люди молчали и позволили этому случиться. Я была слишком возмущена, чтобы дать достойный ответ, когда этот мужчина с важным видом прошествовал впереди меня. Я перешла на другую сторону пассажирского прохода и продолжала идти, пока он не скрылся из виду.

Подобные вторжения – это нечто большее, чем личные оскорбления и досадные недоразумения. Борьба с условностями, борьба за то, чтобы вас видели и относились к вам так, как вы этого действительно заслуживаете, не ведет к соглашениям, она унижает всех и ухудшает благосостояние людей со всех сторон этих кастовых столкновений. Самые возмутительные случаи приводят к насилию, что является отличительной чертой кастовой системы в критический момент. В 2013 году во время полета в Атланту белый пассажир фактически ударил черного ребенка по лицу, потому что ребенок плакал из-за изменения высоты при спуске. Такое нападение было бы практически немыслимо, если бы плакал ребенок из доминирующей касты, независимо от уровня децибел.

В 2017 году американского пассажира вьетнамского происхождения силой вывели из самолета «Юнайтед Эрлайнс» в Чикаго, в процессе он получил травмы головы и потерял несколько зубов. Авиакомпания обнаружила, что выдала избыточное количество билетов на рейс, и ни один пассажир не воспользовался предложениями авиакомпании о компенсации в обмен на отказ от своих мест. Авиакомпания произвольно выбрала четырех пассажиров для вывода из самолета.

Первые три пассажира покинули самолет без происшествий, но американец вьетнамского происхождения, врач по имени Дэвид Дао, сказал, что ему срочно нужно вернуться к своим пациентам. Он сказал, что заплатил за проезд и не должен уступать свое место. Авиакомпания вызвала охрану, чтобы забрать его, и его тащили за ноги на глазах у ошеломленных пассажиров. Записанный на видео, которое быстро стало вирусным, инцидент вызвал возмущение по всей стране и в Азии.

Дао сказал, что он был убежден, что его этническая принадлежность была фактором в таком обращении с ним, что этого не случилось бы с белым мужчиной его или любого другого роста. По его словам, это оказалось для него более ужасным испытанием, чем бегство из Вьетнама[381]. Даже три года спустя, снова посмотрев видео с насильственным выводом, он сказал «Эй-би-си Ньюз»: «Я просто плакал»[382].

Глава 24

Кортизол, теломеры и летальность касты

Молодой человек эмигрировал из Нигерии в возрасте семнадцати лет, чтобы поступить в колледж в Соединенных Штатах. Его отец оплатил обучение, и в конце первого семестра молодой человек отправился за возмещением в офис казначея.

– Вы очень хорошо говорите по-английски, – заметил клерк.

Нигериец отчитал клерка.

– Конечно, я хорошо говорю по-английски, – сказал он. – Я говорю по-английски лучше, чем многие американцы. Я знаю и другие языки. Никогда больше не делайте таких комплиментов.

Он обнаружил, что в Америке люди не замечали ни его навыков, ни его образования. Его считали прежде всего черным. Это была часть его личности, к которой он не привык, которая не имела никакого значения дома, где у всех была кожа одного цвета. Теперь это, казалось, значило все. Афроамериканцы всегда говорили о том, что с ними плохо обращаются и их не уважают, и поначалу он не обратил на это особого внимания. Но чем дольше он находился в Соединенных Штатах, чем больше он избавлялся от своего акцента, как это часто делают иммигранты, и чем больше он американизировался, тем больше он начинал воспринимать жизнь не как иммигрант, не только как нигериец, но и как чернокожий человек в иерархии, которая не одобряла людей, похожих на него.

Женщины сжимали сумочки при его приближении, шарахались от него в лифте, переходили улицу, чтобы не проходить мимо него. В магазинах за ним следили, как за преступником, и власти допрашивали его более интенсивно, чем он привык и, как он заметил, более интенсивно, чем белых людей. Белая женщина-водитель заблокировала свою дверь, когда он встал рядом в пробку на своей машине. Он также заблокировал свою дверь, чтобы показать, что не меньше нее беспокоится о собственной безопасности.

Он обнаружил, что его не стали продвигать по службе в качестве сотрудника по соблюдению требований и уволили, несмотря на выслугу лет и опыт, и задался вопросом, как однажды задумываются многие люди, волею судьбы оказавшиеся в подчиненной касте, имеет ли раса к этому какое-либо отношение. До приезда в Америку он счел бы это нелепым. Может быть, афроамериканцы недостаточно усердно работали, были недостаточно образованы. Теперь, прожив в Соединенных Штатах дольше, чем в Нигерии, он понял, что следовало бы с большим вниманием отнестись к их словам.

Однажды, когда он заехал на стоянку, пожилая белая женщина, припарковавшаяся рядом, обернулась и уставилась на него, а затем откинулась назад на своем водительском сиденье. «Я вижу ее, – сказал он пассажиру, сидевшему с ним в машине. – И плевать, я такой же человек, как и она».

Вот только не такой же, по крайней мере на уровне физиологии. Современная медицина уже давно стремится объяснить генетикой более высокие показатели заболеваемости афроамериканцев по сравнению с белыми американцами. Но оказывается, что африканцы к югу от Сахары не имеют высоких показателей высокого кровяного давления, диабета и сердечных заболеваний, в то время как у афроамериканцев самые высокие показатели этих заболеваний среди всех этнических групп в Соединенных Штатах.

Нигериец, живущий сейчас в Америке, тоже столкнулся с этим. «Мой отец дожил до девяноста лет, – сказал мужчина. – У него не было повышенного давления до последнего дня жизни. Едва я пришел к врачу, он указал мне на мое высокое давление и ранние признаки диабета, – сказал он. – А мне всего пятьдесят четыре. Я с молодых лет живу в этой стране, будучи чернокожим, неудивительно, что болеть я начал на сорок лет раньше, чем мой отец, оставшийся в Нигерии».

* * *

Кастовые трения убивают людей. Социальное неравенство убивает людей. Акт пребывания и перемещения в общем пространстве с теми, кого общество приучило нас считать по своей сути отличными от нас, убивает людей, даже если ни у кого не было таких намерений. Исследования показывают, что предубеждение само по себе может быть смертельным.

Нейробиологи обнаружили, что укрывательство такого рода враждебности может повышать кровяное давление и уровень кортизола у человека «даже во время доброкачественных социальных взаимодействий с людьми разных рас»[383], писала нейропсихолог Элизабет Пейдж-Гулд. Предубеждение само по себе может быть смертельным. Эти физические реакции могут подвергнуть человека большему риску инсульта, диабета, сердечных приступов и преждевременной смерти.

Исследование белых американцев, набравших высокие баллы по показателю автоматического предубеждения, то есть степени, в которой они ассоциируют определенные этнические группы с негативными стереотипами на уровне бессознательного, показало, что, когда они попадали в ситуации, когда их, например, должен нанять на работу афроамериканец, или надо общаться с латиноамериканцами, они воспринимали людей другой этнической принадлежности как угрозу, даже в безопасной лабораторной обстановке.

Угроза, которую они восприняли как результат своих предубеждений, привела в действие систему сигнализации их организма. Их паника вызвала автоматические физиологические реакции, как это произошло бы в условиях схватки или автокатастрофы: происходит ограниченный приток крови к сердцу, переполнение мышц глюкозой, потому что организм выделяет кортизол – гормон, полезный в тот редкий момент, когда необходимо быстро избежать опасности, но при регулярном выделении наносящий вред организму. Сочетание снижения кровотока, сужения кровеносной и пищеварительной систем, а также разрушения мышц кортизолом может привести к опасному для жизни повреждению сердца и иммунной системы и к преждевременной смерти.

Даже самого короткого воздействия достаточно, чтобы активировать реакцию организма. У белых людей один вид чернокожего человека, даже на выцветших фотографиях из ежегодника, может в мгновение ока заставить миндалевидное тело мозга определить угрозу и сохранять повышенное внимание в течение 30 миллисекунд экспозиции, обнаружили исследователи. Когда белым дается немного больше времени для того, чтобы сознательной деятельностью преодолеть автоматическое чувство угрозы, активность миндалевидного тела переключается в режим торможения. Если предложить белым подумать о чернокожем человеке как о личности, представить его личностные характеристики, уровень угрозы падает.

Это показывает, что «можно преодолеть наши худшие побуждения и обуздать эти предрассудки», – писала психолог Сьюзен Фиске. Но для того, чтобы сделать это осмысленным образом, требуется предусмотрительность, осознание бессознательных предубеждений, передаваемых из поколения в поколение, и возможность для разных людей работать вместе на равных, в одной команде, с общими целями, которые «требуют сотрудничества для достижения успеха»[384]. Вне спорта и армии в американском обществе мало таких возможностей.

Эта опасность грозит многим американцам, которые даже не подозревают о ее существовании. В течение дня, общаясь с коллегами, соседями, подрядчиками или другими обычными людьми, которые из-за разницы во внешнем виде не похожи на них самих, они могут подвергаться опасности ухудшения здоровья и ранних заболеваний из-за сигналов угрозы, вызванных непроработанными предрассудками самого человека.

* * *

С другой стороны кастовой системы ученые связали ключевой показатель здоровья и долголетия – длину человеческих теломер – с подверженностью неравенству и дискриминации, в первую очередь сосредоточив внимание на длине теломер афроамериканцев.

Теломера – это повторяющаяся последовательность двухцепочечной ДНК на конце хромосомы. Чем чаще клетка делится, тем короче становятся теломеры, изнашивая клетку в процессе, который Арлин Джеронимус, специалист в области общественного здравоохранения, назвала выветриванием в своей новаторской работе 1992 года. Это показатель преждевременного старения клеток и, следовательно, человека, которому эти клетки принадлежат, а также причина раннего начала заболевания из-за хронического воздействия таких факторов стресса, как дискриминация, потеря работы или ожирение[385].

Первоначально эти исследования были сосредоточены на ускоренном старении теломер афроамериканцев. Но расширенные исследования показывают, что такой вид повреждения клеток является результатом воздействия социального неравенства и тяжелых условий жизни, а не просто критерием расы и этнической принадлежности. Таким образом, теломеры бедных белых, например, короче, чем у более богатых белых, ресурсы которых могут лучше помочь им выдержать жизненные трудности.

Для людей из низших каст в Америке верно противоположное. Социально-экономический статус и связанные с ним предполагаемые привилегии не защищают здоровье обеспеченных афроамериканцев. Фактически многие из них страдают в наказание за свои амбиции. «Афроамериканские мужчины и женщины из среднего класса чаще страдают гипертонией и стрессом, чем люди с более низким доходом»[386], – пишет социолог Джордж Липсиц. Стигма и стереотипы, с которыми они сталкиваются, подвергают их более высокому уровню стрессовой дискриминации, вопреки или, возможно, по причине их предполагаемых образовательных или материальных преимуществ.

Эта модель применима и к другой маргинализованной группе – мексиканцам в Америке. Оказывается, у более бедных мексиканских иммигрантов более длинные теломеры, то есть более здоровые и молодые клетки, чем у более обеспеченных американцев мексиканского происхождения. Более бедные мексиканцы, вероятно, будут новичками в этой стране и объединятся в группы, где будут поддерживать друг друга. Их изоляция от основного контингента и языковой барьер могут непреднамеренно оградить их от дискриминации, с которой, скорее всего, столкнутся более состоятельные мексиканцы, которые ежедневно взаимодействуют с представителями иной кастовой системы. Те, кто родился уже в Соединенных Штатах или прожил в стране много лет, будут в большей степени подвержены разрушительному воздействию стереотипов и стигмы.

Кажется, что, выходя за рамки предписанных иерархией ролей, представители этих групп расплачиваются молодостью и здоровьем. «Высокий уровень повседневной дискриминации со временем способствует сужению артерий, – сказал социолог из Гарварда Дэвид Р. Уильямс. – Высокий уровень дискриминации приводит к более высокому уровню воспалений, что является маркером сердечных заболеваний»[387].

По словам Уильямса, люди, сталкивающиеся с дискриминацией, часто накапливают слой нездорового жира, известного как висцеральный жир, окружающий жизненно важные органы, в отличие от подкожного жира, расположенного прямо под кожей. Именно этот висцеральный жир повышает риск диабета и сердечно-сосудистых заболеваний и приводит к преждевременной смерти. И эти проблемы возникают у людей всех национальностей на основании их опыта дискриминации.

Чернокожие женщины подвергаются более высокому уровню дискриминации, чем белые женщины, считает Уильямс. Но для белых женщин последствия дискриминации будут те же самые. Таким образом, дискриминация, приводящая к более высокому уровню висцерального жира, характерна как для афроамериканских женщин, так и для белых женщин. Когда белые сообщают о более высоком уровне дискриминации, их здоровью также наносится ущерб. Это действительно кое-что говорит о природе человеческого взаимодействия.

Мы уже знаем, что, когда дело доходит до ожидаемой продолжительности жизни, у менее образованных белых американцев среднего возраста она имеет тенденцию к снижению. Но, по словам Уильямса, цветные люди, находящиеся в нижней части кастовой системы и подвергающиеся максимальной социальной стигматизации, по-прежнему имеют в целом более низкую продолжительность жизни, чем их белые коллеги, независимо от уровня образования.

Средний белый американец, скорее всего, проживет на пять лет дольше, чем средний афроамериканец. Хотя белые, бросившие школу, имеют более низкую продолжительность жизни, чем их более образованные белые коллеги, они все равно живут на три года дольше, чем бросившие школу афроамериканцы. А белые выпускники колледжей живут на четыре года дольше, чем выпускники-афроамериканцы[388].

Таким образом, цветные люди с высоким уровнем образования, завоевавшие себе место в областях, где их не ожидают увидеть, постоянно «покушаются» на законы кастовых ограничений и в результате имеют меньшую продолжительность жизни. Чем более амбициозен маргинализированный человек, тем выше риск того, что эволюционный биолог Джозеф Л. Грейвс называет «неуместным принципом социального доминирования»[389]. Грейвс обнаружил, что показатели гипертонии у чернокожих и белых примерно одинаковы, если исключить из уравнения богатых афроамериканцев. Кастовая система отнимает годы у людей из низших каст, которые на продолжительное время вступают с ней в конфликт.

«Существует бремя черного человека, под которым мы живем, которое вредит нашему здоровью и особенно заметно в разнице между людьми с высшим образованием, а не между теми, кто бросил школу, – сказал Уильямс. – Мы все еще несем это бремя, обязывающее нас проявлять повышенную бдительность во всем – в наших манерах, внешнем виде, одежде».

У Уильямса был друг, чернокожий бизнесмен среднего класса, который никогда не выходил из дома в спортивных штанах и кроссовках, которые спокойно носили его белые соседи. Он не мог себе этого позволить. Он проявлял большую осторожность всякий раз, когда выходил из дома, и даже для выполнения самого пустякового поручения требовалось больше времени и больше предусмотрительности.

– Если его жене требовался галлон молока и ему нужно было сбегать в супермаркет за этим галлоном молока, сперва он мчался в дом за пиджаком и галстуком, – сказал Уильямс. – Это был его способ попытаться свести к минимуму вероятность того, что его будут воспринимать как преступника, просто потому что он молодой чернокожий мужчина. Мы постоянно живем по этим правилам, и это сказывается на нашей жизни.

Похоже, что люди из доминирующей касты в глубине души знают, что преимущества этого мира достались именно их группе. Много лет назад, еще в 1990-х годах, политолог Эндрю Хакер задал теоретический вопрос своим белым студентам в Квинс-колледже в Нью-Йорке. Он спросил их, сколько им придется заплатить, чтобы прожить следующие пятьдесят лет в качестве чернокожего человека. Студенты обдумали вопрос и вернулись с цифрой. Большинство сказали, что им понадобится 50 миллионов долларов – 1 миллион долларов за каждый год, когда они должны будут быть черными. Они чувствовали, что им это понадобится, сказал он, чтобы «приобрести защиту от дискриминации и опасностей, с которыми, как знают белые люди, они столкнутся, как только их сочтут черными»[390].

Часть шестая

Обратная реакция

Глава 25

Изменения в сценарии

Самым большим отклонением от сценария американской кастовой системы стало избрание афроамериканца на высший пост в стране. История показала, что у этого нарушения общественного порядка будут последствия, и они были. Далее следует не анализ президентства Барака Обамы, а скорее анализ реакции кастовой системы на его восхождение и проблем, которые она поставит на его пути.

Во-первых, чтобы нарушить более чем двухвековой обычай и права, предписанные по рождению, потребовался человеческий эквивалент сверхновой традиции – юрист, получивший образование в Гарварде, сенатор США из страны Линкольна. Его опытом была сама Конституция, его харизма и ораторское искусство соответствовали или превосходили харизму большинства мужчин, когда-либо занимавших Овальный кабинет, а необычное воспитание склоняло его к примирению расового раскола. Как известно, он воспринимал страну не как синие и красные штаты, а как Штаты Соединенные, а его жена, если это можно себе представить, также была юристом с гарвардским образованием с такой же звездной властью, как и ее муж. И эта пара вместе со своими двумя маленькими дочерьми образовала привлекательную картинку образцовой американской семьи. Помимо прочего, он организовал скрупулезную, практически безупречную президентскую кампанию – это был безусловный прорыв. Для такого потребовался бы идеалист, который верил в то, что большинство американцев сочли бы невозможным – чернокожий мужчина в сердце Белого дома.

Во-вторых, его оппонент, любимец народа, стареющий ветеран боевых действий Аризоны, мудрый и уравновешенный умеренный республиканец из партии, которая со временем стала более консервативной, провел менее энергичную кампанию и допустил несколько ошибок, самой значительной из которых был выбор в качестве кандидата в вице-президенты непредсказуемого бывшего губернатора Аляски, женщины, склонной к оплошностям и странным словесным ошибкам.

Затем, в месяцы, предшествовавшие выборам, на страну, которая, казалось, находилась на грани финансового краха при республиканской администрации, бывшей тогда у власти, обрушилась разразившаяся финансовая катастрофа. Фирмы с Уолл-стрит рухнули на наших глазах, и стоимость американских домов, основного источника богатства многих граждан, резко упала, оставив миллионы избирателей с пустыми карманами и большими долгами.

В октябре 2008 года, за несколько недель до выборов, в почтовые ящики миллионов американских домохозяйств пришли конверты, почтовые отправления, которые неожиданно для авторов стали пропагандистскими листовками в пользу демократической партии: ежеквартальные отчеты 401(k), которые показали потери целых 40 процентов сбережений людей за последний год при президенте-республиканце. К тому ноябрю около 12 миллионов домовладельцев задолжали по своим ипотечным кредитам больше, чем стоили их дома в период, который сейчас называют Великой рецессией, одним из худших экономических спадов со времен Великой депрессии[391].

Люди из доминирующей касты, которые, возможно, сначала не могли рискнуть довериться кандидату афроамериканского происхождения, смотрели на огромные потери, которым не было видно конца. Надежда стала мантрой Обамы в те времена, когда он в ней остро нуждался. Рекордная волна людей из низших и средних каст, людей, которые преисполнились гордости и чьи голоса теперь казались миссией, вышла за него и вместе с достаточным количеством избирателей из доминирующей касты, преисполнившихся доверием к Обаме, открыла ему двери Белого дома. Мир ликовал – Норвежский комитет присудил ему Нобелевскую премию мира спустя всего несколько месяцев после инаугурации. «Лишь очень редко человек в такой степени, как это удалось Обаме, привлекает внимание всего мира, – заявил Нобелевский комитет, – и дает народу надежду на лучшее будущее».

На протяжении всей американской истории мысль о чернокожем человеке в Овальном кабинете была практически немыслимой. Но с позиции касты, не учитывающей его личных качеств, его уникальная история происхождения была наиболее приемлемой из возможных. Он вырос на Гавайях, в семье иммигранта из Кении и белой женщины из Канзаса, и был свободен от тягот рабства, Джима Кроу и тяжелого быта обычных афроамериканцев. Его история не вызвала немедленных волнений в доминирующей касте, в отличие от обычных чернокожих людей, которые, если вы достаточно долго копаетесь в корнях их генеалогических древ, окажутся потомками издольщиков, обманутых при поселении, или предков которых не пускали за черту оседлости. Для этих людей акты несправедливости были не рассказом со стороны, а частью собственной жизни или жизни их предков.

Скорее всего, именно подробности его происхождения освободили людей из доминирующей касты от необходимости думать о мрачных эпизодах американской истории. Они могли воспринимать его с любопытством и удивлением и даже считать его частью своего общества при желании. Возможно, они могли бы почувствовать связь с его матерью и матерью его матери, которая трагически умерла незадолго до дня выборов. Обе женщины принадлежали к господствующей касте и даже представить себе не могли, каких он достигнет высот. Сенатор от штата Делавэр, тем не менее, с некоторой неловкостью говорил за ряд других членов правящего большинства. «У нас имеется первосортный афроамериканец, с хорошо подвешенным языком и просто рубаха-парень, – сказал Джо Байден. – Это же настоящая находка, чуваки»[392].

После выборов белые американцы в обеих партиях превозносили прогресс, достигнутый страной в прошлом поколении, с облегчением отметив, что расизм ушел в прошлое. «Ради всего святого, у нас есть черный президент», – говорили они, например. Однако факты таковы, что большинство представителей доминирующей касты так и не смогли принять такое развитие событий. Большинство белых избирателей не поддержали его ни в одном из его президентских предложений. У него была звездная власть и умение обращаться с детьми и пенсионерами, но каким бы утонченным и вдохновляющим, красноречивым и примирительным он ни был, победа Обамы произошла не потому, что большинство избирателей из доминирующей касты отбросили вдруг свои предубеждения и поголовно прониклось к нему любовью. Как и другие недавние демократы, баллотирующиеся в президенты, он победил вопреки воле большей части белого электората.

Даже провозгласив новый пострасовый мир, большинство белых американцев воздержались от голосования за первого чернокожего президента страны. По оценкам, 43 процента проголосовали за него в 2008 году. Таким образом, солидное большинство белых американцев – почти трое из каждых пяти белых избирателей – не поддержали его на его первых выборах, еще меньше – всего 39 процентов – проголосовали за него в 2012 году[393]. В некогда конфедеративном штате Миссисипи только каждый десятый белый избиратель нажал на рычаг в пользу Обамы. Большую часть своего президентства он пытался расположить к себе людей, которые не хотели видеть его в Овальном кабинете, и некоторых, кто возмущался самим его существованием.

Тень Гражданской войны, как мерило неизменной роли кастовых интересов в американской политике, казалось, нависла над выборами 2008 года. Оказалось, что Обама победил во всех тех штатах, что выбрали Авраама Линкольна в 1860 году, на выборах с почти полностью белым электоратом, но которые стали выражением эгалитарных настроений касательно будущего Республики и рабовладения. «Таким образом, культурные различия Гражданской войны по расовому признаку, – писал политолог Патрик Фишер из Университета Сетон-Холла, – все еще можно считать влияющими на американскую политическую культуру полтора столетия спустя»[394].

Линдон Б. Джонсон, подписав Закон о гражданских правах 1964 года, как говорят, предсказал, что демократы потеряют Юг на целое поколение за то, что отстаивали гражданские права афроамериканцев. Это пророчество оказалось верным по сути, но в реальной жизни все вышло гораздо масштабнее. Демократы потеряют больше, чем просто Юг, и гораздо дольше, чем на одно поколение. С этого момента взгляды белых американцев тем дальше смещались в сторону правых республиканских, чем более эгалитарную политику проводило государство.

За более чем полвека, прошедшего с того пророчества 1964 года, ни один демократ, баллотирующийся в президенты, никогда не получал большинства голосов белых. Линдон Джонсон был последним демократом, победившим на президентских выборах с большинством белого электората[395]. С тех пор демократом, привлекшим наибольший процент белых избирателей – 48 процентов, – был южанин Джимми Картер в 1976 году. Только три демократа прошли в Овальный кабинет со времен Джонсона и эпохи гражданских прав – Картер, Обама и Билл Клинтон, который победил с 39 процентами голосов белых в 1992 году и 44 процентами в 1996 году.

Поскольку белые отошли от демократов и привыкли побеждать на президентских выборах благодаря своей численности, исход выборов 2008 года рассматривался не просто как поражение Джона Маккейна, но, возможно, и поражение самого исторического правящего большинства, «вызов абсолюту доминирования белых», – написал политолог Эшли Джардина из Университета Дьюка, специализирующийся на поведении белого электората.

В сочетании с прогнозами переписи населения о том, что к 2042 году белые перестанут быть большинством, победа Обамы свидетельствовала, что белое большинство может ожидать не совсем определенное, но все еще немыслимое ослабление власти над судьбой Соединенных Штатов и над будущим их самих и их детей, а также над их суверенным местом в мире. «Символизм выборов Обамы состоял в глубоком проигрыше статуса белых», – писал Джардина[396].

Ранее над этим не приходилось задумываться никому из доминирующей касты или, если уж на то пошло, любой другой группы в стране. Это значило, что люди, которые всегда были первыми, теперь должны были учитывать потенциальную потерю своей центральной роли. Для многих «способность чернокожего человека вытеснить расовую кастовую систему, – писала политолог Андра Гиллеспи из Университета Эмори, – стала проявлением кошмара, которому необходимо было противостоять»[397].

Это чувство страха и потери, каким бы отдаленным оно ни было, «выдвинуло на первый план для многих белых, – писал Джардина, – чувство общности, привязанности и солидарности со своей расовой группой», чувство необходимости объединиться для защиты своего места в иерархии.

Кастовая система начала действовать против этой угрозы существовавшему ранее порядку. «Единственное, чего мы хотим достичь, – заявил лидер сенатского большинства Митч Макконнелл, республиканец от штата Кентукки, накануне промежуточных выборов в 2010 году, – это президентства Барака Обамы не более чем на один срок»[398].

Оппозиционной партии не удастся лишить его второго срока, но она будет препятствовать практически каждому сделанному им предложению и заставит его прибегнуть к исполнительным указам для достижения своих целей. В течение девяти месяцев после своей инаугурации президент выступал на совместном заседании Конгресса по своему плану здравоохранения, когда некий хеклер прервал обычно степенное серьезное мероприятие, практически ритуал, выкрикнув: «Ты лжешь!» Вспышка гнева исходила от конгрессмена-республиканца из Южной Каролины Джо Уилсона. Это поведение было сочтено настолько неуместным, что Палата представителей приняла резолюцию неодобрения в отношении Уилсона и сенатора. Джон Маккейн, республиканец, проигравший Обаме в 2008 году, заявил, что «для подобного нет места ни в этой, ни в какой другой обстановке»[399].

В начале 2012 года «Борт номер один» приземлился недалеко от Финикса – президент решил наведаться с визитом на завод-изготовитель в Аризоне, рядовое событие в начале года выборов для президента, который намерен баллотироваться на второй срок. Там, на летном поле, президента ожидала Йен Брюэр, губернатор штата от Республиканской партии. Атмосфера встречи быстро стала слишком напряженной для такого формального момента. Когда ветер зашуршал по асфальту, губернатор, блондинка хрупкого телосложения, вручила президенту конверт, при этом взглянув на него строго и взволнованно. Она тыкала пальцем в лидера свободного мира в нескольких дюймах от его носа, ее рот раскрылся в крике, как у директора, отчитывающего ребенка, которому грозит наказание. На фотографии той встречи у президента спокойное и терпеливое, хотя и несколько ошеломленное выражение лица, характерное для человека, которому тычут в лицо пальцем и говорят: «Да, и еще кое-что…»[400]. В ряде стран и при предыдущих президентах подобное поведение рассматривалось бы как акт агрессии, угроза главе государства нации, проявление глубокого неуважения, если бы вообще имело место.

Фотография станет одной из иллюстраций противостояния и негодования, с которыми столкнется президент Обама при исполнении служебных обязанностей. Если смотреть с позиции «кто кого отчитывает», можно и упустить разницу в достижениях этих двух людей. В то время как президент был выпускником Колумбийского и Гарвардского юридического факультета и совершил методичный марш от сенатора штата к сенатору США и Овальному кабинету, женщина, отважившаяся махать ему пальцем перед лицом, имела сертификат о специальности техника-радиолога и попала в губернаторский особняк закономерным образом, поскольку ранее была секретарем штата[401]. Теперь она была одним из пятидесяти губернаторов, в то время как ему достался высший пост в стране, гарантирующий влияние на судьбу всего мира.

Но губернатор Брюэр была из доминирующей касты, ее статус по рождению считался по своей сути выше его статуса, и она не удержалась от жеста, который выглядел так, будто она ставила на место человека из подчиненной касты, невзирая на его положение. Разногласия на летном поле, по-видимому, возникли из-за отрывка в написанной ею книге, который она посвятила встрече между ними, имевшей место несколько лет назад, и описание которой он счел неточным. В нем она жаловалась, что он «думал, что может читать мне лекции, а я буду учиться, сидя на его коленке»[402]. Конверт, который она передала ему, был приглашением увидеть границу Аризоны с Мексикой, при том что у них разные взгляды на безопасность границ.

После этого губернатор Брюэр стала отрицать то, что видели все. «Я не проявляла враждебность, – сказала она репортерам. – Я пыталась быть очень, очень любезной. – Она пошла еще дальше и заявила, что в процессе обмена репликами чувствовала себя в опасности. – Я чувствовала себя немного напуганной, если хотите, в его отношении», – сказала она, несмотря на то что разговор происходил на виду у камер, секретной службы и выборных должностных лиц, и, несмотря на то что это она, в конце концов, грозила ему пальцем в лицо, а не наоборот.

Эта встреча на данный момент привлекла внимание к губернатору, и она воспользовалась неожиданной популярностью, чтобы собрать деньги для своего комитета по политическим действиям, согласно сообщениям новостей того времени, и активировать своих избирателей. Она рассказала потенциальному электорату, что на самом деле говорила президенту в тот день: «У вас есть еще ОДИН год»[403].

* * *

С приходом на пост главы государства первого представителя подчиненной касты в действие пришел целый механизм. Возникла новая партия правых недоброжелателей, Чайная партия, которая поклялась «вернуть нашу страну». Отдельное движение скептиков, которых впоследствии стали называть бёртерами (от английского «birth» – рождение), стало оспаривать законность его гражданства и потребовало от него предъявить оригинал свидетельства о рождении, которому они все равно не поверили[404]. Его противники называли его президентом «талонов на питание» и изображали президента и первую леди обезьянами. На митингах оппозиции люди размахивали оружием и несли плакаты с призывом «Смерть Обаме».

В ответ на его избрание республиканцы начали изменять законы о выборах, что затруднило голосование. Они сделали это еще более решительно после того, как Верховный суд отменил часть Закона об избирательных правах, сняв федеральный надзор за выборами, необходимость в котором отпала, по крайней мере по словам руководителей штатов, каждый из которых имел опыт препятствования голосованию меньшинства.

По данным Центра юстиции Бреннана, в период с 2014 по 2016 год штаты удалили почти 16 миллионов человек из списков избирателей, и эти чистки ускорились в последние годы правления Обамы. Штаты приняли новые законы об удостоверении личности избирателя, даже несмотря на то, что они создали больше препятствий для получения этого нового необходимого удостоверения личности[405]. В совокупности эти действия имели кумулятивный эффект сокращения участия в голосовании маргинализированных людей и иммигрантов, при том что обе эти категории рассматривались как более склонные голосовать за демократов. «Газета обнаружила, что штаты с гораздо большей вероятностью примут ограничительные законы о голосовании, – написал комментатор Джонатан Чейт, – если в их штате имело место увеличение явки меньшинств»[406].

Вопреки мрачным предсказаниям пострасовой гармонии, количество групп ненависти в Соединенных Штатах выросло с 602 до более чем 1000 в период с 2000 по 2010 год, то есть к середине первого президентского срока Обамы, по данным Южного юридического центра по вопросам бедности[407]. Исследование 2012 года показало, что в первый президентский срок Обамы античерные настроения и расовые стереотипы возросли, а не упали, вопреки надеждам некоторых. Доля американцев, выражающих явную позицию против чернокожих, выросла с 48 процентов в 2008 году до 51 процента в 2012 году, но процент, выражающий неявную предвзятость, вырос с 49 процентов до 56 процентов. Исследование показало, что более высокий процент белых респондентов теперь считает афроамериканцев жестокими, безответственными и, особенно, ленивыми после его победы, несмотря, или возможно, по причине старательно нарисованной картинки присутствия в Белом доме здоровой черной семьи, где оба родителя получили образование в Лиге Плюща[408].

Учитывая растущее недовольство, неудивительно, что нападения на афроамериканцев не только не прекратились, но и усугубились из-за беспрецедентного поворота социальной иерархии. Ко второму президентскому сроку в 2015 году полиция убивала безоружных афроамериканцев в пять раз чаще, чем белых американцев[409]. Эта тенденция привела к тому, что полицейский беспредел стал основной причиной гибели лиц мужского пола афроамериканского происхождения, причем под угрозу попадал 1 человек на каждую 1000 молодых чернокожих мужчин и мальчиков[410].

Вначале Обама предпринял символические шаги по преодолению расового разрыва. Он провел «пивной саммит» с Генри Луи Гейтсом-младшим и офицером, который арестовал Гейтса, когда тот пытался проникнуть в свой дом недалеко от Гарварда, созвав саммит после того, как подняли шум из-за его комментариев о том, что полиция «поступила глупо», арестовав профессора Гарварда. Когда был убит Трейвон Мартин, Обама заметил, что, если бы у него был сын, он выглядел бы как Трейвон. Но даже на эти доброжелательные жесты кастовая система ответила возмущением, и рейтинг его одобрения упал. Оппозиционная партия твердо сопротивлялась многим его амбициям и кандидатам, снова и снова закрывая правительство, отказываясь утвердить или даже рассмотреть кандидатуру Меррика Гарланда в Верховный суд.

Кастовая система обездвижила президента своими кандалами, подобными тем, что все чаще надевались теперь на укладываемых лицом вниз на тротуар афроамериканцев в распространяющихся по сети роликах. Эта система, похоже, напоминала всем о раз и навсегда установленном порядке вещей и, в частности, давала понять низшей касте, что, как бы там ни перетасовывался актерский состав пьесы, иерархическая структура так и останется незыблемой.

Парадокс касты же состоял в том, что, как показывают исследования, многие белые, по крайней мере подсознательно, об этом знали и верили, что кастовая система будет держать под контролем первого чернокожего президента и подчиненную касту, с которой он стал ассоциироваться. Как бы глубоко ни возмущались некоторые люди чернокожим человеком, председательствующим в Овальном кабинете, «большинство белых в Соединенных Штатах не были в подавляющем большинстве обеспокоены тем, – пишет Джардина, – что Обама предпочтет чернокожих своей собственной группе»[411].

Таким образом, в рамках параметров, в которых он был вынужден маневрировать, он добился большего прогресса в достижении нейтральных в расовом отношении целей. Так, ему удалось модернизировать государственную систему здравоохранения и запустить работу по таким вопросам, как изменение климата, чистая энергия, однополые браки, реформа приговоров и расследования жестокости полиции – все те вопросы, что игнорировали предыдущие администрации в своих попытках вывести страну из рецессии.

Но достижения тех, кто, по общепринятому мнению, вышел за рамки положенных им по рождению полномочий, часто только вызывают еще большее негодование, в данном случае – тремор недовольства среди тех, кто чувствует себя затмеваемым самим существованием личностей подобного масштаба.

«Любое потрясение во Вселенной ужасно, – однажды написал Джеймс Болдуин, – потому что глубоко подрывает чувство собственной реальности»[412].

Вот почему президентство Обамы и его высокие рейтинги одобрения «маскировали скрытое беспокойство по поводу изменений, затронувших нашу нацию», по словам Джардина. «Оно скрывало волну сопротивления мультикультурализму и растущую негативную реакцию на растущую же иммиграцию»[413].

В ноябре 2012 года, на следующий день после того, как первый чернокожий президент был переизбран на второй срок, Раш Лимбо, ведущий консервативного ток-шоу на радио, вышел в эфир с обращенной к слушателям жалобой. «Прошлой ночью я лег спать, думая, что нас большинство, – сказал Лимбо. – Прошлой ночью я лег спать с мыслью, что мы потеряли страну. Я не знаю, как еще это можно воспринимать»[414].

В тот же день обеспокоенный шестидесятичетырехлетний мужчина из Южной Флориды предпринял самый экстремальный поступок, какой только можно себе представить. По данным полиции, в преддверии выборов Генри Гамильтон, владелец солярия в Ки-Уэсте, сказал друзьям: «Если Барака переизберут, я вас покину»[415]. Он сдержал свое слово. Его тело было найдено в его кондоминиуме через полтора дня после того, как поступили отчеты. В столовой обнаружились два пустых флакончика из-под таблеток. Рядом с ним лежала написанная от руки записка с требованием не приводить его в чувство и проклятиями в адрес недавно переизбранного президента.

Глава 26

Поворотный момент и возрождение касты

В последние дни 2015 года влиятельное собрание политических инсайдеров в Вашингтоне ждало наступления Нового года. Это был канун сезона выборов, который еще до своего начала представлялся всем судьбоносным. Всякий раз, приезжая в Вашингтон на официальное мероприятие, я чувствовала себя не в своей тарелке, и поэтому меня тянуло к Гвен Айфилл, которую я знала много лет и с которой уже некоторое время не имела возможности увидеться. Еще в те дни, когда мы работали в «Нью-Йорк таймс», я была писателем-публицистом, рассказывающим об обычных людях, в то время как она, обладая острым политическим чутьем, имела дело с государственной верхушкой.

Я подошла прямо к ней.

– Итак, – начал я, – о чем ты думаешь?

Приближались первые секунды 2016 года, и она точно знала, что я имею в виду. Сначала я не решалась высказать свое собственное мнение. Гвен была любимой соведущей новостного часа на «Пи-би-эс». Она была долгоиграющим ясноглазым вашингтонским мудрецом, которым я, наряду с миллионами других, восхищалась за ее блеск и шестое чувство, за то, как она ориентировалась в темных водах столицы, будто в родном омуте, тем не менее оставаясь выше всякой грязи и дрязг. Она была частью политической экосистемы, к которой у меня было мало терпения. Я боялась, что слова, которые я просто обязана была произнести, прозвучат дико неуместно или нелепо для такого знатока вашингтонского истеблишмента, каким была она.

По какой-то причине мне захотелось говорить шепотом. В конце концов, это мероприятие было задумано как вечеринка, на которой в предвкушении праздника наступления 2016 года шампанское льется рекой. Насколько я знала, там были люди из нынешней администрации и, возможно, участники кампании лидера Демократической партии, или, во всяком случае, конечно, люди неравнодушные, ожидающие продолжения линии дальновидных перспектив, заложенных уже уходящей администрацией. Поэтому я наклонилась и понизила голос.

– Люди ни на что не обращают внимания, – сказала я. – Я полагаю, он мог бы победить.

Я не называла его имени, да в этом и не было необходимости. Было слишком рано, праймериз еще не начался. Но популярность известного миллиардера продолжала расти с того момента, как в июне прошлого года он с эскалатора своей башни на Манхэттене обвинил мексиканцев в том, что они приносят в страну наркотики, преступления и изнасилования, и пообещал, что, став президентом, он возведет стену, чтобы препятствовать этому. Большинство журналистов и СМИ не приняли его слова всерьез, поэтому мне стало интересно, что думает по этому поводу Гвен.

– Безусловно, – сказала она, – он имеет все шансы на победу.

Я вообще не разбиралась в политике, но в этот момент мне на помощь пришло понимание кастовой системы.

– Думаю, это из-за 2042 года, – предположила я.

– Так точно, – ответила она с твердым и решительным выражением лица.

Ее ответ, прямой и уверенный, был столь же тревожным, сколь и подтверждал мои собственные инстинкты, потому что, если она, с ее-то безупречным внутренним радаром, думала так же, скорее всего, это было близко к истине. Мы обменялись понимающими взглядами, выражающими согласие с тем, что в противном случае представлялось непостижимым. Пусть остальная часть планеты и не знала, волнующий всех вопрос уже был решен, и теперь единственное, что оставалось, – наблюдать, как воплощаются в реальность последствия этого решения.

Гвен успела дожить до того момента, когда ее пророчество воплотилось в реальность, и трагически скончалась через неделю после выборов. Это была потеря для страны в то самое время, когда ей был нужен холодный ум Гвен. Этот пророческий разговор был последним, состоявшимся между нами, и по прошествии времени его пророческая сила все набирает обороты.

* * *

Весной и летом 2016 года выборы были практически единственной темой разговора. С каждым новым заголовком одна освященная временем норма разрушалась за другой – кандидат в президенты сорвал главные дебаты на праймериз, кандидат в президенты оказался запечатлен на видео в тот момент, когда хвастался, что хватал женщин за гениталии, кандидат в президенты издевается над репортером-инвалидом, размахивая руками и кривляясь, как школьник подросткового возраста, кандидат в президенты высмеивает скорбящих родителей героя американской войны, который оказался мусульманином. Кандидат в президенты унижает американского героя войны Джона Маккейна, потому что тот когда-то попал в плен. Новые скандальные репортажи появляются быстрее, чем мы успеваем усвоить предыдущие, на наших глазах формируется новый лексикон.

«Ты же не думаешь, что у него есть шансы на победу?» – спросила меня одна французская интеллектуалка, когда я оказалась в Париже за несколько месяцев до выборов. «Ну да, и неплохие, – сказала я ей. – Он в бюллетене для голосования. Он вполне может победить».

– Америка никогда бы не допустила этого, – пренебрежительно сказала она.

* * *

Кастовая система не является универсальной причиной всего происходящего в Америке, но ни один аспект американской жизни не может быть полностью понят без учета сложившейся иерархии. Многие политические аналитики и левые наблюдатели не верили в возможность победы Трампа и были ошеломлены результатами выборов 2016 года отчасти потому, что не учли в своих ожиданиях степень надежной согласованности касты как постоянной переменной в американской жизни и политике.

Либеральная точка зрения заключалась в том, что белые представители рабочего класса голосовали против своих интересов в поддержку правых олигархов, но эта теория умаляет свободу воли и кастовые принципы народа. На самом деле многие избиратели оценили ситуацию и обратили внимание не только на сиюминутные краткосрочные выгоды, но и на более далекие перспективы, в частности – перспективы сохранения статуса доминирующей касты и их выживание. Они были готовы немедленно лишиться медицинской страховки, рискнуть нестабильностью в Белом доме и закрытием правительства, внешними угрозами из далеких стран, чтобы сохранить то, что, по их словам, они ценят больше всего – преимущества, к которым они привыкли как члены исторически правящей касты в Америке.

Исследователи обнаружили, что Трамп является рупором недовольства и неуверенности толпы относительно экономической, и не только, политики его предшественника. «Предпочтения белых избирателей Дональду Трампу, – писали политологи Джон Сайдс, Майкл Теслер и Линн Ваврек, – слабо связаны с их собственными гарантиями занятости, но сильно связаны с опасениями, что меньшинства отнимают рабочие места у белых»[416].

Волнения внутри господствующей касты нарастали задолго до того, как Трамп объявил о выдвижении своей кандидатуры. «Именно за время президентства Обамы обнажились слабости существующей системы, – писали Сайдс, Теслер и Ваврек. – Поэтому наиболее вероятной причиной подобного выбора стал расовый вопрос».

Фактически «ни один другой фактор не предсказал изменений в политической ориентации белых во время президентства Обамы так сильно и последовательно, как расовые взгляды», – заявили они.

Исследователи объясняют такую групповую сверхнастороженность так называемой «расовой экономикой»: убеждением, что недостойные группы продвигаются вперед, в то время как ваша группа остается позади.

Неустойчивость сложившегося положения и демографические изменения в стране усилили потребность в сохранении имеющихся преимуществ и в укреплении статуса той неизменной характеристики, которая имела наибольший вес в американской кастовой системе.

«Расовые взгляды белых определяются не просто предрассудками, – пишет Эшли Джардина из Университета Дьюка. – Многие белые также обладают чувством расовой идентичности и мотивированы защищать коллективные интересы своей группы и поддерживать ее статус… Белизна теперь является заметным и центральным компонентом американской политики. Белая расовая солидарность влияет на мировоззрение многих белых и определяет их политические взгляды и поведение»[417].

Сознательно или нет, но многие белые избиратели «стремятся восстановить расовый порядок, в котором верхнюю позицию прочно занимает их группа»[418].

Таким образом, выборы 2016 года стали треснувшим зеркалом, в котором предстала страна, жители которой уже на протяжении более чем поколения не обязаны были выяснять свое происхождение, и теперь, возможно, впервые увидели, какой на самом деле была их родина. Это был момент разрядки для движений, что десятилетиями копили силы.

В кастовом контексте две основные политические партии несут преимущества и бремя каст, которые они больше всего привлекают и с которыми связаны. Временами стигма и двойные стандарты, присущие неблагополучным меньшинствам, достаются демократам, в то время как привилегия и свобода, предоставляемые доминирующей кастой, достаются республиканцам, которые стали рассматриваться как доверенные лица белой Америки. Это отчасти объясняет неумолимый контроль и препятствия, с которыми сталкиваются такие демократы, как Барак Обама и Хиллари Клинтон, а до них Джон Керри и Эл Гор, поскольку белые теперь чаще поддерживают республиканцев, которые воспринимаются как партия обеспокоенного, но могущественного электората доминирующей касты.

Многие считали, что победа в президентских дебатах досталась Клинтон, бывшему госсекретарю, несмотря на то что оппонент травил ее с трибуны и называл «мерзкой женщиной». Считалось, что она вела себя с достоинством и демонстрировала безупречное, хотя и жесткое, мастерство в решении внутренних и внешних вопросов. Тем не менее при голосовании ей редко удавалось выйти за пределы допустимой погрешности против кандидата, которого некоторые считают наименее квалифицированным лицом, когда-либо баллотирующимся в президенты.

На выборы 2016 года воздействовало множество факторов, в том числе иностранное вмешательство и препятствия для голосования, которые непропорционально сильно повлияли на маргинализированных избирателей. Тем не менее поражение Клинтон в Коллегии выборщиков кажется шокирующим, если не принимать во внимание касту, а также исторические проблемы, с которыми, несмотря на благоприятные результаты голосования, часто сталкивались в День выборов кандидаты из подчиненной касты, особенно афроамериканского происхождения. Если смотреть с кастовой точки зрения, Клинтон, возможно, страдает от версии эффекта Брэдли – завышенных цифр опросов, которые не материализуются в день выборов. Причина этого несоответствия в том, что люди дают социологам ответы, которые, по их мнению, являются социально приемлемыми на их планы голосования, но уже в кабинах голосования делают другой выбор. Именно это случилось с мэром Лос-Анджелеса Томом Брэдли, когда он баллотировался на пост губернатора Калифорнии в 1982 году. Это сделало неспособность подняться выше допустимой погрешности предвестником непростого исхода выборов.

Каста также дает представление о глубокой тоске демократов по белым избирателям из рабочего класса, которые, по их мнению, должны чаще откликаться на их призывы за кухонным столом. Почему, спрашивали некоторые люди левых взглядов, почему, ну почему эти люди голосовали против своих интересов? Вопрошающие излучали категоричность, так и не разобравшись в вопросе. Чего они не учли, так это того, что люди, голосующие необъяснимым для них образом, на самом деле голосовали за свои интересы. Их основным интересом было сохранение кастовой системы в неизменном виде. И некоторые были готовы принять краткосрочный дискомфорт – отказаться от медицинской страховки, рисковать загрязнением воды и воздуха и даже умереть, чтобы защитить свои долгосрочные интересы в удобной для них иерархии.

* * *

Попав в кастовую систему, вы, вероятно, сделаете все возможное, чтобы выжить в ней. Если вы находитесь в ненадежном положении где-то посередине – ниже самого верха, но выше самого низа – вы можете дистанцироваться от низа и воздвигнуть барьеры против тех, кого видите ниже себя, чтобы защитить свое собственное положение. Вы сделаете акцент на унаследованные характеристики, которые могут обеспечить более высокое место по кастовой шкале.

В кабине для голосования многие люди автономно, подсознательно оценивают свое положение, свои потребности и желания, а также свои идентичности во всем их многообразии (рабочий класс, средний класс, богатые, бедные, белые, черные, мужчины, женщины, азиаты, латиноамериканцы). Они часто присоединяются не к тем, с кем разделяют беды, а к тем, чья власть и привилегии пересекаются с их собственными чертами. Люди с пересекающимися личными интересами часто тяготеют к личным характеристикам, которые придают им наибольший статус. Многие делают жизненный, вдохновляющий выбор. Они голосуют «за», а не воздерживаются, и обычно не голосуют «против». Они считают, что знают, кто будет защищать интересы той черты, которая дает им наибольший статус и которая для них важнее всего.

На решающих выборах 2016 года, сознательно или нет, большинство белых проголосовали за кандидата, который откровенно апеллировал к характеристике, наиболее вознаграждаемой в кастовой системе. Они придерживались того аспекта самоидентификации, который дает им наибольшую власть и статус в иерархии. По данным экзит-поллинга 24 537 респондентов «Нью-Йорк таймс», 58 процентов белых избирателей выбрали республиканца Дональда Трампа и только 37 процентов – демократа Хиллари Клинтон. Хотя она набрала почти на 3 миллиона голосов больше, чем Трамп, по народным подсчетам, она получила меньшую долю белых голосов, чем любой кандидат от Демократической партии, кроме Джимми Картера в его неудавшейся заявке на переизбрание против Рональда Рейгана в 1980 году.

«Партии стали настолько разделенными по признаку расы, – пишет политолог Лилиана Мейсон, – что простой расовой идентичности без политического содержания достаточно, чтобы предсказать идентичность партийную».

Возможно, не наибольшую белую солидарность в 2016 году. Большинство из них – 53 процента – игнорировали общие потребности женщин и выступили против другой белой женщины, чтобы проголосовать за сохранение белой идентичности и ее черт, к которым апеллировал Трамп, вместо того чтобы помочь опытной женщине и самим себе творить историю[419].

«Трампа привели к власти белые, озабоченные своим статусом, – пишет Жардина, – и его политические приоритеты явно направлены как на защиту расовой иерархии, так и на укрепление ее границ». Это люди, которые чувствуют, что «почва уходит у них из-под ног, и все те преимущества, которыми они пользуются благодаря своей расе, преимущества их группы и положения на вершине расовой иерархии, находятся под угрозой»[420].

Подсознательное осознание силы касты (несмотря на редкое, если вообще имеющее место, использование этого термина), по-видимому, также влияет в некоторой степени на то, как стороны воспринимают свои базовые группы поддержки. Республиканское почтение к своей базе белых евангелистов резко контрастирует с безразличием, которое часто демонстрирует демократическая база к афроамериканцам, которые обесцениваются по множеству причин, в том числе из-за их унизительного положения в нижней части социальной иерархии.

Для республиканцев фокусировка, ощущение сплоченности вокруг реальной угрозы в сочетании с присущими им кастовыми преимуществами коллективного богатства и влияния ее избирателей в целом дает Республиканской партии кажущееся преимущество в подстрекательстве своих сторонников против демократической оппозиции. Со своей стороны, демократы составляют рассредоточенное большинство электората, но временами кажутся равнодушными к базе, которой партия часто читала лекции или воспринимала как должное. Та же партия упрекала свой электорат, если явка была ниже ожидаемой, несмотря на подавление избирателей, к сожалению, покупаясь на кастовые предположения, в отличие от республиканцев лишаясь таким образом поддержки своих самых лояльных избирателей. Демократы растрачивают энергию и ослабляют свою власть, с некоторой завистью воспринимая преданность избирателей своих оппонентов, воспринимающих партию с уважением. Сами же демократы воспринимают как должное то большинство, что у них есть.

Белые евангелисты являются самыми лояльными сторонниками своей партии, каковыми являются и афроамериканцы для демократов, хотя обе эти группы составляют меньшинство от общего электората. Но главные вопросы самого надежного избирательного блока демократов – доступное жилье, чистая вода, жестокость полиции, разрыв в расовом благосостоянии и компенсация за санкционированную государством дискриминацию (каковая уже принята для других групп, дискриминируемых в Соединенных Штатах) – и по сей день остаются вопросами второго плана или вовсе считаются проблемными для партии, которую эти афроамериканцы помогали поддерживать. Для тех, кто считает, что это было бы непрактично, – партия, представляющая интересы подчиненной касты и зависящая от нее, должна открыть глаза своим соотечественникам и выступить за более эгалитарную страну.

Между тем приоритеты белых евангелистов – прекращение абортов, ограничение иммиграции, защита прав на оружие, ограничение правительства, а в последнее время пренебрежение наукой и отрицание изменения климата – обрели чуть ли не священное значение для Республиканской партии.

«Что больше всего отличает белых американских евангелистов от других христиан, других религиозных групп и неверующих, так это не теология, а политика, – пишет Сет Дауланд, доцент кафедры религии Тихоокеанского лютеранского университета и автор книги «Семейные ценности и рост христианских прав». – В течение XX века евангелическая коалиция объединила богословие, белизну и консервативную политику… Идентификация себя как евангелистов в начале XXI века означает приверженность правам на оружие, отмене легальных абортов и низким налогам»[421].

Люди, идентифицирующие себя как белые евангелисты, независимо от их личной религиозности, «сплотились вокруг Трампа, чтобы защитить белую протестантскую нацию, – пишет Дауланд. – Они доказали, что являются верными солдатами в битве против нелегальных иммигрантов и мусульман. Торжество прав геев, сохранение законности абортов и избрание Барака Обамы стало для них сигналом о необходимости бороться за Америку, которую они когда-то знали».

* * *

Выборы 2016 года стали замечательной иллюстрацией кастовой иерархии в Америке на всех уровнях – от самого высокого до самого низкого, в рамках поддержки республиканцев данной группой: 62 процента белых мужчин проголосовали за Трампа. Белые женщины – 53 процента. Мужчины-латиноамериканцы – 32 процента. Латиноамериканские женщины – 25 процентов. Афроамериканские мужчины – 13 процентов, а темнокожие женщины – 4 процента. В отличие от большинства белых избирателей, все остальные группы избирателей в 2016 году поддержали демократов. За демократов проголосовали следующим образом: белые мужчины – 31 процент. Белые женщины – 43 процента. Мужчины-латиноамериканцы – 63 процента. Латиноамериканские женщины – 69 процентов. Афроамериканские мужчины – 82 процента. Афроамериканские женщины, чья раса и пол вместе ставят их в нижнюю часть искусственной иерархии страны, поддержали белую демократку-женщину на 94 процента. В то время как «Си-эн-эн» не разбивал голоса азиатов по половому признаку, азиаты, как и другие небелые, в подавляющем большинстве проголосовали за Клинтон – 65 процентов против 27 процентов за Трампа, распределение голосов происходило примерно как у латиноамериканцев.

Трамп резко опережал Клинтон у всех категорий белых избирателей, любого возраста и уровня образования, хотя его процент был выше у белых без высшего образования (66 процентов за Трампа, 29 процентов за Клинтон), чем у тех, кто получил высшее образование (48 процентов за Трампа, 45 процентов за Клинтон). Вопреки распространенным предположениям о том, что экономическая нестабильность была движущей силой итогов 2016 года, Трамп опередил Клинтон у избирателей почти любого уровня дохода, за исключением тех, кто был наименее экономически обеспечен и зарабатывал менее 50 000 долларов в год. Это можно рассматривать как отражение того факта, что маргинализованные избиратели в целом и чернокожие избиратели в частности – те, кто с большей вероятностью поддержат демократов, – составляют непропорционально большую долю избирателей с более низкими доходами.

С учетом этих резких расовых моделей выборы 2016 года казались консолидацией ранга среди исторической правящей касты. «Несмотря на то что белые американцы по-прежнему составляют явное политическое большинство и продолжают владеть большей частью богатств страны, – заметил ученый-юрист Роберт Л. Цай, – можно ощутить заметные опасения по поводу грядущей расплаты, когда расовые и этнические меньшинства будут стремиться подчинить белых граждан»[422].

* * *

Чувство воспринимаемой травмы обрело голос в 2016 году. «Эти обиженные белые – потенциально неиспользованный колодец, – писала Джардина, – их негодование заглушено, но его намерены разжечь политики, готовые пойти по потенциально очень темному пути»[423].

По этой причине разрывы, выявленные в 2016 году, выходят за рамки отдельных выборов или кандидата и даже за рамки первоначальных теорий экономической незащищенности как движущей силы белого голосования. «Во многих отношениях чувство групповой угрозы является гораздо более жестким противником, чем экономический спад, – писала политолог Диана Мутц, – потому что это психологическое мышление, а не реальное событие или несчастье»[424].

Оказавшись на своем посту, сорок пятый президент не скрывал, что его внимание сосредоточено на желаниях своей базы. «Будь то из личной неприязни, политических расчетов, философских разногласий или убежденности в том, что последний президент нанес ущерб стране, г-н Трамп ясно дал понять, что, если она будет жить с именем г-на Обамы, он предельно быстро сотрет его с национального жесткого диска»[425], – написал корреспондент Белого дома в «Нью-Йорк таймс» Питер Бейкер.

Те, кто подвержен «угрозе статуса доминирующей группы»[426], писала Мутц, сделают все возможное, чтобы отстоять иерархию, которая защищала их интересы, чтобы «вернуть чувство доминирования и благополучия».

Один только результат выборов поднял настроение его электорату. Через пару дней после выборов двое белых мужчин средних лет с залысинами и очками для чтения заняли свои места в первом классе на рейсе из Атланты в Чикаго. Посмотрев друг на друга и узнав результаты опроса, они заподозрили, что, скорее всего, болели за одного игрока. Им не потребовалось много времени, чтобы убедиться, что это так.

– Последние восемь лет, – сказал один из них, – были худшими в моей жизни. Рад, что они закончились.

– Это было больше, чем просто выборы, – заметил второй. – Это было одно из самых замечательных событий на нашей памяти. Я всю ночь не сомкнул глаз, ожидая результатов.

– Точно, а я той ночью пошел спать, думая о том, что встречу рассвет в слезах. Проснулся. Лучшие новости, что я слышал.

– Есть в этом мире справедливость. Они очень, очень оплошали, выдвинув ее, – добавил он.

– Прошлый президент был плох, – вторил ему товарищ.

– Да уж, наворотил он – будь здоров. Какой прекрасный день!

– Ага, наконец все так, как должно быть. Да, сэр!

Глава 27

Символы касты

Генерал Конфедерации, той самой, что вела войну против Соединенных Штатов за право владеть людьми с момента их рождения, Роберт Э. Ли, или, точнее, бронзовая скульптура Роберта Э. Ли, возвышалась на высоту двухэтажного здания на своем гранитном пьедестале в центре деревенской лужайки в Шарлотсвилле, штат Виргиния[427]. В этот день в конце лета 2017 года статуя в честь героя бывших рабовладельческих штатов была накрыта тонким черным брезентом, и у двух крановщиков ушло около часа, чтобы растянуть его на всю длину и ширину монумента генерала, сидящего верхом на лошади.

Статуя была накрыта саваном на то время, пока городские власти пытались понять, что с ней делать. Памятник привлек внимание всего мира после того, как всего несколько недель назад митинг сторонников белого превосходства набрал угрожающие обороты. На митинге в знак протеста против плана города демонтировать статую собрались недовольные представители господствующей касты. В их головах бродили чаяния, актуальные в период Гражданской войны, нашлось там место и возрождающимся идеям нацизма, в борьбе с которым предки этих американцев в середине прошлого века проливали кровь. Наследники конфедератов и наследники нацистов могли видеть, как много общего у них и их истории, даже если у обычных американцев этого не было.

В тот день в августе 2017 года флаги Конфедерации и свастики развевались над митингующими, в основном мужчинами, чьи прически были строги, а лица – суровы. Накануне вечером они вместе прошли маршем по кампусу Университета Виргинии, приветствуя нацистов, скандируя «Зиг Хайль», «Жизнь белых имеет значение» и «Евреи не займут наши места». Они держали факелы в ночном воздухе, воспроизводя реки света факелоносцев, когда-то маршировавших на парадах в честь Гитлера. На следующий день на сам митинг пришли хорошо вооруженные неоконфедераты и неонацисты, что, в свою очередь, привлекло людей, выступающих против подобных шествий, несущих знаки мира. Затем сторонник превосходства белых на машине протаранил толпу протестующих, убив одну из них, помощника юриста по имени Хизер Хейер, и ранив десятки других.

Теперь город пытался скрыть статую от посторонних глаз, но каждый раз, когда город закрывал ее, кто-то приходил и снимал брезент, в знак протеста являя миру изображение Ли. Город будет снова привлекать подъемные краны, чтобы снова накрыть его брезентом. В тот день, когда мне довелось побывать в Шарлотсвилле, вскоре после митинга, победа была на стороне городских властей.

Из центра лужайки, расположенной в самом сердце города, поднималась зазубренная черная трапеция, перевязанная у основания, как гигантский шкаф, обернутый для защиты в брезент до прибытия грузчиков. Для всего мира это выглядело как гигантский мешок для мусора, из которого можно было разглядеть макушку генерала, а также нос и хвост лошади, торчащие с разных концов. Весь эффект гигантской трапеции посреди величественного парка привлек больше внимания к генералу и не меньше – к остальным памятникам Конфедерации, хотя брезент был краткосрочным компромиссом, призванным скрыть его от посторонних глаз. В таком виде он привлекал туристов со всего мира.

– Думаю, это прямо там, – сказал мужчина, переходя улицу, чтобы посмотреть поближе. Туристы ждали своей очереди, чтобы сфотографироваться перед генералом в брезенте. Затем они совершили паломничество на улицу напротив статуи, улицу, где была убита Хизер Хейер. Эта улица на протяжении квартала превратилась в мемориал убитой правозащитнице, с букетами увядающих роз и подсолнухов, убитыми горем посланиями, нацарапанными на тротуаре и по бокам кирпичных стен, мольбами о человечности.

Мы – очевидцы.

Никогда не забывайте:

В ту минуту, когда мы отворачиваемся,

В ту минуту, когда мы перестаем бороться,

побеждает слепой фанатизм.

Больше нет места для ненависти.

Все люди созданы равными.

По всей территории Соединенных Штатов насчитывается более семнадцати сотен памятников Конфедерации, памятников отколовшейся республики, чья конституция и лидеры недвусмысленно провозглашали цель своей новой нации[428]. «Ее основы заложены, – сказал Александр Стивенс, вице-президент Конфедерации, – ее краеугольный камень покоится на великой истине о том, что негр не равен белому человеку; что рабское подчинение высшей расе – его естественное и нормальное состояние. Таким образом, наше новое правительство, первое в мировой истории, опирается на эту великую физическую, философскую и моральную истину… У нас все представители белой расы, независимо от того, высокого или низкого они роста, богаты или бедны материально, равны перед законом. В отличие от негра. Его обычное состояние – подчинение. Он – по своей ли природе или из-за павшего на Ханаана проклятия, приспособлен к тому состоянию, в котором он находится в нашей системе»[429].

Конфедерация проиграет войну в апреле 1865 года, но в последующие десятилетия завоюет ключевые позиции в мире. Конфедератам удастся завладеть общественным сознанием прозрачными изображениями Незаконченного дела. Два самых влиятельных и популярных фильма начала двадцатого века – «Рождение нации» и «Унесенные ветром» – кормили страну и мир конфедеративной версией войны и изображали людей из деградированной низшей касты способными только на грубость, подлость или детское шутовство[430].

Несмотря на то что Тринадцатая поправка 1865 года положила конец рабству, она оставила лазейку, которая позволила господствующей касте использовать труд людей, осужденных за преступление. Это дало доминирующей касте стимул заключать под стражу представителей низшей касты за субъективные преступления, такие как праздношатание или бродяжничество как раз в то время, когда в уголовно-исполнительной системе, которую контролировала только доминирующая каста, требовался бесплатный труд. После десятилетия Реконструкции, когда афроамериканцы стремились войти в основное общество, Север отказался от контроля над Югом, вывел оккупационные войска из региона и вернул власть бывшим повстанцам, оставив выживших в рабстве на милость ополченцев-сторонников превосходства, залечивающих раны от войны. Федеральное правительство выплатило репарации не пленным людям, а тем, кто их порабощал.

Бывшие конфедераты трансформировали мутацию рабства в форму совместного владения и авторитарного режима, так что люди, только недавно сбросившие оковы рабства, оказались в мире линчеваний, ночных всадников и членов Клана, ужасов, призванных держать их в подчинении. Разрушая надежды афроамериканцев, они повсюду воздвигали статуи и памятники конфедератам-рабовладельцам, оставляя напоминание низшей касте о ее бессилии и подчиненном положении.

Это была давящая на психику провокация первой величины. Люди, все еще не оправившиеся от травмы публичных порок и насильственного разрыва с семьей, а также потомки этих людей были теперь вынуждены жить среди памятников мужчинам, которые воевали за то, чтобы продолжать держать их в статусе домашнего скота. Чтобы войти в здание суда, чтобы предстать перед судом по делу, которое они почти наверняка проиграют, выжившие в рабстве должны были пройти мимо статуй солдат Конфедерации, смотрящих на них с пьедесталов буквально сверху вниз. Им приходилось ездить по дорогам, названным в честь генералов – своих мучителей, и проходить мимо школ, названных в честь членов Клана.

В XX веке наследники Конфедерации возвели памятник Ли, Стоунуоллу Джексону и Джефферсону Дэвису, высеченный в граните, размером больше горы Рашмор в Стоун-Маунтин, штат Джорджия. Если Конфедерация и проиграла войну, это никоим образом не отразилось на культуре Юга и быте низшей касты. Фактически возвращение к власти бывших конфедератов означало возмездие и наступление еще более тяжелых времен.

К моменту митинга в Шарлотсвилле в Соединенных Штатах было установлено около 230 памятников Роберту Э. Ли, включая отель Роберта Ли в Лексингтоне, штат Виргиния, парк Роберта Э. Ли в Майами, Флорида и Роберту Э. Ли-Крик в Национальном лесу Бойсе в Айдахо, в двух тысячах миль от старой Конфедерации. По всей стране есть множество мемориальных досок, бюстов, школ и дорог – улица Роберта Ли в Мобиле, штат Алабама, улица Роберта Ли в Тьюпело, штат Миссисипи, бульвар Роберта Ли в Чарльстоне, Южная Каролина, Дорога генерала Роберта Ли в Брансуике, штат Джорджия, и улица Роберта Ли Лейна в Хила-Бенд, штат Аризона.

Учащиеся проходят занятия в средней школе Роберта Э. Ли в Джексонвилле, Флорида, и в Тайлере, Техас, среди прочих, и в средней школе Ли в Монро, Луизиана. В восьми штатах Союза есть округ, названный в честь Роберта Ли: Алабама, Арканзас, Флорида, Кентукки, Миссисипи, Северная Каролина, Южная Каролина и Техас. Третий понедельник января – День Роберта Ли в Миссисипи и Алабаме.

Роберт Ли был прирожденным выпускником Академии Вест-Пойнт, прагматичным и хитрым военным стратегом, умеренным политиком для своего времени и своего региона, а также рабовладельцем Виргинии, который видел в рабстве неизбежное зло, которое обременяло владельцев больше, чем людей, которых они поработили. «Черным здесь неизмеримо лучше, чем в Африке, морально, социально и физически, – написал он однажды. – Болезненная дисциплина, которой они подвергаются, необходима для обучения людей их расы, и я надеюсь, что она подготовит их и приведет их к лучшему. Как долго продлится их неволя, известно и установлено мудрым и милосердным Провидением»[431].

Как и другие рабовладельцы, он в полной мере использовал «болезненную дисциплину», о которой говорил. В 1859 году трое его невольников с плантации в Виргинии, – человек по имени Уэсли Норрис, его сестра и двоюродный брат – бежали на север и были схвачены недалеко от границы с Пенсильванией. Их заставили вернуться на плантацию Ли. По прибытии Ли сказал им, что «преподает нам урок, который мы никогда не забудем»[432], – рассказывал позже Уэсли Норрис. Ли приказал своему надзирателю раздеть их до пояса, привязать к столбам и нанести мужчинам пятьдесят, а женщине – двадцать ударов плетью по голым спинам. Когда надсмотрщик оказал сопротивление, Ли вызвал окружного констебля и сказал ему «положить его на колодец», что констебль и сделал. «Не удовлетворившись простым истязанием нашей обнаженной плоти, – вспоминал Норрис, – генерал Ли приказал надсмотрщику тщательно вымыть наши спины рассолом, что и было сделано».

Это была обычная практика и стандартная процедура на протяжении большей части 246-летней истории рабства. Если бы эти и даже более ужасные злодеяния произошли в другой стране, в другое время по отношению к другой группе людей, отличной от низшей касты, они были бы сочтены преступлениями против человечности в нарушение международных конвенций. Но рабовладельцы, надсмотрщики и другие представители доминирующей касты, которые на протяжении веков зверствовали над миллионами афроамериканцев, не только не наказывались, но и получали почести и признание как столпы общества.

Ли никогда не призывали к ответу – ни за то, что он сделал с Норрисами, ни за то, что разделял семьи, будучи поработителем, ни за детей, оторванных от родителей, ни за мужей, разлученных с женами. Даже после того, как он возглавил войну за отделение южных штатов, которая закончилась с большим количеством жертв, чем любая другая война на этой земле, Ли обложили немногочисленными штрафами как изменника родины. Президент Эндрю Джонсон, демократ из Теннесси и бывший рабовладелец, преемник Авраама Линкольна после убийства последнего, объявил амнистию большинству конфедератов в попытке уйти от межгрупповой напряженности и положить конец этому конфликту. Ли не сидел в тюрьме и не подвергался осуждению, хотя ему больше не разрешали голосовать, и он был вынужден отказаться от своей плантации, которую правительство конфисковало и преобразовало в Арлингтонское национальное кладбище[433].

Оказалось, что после войны многие белые северяне почувствовали большее родство с бывшими конфедератами, предавшими Союз, чем с людьми, чей свободный труд создал богатство страны и за свободу которых велась Гражданская война. Примирительные объятия, которыми встретил Север бывших конфедератов, вынудили Фредерика Дугласа напомнить американцам, что «в последней войне была правая и неправая стороны, о чем никакие чувства не должны заставить нас забыть», добавив, что «в наши обязанности не входит смешивать правильное с неправильным или лояльность с изменой»[434].

Следующим значимым событием в жизни Роберта Э. Ли стало назначение его президентом колледжа, который позже добавит его имя к своему собственному, Университету Вашингтона и Ли в Виргинии. Это дало ему социальное положение и почитаемое наследие, а также позволило ему авторитетно выдавать свои суждения на злободневные темы, имейся на то его желание.

Его репутация выросла только после его смерти в 1870 году. После объединения страны как Север, так и Юг охватила сегрегация, с красной чертой и ограничительными соглашениями, удерживающими чернокожих подальше от белых кварталов и расы. Он стал не просто героем Юга, но и национальным героем. Он похоронен в часовне, названной в его честь, в кампусе Вашингтона и Ли, где до недавнего времени по бокам от мемориала покоящемуся генералу развевались флаги Конфедерации. Многие памятники в его честь появились далеко за пределами Юга – к ним можно отнести мемориальные доски и бюсты с его изображением в Бронксе и в Бруклине, начальные школы, названные в его честь в Лонг-Бич и Сан-Диего, и пять различных марок Роберта Э. Ли, выпущенных Почтовой службой США. Обычно памятники и памятные места ставят себе победители войны. В данном случае сторонний наблюдатель не сразу сможет понять, какая же из сторон одержала победу.

* * *

В два часа ночи 24 апреля 2017 года отряд спецназа разместил своих снайперов в стратегически важных точках на опасном перекрестке в центре Нового Орлеана. К-9 патрулировали территорию и периметр. В центре намеченного участка, в темноте, люди в масках и бронежилетах приступили к выполнению своей опасной миссии. Другие отказались рисковать ради нее своей жизнью, отказались даже от попытки операции после угроз убийством и подрыва зажигательных бомб, которые предшествовали этому моменту. Эти люди в масках были единственными, кто захотел взять на себя миссию. Они демонтировали первый из четырех памятников Конфедерации в городе Новый Орлеан.

Напряженность нарастала с 2015 года, когда мэр Митч Ландриу, луизианец в пятом поколении, чьи предки жили в штате еще до Гражданской войны, решил, что настало время убрать статуи Конфедерации. В июне того же года боевик, вдохновленный «Утраченным делом Конфедерации», убил девять чернокожих прихожан, когда они молились в конце занятия по изучению Библии в Африканской методистской епископальной церкви Эмануэля в Чарльстоне, Южная Каролина. Под международным давлением законодательный орган штата Южная Каролина и губернатор Никки Хейли согласились снять флаг Конфедерации со столицы штата и поместить его в Комнату реликвий Конфедерации в Государственном музее[435]. Южная Каролина была первым штатом, вышедшим из Союза в преддверии Гражданской войны, и этот жест открыл дорогу другим штатам, которые сейчас медлили с расставанием с конфедеративным прошлым.

Ландриу по достоинству оценил происходящее, а его друг, джазовый трубач Уинтон Марсалис, пробудил в нем мысль о потомках порабощенных людей, которых терроризировали под знаменем Конфедерации[436].

Речь идет о памятниках президенту Конфедерации Джефферсону Дэвису и генералу Роберту Э. Ли, последний из которых не имел прямого отношения к Новому Орлеану, но статуя которого была воздвигнута городом, когда к концу Реконструкции был установлен режим Джима Кроу.

Теперь, более века спустя, город имел право изъять свою собственность, и мэр Ландриу подумал, что это будет довольно простой процесс общественных слушаний и голосования городского совета, столь же прогрессивного, как и город, который он представляет. Когда стране вновь напомнили о непреходящем характере превосходства белых, выступили сторонники, в том числе влиятельный гражданин, который пообещал пожертвовать 170 000 долларов на снос памятника при условии сохранения анонимности[437].

Город озвучил идею своему населению. На одном из слушаний полиции пришлось вывести гражданина, сочувствующего Конфедерации, после того как тот выругался и показал публике средний палец. Подполковник морской пехоты в отставке Ричард Уэстморленд придерживался иной точки зрения. Он встал и сказал, что Эрвин Роммель был великим генералом, но статуй Роммеля в Германии нет. «Им стыдно, – сказал он. – Возникает вопрос, а почему не стыдно нам?»[438]

Однако время шло, и дела становились все хуже и хуже. У города возникли проблемы с поиском подрядчика для демонтажа статуй. Каждый подрядчик, который рассматривал запрос города, подвергался нападкам с угрозами – дома, на работе и в социальных сетях. Оказалось, что ни одна строительная компания в Новом Орлеане не хотела за него браться[439]. Наконец это согласился сделать подрядчик из Батон-Ружа, но он тоже уехал после того, как его машину взорвали. Сторонники Конфедерации ясно дали понять, что «любая компания, которая решится взять инициативу на себя, – писал Ландриу, – заплатит определенную цену»[440].

Верующие старой Конфедерации проводили бдения при свечах у памятников и забивали коммутатор мэрии, проклиная и угрожая администраторам. Вскоре благотворитель отказался от своего обещания пожертвовать деньги на демонтаж. Он сказал: «Меня выгонят из города, если это когда-нибудь обнаружат»[441].

Проблема стала головной болью для всего Нового Орлеана. «Увольнялись люди, которые годами работали в гражданских советах, – сказал Ландриу. – Мы чувствовали глубокий, омерзительный холод неприятия, когда входили в зал собраний». Некоторые из соседей мэра и некоторые люди, которых он считал друзьями, отводили глаза, когда видели его. Он не ожидал «ярости сопротивления»[442].

Наконец город нашел строительную компанию, готовую взять на себя задачу, обернувшуюся опасной обязанностью в виртуальной зоне военных действий. Возможно, именно происками кармы можно объяснить то, что единственная строительная бригада, чьи члены оказались готовы рискнуть жизнью, чтобы убрать статуи Конфедерации, состояла из афроамериканцев. Из-за опасностей операции компания потребовала в четыре раза больше, чем ожидал город, за демонтаж трех крупнейших памятников, и заявила, что возьмется за работу, только если ей будет гарантирована охрана полиции. К тому моменту у властей города, желающих исчезновения со своих улиц проблемных статуй, не было особого выбора[443].

Мэр решил сперва убрать памятник организации идеологов превосходства под названием «Белая лига», потому что к этой организации белые граждане, казалось, питали наименьшую привязанность. И все же город не стал рисковать.

В ту ночь рабочие облачились в одежду с длинным рукавом и маски как для защиты своей личности, так и для сокрытия цвета кожи. Куски картона закрывали название компании на ее грузовиках и кранах и скрывали номерные знаки транспортных средств. Тем не менее сторонники Конфедерации засыпали песок в бензобак одного из кранов. Когда рабочие приступили к демонтажу обелиска по частям, над ними появились беспилотники, которые делали несанкционированные фотографии операции. Люди в толпе направили камеры высокой четкости на рабочих, чтобы попытаться идентифицировать их. Наконец, куски обелиска были сняты и отвезены в сарай для хранения.

В следующем месяце демонтировали последний из четырех намеченных к сносу памятников – памятник Роберту Э. Ли, бронзовый монумент увеличенных в сравнении с натуральными пропорций, со скрещенными руками, стоящий на шестидесятифутовой мраморной колонне в ухоженном круге в центре города. Его фигура повисла на кране при ярком дневном свете и на этот раз под аплодисменты толпы[444].

Мэр Ландриу выступил в тот день с речью, чтобы напомнить гражданам о закономерности произошедшего. «Эти памятники прославляют вымышленную, идеалистическую Конфедерацию, – сказал он, – игнорируя смерть, игнорируя рабовладение, игнорируя ужас, который она на самом деле символизировала»[445].

Это было больше, чем просто статуи. «Они были созданы в качестве политического оружия, – напишет он позже, – в рамках попытки скрыть правду, которая заключается в том, что Конфедерация была не на той стороне не только для истории, но и для самого человечества»[446].

В тот день, когда Новый Орлеан снял Роберта Э. Ли с его колонки, законодательное собрание штата Алабама направило законопроект губернатору Алабамы Кей Айви. Как и в большинстве стран бывшей Конфедерации после пересмотра гражданских прав, в Алабаме теперь доминировали республиканцы. Ныне они боролись за сохранение памятников тому самому делу, с которым когда-то сражалась партия Линкольна в Гражданской войне. Новый алабамский законопроект, направленный в тот день губернатору, объявлял незаконным снос любого памятника, простоявшего в течение двадцати или более лет, что фактически означало, что никто не мог поднять руку ни на одну статую Конфедерации в Алабаме[447].

* * *

За океаном, в бывшей столице Третьего рейха, Найджел Данкли, бывший британский офицер, а ныне историк, специализирующийся на нацистской Германии, ехал по изгибу того, что осталось от Берлинской стены. Он указал на неоклассические здания старой Веймарской республики, которые какое-то время находились в ведении нацистов и были восстановлены после воссоединения Германии. Мы подъехали к Бранденбургским воротам, которые пережили бомбардировки союзников во время Второй мировой войны, а затем вышли на открытое пространство в самом центре города.

Офисные башни и правительственные здания здесь будто остановились и уступили место модернистскому Стоунхенджу, распростертому на территории в 4,7 акра, размером с три футбольных поля, где когда-то была полоса смерти, на которой во время холодной войны останавливали и ловили перебежчиков. Здесь возвысились, подобно надгробиям на необычном кладбище, две тысячи семьсот одиннадцать бетонных прямоугольников, между ними оставалось достаточно пространства, чтобы желающие могли гулять по галереям мемориала, пытаясь постичь его смысл. Чем ближе к центру, тем ниже становятся камни, да и земля образует чашу, так что, когда очередной посетитель достигает внутренней части, шум движения для него стихает, воздух становится спокойным – вы будто попадаете в теневую ловушку в изоляции величия той идеи, что воплощают собой камни. Это Мемориал убитым европейским евреям, погибшим во время Холокоста. Нет ни вывески, ни ворот, ни забора, ни поименного списка 6 миллионов. Камни упорядочены, как нацисты, и анонимны, как пленники, лишенные личности в концентрационных лагерях. С 2005 года мемориал является немым свидетелем для всех, кто желает прийти, днем или ночью.

Дизайнер мемориала Питер Эйзенман, нью-йоркский архитектор, предпочел не объяснять значение числа 2711, как и многое другое касательно инсталляций. «Я хотел, чтобы у людей появилось чувство присутствия в настоящем и опыт, которого у них никогда раньше не было, – сказал Эйзенман изданию «Шпигель» в год открытия памятника. – Опыт, который отличался от повседневного и немного задел их души»[448].

Компания, которая когда-то производила цианистый газ для концентрационных лагерей, теперь защищает бетонные памятники от граффити и вандализма, что можно было бы рассматривать, с одной стороны, как акт искупления, либо, с другой точки зрения, как самое меньшее, что они могли бы сделать. Инсталляция является самой внушительной из серии мемориалов людям, погибшим при Гитлере. «У нас есть памятник всем, кто стал жертвой нацистов, – сказал Данкли. – Есть памятник погибшим гомосексуалистам. Прямо у Рейхстага есть памятник синти и рома. У нас есть памятники поменьше – для меньших групп. А еще у нас есть камни преткновения».

Это микромемориалы в виде неброских латунных квадратов размером с ладонь с именами жертв Холокоста, размещенных по всему городу. Более семидесяти тысяч таких камней преткновения, известных как Stolpersteine, были произведены и установлены в городах по всей Европе. Они встроены в булыжные мостовые перед домами, частными и многоквартирными, где, насколько известно, жили жертвы, чьи имена написаны на этих камнях, перед тем как их забрало гестапо. «Здесь жила Хильдегард Блюменталь, 1897 года рождения, депортированная в 1943 году, умершая в Освенциме», – говорится на камне преткновения, размещенном среди других у жилого дома в Западном Берлине. Рядом находятся камни Розы Гросс и Артура Беньямина, депортированных в 1942 году и погибших в Риге.

Камни преткновения заставляют зрителя остановиться и сосредоточиться на чтении надписи, заставят зрителя взглянуть на входные двери, через которые проходили эти люди, на ступеньки, по которым они поднимались с продуктами и малышами, на улицы, по которым они гуляли, на повседневную жизнь реальных людей, а не абстракции непонятных миллионов. Каждый из них представляет собой личное надгробие, которое дает мгновенную связь с отдельным человеком. Наклонившись, чтобы прочитать имена на камнях преткновения, мы и отдаем этим жестом дань уважения их памяти.

Найджел Данкли медленно повернул возле здания рейхсканцелярии в Митте в Берлине и подъехал на своем старом «Вольво» к стоянке на Вильгельмштрассе. Это была асфальтированная площадка у основания нескольких бетонных офисных и жилых домов, и вокруг нее было невысокое ограждение, как и везде на стоянках.

– Видите тот синий «Фольксваген», припаркованный рядом с белым минивэном? – спросил он меня.

Из окна машины я провела взглядом мимо мусорного бака на тротуаре, а затем на асфальтовую площадку с белыми линиями, разделяющими каждую машину, и увидела «Фольксваген», на который он указывал. Он был припаркован перед неухоженными низкими ветвями зарослей барбариса.

«Прямо там, под этим «Фольксвагеном», находился бункер Гитлера», – сказал Найджел. Убежище было построено на глубине тридцати футов под землей и защищено двухметровым железобетонным покрытием на тот случай, если Гитлеру когда-нибудь понадобится безопасное место. Здесь Гитлер провел последние недели и часы своей жизни, укрываясь от вражеского обстрела, от приближающихся войск союзников, когда услышал о казни Муссолини, а его вермахт был побежден на всех фронтах. Здесь он женился на Еве Браун в ту последнюю минуту, когда самые близкие люди от него отвернулись. Здесь он выстрелил себе в голову, съев цианистую таблетку через несколько часов после того, как его жена съела таблетку цианида прямо перед ним 30 апреля 1945 года. Его тело бесцеремонно оттащили на ближайший участок и подожгли[449].

В Америке люди, которые развязали кровавую войну против Соединенных Штатов ради того, чтобы сохранить право порабощать людей на протяжении поколений, после поражения продолжали с комфортом доживать свой век. Президент Конфедерации Джефферсон Дэвис написал свои мемуары на плантации в Миссисипи, где сейчас расположена его президентская библиотека. Роберт Э. Ли стал уважаемым президентом колледжа. После смерти оба были удостоены государственных похорон с воинскими почестями и получили статуи и памятники в свою честь.

Американскую писательницу еврейского происхождения, живущую в Берлине и выросшую на Юге, часто спрашивают о памятниках Германии ее нацистскому прошлому. «На что я отвечаю: их нет, – написала Сьюзан Нейман, автор книги «Учимся у немцев: раса и память зла». – В Германии нет памятников, прославляющих нацистские вооруженные силы, сколько бы дедов ни сражалось или пало за их идеалы»[450].

Вместо того чтобы чествовать сторонников превосходства статуями на пьедесталах, Германия после десятилетий молчания и самоанализа решила воздвигнуть мемориалы жертвам своей агрессии и отважным людям, которые сопротивлялись зверствам своих мучителей[451].

Они возвели целый ряд музеев, чтобы сохранить историю погружения страны в безумие. Они превратили печально известную виллу в Ванзее, ту самую, где пятнадцать человек разрабатывали детали Окончательного решения по ликвидации евреев в Европе, в музей, исследующий последствия этого судьбоносного решения. Страна преобразовала штаб-квартиру гестапо в музей под названием «Топография террора», глубоко погрузившись в историю основания Третьего рейха. Что касается человека, который наблюдал за этими зверствами, Германия решила буквально заложить брусчаткой могилу фюрера. Вряд ли можно было представить более удачное пешеходное решение, чем это.

В Германии демонстрация свастики является преступлением, наказуемым лишением свободы на срок до трех лет[452]. В Соединенных Штатах флаг повстанцев включен в официальный флаг штата Миссисипи[453]. Как на Севере, так и на Юге его можно увидеть на кузовах пикапов, порхающих по шоссе в Джорджии и других бывших штатах Конфедерации. Флаг Конфедерации размером с простыню развевался на ветру на межштатной автомагистрали в Виргинии примерно в то же время, когда проходил митинг в Шарлотсвилле.

В Германии нет смертной казни. «Нам нельзя доверять убивать людей после того, что случилось во Второй мировой войне», – сказала мне однажды одна немка. В Америке в штатах, в которых было зарегистрировано наибольшее количество линчеваний, в том числе в бывших Конфедеративных штатах Америки, в настоящее время применяется смертная казнь[454].

В Германии мало кто с гордостью признает, что был связан с нацистами или открыто защищал нацистское дело. «Даже члены правой партии Германии «Альтернатива Германии», – писала Нейман, – не предлагают прославлять эту часть прошлого»[455].

Немцы, которые могут «в частном порядке оплакивать членов семьи, погибших на фронте, – писала Нейман, – знают, что их близких нельзя чествовать публично – в отсутствие уважения к делу, за которое они погибли»[456].

В Америке во время реконструкций Гражданской войны по всей стране большинство людей обычно хочет играть на стороне конфедератов, нежели на стороне Союза, в результате чего сторона Союза иногда отчаянно нуждается в привлечении современных призывников, чтобы провести реконструкцию.

В Германии некоторых нацистов, которые не покончили с собой, выследили и заставили предстать перед судом. Многие были повешены на организованных союзниками судах за преступления против человечности. Люди, которые в рабовладельческую эпоху держали в неволе миллионы других людей, обрекая их на медленную смерть, не были привлечены к ответственности и не предстали перед судом.

В Германии пережившим Холокост была выплачена и продолжает выплачиваться по сей день реституция. В Америке реституцию получали рабовладельцы, а не люди, чьими жизнями и оплатой за труд на протяжении двенадцати поколений распоряжались другие. Те, кто вселял ужас в низшую касту в течение следующего столетия после формального прекращения рабства, те, кто мучил и убивал людей на глазах у тысяч зевак, или кто помогал и подстрекал к этим линчеваниям, или проходил мимо, уже в XX веке не только вышли на свободу, но становились ведущими фигурами – южными губернаторами, сенаторами, шерифами, бизнесменами, мэрами.

* * *

Серым ноябрьским днем пары с колясками, женщины с сумками для покупок, пассажиры в шерстяных и твидовых костюмах – все они направляются к станции метро Виттенбергплац на Курфюрстендамм, оживленной, освещенной неоновыми огнями Пятой авеню Берлина, в западной части города.

Они сходятся у входных дверей на станцию, и справа от них есть вывеска, высотой почти в один этаж, для каждого пассажира, каждого покупателя, каждого продавца в магазине, каждой пары на свидании, каждого студента и туриста в рюкзаке. В переводе с немецкого он гласит: «Места ужаса, которые нельзя забывать». Дальше перечисляются места, которые нельзя забывать: Освенцим, Дахау, Берген-Бельзен, Треблинка, Бухенвальд, Заксенхаузен и полдюжины других концентрационных лагерей.

Именно через двери этих станций тысячи евреев в последний раз взглянули на свой любимый Берлин, прежде чем их посадили в поезда, везущие их на смерть. Этот факт, эта история встроены в сознание берлинцев в повседневной жизни. Это нельзя просто оставить в стороне или просто переждать, и неважно, еврей ты или нееврей, гость или местный житель. Никто не убегает от ужаса, что они в себе несут. Он стал частью их самих, потому являлся частью того, чем они были. Они включают его в свою идентичность, потому что, по сути, это они сами и есть.

Это обязательная часть каждой школьной программы, даже для учеников начальной школы, и она не проходит мимо хотя бы одного гражданина. Это не означает, что все согласны с мерами, на которые идет страна, чтобы закрепить эту историю. Что не вызывает возражений, так это необходимость помнить. Бывший член немецкого парламента однажды разговаривал с Найджелом Данкли и вслух подумал о своем дискомфорте по поводу массивного каменного мемориала в честь европейских евреев возле Бранденбургских ворот, которую некоторые сравнивают с кладбищем в центре города. «Почему у нас не может быть красивого парка с травой и деревьями и настоящего памятника? – сказал бывший парламентарий. – Каждый раз, проезжая мимо, я чувствую, что эта чушь создана, чтобы наказывать меня».

«Если ты действительно думаешь, – сказал ему Данкли, – что тебя наказывают, значит, тебя наказывают».

Когда Данкли устраивает для студентов лекции по истории Третьего рейха, он обязательно интересуется их реакцией на увиденное.

– Чувствуете ли вы, будучи немцами, вину за содеянное немецким народом?

Они объединяются в группы и после жаркой дискуссии возвращаются к нему со своими мыслями.

– Да, мы немцы, и немцы совершили это, – говорят ему студенты, повторяя то, что говорили до них. – И все же это были не просто немцы, именно немцы старшего поколения, оказавшись здесь, должны чувствовать себя виноватыми. Нас здесь не было. И не мы это творили. Но мы чувствуем, что как молодое поколение мы должны признать случившееся в прошлом и принять на себя ответственность. И стать хранителями истины для поколений, которые придут после нас.

Глава 28

Демократия в избирательном бюллетене

Приближалась полуторавековая годовщина окончания Гражданской войны, и в период с лета 2014 года и до 2015 года в Америке удвоилось количество беспорядков, о чем свидетельствовали бесчисленные неотфильтрованные видеоролики, сюжетом которых было нападение полиции на безоружных граждан от Стейтен-Айленда до Лос-Анджелеса. Затем начались массовые демонстрации, протестующие сходились тысячами, чтобы в час пик перекрыть Рузвельт-драйв на Манхэттене и Лейк-Шор-драйв в Чикаго, протестующие падали на землю, как и жертвы тех перестрелок. И мы могли видеть в Твиттере или кабельных новостях офисных работников и студентов, лежащих вместе на кафельном полу у прилавков с косметикой в «Мейси», или на Центральном вокзале, или в Медицинской школе Мичиганского университета, «лежачих протестующих», как их называли, объединенных под трагически очевидным криком «Жизнь черных имеет значение».

К июню 2015 года первый чернокожий президент произносил надгробную речь на похоронах пастора, убитого во время резни в Чарльстонской церкви. Президент, выглядевший мрачным и пораженным, стремился привести страну к долгожданному искуплению, руководя церковным хором, поющим «Удивительную благодать», песню, которой капитан рабовладельческого судна просит отпущения грехов.

Вскоре после этого с Капитолия штата Колумбия был спущен флаг Конфедерации, развевавшийся там в течение пятидесяти четырех лет. В то же время вышел второй роман Харпер Ли «Пойди поставь сторожа», и страна обнаружила, что самый любимый герой американской фантастики, Аттикус Финч, на самом деле был неисправимым фанатиком.

Страна, похоже, стала прозревать. Это тронуло меня настолько, что я написала статью о том, что казалось тогда моментом истины. Я решила обратиться к другу Тейлору Бранчу, уважаемому историку движения за гражданские права, чтобы услышать его мысли. Он переводил это через призму тринадцатилетней кампании Мартина Лютера Кинга-младшего за социальную справедливость. Тогда он считал, что страну отбросило назад, в 1950-е годы, что, по его словам, на самом деле вселяет надежду, потому что это может стать началом прорыва.

– Подобные движения несут кризис тем, кто мечтает прекратить их существование, – сказал он мне, и я процитировала его в своей статье в «Нью-Йорк таймс» в июле того года.

Три года спустя, уже при другом президенте, мы наверстывали упущенное за кофе, в то время как концентрические круги ненависти, казалось, распространялись на мусульман, мексиканских иммигрантов, небелых иммигрантов в целом, а теперь и на евреев. Это было в ноябре 2018 года. Месяцем ранее во время молитвы в синагоге «Древо жизни» в Питтсбурге были застрелены одиннадцать верующих евреев.

– Учитывая все происходящее, как ты думаешь, где мы находимся сейчас? – спросила я его. – Ты все еще думаешь о 1950-х годах? Я думаю о 1880-х.

– Ну, это ужасно мрачный прогноз, – сказал он. – Тогда черным не давали право голоса, полностью исключали из политической жизни. Людей открыто линчевали. Сейчас этого не происходит. 1880-е годы стали началом длительного периода подавления.

Я поняла его точку зрения и сказала, что горячо надеюсь, что он прав. Эту эпоху, охватывающую несколько десятилетий между окончанием Реконструкции и началом Второй мировой войны, чернокожий историк Рейфорд Логан называл Надиром. Многие чернокожие историки рассматривают нынешнюю эпоху, начавшуюся примерно с расстрела Трейвона Мартина и других безоружных чернокожих людей, в сочетании с отказом от защиты избирательных прав, как Второй Надир.

– Мы наблюдаем обратную реакцию в реалиях двадцать первого века, – сказала я. – Инструменты будут не такими, как раньше.

Мы оба хорошо знали, что дедовские оговорки сошли на нет с прошлым веком, но теперь штаты не допускали десятки тысяч избирателей за пропуск единственных выборов, в последнюю минуту закрывая избирательные участки, ориентированные на демократов[457]. Теперь им требовалось удостоверение личности штата только для голосования, но они отклоняли удостоверения личности, которые не совпадали со списком избирателей на букву или при отсутствии апострофа[458]. С 2010 года двадцать четыре штата приняли одно или все эти ограничения.

Затем были расстрелы безоружных афроамериканцев от рук властей, которые, несмотря на вирусные видеоролики, часто обходились без судебного преследования.

– Цель линчеваний состояла в том, чтобы удержать чернокожих на их месте, – сказала я. – В обе эпохи людей убивали безнаказанно. А теперь массовые расстрелы.

– Основываясь на том, что вы говорите, – сказал Тейлор, – можно подумать, что мы живем в последние годы существования Веймарской республики!

– Мне грустно об этом думать, – сказал я.

– Дональд Трамп вывел на поверхность то, что бурлило в обществе все это время, и теперь, когда все вышло наружу, от этого не отвернуться. Но с видимым злом легче бороться и проще победить.

– Я думаю, что мы смотрим на Южную Африку.

– Они более откровенны в своем расизме, чем местное население, – сказал он.

– Под этим я подразумеваю демографию и динамику их демографии.

– Да, – сказал он, подразумевая прогнозы на 2042 год. – Люди разозлились, когда появились прогнозы. Люди говорили, что не потерпят того, чтобы быть меньшинством в своей собственной стране.

– Теперь на границе войска, – сказала я, – и постоянные расстрелы чернокожих, мулатов и евреев.

Тейлор кивнул. Он задумался о смысле происходящего. «Таким образом, реальный вопрос состоял бы в том, – сказал он наконец, – что предоставь людям выбор между демократией и белизной, многие ли выбрали бы белизну?»

Мы позволили этому повиснуть в воздухе, ни один из нас не хотел рисковать, чтобы предположить на него ответ.

Глава 29

Цена кастовой системы

Леон Ледерман был американским физиком, получившим Нобелевскую премию в 1988 году за новаторский вклад в наше понимание природы элементарных частиц. Десятилетия спустя, когда ему было чуть за восемьдесят, он начал страдать потерей памяти и нуждаться в дополнительном уходе. В 2015 году он предпринял экстраординарный шаг, продав с аукциона свою нобелевскую медаль за 765 тысяч долларов, чтобы покрыть растущие медицинские счета. В 2018 году он умер в доме престарелых, в то время как его нобелевская премия находилась у кого-то другого.

По сравнению с другими развитыми странами Америка отличается более суровым социальным климатом, менее доброжелательным обществом. Это цена, которую мы платим за нашу кастовую систему. В местах с другой историей и иерархией забота государства о нуждах и интересах каждого не обязательно рассматривается как происходящая за счет урезания собственных благ какой-то группы.

Люди проявляют большее чувство совместной ответственности друг перед другом, когда воспринимают своих сограждан такими же, как они сами, как в странах Западной Европы или в Австралии, разнообразной стране с более свободной иерархией. Людские сообщества проявляют больше гуманизма, когда их члены воспринимают себя равными со своими согражданами.

Есть процветающие, благополучные страны, где людям не нужно продавать свои Нобелевские премии, чтобы получить медицинскую помощь, где семьи не разоряются, стараясь обеспечить должную заботу пожилым родственникам, где образовательные достижения детей превосходят таковые у юных американцев, где наркоманы находятся на лечении, а не в тюрьме, где, возможно, величайшая мера человеческого успеха – счастье и долгая жизнь – имеет первостепенное значение, поскольку люди ценят свою сплоченность.

В видео, которое стало вирусным в конце 2019 года, британских граждан просят угадать, во что, по их мнению, обойдутся обычные медицинские процедуры, предусмотренные их собственной системой здравоохранения, в Соединенных Штатах. Снова и снова опрашиваемые прискорбно недооценивают стоимость для американцев, некоторые ошеломленно кричат о фактических ценах, некоторые отказываются верить, что кому-то придется платить так много за базовую, необходимую медицинскую помощь.

– Десять тысяч? – спрашивает одна женщина, когда ей сообщают среднюю стоимость родов. – На ребенка? Сумасшествие![459]

Одного мужчину спрашивают, сколько, по его мнению, стоит вызов машины «Скорой помощи», на которой отправляются в больницу.

– За это надо платить? – спрашивает он. – Почему?

– Я действительно лишилась дара речи, – заявляет одна женщина.

Большинство сравнимых с Америкой стран имеют ту или иную форму бесплатного или недорогого медицинского обслуживания. Писатель Джонатан Чайт отметил исключительное безразличие Америки, уникальное среди развитых стран, к оказанию помощи всем своим гражданам. Он связал это жестокосердие с иерархией, возникшей из рабства. Он обнаружил, что даже консерваторы в других богатых странах более сострадательны, чем многие американцы.

«Немногие промышленно развитые страны оказывают столь скупую помощь бедным, как Соединенные Штаты, – заметил он в журнале «Нью-Йорк» в 2014 году. – Ни в одной из них принцип всеобщего медицинского страхования не оспаривается даже крупной консервативной партией. Консерваторы уже давно отмечают уникальную тенденцию Америки к антистатизму как продукту нашей религиозности, или традиции английской свободы, или жгучего опыта налога на чай. Но фактор, который стоит выше всего остального, – это рабство»[460].

Кастовая система порождает соперничество, недоверие и отсутствие сочувствия к своим собратьям. В результате Соединенные Штаты, при всем их богатстве и инновациях, отстают по основным показателям качества жизни среди ведущих стран мира.

В Америке происходит больше массовых расстрелов, чем в любой другой стране, и, по данным Всемирной организации здравоохранения, в Соединенных Штатах один из самых высоких показателей смертности от огнестрельного оружия в развитом мире. Американцы владеют большим количеством оружия на душу населения, чем любая другая нация. Американцам принадлежит почти половина оружия в мире, находящегося в собственности гражданских лиц[461].

В Соединенных Штатах самый высокий уровень лишения свободы в мире, выше, чем в России и Китае, – 655 на 100 тысяч человек. Соединенные Штаты заключают в тюрьму больше людей – 2,2 миллиона, – чем любая другая нация. Процент заключенных в Америке настолько высок, что на диаграмме линия, представляющая Соединенные Штаты, находится значительно выше по показателям линий, представляющих число заключенных в развитых странах. Если всех заключенных в тюрьму можно было бы представить населением одного города, это был бы пятый по числу жителей город Америки.

Американские женщины чаще умирают во время беременности и родов, чем женщины в других богатых странах. По данным Фонда Содружества, при четырнадцати смертях на 100 тысяч живорождений уровень материнской смертности в Америке почти в три раза превышает показатель в Швеции[462]. Отчасти это отражает печальные показатели материнской смертности среди чернокожих женщин и женщин из числа коренного населения в Соединенных Штатах.

Ожидаемая продолжительность жизни в Соединенных Штатах является самой низкой среди одиннадцати стран с самым высоким уровнем дохода (Великобритания, Канада, Германия, Австралия, Япония, Швеция, Франция, Нидерланды, Швейцария и Дания). Ожидаемая продолжительность жизни в Америке составляет 78,6 года, по сравнению со средним показателем в 82,3 года и 84,2 года для Японии, страны с самой высокой ожидаемой продолжительностью жизни, согласно анализу 2019 года[463].

Младенческая смертность в Соединенных Штатах является самой высокой в богатых странах – 5,8 смертей на 1000 живорождений при совокупном среднем показателе в 3,6 на 1000 живорождений в самых богатых странах против примерно 2 на 1000 в Японии и Финляндии[464].

Американские студенты набирают самые низкие баллы в промышленно развитых странах по математике и чтению. Пятнадцатилетние дети в Соединенных Штатах набрали значительно меньше баллов, чем учащиеся других стран по математической грамотности, ниже Латвии и Словацкой Республики, двух из нескольких десятков стран, чьи результаты превышают показатели в США[465]. К тому времени, когда первая женщина-кандидат от крупной партии баллотировалась на пост президента в 2016 году, примерно в шестидесяти других странах уже была женщина – глава государства, включая Индию, Германию, Австралию и Соединенное Королевство, а также небольшие страны, такие как Исландия, Норвегия, Бурунди и Словения. Также Соединенные Штаты занимают восемнадцатое место в мире, возможно, по самому важному показателю для граждан любой страны, уровню счастья, чуть выше Чешской Республики, согласно консорциуму организаций, включая «Голлап», который публикует результаты каждый год. Соединенные Штаты опустились на семь позиций с 2012 года, что свидетельствует о нашем продолжающемся недовольстве[466].

Зимой 2020 года, единственного года в истории человечества, который обещал совершенное озарение, в Восточном полушарии пробудилась и начала распространяться по океанам невидимая форма жизни.

Самая могущественная нация земли наблюдала, как где-то на другой стороне глобуса рабочие в защитном снаряжении проверяли нечто невидимое глазу, и обманывала себя, полагая, что американская исключительность каким-то образом предоставит ей иммунитет от печалей других стран.

Тем не менее вирус прибыл на эти берега и усугубил существующие в обществе проблемы социального неравенства, распадающегося института семьи и изношенной инфраструктуры кастовой системы страны, точно так же, как ослаблял хрупкую иммунную систему в человеческом организме.

Вскоре в Америке произошла крупнейшая в мире вспышка коронавируса. Губернаторы просили предоставить им предметы первой необходимости и наборы для тестирования, но были вынуждены торговаться друг с другом за ИВЛ. «Как обычно, – гласил заголовок в «Атлантике», – американцы должны действовать в одиночку»[467].

Вирус выявил уязвимость как всех людей, так и уровней иерархии. В то время как любой мог заразиться вирусом, козлом отпущения за это стали американцы азиатского происхождения только потому, что они выглядели как люди из той части мира, которую впервые поразил вирус.

И по мере того, как кризис продолжался, все чаще стали умирать афроамериканцы и латиноамериканцы. Этому расхождению способствовали существовавшие ранее условия, часто связанные со стрессом, испытываемым маргинализованными людьми. Также именно кастовые профессии в нижней части иерархии – продавцы продуктов, водители автобусов, доставщики посылок, работники санитарии, низкооплачиваемые рабочие с высоким уровнем контактов с общественностью – в первую очередь подвергались большему риску заражения вирусом. Это все – грязная работа в условиях пандемии, работа, которая с меньшей вероятностью гарантирует медицинское страхование или больничный отпуск, но которая поддерживает остальную часть общества, позволяя другим изолироваться от мира дома.

По мере того как число смертей достигало самого высокого уровня в мире, Америке и тем, кто хотел возглавлять ее в непростое время, пришлось смириться с непроверенной хрупкостью социальной экосистемы.

«Стороннему наблюдателю, – писала «Гардиан», – отсутствие справедливой и доступной системы здравоохранения США, ожесточенная борьба между американскими штатами за скудные медицинские принадлежности, непропорциональное число погибших среди этнических меньшинств, хаотичные правила социального дистанцирования и отсутствие централизованной координации напоминают реалии бедной развивающейся страны, а не самой могущественной и влиятельной державы на земле»[468].

Пандемия и порывистая, часто эгоцентричная неготовность страны выявили «провал характера, не имеющий аналогов в истории США», по словам Стивена Уолта, профессора международных отношений Гарвардского университета. Пандемия вынудила нацию открыть глаза на то, что она, возможно, не хотела видеть, но должна была видеть, в то же время вынудив человечество осознать свое бессилие против законов природы.

– Это цивилизация, ищущая свою человечность, – сказал об этой стране Гэри Майкл Тартаков, американский исследователь касты. – Выстраивая свою цивилизацию, она дегуманизировала других. Теперь ей самой требуется обрести гуманизм[469].

Часть седьмая

Пробуждение

Глава 30

Обрыв священной нити

У священных вод аллювиальных равнин, к востоку от пустыни Тар, человек, рожденный в высшей касте Индии, медленно приходил в отчаяние от осознания привилегированности своего положения. У него было высокое положение в гражданском обществе, высокородная жена и семья. Он был брахманом из касты жрецов, даже короли и воины находились ниже него. Он был индийским эквивалентом самой голубой крови в Америке. В отличие от обычных людей, он родился дважды – сперва когда вышел из утробы матери, а затем в храме, пройдя обряд посвящения для мальчиков высших каст. Только брахману, кшатрию и вайшье исторически было даровано это исключительное возвышение. Это одна из многих вещей – возможно, самая ценная, трансцендентная вещь, – которая отличает людей из высших каст как более любимых богами от представителей низших каст.

Много лет назад, в тот день, когда он, будучи молодым брахманом, пережил свое второе рождение, ему наголо обрили голову и омыли в обряде ритуального очищения. Священник-брахман прочитал священный текст и призвал бога Вишну дать ему силу и защиту. В назначенный час ему на шею надели священную нить, ниспадающую на обнаженные плечи, и накинули ее на грудь – три переплетенные нити, представляющие тело, разум и язык, изрекающие мудрость. Это было его посвящение в зрелые брахманы, и отныне он должен был постоянно носить священную нить под одеждой днем, спать в ней ночью и мыться в ней же, так как она становилась единой с его кожей. Он должен был содержать ее в чистоте, как должен оставаться в чистоте и брахман, и менять ее, если она истрепалась или попала в грязь, если, например, к ней случайно прикоснулся кто-либо из низших каст. Когда он станет достаточно взрослым, чтобы побриться, ему придется заправлять ее за ухо или держать под подбородком, во время мытья, чтобы защитить ее. Священная нить была продолжением его тела брахмана, самого чистого из всех человеческих тел, и сигналом о его высоком ранге для всех жителей страны. Теперь ему разрешалось обедать с мужчинами в семье и деревне и определить свое место среди представителей высшей касты.

Однако в следующее воскресенье его отец отправился осматривать свои владения и встретил на своей земле батрака, и последний не оказал того уважения, которое в глазах отца полагается господину-брахману. Работник принадлежал к низшей из каст – далитам, тем, сама тень которых оскверняла мальчика и касту его отца. Далиты были обучены бить поклоны в страхе при виде своих начальников. Неисчислимые тысячи далитов отдали свои жизни за оскорбление высших каст и были в их власти.

Отец мальчика взял палку и бросился вслед за рабочим-далитом. Далит потянул за ветку дерева, чтобы защититься от отца. Увидев это, отец пришел в себя, отступил от далита и убежал от него. Но группа собратьев-брахманов видела бегство отца, видела, как он позволил неприкасаемому прогнать их учителя. Отец не признавал своего превосходства над далитами. Он навлек бесчестие на свою касту, позволив низшему взять над собой верх.

Кастовая система имела рычаги давления на людей, созданные для того, чтобы все оставались на своих местах. В тот день он принес позор и унижение себе, своему роду и своей касте. Не видя возможности сохранить свою честь, отец бежал из деревни. Семья долгое время искала его и, наконец, обнаружила поющим в святилище в окружении изображений богов.

«В тот день я потерял своего отца, – вспоминал брахман много десятилетий спустя, – и утратил детство». Возможно, его отец с самого начала был психически нездоров. Возможно, давление, связанное с необходимостью выполнять роль, в которой человек родился, но которую себе не выбирал и к которой не подходил его темперамент, оказалось слишком сильным для отца.

Брахман вырос и обзавелся собственной семьей. Унижение его отца осталось в далеком прошлом. Но в безликости большого города он начал замечать окружающие его трудности и несправедливость, пыль, поднимающуюся с улиц в густой воздух, дворников и мусорщиков, которых, как ему внушали, устраивает позиция ниже, чем у него. Но от далита, вступившего в противостояние с его отцом, он узнал, что они не приняли свою судьбу, что они не были теми послушными, ленивыми созданиями, которыми их рисовала кастовая мифология.

Брахман в рабочей обстановке сумел познакомиться с несколькими далитами и восхититься упорством, с которым они преодолели кастовые барьеры, чтобы стать компетентными, образованными специалистами. Он пришел к пониманию того, что они были такими же способными, как и он, и, чтобы достичь подобных высот, им пришлось получить знания, которые ему по его привилегиям получать не было необходимости. Он видел, что кастовая система одним выстелила дорожку из роз, другим – из битого стекла и что творчество и интеллект – не удел одной конкретной группы. Это были люди, один взгляд и прикосновение которых, как ему внушали с детства, оскверняют мир вокруг, и все же он сидел напротив них, делился с ними знаниями и учился у них. Он был получателем их даров, а не наоборот, придя за тем, чтобы узнать то, что мог упустить он сам и упускали его предки, закрывшись от мира людей кастовыми границами. Он начал видеть себя по-другому, познал иллюзорность своего предполагаемого превосходства, познал ложь, которой кормили его и его отца, и что попытка оправдать ложь отняла у него часть отца. Поэтому он испытывал тяжелую вину и стыд за трагедию, постигшую семью, и воспоминания, которые донимали его ежечасно. Он хотел освободиться от этого груза.

Он поделился этим осознанием со знакомым далитом и рассказал ему о принятом решении. «Я оборвал свою священную нить, – сказал он далиту, мастеру своего дела. – Это была ядовитая змея, обвившаяся вокруг моей шеи, и ее яд подтачивал меня изнутри». Так он родился в третий раз, и новые для него размышления поднялись в затемненных чертогах его разума.

– Мы носим фальшивую корону, – понял он.

Он хотел, чтобы каждый человек из доминирующей касты мог осознать этот факт. «Мое послание в том, чтобы снять фальшивую корону. Удержать ее обойдется вашему самолюбию дороже, чем снять. Это не реально. Это просто маркер вашего программирования. Без нее вы будете счастливее и свободнее. Вы увидите все человечество. Обретете свое истинное «я».

Так и оказалось. «От моего тела исходило зловоние, – сказал он. – Я обнаружил в своем сознании разложившийся труп и устроил ему достойные похороны. И теперь начинаю свое существование свободным человеком».

Радикализация господствующей касты

Мы с подругой семьи сели ужинать в шикарном ресторане в модном районе крупного американского города. Я не была с ней хорошо знакома, но я знала, что она была искусной, свободной духом, добросердечной и большой путешественницей.

Также она принадлежала к доминирующей касте и выросла в окружении в основном таких же людей, как она сама. Пока мы сидели, рассказывая друг другу истории о жизни, которую каждый из нас знал только издалека, мимо прошли несколько официантов, и было неясно, который из них наш.

Наконец к нашему столику подошел официант. Он был блондином, резким и деловитым. Я заказала рыбу, она – пасту. Мы обе заказали напитки и несколько закусок.

Пока мы ждали, когда принесут напитки, рядом с нами за столик села пара представителей доминирующей касты, к которой принадлежала и моя подруга. Наш официант поспешил принять их заказ, вид у него теперь был очаровательный и экспансивный, он рассказывал им о фирменных блюдах и вел живой диалог. Через несколько секунд он принес к их столу корзину с хлебом. Вскоре после этого он принес им напитки, а мы потягивали воду и ждали своего заказа.

Подруга семьи начала терять признаки терпения, хотя в душе уже кипела от злости, и повернулась, чтобы посмотреть, где он находится. Она пыталась понять причины такого непривычного ей пренебрежения с его стороны. Официант повернулся, чтобы еще раз проверить, как там наши соседи по столикам, и разнести напитки и хлеб по другим столикам в конце ряда.

Стараясь сохранять спокойствие, она жестом пригласила его подойти. «Мы еще не получили наши напитки, – сказала она. – Не могли бы вы принести нам наши напитки, пожалуйста? И мы бы тоже хотели хлеба, – добавила она, глядя на пару, которая прибыла после нас. Теперь они макали хлеб в оливковое масло, а мы смотрели на пустой стол.

Он кивнул и сказал «конечно», но остановился, чтобы проверить несколько других столов на обратном пути на кухню, что задержало его еще больше. Он появился позже с тарелками на подносе, но теперь это были закуски для пары за соседним столиком.

Подруга семьи снова подала ему знак. «Наши напитки? И мы так и не получили хлеба».

– О да, конечно, – сказал он и снова отвернулся.

Теперь ей было трудно сосредоточиться на разговоре. Люди рядом с нами отмечали, насколько хороши были закуски, и почти доели свой хлеб. Их столик был накрыт, а наш пуст, и она, казалось, прекрасно осознавала, что пара рядом с нами получает больше внимания от ресторана и обслуживают их скорее.

Во время одного из своих многочисленных обходов мимо нашего столика официант наконец принес напитки, но не хлеб, и теперь это исключение было невозможно игнорировать. Наконец, он появился с закусками. Люди рядом с нами принялись за свои десерты, которые, судя по тому, что они говорили, были прекрасными. Она уставилась на пасту, подтолкнула ее вилкой, попробовала и отложила вилку.

– Паста остыла. И на вкус не очень. Как твоя рыба?

– Все в порядке. Не то чтобы хороша. Тоже холодная.

– Я позову официанта.

Ее лицо теперь стало почти пунцовым. Она заерзала на стуле и огляделась в поисках официанта, недоверчиво качая головой. Она едва могла держать себя в руках.

– Будьте добры, подойдите сюда на секунду, – окликнула она его, когда он снова проходил мимо. – Я точно знаю, в чем дело. Это все из-за расизма!

Она повысила тон и теперь говорила достаточно громко, чтобы ее мог услышать весь ресторан.

– Вы – расист! Это расистский ресторан! Мы сидели здесь все это время, а вы обслуживали абсолютно всех других посетителей с других столиков и все это время игнорировали нас только потому, что она афроамериканка.

Люди за другими столиками теперь смотрели на меня, в то время как я пыталась не привлекать к себе внимания. У меня совершенно не было намерения выносить все на публику. Реагируй я подобным образом на каждое пренебрежение в мою сторону, мне бы пришлось каждодневно кого-нибудь да отчитывать.

Но она только начинала.

– Назовите ваше имя и имя вашего менеджера. Я здесь всех на уши поставлю!

Она подтолкнула миску с пастой к центру стола.

– Паста остыла, – сказала она. – Я даже не могу это съесть. Ее рыба остыла. Она не может ее съесть. Я не буду платить, мы обе не будем платить. Всем знакомым отсоветую приходить сюда. Это возмутительно!

На звуки скандала объявился менеджер. Как оказалось, менеджером была миниатюрная афроамериканка, которая, казалось, была напугана свирепостью этой новоиспеченной антирасистки, антикастеистки, женщины из высшей касты, испытавшей ярость от непривычного унижения. Менеджер рассыпалась в извинениях, но моей подруге они были без надобности.

Она выбежала из ресторана, и я за ней. Ей потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться.

Часть меня хотела сказать ей: «Представь, что ты проходишь через что-то подобное почти каждый день, не зная, когда и как это может произойти. ТЫ бы так долго не протянула. Мы не можем позволить себе взрываться каждый раз, когда нами пренебрегают и игнорируют. Мы встаем, когда нам нужно, но мы должны найти способ не уходить каждый раз и дожить до следующего дня»

Часть меня возмущалась тем, что она могла позволить себе роскошь прийти в ярость и без последствий уйти после этого, хотя меня в таком случае обязательно бы ждали проблемы. Это тоже привилегия касты – уйти из ресторана так, как это сделала она. Это был показатель разного отношения к нам – она смогла прожить более сорока лет и не испытать того, с чем ежедневно сталкивается человек, рожденный в подчиненной касте, подобное отношение было так чуждо ей, так выбило ее из колеи, что она буквально взорвалась от возмущения.

Но часть меня желала, чтобы каждый человек в доминирующей касте, который отрицает и отклоняет, сводит к минимуму проблемы афроамериканцев и других маргинализованных людей, мог испытать то же, что и она. Она радикализировалась в считаные минуты. Она прекрасно знала, что люди обращались с ней иначе, когда она встречалась с другими представителями доминирующей касты. Она осознала это на собственном опыте.

И часть меня, самая большая часть меня, была счастлива видеть ее праведное негодование от моего имени, от ее собственного имени и от имени всех людей, которые каждый день терпят эти унижения. Мир стал бы лучше, если бы каждый мог хоть раз почувствовать то, что чувствовала она, и таким образом пробудиться.

Глава 31

Сердце – это последний рубеж

Декабрь 2016 года, месяц после выборов

От него пахло пивом и табаком. Он был в кепке, как те люди на митингах, которые хотели снова сделать Америку великой, люди, которые победили на выборах месяцем ранее. Его живот выступал над пряжкой ремня. Годы оставили на его лице глубокие морщины, а на подбородке и щеках проступила щетина. Он флегматично кашлянул.

Я позвонила в сантехническую компанию, потому что обнаружила в подвале воду, и вот кого мне прислали. Он стоял на пороге моей входной двери и, казалось, не ожидал, что ему откроет человек моей внешности. Это преимущественно белый район, с бегунами, велосипедистами и целеустремленными мамами в спортивных штанах для йоги, толкающими детские коляски, с веселыми песиками, возможно, лабрадудлями, бегущими позади. Грузовики озеленителей и бригады уборщиков едва успевают разойтись друг с другом на каждой боковой улочке. Я привыкла к такой реакции.

– А хозяйка дома? – спрашивает очередной листовщик или коммивояжер у меня, единственной женщины, которая появляется в их поле зрения. Не думаю, что подобными вопросами они добивались моего расположения. Конечно, я могла бы попытаться указать им на ошибку, дать возможность реабилитироваться и избавить от неловкости.

– Нет, ее здесь нет, – отвечаю я. Такой ответ не вызывает у них подозрений, они даже не пытаются задать мне уточняющие вопросы.

– Не знаете, когда вернется?

– Нет, не знаю, – продолжаю я. – Что мне ей передать, кто приходил?

Они протягивают мне визитку или флаер, и я успеваю только бросить взгляд на их удаляющиеся спины.

Поэтому водопроводчик сперва проверил, в тот ли дом он попал, а затем вошел с выражением «давай-покончим-с-этим», явно читающимся на лице. «Где находится подвал?»

Потеряв в течение восемнадцати месяцев двух самых важных людей в моей жизни, овдовев и оставшись без матери, я полагалась на этого человека и других, подобных ему. Я стала зависима от подрядчиков, которые чинили вещи в этом доме, людей, которых могло оскорбить само мое присутствие в этом месте, которые по собственной прихоти могли идти мне навстречу или же вообще отказаться выполнять свою работу. После недавних выборов такое отношение стало еще заметнее.

Он последовал за мной в подвал и стоял там, пока я передвигала коробки, чтобы освободить ему место для лучшего осмотра. Я передвинула переносное инвалидное кресло моей матери, в котором больше уже не было нужды, и абажур, стопки книг по инженерному делу моего покойного отца и старое ведро, все это на глазах у водопроводчика, который даже не подумал предложить свою помощь. Я начала собирать тряпкой воду у отстойника, когда он посмотрел вниз на мокрый пол.

Я сказала ему, что уровень воды доходил до трех, а то и до четырех дюймов, что специалист по кондиционированию воздуха помог перезапустить насос отстойника, чтобы выкачать большую часть воды, и такого раньше никогда не случалось.

«Я почти никогда не захожу в подвал, – сказала я ему. – У нас было сухо, поэтому я не думала о воде в подвале. Раньше сюда спускался мой муж». Это он проверял фильтр на печи, блок предохранителей, он чинил вещи в своей мастерской, которая осталась в нетронутом виде с момента его ухода, козлы для пилки и сверла так и лежали на своих местах с тех пор, как он в последний раз спускался сюда, чтобы что-то успеть починить перед смертью. Он умер в прошлом году, сказала я водопроводчику. Похоже, эти мои слова дошли до его ушей, но не до сердца. Сантехник просто пожал плечами и сказал «ясно».

Я собирала воду, а он стоял рядом, и я вспоминала, что произошло на прошлой неделе. Во время праздников я старалась оказаться как можно дальше от мест, где меня настигло горе. Я бы покинула планету, будь это возможно, но пока это было невозможно, поэтому я выбрала второй по эффективности способ избавиться от тяжести потери – билет в Буэнос-Айрес. Я никогда не была в Буэнос-Айресе, так что не имела ни связанных с ним воспоминаний, которые могли бы причинить мне боль, ни мест, ни событий, которые я ранее могла разделять с теми, кого потеряла. Пока я готовилась к отъезду, прибыл мастер по установке кондиционеров – он должен был проверить систему, что необходимо делать каждые полгода. Тогда он и обнаружил воду в подвале. Иммигрант из Центральной Америки, он помог мне осушить пол, пусть это и не входило в круг его обязанностей.

* * *

Водопроводчик теперь осматривал коробки и обошел несколько из них, сбросив абажур и венок на мокрый пол и не потянувшись, чтобы поднять их. Я продолжала убирать воду. Казалось, что ему больше нечего было делать, или, по крайней мере на мой взгляд, он ничего не делал.

Он указал на раковину.

– Вот куда поступает вода, – сказал он, желая покончить с этим.

– Но раковина никогда раньше не переполнялась, – заметила я. – Должно быть, проблема в другом.

– Сколько времени прошло с тех пор, как начала прибывать вода?

– Возможно, все началось с дождей на той неделе. Где-то здесь должен быть сток. Интересно, не засорился ли он?

Я начала двигать коробки и чувствовала нарастающее одиночество на фоне его бездействия. Я поднимала тяжелую коробку, а он смотрел, не делая ни единого жеста, чтобы помочь. Он просто сказал: «Ну, как там сток»?

Я передвинула, как мне казалось, достаточно коробок, чтобы увидеть слив, и все еще не находила его. Казалось, это входит в круг обязанностей специалиста, однако он не проявил никакого интереса.

– Может быть, дело в насосе для отстойника? – спросила я.

Он подошел посмотреть на него.

– С насосом отстойника все в порядке, – сказал он.

Теперь я заметила, что в нем плавает упаковка попкорна. «Могло ли это помешать работе насоса отстойника?»

– Нет, – сказал он, – но насос отстойника все же нужно очистить.

Почему же он этого не сделает? Разве не для этого его вызывали?

Вместо этого он предложил написать смету на новый насос. Но зачем покупать новый, если и этот работает? Я вызвала его, чтобы устранить то, что вызвало скопление воды. С момента его приезда только я что-то делала – убирала воду, передвигала коробки, искала слив. Он делал меньше, чем специалист по кондиционерам.

Я начала медленно закипать. Все, что он делал, это стоял и смотрел, как я подметаю (освященная веками работа для женщин, похожих на меня), и ничего не чинил. Он не дал никаких ответов, не проявил ни малейшего интереса, и теперь, похоже, мне придется заплатить ему за подобное бездействие.

Не дождавшись от него помощи, я почувствовала, что мне нечего терять. Что-то нашло на меня, и я решила воззвать к его человеческой сути.

– Моя мать умерла на прошлой неделе, – сказала я ему. – А ваша мать еще жива?

Он посмотрел на мокрый пол.

– Нет… Нет, тоже умерла.

Каким-то образом я уже это почувствовала, поэтому и подняла эту тему.

– Она умерла в 1991 году, – продолжил он. – Ей было пятьдесят два года.

– Совсем еще не старая, – заметила я.

– Именно так. Мой отец все еще жив, ему сейчас семьдесят восемь. Он живет к югу отсюда. Моя сестра живет рядом с ним.

– Повезло же вам, что у вас все еще есть отец, – сказал я.

– Ну, он редкостный брюзга.

Я задумалась над услышанным. Какую реакцию мог выдать его отец, когда дело касалось людей, похожих на меня? Но решила не задавать эти вопросы вслух.

– Ты скучаешь по ним, когда они уходят, независимо от того, какими они были при жизни, – сказала я.

– А что насчет вашей матери? – поинтересовался он. – Сколько ей было лет?

– Она была намного старше вашей, так что не могу жаловаться. Но она долго болела. И от такой потери никогда не оправиться.

– У меня есть тетя лет восьмидесяти, которая все еще курит и еще пива тебе предложит, – сказал он и рассмеялся. – Она со стороны отца.

Я улыбнулась и попыталась взглянуть на все позитивно. – Значит, по отцовской линии вы долгожители, – отметила я.

– Да. Я думаю, так оно и есть.

Его лицо просветлело, он подошел к насосу, наклонился и запустил в него руку. Минуту или две спустя он встал.

– Хорошо, насос отстойника очищен.

Он повернулся к тому месту, где, по всем прикидкам, находился слив.

– Это, наверное, под этим кофейным столиком, – сказал он. – Если вы возьметесь за один конец, мы сможем его передвинуть и поискать там.

Вместе мы передвинули стол, и, конечно же, именно там слив и оказался.

– Слив не засорен, так что проблема не в нем, – сказал он. – Давайте-ка я схожу за фонариком из грузовика.

Вернувшись, он осветил пол лучом фонарика, осматривая периметр подвала, мимо раковины, стиральной машины и сушилки, окруженных коробками, мимо козел для пилки, вдоль основания печи, прощупывая каждый угол сверху донизу.

– Вот, нашел! – сказал он, ликуя.

Я подбежала к нему.

– Что это было?

– Дело в водонагревателе. Он протек.

Он посветил фонариком на верхнюю часть обогревателя, проржавевшие трубы и пар, поднимающийся из щелей. Вода вытекала из сломанного обогревателя прямо на цокольный этаж, и это объясняло, почему вода была чистой, а счета за воду – высокими.

Я с облегчением отступила назад. «Так и знала, что дело не в дожде».

– Вам понадобится новый водонагреватель. Этот выдохся.

Как все изменилось за эти несколько минут.

– Должно быть, моя мама поговорила с вашей, – сказала я, – и попросила, чтобы ее мальчик помог ее девочке здесь, на земле.

– Моей дочери нужна помощь вашего сына.

Эта мысль заставила нас улыбнуться. Он отключил воду в обогревателе, так что я осталась на время без горячей воды, но и без новых луж на цокольном этаже. Он дал мне смету на замену обогревателя и взял с меня шестьдесят девять долларов за визит – на мой взгляд, справедливая цена. Мы пожелали друг другу счастливого праздника, и он ушел.

Зазвонил телефон. Это оказалась Банни Фишер, отца которой, доктора Роберта Першинга Фостера, я упоминала в «Тепле других солнц». Она позвонила, чтобы проведать меня, поддерживала тесную связь на протяжении многих лет и особенно в последнее время, в связи с моими недавними потерями. Я рассказала ей о встрече с водопроводчиком и о маленьком чуде, которое произошло, когда мы смогли разговориться.

Как раз в этот момент раздался звонок в дверь, и телефонный разговор пришлось прекращать. Это был уже знакомый водопроводчик. Он объяснил свое возвращение необходимостью отключить газ в водонагревателе, чтобы тот не нагревал пустой бак. Теперь он знал дорогу, спустился в подвал, был беззаботным и болтливым, на мгновение будто стал родным.

– Все могло обернуться гораздо хуже, – сказал он. – Вода могла вырваться сверху, разрушить все и ошпарить вас или того, кто попытался бы все починить. Я видел и более серьезные вещи.

Поднимаясь обратно по ступенькам в подвал, он мельком увидел несколько старых полароидных фотографий, которые я вытащила из мокрых коробок и отодвинула в сторону, чтобы проветриться.

Он остановился на середине лестницы.

– О, вам их не хватает, – сказал он. – Поэтому вы оставили воспоминания прямо здесь. – Затем он выскочил из старого дома на свет дня.

Эпилог

Мир без каст

Мы смотрим в ночное небо, и планеты и звезды, далекие огненные шары, кажутся нам крупицами соли, крошечными песчинками, постоянным напоминанием о том, насколько мы малы, насколько незначительны наши сиюминутные заботы, как короток наш век на этой планете. И мы хотим увеличить собственную значимость, став частью чего-то большего, чем мы сами, большего, чем былинки, от которых в галактических масштабах мы недалеко ушли.

Даже самый долгоживущий представитель нашего вида проживает лишь миг человеческой истории. Как кто-то смеет причинять вред другой душе, губить чью-то жизнь или жизненный потенциал, когда наш век изначально так короток?

Этот вид понес непостижимые потери из-за ложного разделения на касты: 11 миллионов человек были убиты нацистами; три четверти миллиона американцев погибли в Гражданской войне за право порабощать людей; других ожидала медленная, мучительная смерть и нереализованный потенциал на плантациях в Индии и на Американском Юге.

Какими бы великими ни были их талант и перспективы, для мира они оказались навсегда утеряны. Каких высот достигли бы мы как вид, если бы миллионам жертв этих кастовых систем было позволено осуществить свои мечты или хотя бы выжить? Как преобразилась бы планета, если бы мнимые бенефициары были освобождены от иллюзий – ловушки их собственного разума, если бы они направили свою энергию на поиск решения общечеловеческих проблем, лекарства от рака, ликвидации голода и экзистенциальной угрозы изменения климата – а не на разделение?

* * *

В декабре 1932 года один из самых умных людей из всех когда-либо живших сошел на американскую землю с парохода со своей женой и многочисленным багажом, после того как нацисты оккупировали их родную Германию. Альберту Эйнштейну, физику и лауреату Нобелевской премии, удалось вовремя спастись от нацистов. Через месяц после отъезда Эйнштейна канцлером был назначен Гитлер.

Америка удивила Эйнштейна – он обнаружил, что попал в еще одну кастовую систему, пусть методы и категория козлов отпущения были иные, но сохранялась та же скрытая ненависть, от которой он бежал с родины.

«Самая страшная болезнь – это обращение с неграми, – писал он в 1946 году. – Каждый, кто сталкивается с положением их дел в уже зрелом возрасте, чувствует не только несправедливость, но и пренебрежение принципами отцов-основателей Соединенных Штатов, согласно которым «все люди созданы равными»[470].

Он утверждал, что «едва мог поверить, что разумный человек может так цепко держаться за подобные предрассудки».

Он и его жена Эльза поселились в Принстоне, штат Нью-Джерси, где он стал профессором университета и воочию наблюдал за угнетением, с которым сталкивались чернокожие жители, которых отправляли в худшие части города, выделяли отдельные кинотеатры, предлагали низкоквалифицированную работу, и, по словам его друга Поля Робсона, вынуждали «прогибаться перед богатой пьянью»[471].

Спустя несколько лет оперная певица Мэриан Андерсон, обладательница знаменитого контральто, рожденная в подчиненной касте, выступила перед переполненной толпой в театре Маккартера в Принстоне и получила восторженные похвалы в прессе за «полное владение великолепным голосом». Но гостиница «Нассау» в Принстоне отказалась дать ей комнату на ночь. Эйнштейн, узнав об этом, пригласил ее переночевать в своем доме[472]. С тех пор она останавливалась в резиденции Эйнштейна всякий раз, когда оказывалась в городе, даже после того, как отели Принстона начали принимать клиентов афроамериканского происхождения. Они останутся друзьями до его смерти.

«Будучи евреем я, возможно, могу понять, что ощущают чернокожие, ставшие жертвами дискриминации, и посочувствовать им»[473], – сказал он другу семьи.

Ему стало не по себе из-за американского давления на приезжих, по которому, чтобы получить признание, надо было научиться смотреть свысока на низшую касту. Он, один из самых выдающихся людей из всех когда-либо живших, отказывался смотреть свысока на людей, которые по общественной установке находились ниже его.

«Чем больше я чувствую себя американцем, тем сильнее меня мучает эта ситуация, – писал Эйнштейн. – Только открыто объявив свою позицию, я могу избавиться от ощущения соучастия в этом».

Так он и сделал. Он был сопредседателем комитета по прекращению линчевания. Он присоединился к НАСПЦН[474]. Он выступал от имени борцов за гражданские права, прославил их дело. Некоторое время он отказывался принимать многочисленные награды, которые ему выпадали, но в 1946 году сделал исключение для Линкольнского университета в Пенсильвании, который, как исторически сложилось, был колледжем для черных. Он согласился произнести вступительную речь и получить там почетную степень.

Во время этого визита он преподавал свою теорию относительности студентам-физикам и играл с детьми чернокожих преподавателей, среди которых был сын президента университета, молодой Джулиан Бонд, который впоследствии стал борцом за гражданские права[475].

«Разделение на расы это болезнь не цветных, – сказал Эйнштейн выпускникам в начале обучения, – а белых людей. Я не собираюсь молчать об этом»[476].

Он стал страстным союзником людей, обреченных на существование в самом низу общества. «Он ненавидит расовые предрассудки, – писал позже У. Э. Б. Дюбуа, – потому что, будучи евреем, не понаслышке знает, что это такое»[477].

* * *

Кастовая тирания состоит в том, что нас судят по характеристикам, которые мы не в силах изменить: химическому составу эпидермиса, форме черт лица, указателям пола и происхождения на нашем теле – поверхностным различиям, не имеющим ничего общего с тем, что мы представляем собой внутри.

Кастовой системе в Америке четыреста лет, и ее нельзя ликвидировать силами одного человека или закона, каким бы могущественным он ни был. За годы, прошедшие с эпохи гражданских прав, мы убедились, что законы, такие как Закон о правах голоса 1965 года, могут быть ослаблены, если нет коллективной воли к их сохранению.

Кастовая система сохраняется отчасти потому, что мы, каждый из нас, позволяем ей существовать – в крупных делах и мелочах, в наших повседневных действиях, в том, как мы возвышаем или унижаем, принимаем или исключаем людей на основе их физических черт. Если достаточное количество людей купится на ложь естественной иерархии, то она станет правдой, по крайней мере в их умах.

Пробудившись, мы откроем сердца выбору. Мы можем родиться в доминирующей касте, но отказаться от доминирования. Мы можем родиться в подчиненной касте, но сопротивляться роли, которую навязывают нам другие. И все мы можем обострить свою проницательность, чтобы видеть дальше фасада и ценить характер человека, вместо того чтобы унижать тех, кто уже маргинализирован, или поклоняться тем, кто родился на ложных пьедесталах. Нам не нужно раздражаться, когда освобождаются те, кого считают подчиненными. Почему бы вместо этого не радоваться, что теперь еще одно человеческое существо может силой своего таланта и амбиций возвеличить человечество?

Цель этой книги не в том, чтобы решить проблему, начало которой было положено тысячелетия назад, а в том, чтобы пролить свет на ее историю, ее последствия и ее присутствие в нашей повседневной жизни, а также выразить надежду на возможность ее разрешения. Жилищный инспектор не производит ремонт в осмотренном им здании – это владельцы, то есть каждый из нас, должны исправить замеченные им недостатки.

Дело в том, что низшая каста, хотя и несет большую часть бремени иерархии, не создавала кастовую систему и не может исправить ее в одиночку. Проблема уже давно заключается в том, что многие представители доминирующей касты, которые находятся в оптимальном положении для устранения кастового неравенства, зачастую меньше всего этого хотят.

Каста – это болезнь, и от нее не застрахован никто из нас. Это похоже на алкоголизм, закодированный в ДНК самой страны, от которого нельзя излечиться полностью. Это похоже на рак, который переходит в стадию ремиссии только для того, чтобы вернуться в момент ослабления иммунной системы организма.

Таким образом, независимо от того, кто победит на тех или иных выборах, страна все еще страдает от разногласий, которые создает кастовая система, а также от страхов и обид доминирующей касты, которая слишком часто противостоит стремлениям тех, кто считается ниже них. Для нашего вида, для самой планеты опасно бурление недовольства и сохранение глубинных обид в самом сердце самой могущественной нации в мире. Одиночные выборы не решат проблем, с которыми нам приходится сталкиваться, если мы с самого начала не разберемся со структурой, которая создала дисбаланс.

В нынешнем виде Соединенные Штаты сталкиваются с кризисом идентичности, не похожим ни на один из предыдущих. Страна движется к инверсии своей демографии, и ожидается, что в следующие два десятилетия ее могущественное белое большинство станет численным меньшинством относительно людей не европейского происхождения. Этническое распределение в иерархии пока остается загадкой, но ожидается, что будет ближе к таковому в Южной Африке, чем то, к которому привыкли американцы.

Страхи относительно недалекого будущего уже начали проявляться, но, если следовать историческому ориентиру, изменение демографии может оказать меньшее, чем предполагается, материальное влияние на доминирующую касту. Исследование 2016 года показало, что, если неравенство в благосостоянии сохранится в нынешних темпах, чернокожим семьям потребуется 228 лет, чтобы накопить богатство, которым сейчас обладают белые семьи, а латиноамериканским семьям – еще 84 года, чтобы достичь паритета[478].

Таким образом, как и в Южной Африке, нет никаких оснований полагать, что экономическое, социальное и, в Америке, политическое господство все еще не останется в руках тех, кто удерживал его на протяжении всей истории страны.

Это станет проверкой заветного идеала правления большинства, моральной основы кастового господства в Америке с момента ее основания. Доминирование белых уже обеспечено унаследованными преимуществами доминирующей касты почти во всех сферах жизни, а также в обеспечении интересов доминирующей касты на большинстве уровней управления – от фальсифицированных окружных выборов в Конгресс до подавления избирателей, от скорее правых взглядов избирательной власти до Коллегии выборщиков, которая выступает на стороне доминирующей касты, независимо от численности.

Будут ли Соединенные Штаты придерживаться своей веры в правление большинства, если фактическое большинство впервые в истории изменится на другое? Америка получит выбор – либо укрепить существующее неравенство, либо выбрать руководство миром в качестве исключительной нации, которой мы себя провозгласили.

Без просвещенного осознания цены, которую мы все платим за кастовую систему, иерархия, скорее всего, изменит форму, как это было в прошлом, чтобы гарантировать целостность и неприкосновенность своей внутренней структуры. Может, будет расширено определение белизны и вожделенный статус смогут получить те, которые находятся на границе – например, светлокожие люди азиатского или латиноамериканского происхождения или потомки двух рас с одним белым родителем – которые пополнят доминирующие касты.

Разрушительная правда заключается в том, что без вмешательства гуманитарных импульсов воссозданная кастовая система могла бы разделить тех, кто находится внизу, и тех, кто находится в середине, отобрать тех, кто ближе всего к белым, и, таким образом, еще сильнее изолировать самых темных американцев, заблокировать их на самой нижней ступени иерархической лестницы.

Это был бы кризис духа, поражение для американской нации, потому что токсины, находящиеся выше по течению, в конечном итоге попадают вниз по течению, как это произошло с кризисом зависимости в Америке. Оказывается, что всем выгодно, когда общество удовлетворяет потребности обездоленных. Например, жертвы подчиненной касты в эпоху гражданских прав принесли пользу женщинам всех национальностей – женам, дочерям, сестрам и племянницам каждого американского мужчины – женщинам, которые теперь имеют юридическую защиту от дискриминации на рабочем месте, которой у них не было до 1960-х годов.

Многие из достижений, которыми пользуются американцы и которые подвергаются критике в наши дни – гражданство по праву рождения, равная защита со стороны закона, право голоса, законы против дискриминации по признаку пола, расы, национального происхождения – все это побочные продукты борьбы подчиненной касты за справедливость в этой стране, итогом которой стала помощь другим уязвимым категориям в той же мере, если не больше, чем собственной.

Чтобы представить себе конец касты в Америке, нам достаточно взглянуть на историю Германии. Это живое доказательство того, что если кастовая система, существующая в двенадцатилетнее правление нацистов, может быть создана, то ее можно разрушить. Мы совершаем серьезную ошибку, когда не замечаем параллелей между нашей страной и другими странами, общей уязвимости человеческого программирования, того, что политический теоретик Ханна Арендт назвала «банальностью зла».

«Слишком легко представить, что Третий рейх был причудливым отклонением, – писал философ Дэвид Ливингстон Смит, изучавший культуры дегуманизации. – Заманчиво представить, что немцы были (а то и остаются) исключительно жестоким и кровожадным народом. Но эти диагнозы опасно ошибочны. В нацистском феномене больше всего беспокоит не то, что нацисты были безумцами или монстрами. Проблема в том, что они были обычными людьми»[479].

Также заманчиво возложить всю вину за сложившуюся несправедливость на одного деспота, хотя на самом деле именно действия или, чаще всего, бездействие обычных людей поддерживают механизм кастовой системы. Это люди, которые пожимают плечами при новости о совершенном полицейским убийстве, люди, которые смеются над унизительными анекдотами в сторону маргинализированных людей или сидят за обеденным столом и ничего не говорят из страха оттолкнуть любимого дядю. Люди, которые готовы платить более высокие налоги на собственность за школы для своих детей, но отказываются платить налоги, чтобы дать образование детям, которых сознательно обесценивает общество. Или люди, которые сидят в молчании, когда человека, маргинализированного за цвет кожи или принадлежность к женскому полу, прерывают на собрании, критикуют за идеи (с которыми, возможно, позже согласятся). Эти люди молчат из страха быть оторванными от своей касты, и каждый из них будет сохранять систему, которая для всех оборачивается тюрьмой.

«Каста – это не физический объект, как стена из кирпичей или линия колючей проволоки, – писал лидер далитов Бхимрао Амбедкар. – Каста – это понятие; это состояние ума»[480].

Никто не ускользнет от ее щупалец. Никто не избежит ее послания о том, что одна группа людей изначально считается более умной, способной и заслуживающей большего, чем другие группы, считающиеся более низкими. Эта программа заложена в подсознании каждого из нас. И неважно, получили мы первые или вторые роли, без вмешательства или переубеждения мы будем продолжать разыгрывать полученный при рождении сценарий.

И все же каким-то образом появляются такие редкие люди, как Эйнштейн, которые кажутся невосприимчивыми к токсинам касты, висящим в воздухе, которым мы дышим, люди, которым удается силами разума справиться с тем, к чему восприимчиво большинство людей. От аболиционистов, которые были готовы погибнуть, чтобы покончить с рабством, до белых борцов за гражданские права, отдавших свои жизни, чтобы способствовать окончанию режима Джима Кроу, и политических лидеров, которые объявили его незаконным. Эти редкие в обществе люди являются живым примером силы человеческого духа, силы, которая может однажды освободить нас от пут иерархии.

Это мужественные люди, исполненные намерения до последнего отстаивать свои убеждения, уверенные в себе, готовые нарушить условности, не полагающиеся на одобрение других в отношении своего самоощущения, люди, исполненные глубокого и неизменного сопереживания и сострадания. Они воплощают в себе качества, которыми многие из нас хотели бы обладать, но пока их недостаточно. Возможно, однажды их ряды пополнят те из нас, кому хватит духа пробудиться.

* * *

Американцы платят высокую цену за кастовую систему, которая противоречит заявленным идеалам страны. До 1965 года, года принятия Закона об избирательных правах, Соединенные Штаты не были ни демократией, ни меритократией, поскольку большинство населения страны было исключено из конкуренции в большинстве аспектов американской жизни. Фактически, люди, которые родились мужчинами и имели европейское происхождение, соревновались друг с другом. На протяжении большей части американской истории страна была лишена возможности пожинать плоды реализованных талантов основной массы своего населения всех цветов кожи, полов и национальностей.

Любой истинный приверженец идеалов меритократии не захотел бы жить в кастовой системе, из которой по причине многовековой дискриминации исключены интересы определенной категории граждан. Победа не является законной, если целые слои человечества не участвуют в игре. Это победы со звездочкой, как если бы вы выиграли золотую медаль в хоккее в год, когда финны и канадцы не смогли принять участие в соревновании. Охват всего без исключения человечества поднимает стандарты любого человеческого начинания.

Наша эпоха требует публичного отчета о том, чего нам стоила каста, Комиссии по установлению истины и примирению, чтобы каждый американец мог узнать всю историю нашей страны, какой бы мучительной она ни была. Сохранение кастовой и расовой враждебности, а также, в частности, защитная реакция в виде античерных настроений делают это буквально невозможным для многих представителей доминирующей касты. Вы не можете решить проблему, само существование которой не признаете, и, возможно, именно поэтому некоторые люди могут не идти на контакт: проблема ведь уже решена.

«Мы должны приложить все усилия для [обеспечения] того, чтобы людям стало известно о былой несправедливости, насилии и экономической дискриминации, – сказал Эйнштейн в обращении к Национальной лиге городов. – Табу «давайте-не-будем-говорить-об-этом», печать молчания должна быть нарушена. Необходимо снова и снова подчеркивать, что исключение значительной части цветного населения из гражданских прав с помощью обычной практики является пощечиной Конституции страны»[481].

Вызовом для нашей эпохи стал не просто социальный конструкт черной и белой расы, но видение многослойности кастовой системы, которая обладает большей властью, чем мы, люди, должны позволить ей иметь. Даже самые привилегированные люди в западном мире однажды станут частью трагически неблагополучной касты, если проживут достаточно долго. Они будут принадлежать к последней касте человеческого цикла, к касте стариков, людям, которые являются одними из самых униженных граждан западного мира, где молодежи поклоняются, чтобы предотвратить мысли о смерти. Кастовая система не щадит никого.

Когда по случайности рождения мы получаем то, что наиболее ценится в данной кастовой системе, будь то трудоспособность, мужской пол, белая раса или другие черты, которые от нас не зависят, победитель данной лотереи вкупе со всем стальным получает моральную ответственность – сопереживать тем, кто должен терпеть унижения, от которых они сами были избавлены. Подобный долг требует особенно развитого, радикального навыка сопереживания.

Сопереживание – это не сочувствие. Сочувствие – это смотреть на другого и ощущать печаль, часто во время потери. Сочувствие – это не жалость. Жалость – это означает с высоты своей позиции испытывать отдаленную печаль по другому человеку в его несчастье. Эмпатия, сопереживание обычно рассматриваются как попытка поставить себя на место другого человека и представить, что ощущали бы вы в таком случае. Это только начало пути, лишь немного больше, чем ролевая игра, и этого недостаточно, чтобы изменить несправедливые реалии мира, в котором мы живем.

Радикальное сопереживание, с другой стороны, подразумевает способность вкладывать усилия в самообразование и слушать со смиренным сердцем, чтобы понять опыт другого с его точки зрения, а не просто игра воображения на тему «что чувствовали бы мы на его месте». Радикальное сочувствие – это не о вас и о том, что, по вашему мнению, сделали бы вы в ситуации, в которой вы никогда не были и, возможно, никогда не будете. Это родственная связь, происходящая из глубинного знания, что открывает дух для восприятия боли другого человека в том объеме, в котором он ее воспринимает.

Сопереживание не может заменить сам опыт. Мы не можем сказать человеку со сломанной ногой или пулевым ранением, насколько ему больно или не больно. И люди, которые выиграли в кастовую лотерею, не в состоянии сказать человеку, который пострадал от тирании касты, что оскорбительно, обидно или унизительно для тех, кто находится внизу. Цена привилегии – это моральный долг, призывающий заступиться за того, с кем в наших глазах обошлись несправедливо. И самое меньшее, что может сделать человек из доминирующей касты, – это не усугублять боль.

Если бы каждый из нас мог по-настоящему увидеть и причаститься к сущности человека, стоящего перед нами, найти тот ключ, который открывает дверь к тому, что есть у нас общего, будь то косплей, любовь к «Звездному пути» или потеря родителя, мы могли бы начать по-другому воспринимать этот мир и других населяющих его людей, возможно, изменить критерии, по которым мы нанимаем работника или выбираем президента. Каждый человек, переступающий кастовые барьеры в установлении новых контактов, подтачивает ее монолитность. Такое усилие, умноженное на миллионы в данный день, становится взмахом крыла бабочки, которое сдвигает воздух и превращается в ураган на другом берегу океана.

При нынешних разрывах недостаточно не быть расистом или сексистом. Наше время призывает к тому, чтобы быть за афроамериканцев, за женщин, за латиноамериканцев, за азиатов, за коренные народы, быть на стороне человечества во всех его проявлениях. В нашу эпоху недостаточно быть терпимым. Вы терпите комаров летом, грохот двигателя, серую слякоть, которая собирается зимой на пешеходном переходе. Вы терпите то, с чем не собираетесь мириться, и хотите, чтобы это ушло. Нет никакой чести в том, что тебя терпят. Каждая духовная традиция утверждает – возлюби ближнего, как самого себя, а не терпи его.

* * *

До достижения сознательного возраста мы узнали, что, основываясь на случайном внешнем проявлении комбинаций генов, доставшейся нам в момент зачатия, мир определил для нас место согласно нашему внешнему виду.

Каждый из нас должен был принять доставшуюся роль или бросить ей вызов, определить для себя и заставить мир увидеть, что то, что наш внутренний мир – убеждения и мечты, то, как мы любим и как выражаем эту любовь, вещи, которые мы действительно можем контролировать, – важнее, чем внешние черты, в которых мы не имели права выбора. Увидеть, что определяет нас не наш внешний вид, а наши поступки, наши действия в заложенных обстоятельствах, наши творения, наше отношение к другим живым существам и к самой планете.

Человеческие существа во все времена и на всех континентах имеют больше общих черт, чем различий. Центральный вопрос о человеческом поведении заключается не в том, почему эти люди поступают так или иначе, ныне или в прошлые века, а в том, что они делают, сталкиваясь с определенными обстоятельствами.

Никто из нас не выбирал обстоятельства своего рождения. Мы никак не могли повлиять на рождение в привилегированном или гонимом сословии. С этого дня от нас зависит, что будет с нашими данными Богом талантами и как мы относимся к другим представителям нашего вида.

Мы не несем личной ответственности за то, что люди, похожие на нас, делали много веков назад. Но мы несем ответственность за то добро или зло, которое исходит от нас в отношении современников, живущих рядом с нами. Мы, каждый из нас, несем ответственность за каждое принимаемое нами решение, которое причиняет боль или вред другому человеку. Мы несем ответственность за осознание того, что то, что происходило в предыдущих поколениях от рук или с людьми, которые похожи на нас, заложило основы мира, в котором мы сейчас живем. То, что произошло до нас, дает нам преимущества или бремя без каких-либо усилий или вины с нашей стороны, достижения или недостатки, которые мы зачастую не можем разделить с другими, не похожими на нас людьми.

Мы несем ответственность за собственное невежество или, если наберемся терпения и откроем наши сердца, за свою мудрость. Мы несем ответственность за себя и за свои поступки или проступки в наше время и в нашем собственном пространстве, и мы будем соответственно оценены грядущими поколениями.

* * *

В мире без каст, вместо ложного чванства по поводу нашего собственного племени, семьи или приписываемого сообщества, мы бы завороженно наблюдали величие человечества: гибкую красоту эфиопского бегуна, храбрость шведской девушки, решившей спасти планету, бросающий вызов физике высший пилотаж афроамериканского олимпийца, блеск рэпера пуэрториканского происхождения, который может читать историю основания Америки со скоростью 144 слова в минуту – все эти подвиги должны вызвать у нас изумление перед покоренными нашим видом горизонтами и благодарность за то, что мы живы.

В мире без каст принадлежность к мужскому или женскому полу, светлой или темной расе, приезжим или коренному населению не имело бы отношения к оценке способностей и талантов конкретного человека. В мире без каст мы все были бы заинтересованы в благополучии других представителей нашего вида, хотя бы ради нашего собственного выживания, и признали бы, что мы нуждаемся друг в друге больше, чем нас заставили поверить. Мы бы объединяли усилия с коренными народами всего мира, поднимающими тревогу в связи с бушующими пожарами и таянием ледников. Мы бы увидели, что страдания одной группы людей мешают общему развитию всего нашего вида.

Мир без каст освободил бы всех.

Благодарности

Я не стремилась написать эту книгу, но реалии нынешнего времени вынудили меня это сделать. Когда я приступила к написанию, мне посчастливилось работать с двумя легендами издательского дела – моим редактором Кейт Мединой и моим агентом Бинки Урбаном, которые с самого начала восприняли эту идею на ура и дали мне возможность последовательно и четко изложить имеющиеся идеи.

Первым местом, куда я отправилась, или скорее ощутила необходимость отправиться, была Германия – в частности, Берлин. Здесь я попыталась понять кастовую систему, возникшую в стране в тот ужасный промежуток времени, который на многие поколения породил культ вины. Я благодарна Кристе Типпетт за то, что она познакомила меня с прекрасной группой людей в Берлине, которых в противном случае я могла никогда не встретить. Я благодарю Ирен Данкли, Натана и Ульриха Кестлинов за их доброту и особенно Найджела Данкли, который с самого начала признал важность моей миссии и проницательно провел меня по следам истории рейха.

За возможность лично познакомиться с Индией я в долгу перед профессорами Рамнараяном Раватом и К. Сатьянараяной, которые активно сотрудничали со мной, когда я планировала свою первую поездку в Дели, и помогли встретиться с другими учеными касты, а также оказали мне всяческую любезность. Благодаря им у меня появилась возможность поговорить с далитами, которые боролись с преградами на своем жизненном пути и с которыми я чувствовала непосредственное родство наряду с людьми из целого ряда других каст. Среди людей, чьи взгляды я нашла особенно полезными, были Анупама Прасад и Шарик Тиранагама, которые завершали исследование кастового неравенства.

Без моего ведома распространился слух, что в Индию я прилетела с целью исследования касты. Вскоре меня попросили выступить на международной кастовой конференции в Университете Массачусетса в Амхерсте вместе с индийским политическим теоретиком Гопалом Гуру и индийским философом Миной Дхандой. Я была ошеломлена, когда именно меня попросили выступить с заключительными замечаниями на конференции.

Там, столкнувшись с переводом кастовой системы Джима Кроу для аудитории, ориентированной на Индию, я начала набрасывать самые ранние заметки, которые позже помогут мне сформировать столпы касты. Я навсегда сохраню в своем сердце благодарность Сангите Камат, Биджу Мэтью и другим руководителям конференции, которые приняли меня и пригласили в свою паству, а также многим другим родственным душам, которых я там повстречала, включая Сураджа Йенге, Джасприта Махала, Балмурли Натраяна, а также Гэри Тартакова, который сразу понял гуманитарные цели моей работы и вдохновил меня на продолжение исследования.

Во время своей миссии я познакомилась с двумя свидетелями ныне ликвидированной индийской кастовой системы, на тот момент живущими в Лондоне. Тушар Саркар уделил несколько часов описанию своего опыта взросления в Индии и своего разочарования в касте. Сушрут Джадхав параллельно поделился со мной тяготами, благословениями и проблемами жизни вопреки кастам, а также своими прозрениями психиатра и антрополога. В стенах его дома у меня было две вдохновляющие беседы с его семьей и с автором Арундхати Роем об абсурдности касты.

Поскольку в этом проекте переплетаются перспективы и идеи различных дисциплин – антропологии, социологии, психологии, политологии, философии и истории, – я в долгу перед целыми научными кругами и теми, кто внес свой вклад в архив, из которого я брала материал на заметку и на который, возможно, опиралась в своей работе. Я благодарна специалистам по истории рабовладения за их труд, в частности Эдварду Батисту, Дейне Рами Берри и Стефани Джонс-Роджерс, а также за новаторскую работу Харриет Вашингтон в истории медицинских экспериментов на расовой основе. Хотя эта книга не посвящена расизму сама по себе, любая книга, затрагивающая эту тему, в долгу перед ученостью Ибрама Х. Кенди и миссией Брайана Стивенсона, чей мемориал жертвам линчевания является образцом учета уроков истории.

Я благодарна покойным антропологам Эшли Монтегю и Одри Смедли за то, что они нанесли сокрушительный удар по ложному богу расы, а в настоящее время признательна Яну Хейни Лопесу за его генеалогию рас в Америке. Обнаружением параллелей между Америкой Джима Кроу и режимом Третьего рейха я обязана исчерпывающим исследованиям Джеймса К. Уитмена из Йельского университета. Его работа решительно связывает историю нацистской Германии с историей Соединенных Штатов и проливает свет на те положения, в которые я верила с самого начала. Я признательна за проницательный анализ философу Сьюзен Нейман с форума Эйнштейна в Берлине, чья книга «Учимся у немцев» была опубликована сразу после того, как я закончила свою рукопись. Обнаружение их работ по мере приближения к завершению исследования подтвердило верность моего курса.

С самого начала я открыла для себя наставников из прошлого, людей, которые прошли этот путь и к словам которых я снова и снова обращалась, чтобы обрести уверенность и понимание. К этим предкам по кастовой науке относятся, в частности, Джон Доллард, Гортензия Паудермейкер, Ллойд Уорнер, Берли Гарднер и Джеральд Берреман. Берреман учился и жил как в Индии, так и на юге Джима Кроу и находился в исключительно выгодном положении для сравнения двух кастовых систем. Он распознал параллели и противостоял скептикам с тихим убеждением, которое исходит из глубоких исследований и личного опыта.

Помимо этого, я считаю покойного антрополога Эллисон Дэвис духовным наставником в вопросе понимания роли касты в Америке. Кастовая система вынуждала его, его жену и научного партнера Элизабет жить тем, что они изучали, и они рисковали своими жизнями, проливая луч прожектора на кастовое зло.

Спустя семьдесят лет после того, как Дэвисы завершили свои полевые исследования в Миссисипи, я оказалась на гала-вечере в Нью-Йоркской публичной библиотеке. В тот вечер я впервые сообщила своему редактору и своему агенту, что собираюсь написать эту книгу. Через несколько минут я влилась в огромную, в смокингах и блестках, толпу гостей и обнаружила, что стою рядом с человеком, которого никогда не встречала ранее, но который был поклонником «Тепла других солнц». Он рассказал немного о своем прошлом и назвал свое имя, Гордон Дэвис. Из того, что я знала о жизни покойного антрополога, я могла предположить, что разговариваю с сыном Эллисона Дэвиса. Я спросила, так ли это на самом деле. Сам по себе известный адвокат, он был воодушевлен и глубоко восхищен тем, что я знаю его отца. Такая встреча спустя всего несколько минут после моего заявления о грядущем проекте была воспринята мной как благословение свыше.

Я глубоко признательна всем тем людям, чьи пути пересеклись с моим и которые, зная о моей первой книге, делились историями о проявлениях касты в своей жизни, поскольку тоже пытались понять ее смысл. Были случайные моменты, например встреча с бывшим мэром Нового Орлеана Митчем Ландриу, когда я размышляла о роли символов Конфедерации. На протяжении многих лет меня постоянно вдохновляли мои постоянные беседы с историком и дорогим другом Тейлором Бранчем, чьи работы и взгляды часто пересекаются с моими. Я также навеки благодарна Шэрон Мэлоун и Эрику Холдеру за оказанные ими учтивость и внимательность.

Характер и график книги, выпускаемой в эпоху глобальной пандемии, требовали сотрудничества и приверженности на грандиозном уровне. За время вызванной вирусом неопределенности создание этой книги стало возможным благодаря следующим сотрудникам Penguin Random House, помимо моего редактора Кейт Медины: Джины Центрелло, чьей поддержкой я очень дорожу, и издателя Энди Уорд и заместителя издателя Авидеха Баширрада. В редактировании копий, ведении редакционной работы и производстве участвовали: Бенджамин Дрейер, Ребекка Берлант и Ричард Элман. В отделах искусства и дизайна, которыми руководил Паоло Пепе, я имела удовольствие работать с Грегом Молликой, который нашел лучшую из возможных фотографию для обложки, создал потрясающий переплет и искренне поддержал мои предложения, как и Вирджиния Нори, принявшая участие в создании изысканного дизайна книги. Я благодарна за поддержку и энтузиазм отделу рекламы – Марии Брекель, Сьюзан Коркоран, Лондону Кингу и Гвинет Стэнсфилд; и людям из отдела маркетинга – Барбаре Фийон, Ли Марчанте и Айелете Грунспехте. Ноа Шапиро постоянно держала меня и всех остальных на связи и продвигала процесс.

Учитывая весь титанический труд, который требовался для этой книги, я не могу представить, как можно было завершить ее без спокойного и твердого руководства редактора Стива Мессины. Его глубокая приверженность, внимание к деталям и терпение руководили преобразованием развивающейся рукописи в гранки, а затем в книгу, которую вы теперь можете держать в руках. Оставляю ему свою искреннюю благодарность.

Особая благодарность Саре Кук, исполняющей обязанности декана колледжа с отличием при Университете штата Джорджия и в критический момент предоставившей мне трех своих лучших учеников – Ноя Бриттона, Клея Войтека и Саванну Роджерс. В последние недели и месяцы, требующиеся для завершения рукописи, они потратили время и энергию на изучение последних вопросов и рекомендаций. В дальнейшем Ной и Клей посвятили еще несколько недель скрупулезной проверке фактов и по завершении книги относились к ней с трепетом, как к собственному детищу.

Я хотела бы поблагодарить каждого читателя «Тепла других солнц» и всех тех, кто писал мне письма с момента его публикации. Ваша поддержка позволила мне организовать поездки, вложить свой труд в создание этой книги, и, хотя я искренне сожалею о том, что обстоятельства часто не позволяли мне отвечать напрямую, пожалуйста, знайте, что каждое ваше письмо дорого для меня, каждое поддерживало меня и приносило мне радость по мере продолжения работы.

Учитывая финансовые затраты на подобного рода исследования, я не могу обделить вниманием Дж. Блэра Пейджа и Банни Фишера, которые продемонстрировали неослабевающую приверженность этой книге и моему благополучию и которые отдельно слушали черновики, а то и главы, приняли ее близко к сердцу и поддерживали обратную связь. Я благодарна необыкновенной мисс Хейл не только за то, что она поделилась своей историей для этой книги, но и за то, что порадовала своими непревзойденными кулинарными шедеврами, своей добротой и мудростью, и, прежде всего, историями своих пяти прекрасных детей, которые вызывают восторг каждый раз, когда я нахожусь в их доме. Благодарю Стефани Хукс за ее вездесущий оптимизм и за то, что она познакомила меня с их миром.

За проявленное сострадание я благодарна Д. М. Пейджу и Тодду, Марсии, Лесли, Морин, Кристине, Бренде и Далин; Марджи С., Мишель Т., Рози Т., Ребекке и Майклу за их любовь и поддержку во время личных испытаний и потерь; а также дорогим Ансли и Рэйфу за то, что они приносят в мою жизнь радость, остроумие и смех. Спасибо остальной семье Гамильтона и, как всегда, Гвен и Филу Уиттам, семье Тейлор и моей большой семье в Виргинии.

Я не смогла бы коснуться всех острых вопросов этой работы без фона, казалось бы, несвязанной музыки, которая привносила либо фокус, либо подъем, в котором я нуждалась в различные моменты написания. Природа задания по какой-то причине привлекла меня к музыке, выпущенной до 11 сентября 2001 года, и я обнаружила, что обращаюсь к Филиппу Глассу (в частности, струнному квартету № 5), Парламенту («Flash Light»), America («Horse with No Name»), Prince («7»), Police, Thelonious Monk и TS Monk, а также саундтреку к классическому французскому триллеру «Дива». Помимо великолепного музыкального разнообразия, «Дива» – одно из немногих изображений на большом экране женщины моего архетипа, в котором образ женщины утонченный и волевой, что другие бы приняли как должное, а не стереотипно, второпланово вспомогательный и трудящийся. Хотя в последние годы были заметные исключения, это тот фильм, в котором мне не нужно бояться, что женщину будут пороть, высмеивать, гиперсексуализировать, что ее убьют, оставят в роли слуги или изобразят мужчиной, что является обычной практикой в индустрии, которая так долго лишала чернокожих женщин возможности изобразить себя такими, какие они есть на самом деле. «Дива» стал фильмом, который можно назвать нетипичным для американской кастовой системы.

Я получила свои первые уроки касты от родителей, которые никогда не использовали это слово, но которые пришли в мир во время того, что историк Рейфорд Логан назвал Надиром. Они выросли под вездесущей угрозой южного режима, нашли способ выжить во времена Джима Кроу и даже процветать, несмотря на препятствия, которые чинила на их пути их собственная страна. Они молились о том, чтобы их дочь каким-то образом избежала стрел касты, которые они пережили, и, хотя в нашей стране этого не могло случиться – слишком мало времени прошло для того, чтобы их мечта могла осуществиться, – я навеки благодарна им за путеводный свет, их веру и стойкость, а также за высочайшие стандарты, которые они установили для меня и по которым жили сами. В каждом написанном мной слове я могу только надеяться прославить их жертвы.

Наконец, я безмерно благодарна за любовь и преданность Бретту Гамильтону, самому доброму и щедрому мужу, о котором я только могла мечтать, подарку вселенной. Многие из наблюдений, изложенных в этой книге, впервые нашли отражение в наших глубоких беседах и в нашей совместной жизни. Хотя сердце мое разрывается от того, что ни он, ни мои родители не дожили до этой кульминации, к которой каждый из нас по-своему старался прийти, я чувствую его космические объятия, когда отправляю мое детище в мир, и я знаю, что все трое остаются со мной сейчас и всегда.

Изабель Уилкерсон,

апрель 2020 года

Библиография

Abraham, Joshil K., and Judith Misrahi-Barak. Dalit Literatures in India. London: Routledge, 2018.

Alexander, Michelle. The New Jim Crow: Mass Incarceration in the Age of Colorblindness. New York: New Press, 2010.

Allen, James. Without Sanctuary: Lynching Photography in America. Santa Fe, N.M.: Twin Palms, 2000.

Allen, Theodore W. The Invention of the White Race, 2 vols., 2nd ed. London: Verso, 2012.

Allen, Theodore W. Castes in India: Their Mechanism, Genesis, and Development. Columbia, S.C.: LM Publishers, 2020.

Anderson, Carol. White Rage: The Unspoken Truth of Our Racial Divide. New York: Bloomsbury, 2016.

Arora, Namit. The Lottery of Birth: On Inherited Social Inequalities. New Delhi: Three Essays Collective, 2017.

Aston, Nathan M. Literature of Marginality: Dalit Literature and AfricanAmerica Literature. New Delhi: Prestige Books, 2001.

Astor, Gerald. The Baseball Hall of Fame 50th Anniversary Book. New York: Fireside, 1992.

Bailey, Anne C. The Weeping Time: Memory and the Largest Slave Auction in American History. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 2017.

Bailey, Thomas Pearce. Race Orthodoxy in the South and Other Aspects of the Negro Question. New York: Neale, 1914.

Baker, Ray S. Following the Color Line: American Negro Citizenship in the Progressive Era. New York: Harper & Row, 1964.

Banaji, Mahzarin R., and Anthony G. Greenwald. Blindspot: Hidden Biases of Good People. New York: Delacorte Press, 2013.

Bancroft, Frederic. Slave Trading in the Old South. Columbia: University of South Carolina Press, 1996.

Berreman, Gerald D. Caste and Other Inequities: Essays on Inequality. Meerut, India: Folklore Institute, 1979.

Berry, Daina Ramey. The Price for Their Pound of Flesh: The Value of the Enslaved, from Womb to Grave, in the Building of a Nation. Boston: Beacon Press, 2017.

Blackmon, Douglas A. Slavery by Another Name: The Re-enslavement of Black People in America from the Civil War to World War II. New York: Doubleday, 2008.

Bleser, Carol, ed. Secret and Sacred: The Diaries of James Henry Hammond, a Southern Slaveholder. New York: Oxford University Press, 1989.

Bogle, Donald. Toms, Coons, Mulattoes, Mammies, & Bucks: An Interpretive History of Blacks in American Films. New York: Bloomsbury, 2016.

Bonilla-Silva, Eduardo. Racism Without Racists: Color-Blind Racism and the Persistence of Racial Inequality in the United States. Lanham, Md.: Rowman & Littlefield, 2003.

Brown, John. Slave Life in Georgia: A Narrative of the Life, Sufferings, and Escape of John Brown, a Fugitive Slave, Now in England. Edited by L. A. Chamerovzow. London: British and Foreign Anti-Slavery Society, 1855.

Brown, Michael K., Martin Carnoy, Elliott Currie, Troy Duster, and David B. Oppenheimer. Whitewashing Race: The Myth of a Color-Blind Society. Berkeley: University of California Press, 2003.

Brown, William Wells. Narrative of the Life of William Wells Brown, a Fugitive Slave. Boston: Anti-Slavery Office, No. 25 Cornhill, 1847.

Brustein, William. The Logic of Evil: The Origins of the Nazi Party, 1925–1933. New Haven: Yale University Press, 1996.

Cash, Wilbur J. The Mind of the South. New York: Knopf, 1941

Childers, Thomas. The Third Reich: A History of Nazi Germany. New York: Simon & Schuster, 2017.

Clark, Tena. Southern Discomfort: A Memoir. New York: Atria Books, 2018.

Coates, Ta-Nehisi. We Were Eight Years in Power: An American Tragedy. New York: One World/Ballantine, 2017.

Cox, Oliver Cromwell. Caste, Class, and Race: A Study in Social Dynamics. New York: Doubleday, 1948.

Darity, William, and Ashwini Deshpande, eds. Boundaries of Clan and Color: Transnational Comparisons of Inter-Group Disparity. London: Routledge, 2003.

Dass Namishray, Mohan. Caste and Race: A Comparative Study of B.R. Ambedkar and Martin Luther King. Jaipur, India: Rawat, 2003.

Davis, Allison, Burleigh B. Gardner, and Mary R. Gardner. Deep South: A Social Anthropological Study of Caste and Class. Chicago: University of Chicago Press, 1941.

Delbanco, Andrew. The War Before the War: Fugitive Slaves and the Struggle for America’s Soul from the Revolution to the Civil War. New York: Penguin, 2019.

Deshpande, Satish. The Problem of Caste. Hyderabad, India: Orient BlackSwan, 2014.

DiAngelo, Robin J. White Fragility: Why It’s So Hard for White People to Talk about Racism. Boston: Beacon Press, 2018.

Dollard, John. Caste and Class in a Southern Town. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1937.

Dollard, John. Narrative of the Life of Frederick Douglass, an American Slave: Written by Himself, critical ed. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2016.

Douglass, Paul F. God Among the Germans. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1935.

Doyle, Bertram Wilbur. The Etiquette of Race Relations in the South: A Study in Social Control. 1937; reprint New York: Schocken, 1971.

Dray, Philip. At the Hands of Persons Unknown. New York: Modern Library, 2003.

Du Bois, W.E.B. Black Reconstruction in America: Toward a History of the Part Which Black Folk Played in the Attempt to Reconstruct Democracy in America, 1860–1880. New York: Harcourt, Brace, 1935.

Du Bois, W.E.B. The Souls of Black Folk. Chicago: McClurg & Co., 1903.

Dutt, Yashica. Coming Out as Dalit. New Delhi: Aleph Book Co., 2019.

Eberhardt, Jennifer L. Biased: Uncovering the Hidden Prejudice That Shapes What We See, Think, and Do. New York: Viking, 2019.

Entman, Robert M., and Andrew Rojecki. The Black Image in the White Mind: Media and Race in America. Edited by Susan Herbst and Benjamin I. Page. Chicago: University of Chicago Press, 2010.

Fischer, Klaus P. Hitler and America. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2011.

Foner, Eric. Reconstruction: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877. New York: HarperCollins, 2011.

Fredrickson, George M. The Arrogance of Race: Historical Perspectives on Slavery, Racism, and Social Inequality. Middletown, Conn.: Wesleyan University Press, 1989.

Fredrickson, George M. Racism: A Short History. Princeton: Princeton University Press, 2015.

Fredrickson, George M. White Supremacy: A Comparative Study of American and South African History. New York: Oxford University Press, 1982.

Friedlander, Saul. Nazi Germany and the Jews, vol. 1: The Years of Persecution 1933–1939. New York: HarperCollins, 1998.

Gilens, Martin. Why Americans Hate Welfare: Race, Media, and the Politics of Antipoverty Policy. Chicago: University of Chicago Press, 2000.

Gillespie, Andra. Race and the Obama Administration: Substance, Symbols and Hope. Manchester, U.K.: Manchester University Press, 2019.

Goodell, William. The American Slave Code in Theory and Practice: Its Distinctive Features Shown by Its Statutes, Judicial Decisions, and Illustrative Facts. London: Salisbury, Beeton & Co., 1853.

Graves, Joseph L. The Race Myth: Why We Pretend Race Exists in America. New York: Plume, 2004.

Gross, Ariela J. What Blood Won‘t Tell: A History of Race on Trial in America. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2008.

Hacker, Andrew. Two Nations: Black and White, Separate, Hostile, Unequal. New York: Scribner, 1992.

Hale, Grace Elizabeth. Making Whiteness: The Culture of Segregation in the South, 1890–1940. New York: Pantheon, 1998.

Heimannsberg, Barbara, and Christoph J. Schmidt. The Collective Silence: German Identity and the Legacy of Shame. Translated by Cynthia O. Harris and Gordon Wheeler. San Francisco: Jossey-Bass, 2013.

Hett, Benjamin C. The Death of Democracy: Hitler’s Rise to Power and the Downfall of the Weimar Republic. New York: Henry Holt, 2018.

Hicks, Paul D. Joseph Henry Lumpkin: Georgia’s First Chief Justice. Athens: University of Georgia Press, 2012.

Horne, Gerald. The End of Empires: African Americans and India. Philadelphia: Temple University Press, 2008.

Hunt, Raymond G., and Benjamin Bowser. Impacts of Racism on White Americans. Thousand Oaks, Calif.: SAGE Publications, 1996.

Hunter, William W. The Indian Empire: Its People, History and Products. London: Trübner & Co., 1886.

Ignatiev, Noel. How the Irish Became White. New York: Routledge, 1995.

Jacobson, Matthew F. Whiteness of a Different Color. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1999.

Jardina, Ashley. White Identity Politics. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 2019.

Jones-Rogers, Stephanie E. They Were Her Property: White Women as Slave Owners in the American South. New Haven: Yale University Press, 2019.

Jordan, Winthrop D. White over Black: American Attitudes Toward the Negro, 1550–1812. Durham: University of North Carolina Press, 1968.

Kakel, C. The American West and the Nazi East: A Comparative and Interpretive Perspective. London: Palgrave Macmillan, 2011.

Kannabirin, Kalpana. Non-Discrimination and the Indian Constitution. New Delhi: Routledge, 2012.

Kasinitz, Philip. Caribbean New York: Black Immigrants and the Politics of Race. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1992.

Katznelson, Ira. When Affirmative Action Was White: An Untold History of Racial Inequality in Twentieth-Century America. New York: W. W. Norton & Co., 2006.

Kelley, Blair L. M. Right to Ride: Streetcar Boycotts and African American Citizenship in the Era of Plessy v. Ferguson. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010.

Kendi, Ibram X. Stamped from the Beginning: The Definitive History of Racist Ideas in America. New York: Nation Books, 2016.

Kevles, Daniel J. In the Name of Eugenics: Genetics and the Uses of Human Heredity. New York: Knopf, 2013.

Kühl, Stefan. The Nazi Connection: Eugenics, American Racism, and German National Socialism. New York: Oxford University Press, 1994.

Landrieu, Mitch. In the Shadow of Statues: A White Southerner Confronts History. New York: Viking, 2018.

Lang, Berel. Race and Racism in Theory and Practice. Lanham, Md.: Rowman & Littlefield, 2000.

Lasch, Christopher. The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations. New York: W. W. Norton, 1991.

Levi, Primo. The Drowned and the Saved. New York: Simon & Schuster, 2017.

Levitsky, Steven, and Daniel Ziblatt. How Democracies Die. New York: Broadway Books, 2018.

Lipsitz, George. The Possessive Investment in Whiteness: How White People Profit from Identity Politics, rev. ed. Philadelphia: Temple University Press, 2006.

Lipsitz, George. Trouble in Mind: Black Southerners in the Age of Jim Crow. New York: Vintage, 1999.

Logan, Rayford. The Betrayal of the Negro: From Rutherford B. Hayes to Woodrow Wilson. New York: Collier, 1965.

López, Ian Haney. White by Law: The Legal Construction of Race. New York: NYU Press, 1997.

Luxenberg, Steve. Separate: The Story of Plessy v. Ferguson, and America’s Journey from Slavery to Segregation. New York: W. W. Norton, 2019.

Manu, and Patrick Olivelle. The Law Code of Manu. New York: Oxford University Press, 2004.

Marsh, Jason, Rodolfo Mendoza-Denton, and Jeremy A. Smith, eds. Are We Born Racist?: New Insights from Neuroscience and Positive Psychology. Boston: Beacon Press, 2010.

Matory, J. L. Stigma and Culture: Last-Place Anxiety in Black America. Chicago: University of Chicago Press, 2015.

Metzl, Jonathan M. Dying of Whiteness: How the Politics of Racial Resentment Is Killing America’s Heartland. New York: Basic Books, 2019.

Michael, S. M. Untouchable: Dalits in Modern India. Boulder, Colo.: Lynne Rienner Publishers, 1999.

Mills, Charles W. The Racial Contract. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1997.

Montagu, Ashley. Man’s Most Dangerous Myth: The Fallacy of Race. New York: Columbia University Press, 1945.

Muhammad, Khalil G. The Condemnation of Blackness. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2010.

Natrajan, Balmurli, and David Greenough. Against Stigma: Studies in Caste, Race and Justice Since Durban. Hyderabad, India: Orient BlackSwan, 2009.

Neiman, Susan. Learning from the Germans: Race and the Memory of Evil. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2019.

Olmsted, Frederick L. The Cotton Kingdom: A Traveller’s Observations on Cotton and Slavery in the American Slave States: Based Upon Three Former Volumes of Journeys and Investigations by the Same Author. New York, 1861.

Omvedt, Gail. Understanding Caste: From Buddha to Ambedkar and Beyond, 2nd ed. New Delhi: Orient BlackSwan, 2011.

Ortner, Helmut. Hitler’s Executioner: Roland Freisler, President of the Nazi People’s Court. Barnsley, South Yorkshire, U.K.: Pen and Sword, 2018.

Packard, Jerrold M. American Nightmare: The History of Jim Crow. New York: St. Martin’s Press, 2002.

Painter, Nell Irvin. The History of White People. New York: W. W. Norton, 2011.

Pandey, Gyanendra. A History of Prejudice: Race, Caste, and Difference in India and the United States. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 2013.

Phillips-Cunningham, Danielle T. Putting Their Hands on Race: Irish Immigrant and Southern Black Domestic Workers, 1850–1940. New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press, 2019.

Plough, Alonzo L., ed. Knowledge to Action: Accelerating Progress in Health, Well-being, and Equity. New York: Oxford University Press, 2017.

Pope, Liston. The Kingdom Beyond Caste. New York: Friendship Press, 1957.

Pope, Liston. Millhands and Preachers: A Study of Gastonia. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1942.

Powdermaker, Hortense. After Freedom: A Cultural Study in the Deep South. Madison: University of Wisconsin Press, 1939.

Prasad, Chandra Bhan. Dalit Phobia: Why Do They Hate Us? New Delhi: Vitasta Publishing, 2006.

Pryor, Elizabeth B., and Robert E. Lee. Reading the Man: A Portrait of Robert E. Lee Through His Private Letters. New York: Penguin, 2007.

Rajshekar, V. T. Dalit: The Black Untouchables of India. Atlanta: Clarity Press, 1995.

Raper, Arthur F. The Tragedy of Lynching. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2017.

Rawat, Ramnarayan S., and K. Satyanarayana. Dalit Studies. Durham, N.C.: Duke University Press, 2016.

Regester, Charlene B. African American Actresses: The Struggle for Visibility, 1900–1960. Bloomington: Indiana University Press, 2010.

Reuck, Anthony V. S. de, and Julie Knight, eds. Caste and Race: Comparative Approaches. London: Ciba Foundation, 1967.

Roediger, David R. The Wages of Whiteness: Race and the Making of the American Working Class. London: Verso, 2007.

Ronningstam, Elsa. Identifying and Understanding the Narcissistic Personality. New York: Oxford University Press, 2005.

Rothstein, Richard. The Color of Law: A Forgotten History of How Our Government Segregated America. New York: Liveright, 2017.

Roy, Arundhati. The Doctor and the Saint: Caste, Race, and Annihilation of Caste, the Debate Between B. R. Ambedkar and M. K. Gandhi. Chicago: Haymarket Books, 2017.

Ryback, Timothy W. Hitler’s Private Library. New York: Vintage, 2008.

Sakurai, Takamichi. Political Theories of Narcissism: Towards Self-Reflection on Knowledge and Politics from the Psychoanalytic Perspectives of Erich Fromm and Fujita Shōzō. Münster, Germany: LIT Verlag, 2018.

Sartre, Jean-Paul. Réflexions sur la question juive, English translation. Edited by Alan E. Steinweis and Robert D. Rachlin. New York: Berghahn Books, 2013.

Schermerhorn, Calvin. Unrequited Toil: A History of United States Slavery. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 2018.

Schrieke, Bertram J. Alien Americans: A Study of Race Relations. New York: Viking, 1936.

Senart, Emile. Caste in India: The Facts and the System. London: Methuen, 1930.

Shah, Alpa, et al. Ground Down by Growth: Tribe, Caste, Class and Inequality in 21st Century India. London: Pluto Press, 2017.

Shapiro, Herbert. White Violence and Black Response: From Reconstruction to Montgomery. Amherst: University of Massachusetts Press, 1988.

Sharma, Ursula. Caste. New Delhi: Viva Books, 1999.

Smaje, Chris. Natural Hierarchies: The Historical Sociology of Race and Caste. Hoboken, N.J.: Wiley-Blackwell, 2000.

Smedley, Audrey, and Brian D. Smedley. Race in North America: Origin and Evolution of a Worldview. Boulder, Colo.: Westview Press, 2012.

Smith, David L. Less Than Human: Why We Demean, Enslave, and Exterminate Others. New York: St. Martin’s Press, 2011.

Smith, Lillian E. Killers of the Dream. New York: W. W. Norton, 1961.

Sokol, Jason. There Goes My Everything: White Southerners in the Age of Civil Rights, 1945–1975. New York: Vintage, 2008.

Spiro, Jonathan Peter. Defending the Master Race: Conservation, Eugenics and the Legacy of Madison Grant. Lebanon, N.H.: University Press of New England, 2009.

Srinivas, Gurram. Dalit Middle Class: Mobility, Identity and Politics of Caste. Jaipur, India: Rawat, 2016.

Stampp, Kenneth M. The Peculiar Institution: Slavery in the Ante-Bellum South. New York: Knopf, 1956.

Steinberg, Stephen. The Ethnic Myth: Race, Ethnicity, and Class in America. Boston: Beacon Press, 1981.

Steinweis, Alan E., and Robert D. Rachlin. The Law in Nazi Germany: Ideology, Opportunism, and the Perversion of Justice. New York: Berghahn Books, 2013.

Sussman, Robert W. The Myth of Race: The Troubling Persistence of an Unscientific Idea. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2014.

Thompson, Edgar T., ed. Race Relations and the Race Problem: A Definition and an Analysis. Durham, N.C.: Duke University Press, 1939.

Trouillot, Michel-Rolph. Silencing the Past: Power and the Production of History. Boston: Beacon Press, 1995.

Varel, David A. The Lost Black Scholar: Resurrecting Allison Davis in American Social Thought. Chicago: University of Chicago Press, 2018.

Vaughan, Alden T. Roots of American Racism: Essays on the Colonial Experience. Oxford: Oxford University Press, 1995.

Verba, Sidney, Ahmed Bashiruddin, and Anil Bhatt. Caste, Race and Politics: A Comparative Study of India and the United States. Beverly Hills, Calif.: Sage, 1971.

Voogd, Jan. Race Riots and Resistance: The Red Summer of 1919. New York: Peter Lang, 2008.

Wachowski, Lilly and Lana, writers and directors (originally as The Wachowski Brothers). The Matrix Reloaded. Warner Brothers Studio, 2003.

Ward, Jason M. Defending White Democracy: The Making of a Segregationist Movement and the Remaking of Racial Politics, 1936–1965. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2011.

Washington, Harriet A. Medical Apartheid: The Dark History of Medical Experimentation on Black Americans from Colonial Times to the Present. New York: Doubleday, 2007.

Washington, Robert E., and Donald Cunnigen. Confronting the American Dilemma of Race: The Second Generation Black American Sociologists. Lanham, Md.: University Press of America, 2002.

Weiner, Mark S. Black Trials: Citizenship from the Beginnings of Slavery to the End of Caste. New York: Vintage, 2006.

Westermann, Edward B. Hitler’s Ostkrieg and the Indian Wars: Comparing Genocide and Conquest. Norman: University of Oklahoma Press, 2016.

Whitman, James Q. Hitler’s American Model: The United States and the Making of Nazi Race Law. Princeton: Princeton University Press, 2017.

Williams, Heather Andrea. Help Me to Find My People: The African American Search for Family Lost in Slavery. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2016.

Williams, Kidada. They Left Great Marks on Me: African American Testimonies of Racial Violence from Emancipation to World War I. New York: New York University Press, 2012.

Williams, Richard. Hierarchical Structures and Social Value: The Creation of Black and Irish Identities in the United States. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 1990.

Wiltse, Jeff. Contested Waters: A Social History of Swimming Pools in America. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2007.

Wolcott, Victoria W. Race, Riots, and Roller Coasters: The Struggle over Segregated Recreation in America. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012.

Woodward, C. Vann. The Strange Career of Jim Crow. New York: Oxford University Press, 2002.

Yengde, Suraj. Caste Matters. Gurgaon, India: Penguin Random House India, 2018.

Yengde, Suraj, and Anand Teltumbde. The Radical in Ambedkar: Critical Reflections. Gurgaon, India: Penguin Random House India, 2018.

Young, Donald R. American Minority Peoples: A Study in Racial and Cultural Conflicts in the United States. New York: Harper & Brothers, 1932.

Амбедкар, доктор Б. Р. Уничтожение касты: аннотированное критическое издание. Под редакцией С. Ананда. London: Verso, 2014.

Батист, Эдвард Э. Половина, о которой никогда не говорили: рабство и становление американского капитализма. New York: Basic Books, 2016.

Болдуин, Джеймс. В следующий раз – пожар. 1963; переиздание New York: Vintage International, 1993.

Бугле, Селестен К. Очерки кастовой системы. Перевод Д. Ф. Покока. 1908; переиздание Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 1971.

Доллард, Джон. Каста и класс в южном городе. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1937.

Дуглас, Фредерик. Мое рабство и моя свобода. Oxford World’s Classics, под редакцией Селесты-Мари Бернье. Oxford: Oxford University Press, 2019.

Кунц, Клаудия. Совесть нацистов. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2003.

Литвак, Леон Ф. Been in the Storm So Long: Последствия рабства. New York: Knopf, 1998.

Мирдал, Гуннар. Американская дилемма: Проблема негров и современная демократия, 2 тома. New York: Harper and Bros., 1944.

Перера, Сильвия Б. Комплекс козла отпущения: К мифологии Тени и Вины. Toronto: Inner City Books, 1986.

Сафина, Карл. За гранью слов: что думают и чувствуют животные. New York: Henry Holt, 2015.

Стивенсон, Брайан. Просто помиловать. New York: Spiegel & Grau, 2014.

Токвиль, Алексис де. Демократия в Америке. 1835; переиздание. New York: Library of America, 2004.

Уэлд, Теодор. Американское рабство как оно есть: свидетельство тысячи свидетелей. New York: American Anti-Slavery Society, 1839.

Фромм, Эрих. Душа человека: его гений добра и зла. New York: Harper & Row, 1964.

Примечания

1

Wayne Morrison, Criminology, Civilisation and the New World Order (New York: Routledge, Cavendish, 2006), стр. 80.

2

Alexey Eremenko, «Heat Wave Sparks Anthrax Outbreak in Russia’s Yamalo-Nenets Area», NBC News, 27 июля 2016 года, https://www.nbcnews.com/news/world/heat-wave-sparks-anthrax-outbreak-russia-s-yamalo-nenets-area-n617716; «First Anthrax Outbreak Since 1941: 9 Hospitalised, with Two Feared to Have Disease», Siberian Times, 26 июля 2016 года, http://siberiantimes.com/other/others/news/n0686-first-anthrax-outbreak-since-1941-9-hospitalised-with-two-feared-to-have-disease.

3

Jessica Taylor, «‘You Can Do Anything’: In 2005 Tape, Trump Brags About Groping, Kissing Women», Национальное общественное радио, 7 октября 2016 года. Этой истории предшествовала заметка редактора: «Этот пост содержит грубую лексику, и это многие сочтут оскорбительным». Tim Hains, «Parental Advisory for Trump’s Angry Tweet Today», Real Clear Politics, 2 октября 2019 года, https://www.realclearpolitics.com/video/2019/10/02/jake_tapper_issues_parental_advisory_on_cnn_im_going_to_be_quoting_the_president.html. Также Al Tompkins, «As Profanity Laced Video Leaks, Outlets Grapple with Trump’s Language», Poynter, октября 2016 года, https://www.poynter.org/reporting-editing/2016/as-profanity-laced-video-leaks-outlets-grapple-with-trumps-language.

4

Hari Kunzru, «Hillbilly Elegy by J. D. Vance Review – Does This Memoir Really Explain Trump’s Victory?» Guardian, 7 декабря 2016 года, https://www.theguardian.com/books /2016/dec/07/hillbilly-elegy-by-jd-vance-review.

5

Во время предвыборного митинга в Су-Центре, штат Айова, 23 января 2016 года Трамп сказал: «Говорят, у меня самые преданные люди – вы когда-нибудь видели это? Где еще я мог бы стоять посреди 5-й авеню и стрелять в кого-нибудь, и не терял бы избирателей… Это просто невероятно». Katie Reilly, «Donald Trump Says He ‘Could Shoot Somebody’ and Not Lose Voters», Time, 23 января 2016 года, https://time.com/4191598/donald-trump-says-he-could-shoot-somebody-and-not-lose-voters.

6

Conor Dougherty, «Whites to Lose Majority Status in U.S. by 2042». Wall Street Journal, 14 августа 2008 года, https://www.wsj.com/articles/SB121867492705539109; Ed Pilkington, «US Set for Dramatic Change as White America Becomes Minority by 2042», Guardian, 14 августа 2008 года, https://www.theguardian.com/world/2008/aug/15/population.race.

7

Melanie Burney, «Bordentown Police Chief Called President Trump ‘The Last Hope For White People’, a South Jersey Officer Testifies», Philadelphia Inquirer, 23 сентября 2019 года, https://www.inquirer.com/news/new-jersey/frank-nucera-hate-crime-trial-bordentown-police-chief-trump-isis-20190923.html.

8

Коллегия выборщиков – пережиток эпохи основания страны, когда 18 процентов, или примерно каждый шестой человек, были порабощены, сконцентрированы в южных штатах и не имели права голосовать. Это пережиток конституционной уступки восемнадцатого века, которая позволила южным штатам считать порабощенных людей тремя пятыми свободного человека как по их представительству в Конгрессе, так и по количеству голосов выборщиков, отданных на пост президента. Он позволял рабовладельческим штатам оказывать большее влияние, чем они могли бы в противном случае, и сегодня он позволяет консервативным, сельским и менее густонаселенным штатам иметь большее влияние, чем они могли бы иметь без него. Akhil Reed Amar, «The Troubling Reason the Electoral College Exists», Time, 6 ноября 2016 года, https://time.com /4558510/electoral-college-history-slavery.

9

Коллегия выборщиков провела президентские выборы: Резерфорд Б. Хейс победил Сэмюэля Тилдена в 1876 году; Бенджамин Харрисон победил Гровера Кливленда в 1888 году; Джордж Буш победил Эла Гора в 2000 году; Дональд Дж. Трамп победил Хиллари Клинтон в 2016 году. Tara Law, «These Presidents Won the Electoral College – but Not the Popular Vote», Time, 15 мая 2019 года, https://time.com/5579161/presidents-elected-electoral-college. В 1824 году Джон Куинси Адамс был объявлен победителем над Эндрю Джексоном голосованием в Палате представителей после гонки с четырьмя участниками, в которой ни один из кандидатов не получил большинства голосов ни всенародного голосования, ни голосов коллегии выборщиков. «The Election of 1824: John Quincy Adams», Bill of Rights Institute, без даты, https://billofrightsinstitute.org/educate/educator-resources/lessons-plans/presidents-constitution/the-election-of-1824.

10

Мэтт Киснер, председатель Демократической партии в округе Ричленд, Южная Каролина, сказал, что в «полностью функциональной демократии» импичмент, очевидно, был бы правильным шагом, но в сегодняшних Соединенных Штатах это, к сожалению, было бы контрпродуктивным: «Это рассердит его электорат, это подтвердит все их опасения по поводу того, что все каким-то образом пытаются его заполучить, и это только усложнит нам задачу победить его у урны для голосования, где мы действительно должны победить». Daniel Dale, «Democratic Leaders Remain Reluctant to Impeach Trump», Star (Toronto), 23 апреля 2019 года, https://www.thestar.com/news/world/2019/04/23/democratic-leaders-remain-reluctant-to-impeach-trump.html.

11

Двумя предыдущими президентами США, которым был объявлен импичмент, были Эндрю Джонсон в 1868 году и Билл Клинтон в 1998 году. Ричард Никсон ушел с поста президента под давлением других республиканцев в августе 1974 года, когда Палата представителей готовилась объявить ему импичмент.

12

Chris Cillizza, «The Last ‘Daily’ White House Press Briefing Was 170 Days Ago», CNN, 28 августа 2019 года, https://www.cnn.com/2019/08/28/politics/trump-white-house-daily-press-briefing/index.html. К моменту завершения процесса об импичменте президента 5 февраля 2020 года прошло 329 дней с последнего брифинга для прессы в Белом доме, состоявшегося 11 марта 2019 года.

13

Dan Diamond, «Trump’s Mismanagement Helped Fuel Coronavirus Crisis», Politico, 7 марта 2020 года, https://www.politico.com/amp/news/2020/03/07/trump-coronavirus-management-style-123465; Michael D. Shear et al., «The Lost Month: How a Failure to Test Blinded the U.S. to Covid-19», New York Times, 28 марта 2020 года, https://www.nytimes.com/2020/03/28/us/testing-coronavirus-pandemic.html; David Frum, «This Is Trump’s Fault: The President Is Failing, and Americans Are Paying for His Failures», Atlantic, 7 апреля 2020 года. https://www.theatlantic.com/ideas/archive /2020/04/americans-are-paying-the-price-for-trumps-failures/60 9532.

14

«За 227 лет существования офиса – от Джорджа Вашингтона до Барака Обамы – никогда не было президента, который бы полностью избежал бы политической и военной карьеры. Дональд Трамп преодолел этот барьер». Zachary Crockett, «Donald Trump Is the Only US President Ever with No Political or Military Experience», Vox, 23 января 2017 года, //www.vox.com/policy-and-politics/2016/11/11/13587532/donald-trump-no-experience.

15

Jonathan Allen and Amie Parnes, Shattered: Inside Hillary Clinton’s Doomed Campaign (New York: Crown, 2017), с. 13. Два вашингтонских журналиста используют фразу «грязная игра», чтобы суммировать взгляды инсайдеров кампании Лиссы Маскатин, давнего спичрайтера Клинтона, и Джона Фавро, бывшего вундеркиндового спичрайтера президента Барака Обамы. См. также Joshua Zeitz, «Why Do They Hate Her?», Politico, 3 июня 2017 года, https://www.politico.com/magazine/story/2017/06/03/why-do-they-hate-her-215220.

16

NBC News сообщил, что Владимир Богданов, профессор биологии Российской академии наук, сказал в интервью РБК-новостям, что «власти Ямала прекратили вакцинацию оленей 10 лет назад, потому что вспышек не было более полувека, – очевидная ошибка». Alexey Eremenko, «Heat Wave Sparks Anthrax Outbreak in Russia’s Yamalo-Nenets Area», NBC News, 27 июля 2016 года, https://www.nbcnews.com/news /world/heat-wave-sparks-anthrax-outbreak-russia-s-yamalo-nenets-area-n617716.

17

Marc Bennetts, «Russian Troops Destroy Hundreds of Reindeer Killed by Anthrax», Times (London), 9 августа 2016 года, https://www.thetimes.co.uk/article/russian-troops-destroy-hundreds-of-reindeer-killed-by-anthrax-k5n3gf0cp.

18

«Tundra Ablaze as Reindeer Carcasses Infected with Deadly Anthrax Are Incinerated», Siberian Times, 5 августа 2016 года, http://siberiantimes.com/other/others/news/n0699-tundra-ablaze-as-reindeer-carcasses-infected-with-deadly-anthrax-are-incinerated.

19

Hacker, Two Nations, с. 4.

20

Мартин Лютер Кинг-младший. «Моя поездка в страну Ганди» (1959), https://kinginstitute.stanford.edu/king-papers/documents/my-trip-land-gandhi.

21

C. Edwards Lester, Life and Public Services of Charles Sumner (New York, 1874), с. 74, 81.

22

Мюрдал. Американская дилемма, с. 2, 677.

23

Montagu, Most Dangerous Myth, с. 180.

24

Мэдисон Грант, Конец великой расы (New York: сыновья Чарльза Скрибнера, 1916), с. 64.

25

Pope, Millhands, с. 94.

26

Это вероучение, известное как «Расовая иерархия на Юге», было впервые опубликовано в Ежемесячном журнале Нила в ноябре 1913 года и было упомянуто у Bailey, Race Orthodoxy in the South, с. 112.

27

Джотиба (также известный как Джотирао) Пхуле был антикастовым реформатором в Индии девятнадцатого века, который посвятил свою книгу 1873 года, Gulumgiri (Slavery), народу Соединенных Штатов, покончившему с рабством в результате Гражданской войны. Цитируется Kalpana Kannabirin в книге Non-Discrimination and the Indian Constitution (Нью-Дели: Routledge, 2012), с. 151.

28

Б. Р. Амбедкар – У. Э. Б. Дюбуа, ок. июля 1946 года, в документах У. Э. Б. Дюбуа (MS 312). Специальные коллекции и университетские архивы, Библиотеки Амхерста Массачусетского университета.

29

У. Э. Б. Дюбуа Б. Р. Амбедкару, 31 июля 1946 года, там же.

30

Дюбуа, Души черного народа, с. 3.

31

The Warmth of Other Suns: The Epic Story of America’s Great Migration (2010); на русском не издавалась.

32

Stampp, Peculiar Institution, с. 330–331.

33

Токвиль, Демократия в Америке, с. 141.

34

Vaughan, Roots of American Racism, с. 129.

35

Smedley and Smedley, Race in North America, с. 112.

36

Там же, с. 113.

37

Там же, с. 112.

38

Уэлд, Американское рабство, с. 76.

39

Там же, с. 76, 77.

40

George McDowell Stroud, A Sketch of the Laws Relating to Slavery in the Several States of the United States of America (Филадельфия, 1856), с. 154; Уэлд, Американское рабство, с. 283.

41

Steinberg, Ethnic Myth, с. 300.

42

Gross, What Blood Won’t Tell, с. 22, 23.

43

Goodell, American Slave Code, с. 64.

44

Там же, с. 72, 63, 12.

45

Stampp, Peculiar institution, с. 218.

46

Goodell, American Slave Code, с. 125.

47

Там же, с. 116.

48

Батист, Половина, о которой никогда не говорили, с. 120, 139–141, 185.

49

Гай Б. Джонсон, «Модели расовых конфликтов», у Томпсона, «Расовые отношения», с. 130.

50

Cash, Mind of the South, с. 82–83.

51

Болдуин, В следующий раз – пожар, с. 69.

52

Рабство длилось с 1619 по 1865 год, или 246 лет. Декларация независимости была подписана в 1776 году. 2022 год – это 246 лет с 1776 года. Тринадцатая поправка освободила афроамериканцев от рабства в 1865 году. 2111 год – это 246 лет со дня принятия Тринадцатой поправки, освободившей афроамериканцев от рабства.

53

Guy Gugliotta, «New Estimate Raises Civil War Death Toll», New York Times, 3 апреля 2012 года, https://www.nytimes.com/2012/04/03/science/civil-war-toll-up-by-20-percent-in-new-estimate.html.

54

López, White by Law, с. 84.

55

James Baldwin, «On Being ‘White’ and Other Lies», Essence, апрель 1984 года, с. 90.

56

Jacobson, Whiteness, с. 8.

57

Фонер, Реконструкция, с. 32–33.

58

Jacobson, Whiteness, с. 9.

59

W. Lloyd Warner and Allison Davis, «A Comparative Study of American Caste», у Thompson, Race Relations, с. 245.

60

Doyle, Etiquette of Race Relations, с. 145.

61

Sokol, There Goes My Everything, с. 108–109.

62

George B. Leonard», Journey of Conscience: Midnight Plane to Alabama», Nation, 10 марта 1965 года, с. 502–505.

63

Chao-Qiang Lai, «How Much of Human Height Is Genetic and How Much Is Due to Nutrition?», Scientific American, 11 декабря 2006 года, https://www.scientificamerican.com/article/how-much-of-human-height/.

64

Smedley and Smedley, Race in North America, с. 37, 14, 19.

65

López, White by Law, с. 59.

66

Painter, The History of White People, с. 72–84.

67

López, White by Law, с. 54.

68

Naomi Zack, Philosophy of Science and Race (New York: Routledge, 2002), с. 68.

69

Montagu, Most Dangerous Myth, с. 116, 72–73.

70

Painter, The History of White People, с. 12.

71

Dante Puzzo, «Racism and the Western Tradition», Журнал истории идей 25, № 4 (октябрь – декабрь 1964 года), с. 579.

72

Garance Frank-Ruta, «The Time Obama Was Mistaken for a Waiter at a Tina Brown Book Party», Atlantic, 19 июля 2013 года, https://www.theatlantic.com/politics/archive/2013/07/the-time-obama-was-mistaken-for-a-waiter-at-a-tina-brown-book-party/277967.

73

Borayin Larios and Raphaël Voi, «Introduction. Wayside Shrines in India: An Everyday Defiant Religiosity», South Asia Multidisciplinary Academic Journal 18 (2018), https://journals.openedition.org/samaj/4546.

74

Rajshekar, Dalit, с. 11.

75

Shah et al., Ground Down, с. 3.

76

Верба, Ахмед и Бхатт, Каста, раса и политика, с. 15.

77

Kevin D. Brown, «African-American Perspective on Common Struggles: Benefits for African Americans Comparing Their Struggle with Dalit Efforts», от Yengde and Teltumbde, Radical Ambedkar, с. 56.

78

Whitman, Hitler’s American Model, с. 113. Полная тревожных подробностей книга Уитмена представляет собой леденящее кровь расследование того, как американская правовая система повлияла и стала вдохновением для ряда нацистских расовых политик. Основываясь на обширных исследованиях и внимательном чтении нацистских документов и литературы эпохи рейха, Уитмен восстанавливает полную картину связи нацистов с американским расовым законодательством. В книге подробно описывается плановое заседание Комиссии по реформе уголовного права от 5 июня 1934 года.

79

Комментарии, сделанные в обзоре книги Heinrich Krieger, The Race Law in the United States 1936 года, цитируемой Kühl, Nazi Connection, с. 99.

80

Там же, с. 14, 15.

81

Райбак, Личная библиотека Гитлера, с. 112.

82

Kühl, Nazi Connection, с. 61, 62.

83

Spiro, Defending the Master Race, с. 11, 357. В качестве меры места Стоддарда и Гранта в популярной американской культуре того времени Ф. Скотт Фицджеральд упомянул их в тонко завуалированном объединении двух мужчин в разделе диалога в «Великом Гэтсби». Том и Дейзи говорят о «прекрасной книге», которую читает Том, о проблемах, стоящих перед «доминирующей расой» «этого человека Годдарда».

84

Fischer, Hitler and America, с. 2, 9.

85

Waitman Wade Beorn, The Holocaust in Eastern Europe: At the Epicenter of the Final Solution (Лондон: Bloomsbury, 2018), с. 61.

86

Spiro, Defending the Master Race, с. 357.

87

Eugene DeFriest Bétit, Collective Amnesia: American Apartheid: African Americans’ 400 Years in North America, 1619–2019 (Xlibris, 2019), с. 282. Гитлер лично изучал американскую расовую политику. «Я с интересом изучил законы нескольких американских штатов, – сказал он примерно во время этих обсуждений, – касающиеся предотвращения размножения людей, чье потомство, по всей вероятности, не будет представлять ценности или станет портить расовый состав». Райбак, Личная библиотека Гитлера, с. 112.

88

Whitman, Hitler’s American Model, с. 138.

89

Там же, с. 77.

90

Там же, с. 138. Южная Африка не будет вводить запрет на межрасовые браки до 1949 года, когда будет принят Закон о запрещении смешанных браков. В 1957 году Южная Африка приняла раздел 16 Закона о безнравственности, запрещавший черным и белым жить вместе и заниматься сексом. Nathaniel Sheppard, «S. Africa Plans to Repeal Racial Sex Ban», Chicago Tribune, 16 апреля 1985 года, https://www.chicagotribune.com/news/ct-xpm-1985-04-16-8501220310-story.html; Michael Parks, «S. Africa to End Racial Ban on Sex: Will Repeal Laws Forbidding Blacks to Marry Whites», Los Angeles Times, 16 апреля 1985 года, https://www.latimes.com/archives/la-xpm-1985-04-16-mn-23232-story.html.

91

На последних свободных и справедливых выборах нацистской эпохи, состоявшихся в 1932 году, нацисты получили почти 38 процентов голосов Германии. Brustein, Logic of Evil, с. 9; Hett, Death of Democracy, с. 201.

92

Fischer, Hitler and America, с. 4.

93

Barry Eichengreen and Tim Hatton, Interwar Unemployment in International Perspective, Рабочий документ IRLE No. 12–88 (апрель 1988 года), http://irle.berkeley.edu/workingpapers/12—88.pdf; https://www.irle.berkeley.edu/files/1998/Interwar-Unemployment-In-International-Perspective.pdf

94

Кунц, Совесть нацистов, с. 176.

95

Whitman, Hitler’s American Model, с. 122, 121.

96

Там же, с. 122–123.

97

Alan E. Steinweis, Studying the Jew: Scholarly Anti-Semitism in Nazi Germany (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006), с. 45.

98

Whitman, Hitler’s American Model, с. 120.

99

Там же, с. 102.

100

Там же, с. 107–108.

101

Там же, с. 109.

102

Кунц, Совесть нацистов, с. 171.

103

Там же, с. 177.

104

Fredrickson, White Supremacy, с. 123–124.

105

Whitman, Hitler’s American Model, с. 128.

106

Там же.

107

Найджел Данкли, интервью автора, Берлин и Заксенхаузен, 24 мая 2019 года.

108

Schrieke, Alien Americans, с. 133.

109

Ralph Ginzburg, 100 Years of Lynchings (Baltimore: Black Classic Press, 1988), с. 155.

110

Национальная ассоциация по улучшению положения цветных людей и Джеймс Велдон Джонсон, НАСПЦН. Рубин Стейси Флиер, выступающий против линчевания, Йельский университет, Библиотека редких книг и рукописей Бейнеке, https://brbl-dl.library.yale.edu/vufind/Record/3833735; Emma Sipperly, «The Rubin Stacy Lynching: Reconstructing Justice», рабочий документ Клиники гражданских прав и восстановительного правосудия Северо-Восточного университета, осень 2016 года, https://repository.library.northeastern.edu/downloads/neu:m04285648?datastream_id=content; John Dolen, «His Name Was Rubin Stacy», Fort Lauderale Magazine, 1 августа 2018 года, https://fortlauderdalemagazine.com/his-name-was-rubin-stacy.

111

Кризис 10, вып. 2, июнь 1915 года, с. 71.

112

Allen, Without Sanctuary, с. 29, 174–177, 183, https://withoutsanctuary.org/pics_22_picback_text.htm.

113

Richard Lacayo», Blood at the Root», Time, 2 апреля 2000 года, http://content.time.com/time/magazine/article/0,9171,42301,00.html.

114

«Ужасное линчевание», Nebraska Studies, без даты, http://www.nebraskastudies.org/1900–1924/racial-tensions/a-horrible-lynching/.

115

Sean Hogan, «Turning On the Light: Henry Fonda and Will Brown», Roger Ebert, 31 января 2018 года, https://www.rogerebert.com/balder-and-dash/turning-on-the-light-henry-fonda-and-will-brown.

116

Ману, Законы, с. 20.

117

Бытие 9:20–27.

118

Английский торговец Ричард Джобсон писал в 1623 году о людях, с которыми он столкнулся в Африке к югу от Сахары: «Несомненно, эти люди первоначально произошли от расы Ханаана, сына Хама, который открыл секреты своего отца Ноя, за что Ной, пробудившись, проклял Ханаана, как свидетельствует наше Священное Писание». Цитируется Jordan, White over Black, с. 35.

119

Левит 25:44.

120

Thomas R. R. Cobb, Slavery from the Earliest Periods (Филадельфия, 1858), с. 35–36, 157. Эта интерпретация Книги Бытия обсуждалась, как ни странно, некоторыми людьми, которые ненавидели чернокожих даже больше, чем большинство поработителей. Они утверждали, что эта интерпретация не может быть верной, потому что африканцы не были людьми, они были животными и, следовательно, не могли произойти от сына Ноя, проклятого или нет.

121

Bailey, Race Orthodoxy in the South, с. 93.

122

William Waller Hening, ред., The Statutes at Large; Being a Collection of All the Laws of Virginia from the First Session of the Legislature, in the Year 1619 (New York, 1823), с. 2, 170; https://www.encyclopediavirginia.org/_Negro_womens_children_to_serve_according_to_the_condition_of_the_mother _1662.

123

Davis, Gardner, and Gardner, Deep South, с. 15.

124

Raymond T. Diamond and Robert J. Cottrol, «Codifying Caste: Louisiana’s Racial Classification Scheme and the Fourteenth Amendment», Обзор законов Лойолы 29, № 2.

125

«Форест Уитакер был «унижен» во время кражи в магазине», Express, 27 августа 2013 года, https://www.express.co.uk/celebrity-news/424990/Forest-Whitaker-was-humiliated-during-shoplifting-incident.

126

David Zirin, «So… the NYPD Just Broke an NBA Player’s Leg», Nation, 10 апреля 2015 года, https://www.thenation.com/article/so-nypd-just-broke-nba-players-leg; Jack Maloney, «Sefolosha to Donate Large Portion of $4M Settlement from Police Brutality Lawsuit», Jack Maloney, «Sefolosha to Donate Large Portion of $4M Settlement from Police Brutality Lawsuit», CBS Sports, 7 апреля 2017 года, https://www.cbssports.com/nba/news/sefolosha-to-donate-large-portion-of-4m-settlement-from-police-brutality-lawsuit.

127

Lindsey Bever, «Video Shows Former NFL Player’s Violent Arrest After He Said Police Mistook a Phone for a Gun», Washington Post, 27 апреля 2018 года, https://www.washingtonpost.com/news/post-nation/wp/2018/04/27/desmond-marrow-video-shows-ex-nfl-players-violent-arrest.

128

Scott Davis, «LeBron James on His Advice to His Kids About Dealing with Police: Be Respectful and Put Your Phone on Speaker», Business Insider, 17 октября 2017 года, https://www.businessinsider.com/lebron-james-kids-advice-police-2017-10.

129

Ambedkar, Castes in India, с. 15.

130

Спустя столетия защитники кастовой системы при Джиме Кроу сочли неприемлемым, чтобы отношения между черными и белыми были «устойчивыми, близкими и основанными на равенстве». Джордж де Вос, «Психология чистоты и загрязнения в связи с социальной самоидентификацией и кастой», в Reuck and Knight, Caste and Race, с. 304.

131

«Хотя полную картину невозможно восстановить, некоторые ее элементы можно обоснованно предположить… Поскольку партнер Дэвиса был описан как «негр», но не было соответствующей расовой идентификации Дэвиса, можно сделать вывод, что Дэвис был белым». Леон Хиггинботам, цитируемый в López, White by Law, с. 17.

132

Законы о борьбе со смешанными браками были приняты настолько широко, что более эффективно ссылаться на штаты, которые не запрещали смешанные браки, чем на те, которые это сделали. Помимо Аляски и Гавайев, которые вступили в союз задолго до того, как было принято большинство законов против смешанных браков, единственными штатами, которые молчали о смешанных браках, были: Коннектикут, Миннесота, Нью-Гэмпшир, Нью-Джерси, Нью-Йорк, Вермонт, Висконсин, а также округ Колумбия.

133

Suzy Hansen, «Mixing It Up», Salon, 9 марта 2001 года, https://www.salon.com/2001/03/08/sollors.

134

López, White by Law, с. 11.

135

Первое исследование межрасовых браков, проведенное Институтом Гэллапа в 1958 году, было проведено среди белых американцев. Девяносто четыре процента респондентов не одобряли брак между черными и белыми, три процента воздержались и только четыре процента одобряли такие браки. «Брак», Gallup.com, без даты, https://news.gallup.com/poll/117328/marriage.aspx.

136

Davis, Gardner, and Gardner, Deep South, с. 17.

137

Уэлд, Американское рабство, с. 157; Goodell, American Slave Code, с. 103.

138

Свобода никогда не умирает: наследие Гарри Т. Мура, PBS, опубликовано 12 января 2001 года, http://www.pbs.org/harrymoore/terror/howard.html, http://www.pbs.org/harrymoore/terror/lula.html.

139

L. A. Krishna Iyer, Social History of Kerala (Мадрас: публикации книжного центра, 1970), с. 47. «Далит, который приближается к брамину ближе, чем на 95 шагов, осквернит его, и поэтому защитники и опекуны семей браминов, Наиры, жестоко убьют оступившегося далита». Michael Manjallor, «A Critical Analysis of the Efficacy of MDG 2: Case Study of the Dalits of Kerala, India», доктор философии, дипломная работа, Оклендский технологический университет, Auckland, New Zealand, 2015, с. 79, https://pdfs.semanticscholar.org/4a21/f1f611df809766fc38a7fa1f466313634896.pdf.

140

G. S. Ghurye, Caste and Race in India (London: Routledge & Kegan Paul, 1932), с. 12.

141

Cox, Caste, Class, and Race, с. 33.

142

Сартр, Размышления, с. 29. Этот английский перевод французского издания 1954 года цитируется в книге Steinweis and Rachlin, Law in Nazi Germany, с. 93. Английский перевод книги Сартра 1948 года «Антисемит и еврей» гласит: «Им казалось, что, если тело израильтянина погрузится в этот ограниченный водоем, вода будет полностью загрязнена». Jean-Paul Sartre, Anti-Semite and Jew, перевод Джорджа Дж. Декера (New York: Schocken, 1948), с. 24.

143

«A Brief History of Jim Crow», Фонд конституционных прав, без даты, http://www.crf-usa.org/black-history-month/a-brief-history-of-jim-crow.

144

Описывая работу преподобного Хью Проктор, который руководил строительством Первой конгрегационной церкви в Атланте в 1908 году, Пола Бевингтон пишет: «Его многочисленные инициативы по соседству включали основание детского дома и двух тюремных миссий, а также установку общественного питьевого фонтана. Фонтан не был несущественным. Это расширило единственный общественный доступ к питьевой воде, ранее доступный чернокожим в общине в виде корыта для лошадей». Paula L. Bevington, «Atlanta Colored Music Festival Association», New Georgia Encyclopedia, 19 июня 2014 года, https:// www.georgiaencyclopedia.org/articles/arts-culture/atlanta-colored-music-festival-association.

145

Fon Louise Gordon, Caste and Class: The Black Experience in Arkansas, 1880–1920. (Athens: University of Georgia Press, 1995), с. 60.

146

Doyle, Etiquette of Race Relations, с. 153, 151, 152.

147

«Где негру должно пострадать?», Христианский указатель, № 61. (25 августа 1932 года), с. 9, 10.

148

Victoria W. Wolcott, Race Riots and Roller Coasters: The Struggle over Segregated Recreation in America (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012), с. 96.

149

Weiner, Black Trials, с. 177.

150

Wiltse, Contested Waters, с. 126.

151

Art Holliday, «1949 Swimming Pool Integration Sparked Violence, Triggered Change in St. Louis», KSDK, 28 февраля 2018 года, https://www.kskd.com/article/news/local/story tellers/1949-swimming-pool-integration-sparked-violence-triggered-change-in-st-Louis/63-524244606.

152

Wiltse, Contested Waters, с. 147–151, 135–138.

153

Mel Watkins, Dancing with Strangers (New York: Simon & Schuster, 1998), с. 127, 128.

154

Fredrickson, White Supremacy, с. 134, 135.

155

Mark Tushnet, The American Law and Slavery, 1810–1860: Considerations of Humanity and Interest (Princeton: Princeton University Press, 1981), с. 150.

156

Carla J. Mulford, Benjamin Franklin and the Ends of Empire (Oxford: Oxford University Press, 2015), с. 161.

157

Raymond T. Diamond and Robert J. Cottrol, «Codifying Caste: Louisiana’s Racial Classification Scheme and the Fourteenth Amendment», Loyola Law Review 29, вып. 2 (Spring 1983), с. 266.

158

Michael Denis Biddiss, Father of Racist Ideology: The Social and Political Thought of Count Gobineau (New York: Weybright & Talley, 1970), с. 144; и Майкл Денис Биддисс, редактор, Гобино: Избранные политические сочинения (New York: Harper & Row, 1970), с. 161.

159

Губернатор Уильям Ходжес Манн, свидетельские показания во время слушания в Комитете по иммиграции и натурализации, Палата представителей США (Washington, D.C.: Government Printing Office, 1912), с. 8.

160

Там же, с. 15–23.

161

Ed Falco, «When Italian Immigrants Were ‘the Other’», CNN, 10 июля 2012 года, http://www.cnn.com/2012/07/10/opinion/falco-italian-immigrants/index.html.

162

Дело «Роллинс против Алабамы», 1922 год.

163

В 1911 году Арканзас принял Закон 320 (Законопроект 79 Палаты представителей), свое «правило одной капли». Этот закон объявил межрасовое «сожительство» уголовным преступлением и определил «негром» любого, «у кого это есть… какая бы то ни было негритянская кровь». Л. П. Сандельс и Джозеф М. Хилл, Сборник статутов Арканзаса, охватывающий все законы общего характера (Columbia, Mo., 1894), с. 1375. В 1910 году Верховный суд Луизианы отменил приговор Октаву Тредэвэю из Нового Орлеана и его любовнице, которая имела смешанное происхождение. Согласно Энциклопедии Арканзаса, «председатель Верховного суда Оливье Провости постановил, что женщина не была ни «негритянкой», ни «чернокожей»; скорее она была «цветной», промежуточной кастой, основанной на двойном происхождении, как это определено в прецедентном праве Луизианы. В течение месяца после постановления Провости законодатели вновь собрались, внося поправки в статут, чтобы определить «негр» через одну тридцатьсекундную дробь крови – по сути, правило одной капли. Когда в следующем году собрался законодательный орган Арканзаса, непокорному судье не оставалось места для маневра. Они приняли формулировку статута Луизианы, добавив при этом оговорку об одном действии. Уголовное преступление за межрасовый секс «каралось тюремным заключением на срок от одного месяца до года с каторжными работами». Frank W. Sweet, «One Drop Rule», Encyclopedia of Arkansas, 1 февраля 2019 года, http://www.encyclopediaof arkansas.net/encyclopedia/entry-detail.aspx?entryID=5365.

164

Brendan Wolfe, «Racial Integrity Laws (1924–1930)», Encyclopedia Virginia, 4 ноября 2015 года, https:// www.encyclopediavirginia.org/racial_integrity_laws_of_the_1920s.

165

Raymond T. Diamond and Robert J. Cottrol, «Codifying Caste: Louisiana’s Racial Classification Scheme and the Fourteenth Amendment», Loyola Law Review 29, выпуск 2 (Spring 1983): 281, 266.

166

Nancy Hewitt, Southern Discomfort: Women’s Activism in Tampa, Florida, 1880s to 1920s (Urbana: University of Illinois Press, 2001), цитируется у Voogd, Race Riots, с. 40.

167

Yuchi Ichioka, «The Early Japanese Immigrant Quest for Citizenship: The Background of the 1922 Ozawa Case», Amerasia 4, выпуск 1 (1977), цитируется у López, White by Law, с. 60.

168

López, White by Law, с. 63.

169

Kritika Agarwal, «Vaishno Das Bagai’s Disillusionment with America», South Asian American Digital Archive, 6 августа 2014 года, https://www.saada.org/tides/article/living-in-a-gilded-cage.

170

Окада, Мальчик «нет-нет», с. 202.

171

Jana Riess, «Forty Years On, Most Mormons Still Believe the Racist Temple Ban Was God’s Will», Religion News, 1 июня 2018 года, https://religionnews.com/2018/06/11/40-years-later-most-mormons-still-believe-the-racist-priesthood-temple-ban-was-gods-will. См. также «Раса и священство», Церковь Иисуса Христа Святых последних дней, без даты, https://www.churchofjesuschrist.org/study/manual/gospel-topics-essays/race-and-the-priesthood?lang=eng.

172

Goodell, American Slave Code, с. 312.

173

Roediger, Wages of Whiteness, с. 57.

174

W. W. Hunter, The Indian Empire: Its People, History and Products (London: Trübner & Co., 1886), с. 91.

175

Миллс, Расовый договор, с. 51.

176

Clark, Southern Discomfort. Также интервью Тены Кларк провела Лоис Райцес, WABE/National Public Radio, 27 декабря 2018 года, https://www.wabe.org/music-legend-tena-clark-unveils-her-chaotic-childhood-in-southern-discomfort.

177

George De Vos, «Psychology of Purity and Pollution as Related to Social Self-Identity and Caste», в Reuck and Knight, Caste and race, с. 304.

178

Джеймс Генри Хаммонд, Избранные отрывки из писем и речей достопочтенного. Джеймса Х. Хэммонда из Южной Каролины (New York, 1866), с. 318.

179

Bleser, Secret and Sacred, с. 12; Craig Thompson Friend, «Sex, Self, and the Performance of Patriarchal Manhood in the Old South», в The Old South’s Modern Worlds: Slavery, Region, and a Nation in the Age of Progress, изд. Л. Дайан Барнс, Брайан Шон и Фрэнк Тауэрс (Oxford: Oxford University Press, 2011), с. 247.

180

Rosellen Brown, «Monster of All He Surveyed» (рецензия на Bleser, Secret and Sacred), New York Times, 29 января 1989 года, https://www.nytimes.com/1989/01/29/books/monster-of-all-he-surveyed.html.

181

Верба, Ахмед и Бхатт, Каста, раса и политика, с. 83.

182

Акты и совместные резолюции Генеральной Ассамблеи штата Южная Каролина, принятые на сессиях 1864–1865 годов (Columbia, S.C., 1866), с. 299.

183

Goodell, American Slave Code, с. 337.

184

Edward B. Reuter, «Competition and the Racial Division of Labor», Томпсон, Расовые отношения, с. 58.

185

Independent (New York) 54, выпуск 2798 (17 июля 1902 года), с. 1739.

186

Американские цветные полосы существовали не потому, что они были необходимы правительству, – писал историк Джордж М. Фредриксон, – а потому, что они не действовали, по крайней мере до недавнего времени, чтобы запретить дискриминационную практику частных работодателей и профсоюзов». Fredrickson, White Supremacy, с. 235. См. также Roediger, Wages of Whiteness, с. 58. «В Нью-Йорке и некоторых других северных городах цветным людям по-прежнему отказывают в лицензиях на вождение тележек и другие аналогичные занятия в поисках средств к существованию». Goodell, American Slave Code, с. 337.

187

Уильям А. Синклер, Последствия рабства (Boston: Small, Maynard, 1905), с. 67.

188

W. Lloyd Warner and Allison Davis, «A Comparative Study of American Caste», в Томпсоне, Расовые отношения, с. 231.

189

Бугле, Кастовая система, с. 17.

190

Steinberg, Ethnic Myth, с. 206–207.

191

Roediger, Wages of Whiteness, с. 49.

192

Doyle, Etiquette of Race Relations, с. 154.

193

Там же, с. 154, 155.

194

Brown, Life of William Wells Brown, с. 45.

195

W. Lloyd Warner and Allison Davis, «A Comparative Study of American Caste», в Томпсоне, Расовые отношения, с. 237.

196

Ученый Эндрю Хакер отметил роли, отведенные афроамериканцам на протяжении всей истории: «Насколько я знаю, ваши люди были исключены из команд высшей лиги; теперь у них самые высокие зарплаты в большинстве профессиональных видов спорта. В фильмах вашим людям приходилось довольствоваться ролями слуг и шутов. Теперь по крайней мере некоторые из них представлены как врачи, руководители предприятий… Если сложить все вместе, белая Америка по-прежнему предпочитает, чтобы ее черные люди были артистами, которые развлекают публику, спортсменами, музыкантами и комиками». Hacker, Two Nations, с. 46.

197

«Рассказ и свидетельство Сары М. Гримке» (1830), у Уэлда, Американское рабство, с. 24.

198

Принудительный труд в лагере смерти Клинкерверк, концлагерь Заксенхаузен, Заксенхаузен, Германия. Текст на стене, описывающий лидера отряда СС Ричарда Бугдалла, заставляющего заключенных танцевать, как медведи вокруг лопаты. Когда один человек отказался, Бугдалле «взял рукоять лопаты и убил его одним ударом».

199

Goodell, American Slave Code, с. 77.

200

Doyle, Etiquette of Race Relations, с. 61.

201

Rajshekar, Dalit, с. 64.

202

Клинкерверк, концлагерь Заксенхаузен, Заксенхаузен, Германия. Настенный текст, описывающий условия, в которых находились подневольные работники в концентрационном лагере.

203

Brown, Slave Life in Georgia, с. 74.

204

Goodell, American Slave Code, с. 287.

205

Там же, с. 291; Х. Брюс Франклин, «Билли Бадд и смертная казнь: История трех веков», в «Требования мертвых: казни, рассказывание историй и активизм», под ред. Кэти Райан (Iowa City: University of Iowa Press, 2012), с. 117.

206

Goodell, American Slave Code, с. 290.

207

Stampp, Peculiar institution, с. 209.

208

«Кирпичи для «Германии» – снаряды для «окончательной победы», Клинкерверк, внешний лагерь концентрационного лагеря Заксенхаузен, концентрационный лагерь Заксенхаузен, Заксенхаузен, Германия. Настенный текст, описывающий ежедневный марш тюремных рабочих к глиняным ямам и телеги, которые они толкали в конце дня с телами тех, кто умер на месте.

209

Washington, Medical Apartheid, с. 62–70. На мой взгляд, новаторская работа специалиста по медицинской этике Гарриет Вашингтон по экспериментированию является ведущим и окончательным анализом долгой истории жестокого обращения с афроамериканцами в Соединенных Штатах. В случае с чернокожим ребенком, у которого вскрыли кожу головы, врач Джеймс Мэрион Симс экспериментировал с состоянием, называемым тетанией, которое характеризовалось судорогами и припадками. Для подробного анализа жестокого обращения с невольницами см. Дебора Кун Макгрегор, Из акушерок до медицины: рождение американской гинекологии. (New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press, 1998).

210

Smith, Less Than Human, с. 128.

211

Albert Bandura, Bill Underwood, and Michael E. Fromson. «Disinhibition of Aggression Through Diffusion of Responsibility and Dehumanization of Victims», Журнал исследований личности 9, 1975, с. 266.

212

Smith, Less Than Human, с. 4, 6.

213

Kristina DuRocher, Raising Racists: The Socialization of White Children in the Jim Crow South (Лексингтон: Университетское издательство Кентукки, 2018), с. 76, 77.

214

Smith, Less Than Human, с. 118. См. также David Nasaw, Going Out: The Rise and Fall of Public Amusements (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993), с. 92, 93; Michael W. Robbins and Wendy Palitz, Brooklyn: A State of Mind (New York: Workman Publishing Company, 2001), с. 52.

215

DuRocher, Raising Racists, с. 94.

216

Stampp, Peculiar institution, с. 174.

217

Там же, с. 188.

218

Батист, Половина, о которой никогда не говорили, с. 118, 120, 140.

219

Миллс, Расовый договор, с. 99.

220

Taylor, Slavery in Louisiana, с. 236, цитируется у Stampp, Peculiar institution, с. 188; Edwin Adam Davis, Plantation Life in the Florida Parishes of Louisiana, 1836–1846, as Reflected in the Diary of Bennet H. Barrow (New York: AMS Press, 1967), с. 173–174. В Джорджии до 1770 года и в Северной Каролине до 1775 года лишение жизни раба не считалось уголовным преступлением. Stampp, Peculiar institution, с. 218.

221

Stampp, Peculiar institution, с. 178.

222

Там же, с. 183.

223

Brown, Slave Life in Georgia, с. 57.

224

Там же, с. 72.

225

Там же, с. 28–30.

226

Kenneth M. Stampp, «To Make Them Stand in Fear», in A Turbulent Voyage: Readings in African American Studies под ред. Флойд В. Хейс III (Oxford: Collegiate Press, 2000), с. 295.

227

Уэлд, Американское рабство, с. 90.

228

Доллард, Каста и класс, с. 360.

229

Regester, African-American Actresses, с. 71—106; Богл, Томс, Кунс, с. 54–57.

230

Smedley and Smedley, Race in North America, с. 99.

231

Goodell, American Slave Code, с. 285.

232

Doyle, Etiquette of Race Relations, с. 55.

233

Eulanda A. Sanders, «The Politics of Textiles Used in African American Slave Clothing», в материалах симпозиума Текстильного общества Америки. (Washington, D.C., 2012), с. 740, https://digitalcommons.unl.edu/tsaconf/740.

234

Найджел Данкли, интервью автора, Berlin and Sachsenhausen, 24 мая 2019 года.

235

Регистр фермеров от 1834 года, цитата из: Stampp, Peculiar institution, с. 142.

236

Там же, с. 144.

237

Там же, с. 207–208.

238

Дуглас, Мое рабство, с. 92.

239

Davis, Gardner, and Gardner, Deep South, с. 394.

240

James C. Cobb, The Most Southern Place on Earth: The Mississippi Delta and the Roots of Regional Identity (New York: Oxford University Press, 1992), с. 213.

241

Doyle, Etiquette of Race Relations, с. 149–150.

242

Berreman, Caste and Other Inequities, с. 159, цитата из Смаже, Естественные иерархии, с. 21.

243

Jordan, White over Black, с. 182.

244

Louis Adamic, A Nation of Nations (New York: Harper, 1945), с. 201.

245

«Разделенный класс», Frontline, PBS (26 марта 1985 года), https://www.pbs.org/wgbh/frontline/film/class-divided/. Это видео, посвященное уроку учителя по дискриминации, является одной из самых востребованных программ Frontline.

246

Джейн Эллиот, интервью NBC, 29 сентября 2017 года, https://youtube.com/watch?v=eFQkLp5u-No.

247

Anne Case and Angus Deaton, «Rising Morbidity and Mortality in Midlife Among White Non-Hispanic Americans in the 21st Century», Труды Национальной академии наук 112, вып. 49 (8 декабря 2015 года), с. 15078—15083, https://doi.org/10.1073/pnas.1518393112.

248

Число американцев, погибших во Второй мировой войне, составило 405 000 человек.

249

Anne Case and Ta-Nehisi Coates, «Fear and Despair: Consequences of Inequity», в книге Knowledge to Action: Accelerating Progress in Health, Well-Being and Equity, под ред. Алонзо Л. Плау (New York: Oxford University Press, 2017), с. 11–15.

250

Anne Case and Angus Deaton, «Mortality and Morbidity in the 21st Century», документы Брукингса по экономической деятельности. (Spring 2017), https://www.brookings.edu/bpea-articles/mortality-and-morbidity-in-the-Twenty-first-Century; Case and Deaton, «Rising Morbidity». В 2019 году аналогичная тенденция проявилась в Соединенном Королевстве: «Deaths of Despair, Once an American Phenomenon, Now Haunt Britain», Economist, 14 мая 2019 года, https://www.economist.com/britain/2019/05/14/deaths-of-despair-once-an-american-phenomenon-now-haunt-britain.

251

Diana C. Mutz, «Status Threat, Not Economic Hardship, Explains the 2016 Presidential Vote», Труды Национальной академии наук 115 (8 мая 2018 года): 4330–4339, https://doi.org/10.1073/pnas.1718155115.

252

Cash, Mind of the South, с. 66.

253

Smith, Killers of the Dream, с. 171.

254

Мюрдал, Американская дилемма, с. 2, 597.

255

Roediger, Wages of Whiteness, с. 60.

256

Du Bois, Black Reconstruction, с. 700.

257

Письмо рабовладельца из восточной Виргинии в Richmond Enquirer от 4 мая 1832 года, цитата из: Theodore Allen, The Invention of the White Race (London: Verso, 1997), с. 2, 255.

258

Smith, Killers of the Dream, с. 164–165.

259

W. Lloyd Warner and Allison Davis, «A Comparative Study of American Caste», в Томпсоне, «Расовые отношения», с. 236.

260

Russell Baker, «The Problem of the White Anglo-Saxon Protestant», New York Times, 9 ноября 1963 года.

261

Smith, Killers of the Dream, с. 179, 222.

262

Сушрут Джадхав, интервью автора, май 2018 года.

263

Амбедкар, Уничтожение касты, с. 250.

264

Ambedkar, Castes in India, с. 45.

265

Ben Mathis-Lilley, «An Ingenious and Powerful Case for Reparations in the Atlantic», Slate, 22 мая 2014 года, http://www.slate.com/blogs/the_slatest/2014/05/22/reparations.html. Автор сформулировал этот вывод в своем анализе основополагающей статьи Та-Нехиси Коутса «Дело о возмещении ущерба», Atlantic (2014).

266

Lipsitz, Possessive Investment, с. 5–7, 107.

267

Michael I. Norton and Samuel Sommers, «Whites See Racism as a Zero-Sum Game That They Are Now Losing», Perspectives on Psychological Science 6, вып. 3 (2011), с. 215–218.

268

Дэвид Р. Уильямс, интервью автора, Провиденс, Р. И., 29 мая 2013 года.

269

Devah Pager, «The Mark of a Criminal Record», American Journal of Sociology 108, вып. 5 (март 2003), с. 937–975.

270

Kelly M. Hoffman et al., «Racial Bias in Pain Assessment and Treatment Recommendations, and False Beliefs About Biological Differences Between Blacks and Whites, Труды Национальной академии наук 113, вып. 16 (19 апреля 2016 года), с. 4296–4301, https://doi.org/10.1073/pnas.1516047113. «Исследования показали, что чернокожие пациенты не получают достаточного лечения боли не только по сравнению с белыми пациентами, но и в соответствии с рекомендациями Всемирной организации здравоохранения… Новое исследование Университета Виргинии предполагает, что различия в лечении боли могут частично объясняться предвзятостью. В исследовании студентов-медиков и ординаторов исследователи обнаружили, что значительное число белых студентов-медиков и ординаторов придерживаются ложных убеждений о биологических различиях между черными и белыми людьми (например, кожа черных людей толще; кровь черных людей свертывается быстрее), что может влиять на то, как они оценивают и устраняют боль, испытываемую чернокожими пациентами». Университет Виргинии, «Исследование связывает различия в лечении боли с расовыми предрассудками», ScienceDaily, 4 апреля 2016 года, www.sciencedaily.com/releases/2016/04/160404153044.htm.

271

Obamacare (официально – Закон о доступной медицине и защите пациентов; Patient Protection and Affordable Care Act) – реформа здравоохранения президента Барака Обамы, упрощающая малоимущим доступ к медицинским услугам. (Прим. ред.)

272

Metzl, Dying of Whiteness, с. 3–7, 174–175.

273

Левит 16:5—10, 20–22.

274

Перера, Комплекс козла отпущения, с. 8.

275

Там же, с. 12–13.

276

Уэлд, Американское рабство, с. 59.

277

Davis, Gardner, and Gardner, Deep South, с. 49.

278

Подробнее о ритуале линчевания см.: Dray, Persons Unknown; Raper, Tragedy of Lynching; и Litwack, Trouble in Mind.

279

Мюрдал, Американская дилемма, т. 2, с. 598.

280

Kimberlé W. Crenshaw, «Framing Affirmative Action», 105 Michigan Law Review First Impressions 123 (2007), https://repository.law.umich.edu/mlr_fi/vol105/iss1/4; Victoria M. Massie, «White Women Benefit Most from Affirmative Action – and Are Among Its Fiercest Opponents», Vox, 25 мая 2016 года, https://www.vox.com/2016/5/25/11682950/fisher-supreme-court-white-women-affirmative-action.

281

Ashley Crossman, «Definition of Scapegoat, Scapegoating, and Scapegoat Theory», ThoughtCo., 2 августа 2019 года, https://www.thoughtco.com/scapegoat-definition-3026572.

282

Margaret Carlson, «Presumed Innocent», Time, 24 июня 2001 года, http://content.time.com/time/magazine/article/0,9171,153650,00.html.

283

«В другом направлении расследования с потенциальным расовым подтекстом полиция стремилась определить, была ли смерть Хауса связана с картелем. Марк Маккриммон, адвокат защиты, сказал, что клиент, который был арестован в ходе облавы на наркотики по соседству за несколько недель до этого, был допрошен полицией во время расследования взрыва». Eli Rosenberg, «Exploding Packages Tap into Simmering Tensions over Austin’s Racial Segregation», Washington Post, 15 марта 2018 года, https://www.washingtonpost.com/national/exploding-packages-tap-into-simmering-tensions-over-austins-racial-segregation/2018/03/15/595a7b24-28a4-11e8-874b-d517e912f125_story.html.

284

Там же. «Police: Exploding Package Caused Death of NE Austin Man, Tips Sought», CBS Austin, 5 марта 2018 года, https://cbsaustin.com/news/local/austin-police-identify-man-killed-in-explosion.

285

Tom Dart, «Austin Bombings: How They Unfolded, and What They Revealed», Guardian, 24 марта 2018 года, https://www.theguardian.com/us-news/2018/mar/24/austin-bombings-mark-conditt-texas.

286

Сафина, За гранью слов, с. 155.

287

Организация «Волчий вой», «Поведение волка», часть 1, Бег с волками, без даты, http://www.runningwiththewolves.org/behavior1.htm. Организация «Бегущие с волками», основанная Терезой Демайо на Лонг-Айленде, занимается защитой волков и дикой природы.

288

Бэнкрофт, Работорговля, с. 81.

289

Richard Frucht, Black Society in the New World (New York: Random House, 1971: Random House, 1971), с. 32.

290

Stampp, Peculiar institution, с. 178.

291

Brandon Griggs, «A Black Yale Graduate Student Took a Nap in Her Dorm’s Common Room. So a White Student Called Police», CNN, 12 мая 2018 года, https://www.cnn.com /2018/05/09/us/yale-student-napping-black-trnd/index.html.

292

Nicole Rojas, «Black Man Records White Woman Calling 911 After Accusing Him of Breaking into His Own Car», Newsweek, 17 августа 2018 года, https://www.newsweek.com/woman-calls-police-video-black-man-breaking-own-car-milwaukee-reporachel-1078717.

293

Patrick May, «Video of a San Francisco Dad’s ‘Trespassing’ 911 Call to Report a Black Software Engineer Goes Viral», Mercury News, 9 июля 2019 года, https://www.mercurynews.com/2019/07/09/video-of-a-san-francisco-dad-trespassing-9-1-1-call-to-report-black-software-engineer-goes-viral.

294

Melissa Gomez, «White Woman Who Blocked Black Neighbor from Building Is Fired», New York Times, 15 октября 2018 года, https://www.nytimes.com/2018/10/15/us/hilary-brooke– apartment-patty-st-louis.html.

295

Melissa Gomez, «Babysitting While Black: Georgia Man Was Stalked by Woman as He Cared for 2 White Children», New York Times, 9 октября 2018 года, https://www.nytimes.com/2018/10/09/us/black-man-babysitting.html. Видео Кори Льюиса находится на https://youtube.com/watch?v=TyATgNSAkj8. См. также Yamiche Alcindor, «Living While Black: How Does Racial Bias Lead to Unnecessary Calls to Police?», PBS NewsHour, 2 июля 2018 года, https://youtube.com/watch?v=o3r3mOo4LmY.

296

Du Bois, Black Reconstruction, с. 633.

297

Полковник Линард из штаба американских экспедиционных сил сообщил французскому командованию, как следует обращаться с афроамериканскими солдатами. Его меморандум, цитируемый здесь и в следующих абзацах, был опубликован как «Французская директива», Crisis, вып. 18 (май-1919), с. 16–18, доступен на https://glc.yale.edu/french-directive. См. также Rebecca Onion, «A WWI – Era Memo Asking French Officers to Practice Jim Crow with Black American Troops», Slate, 27 апреля 2016 года, https://slate.com/human-interest/2016/04/secret-information-concerning-black-troops-a-warning-memo-sent-to-the-french-military-during-world-war-i.html.

298

Nicole Bauke, «Black Soldier Killed in WWI Was Denied Medal of Honor. Advocates Are Now Trying to Change That», Army Times, 28 февраля 2018 года, https://www.armytimes.com/news/your-army/2018/02/28/black-soldier-killed-in-wwi-was-denied-medal-of-honor-advocates-are-now-trying-to-change-that.

299

Там же.

300

Ward, Defending White Democracy, с. 41.

301

Richard Gergel, Unexampled Courage: The Blinding of Sgt. Isaac Woodard and the Awakening of President Harry S. Truman and Judge J. Waties Waring (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2019), с. 14.

302

Richard Kluger, Simple Justice: The History of Brown v. Board of Education and Black America’s Struggle for Equality (New York: Knopf, 2004), с. 298. Нападение на Вударда и других чернокожих ветеранов, вернувшихся с войны, настолько встревожило президента Трумэна, что в 1948 году он издал два знаковых указа: № 9981, запрещающий сегрегацию в вооруженных силах, и № 9980, прекращающий сегрегацию в федеральном правительстве.

303

Schrieke, Alien Americans, с. 143.

304

Paul Ortiz, «Ocoee, Florida: Remembering ‘the Single Bloodiest Day in Modern U.S. Political History», Facing South, 14 мая 2010 года, https://www.facingsouth.org /2010/05/ocoee-florida-remembering-the-single-bloodiest-day-in-modern-us-political-history.html.

305

Ida B. Wells, Crusade for Justice: The Autobiography of Ida B. Wells, изд. Alfreda M. Duster (Chicago: University of Chicago Press, 1970), с. 55.

306

Nathaniel C. Ball, «Memphis and the Lynching at the Curve», Uplift Memphis, Uplift the Nation: The Blog for Community Engagement (Memphis: Benjamin Hooks Institute for Social Change, 2015), https://blogs.memphis.edu/benhooksinstitute/2015/09/30/memphis-and-the-lynching-at-the-curve.

307

Stampp, Peculiar institution, с. 166.

308

«How an African Slave in Boston Helped Save Generations from Smallpox», History, 1 февраля 2019 года, https://www.history.com/news/smallpox-vaccine-onesimus-slave-cotton-mather.

309

Washington, Medical Apartheid, с. 72–73; Rene F. Najera, «Black History Month: Onesimus Spreads Wisdom That Saves Lives of Bostonians During a Smallpox Epidemic», History of Vaccines, 3 февраля 2019 года, https://www.history ofvaccines.org/content/blog/onesimus-smallpox-boston-cotton-mather; и Erin Blakemore, «How an African Slave in Boston Helped Save Generations from Smallpox», History, 1 февраля 2019 года, https://www.history.com/news/smallpox-vaccine-onesimus-slave-cotton-mather.

310

Du Bois, Black Reconstruction, с. 697.

311

Raphael Gross, «Guilt, Shame, Anger, Indignation: Nazi Law and Nazi Morals», у Steinweis and Rachlin, Law in Nazi Germany, с. 92.

312

Tracy Jan, «News Media Offers Consistently Warped Portrayals of Black Families, Study Finds», Washington Post, 13 декабря 2017 года, https://www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2017/12/13/news-media-offers-consistently-warped-portrayals-of-black-families-study-finds.

313

C.K., «Black Americans Are Overrepresented in Media Portrayals of Poverty», Economist, 20 февраля 2018 года, https://www.economist.com/democracy-in-america/2018/02/20/black-americans-are-over-represented-in-media-portrayals-of– poverty.

314

«Долгосрочное снижение рождаемости среди чернокожих подростков неиспаноязычного происхождения оказалось особенно резким», – обнаружили исследователи. «Снижение рождаемости среди латиноамериканских подростков было почти таким же резким, со 105 рождений на 1000 женщин в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет в 1991 году до 29 рождений на 1000 женщин в 2017 году». Уровень рождаемости среди белых подростков неиспаноязычного происхождения, который исторически составлял часть доли чернокожих и латинских подростков, падал устойчивыми, но более медленными темпами с 43 на 1000 до 13 на 1000 за тот же период, или с немногим более четверть коэффициента рождаемости чернокожих на около половины сейчас. «Подростковые роды», Child Trends, 24 мая 2019 года, https://www.childtrends.org/indicators/teen-births. Анализ был основан на данных Центров по контролю за заболеваниями.

315

Там же.

316

Олбани, штат Джорджия, «вместо того, чтобы разделить их, выставила на аукционе три бассейна и теннисный корт». Город «закрыл библиотеку на несколько месяцев». Sokol, There Goes My Everything, с. 93.

317

«McKinney Video: Protest over Texas Pool Party Policin», BBC, 9 июня 2015 года, https://www.bbc.com/news/world-us-canada-33059484.

318

Jonathan Capehart, «The McKinney, Texas Pool Party: More Proof That ‘Black Children Don’t Get to Be Children», Washington Post, 10 июня 2015 года, https://www.washingtonpost.com/blogs/lost-partisan/wp/2015/06/10/the-mckinney-texas-pool-party-more-proof-that-black-children-dont-get-to-be– children.

319

Matory, Stigma and Culture, с. 384.

320

Там же, с. 333.

321

Амбедкар, Уничтожение касты, с. 277.

322

На английском: HNIC – Head Negro in Charge. (Прим. ред.)

323

Sudipta Sarangi, «Capturing Indian ‘Crab’ Behaviour», Hindu Business Line, 1 апреля 2013 года, https://www.thehindubusinessline.com/opinion/capturing-indian-crab-behaviour /article22995064.ece.

324

Брайан Стивенсон, Просто помиловать (New York: Spiegel & Grau, 2014), с. 142.

325

Касиниц, Карибский Нью-Йорк, с. 36.

326

Там же.

327

Matory, Stigma and Culture, с. 49.

328

Амбедкар, Уничтожение касты, с. 294.

329

Varel, Lost Black Scholar, с. 85.

330

Там же, с. 74.

331

Jennifer Jensen Wallach, Введение в книгу Davis, Gardner, and Gardner, Deep South, с. 27.

332

Там же, с. 22.

333

Там же, с. 21.

334

Varel, Lost Black Scholar, с. 85

335

Davis, Gardner, and Gardner, Deep South, с. 561–562.

336

Varel, Lost Black Scholar, с. 86.

337

Там же, с. 87.

338

Там же, с. 92.

339

Wallach, Введение в книгу Davis, Gardner, and Gardner, Deep South, с. 28.

340

Jane Adams and D. Gorton, «Southern Trauma: Revisiting Caste and Class in the Mississippi Delta», American Anthropologist 106, вып. 2 (июнь 2004): 334–345.

341

Cox, Caste, Class, and Race, с. 498, 519.

342

Среди озадачивающих утверждений во всестороннем обзоре Кокса есть его наблюдение о том, что в Индии «каста – это статусная сущность в ассимилированном, самодовольном обществе. Независимо от его положения в обществе, каста мужчины священна для него; и одна каста не доминирует над другой». Там же.

343

Robert Smith, Pioneers of Baseball (Бостон: Литтл, Браун, 1978), цитата из Всемирного биографического энциклопедического словаря. (Farmington Hills, Mich.: Gale Research, 1998), с. 62.

344

Ларри Тай, интервью Мишеля Мартина, National Public Radio, 27 июля 2009 года, https://www.npr.org/templates/story/story.php?storyId=111063901. См. Ларри Тай, «Сэтчел: жизнь и времена американской легенды». (New York: Random House, 2009).

345

Steven Goldman, ed., It Ain’t Over ’Til It’s Over: The Baseball Prospectus Pennant Race Book (Philadelphia: Basic Books, 2007), с. 62.

346

Robert Smith, Pioneers of Baseball, цитата из Всемирного биографичекого энциклопедического словаря, с. 62.

347

Тай, интервью Мишеля Мартина.

348

Сэтчел Пейдж, Национальный зал славы бейсбола, штат Нью-Йорк, https://baseballhall.org/hall-of-famers/paige– satchel.

349

Pat Galbincea, «Pitcher Satchel Paige Helped Indians Win Pennant in 1948: Black History Month», Cleveland Plain Dealer, 16 февраля 2013 года, https://www.cleveland.com/ metro/2013/02/pitcher_satchel_paige_helped_i.html.

350

Sam Mellinger, «Fifty Years Ago, Satchel Paige Pitched His Last Big-League Game in KC at Age 59», Kansas City Star, 18 сентября 2015 года, https://www.kansascity.com/sports/spt-columns-blogs/sammellinger/article35763006.html.

351

«Сэтчел Пейдж 1906–1982», Encyclopedia.com, без даты, https://www.encyclopedia.com/people/sports-and-games/sports-biographies/satchel-paige.

352

Эта глава была написана после того, как я просмотрела архивную пленку, на которой запечатлены толпы людей во время возвращения Гитлера в Берлин в июле 1940 года после битвы за Францию. Кадры были показаны во время выставки «Гитлер – Как это могло случиться?», в музее истории Берлина, Берлин, Германия, https://www.berlinstory.de/hitler-dokumentation/anfahrt/. Частично видео парада и толпы доступно для просмотра на YouTube: https://youtube.com/watch?v=g3xRVKkvx9A. Несколько роликов с массовыми сценами, показанными на музейной выставке, появляются в 3:00 онлайн-видео. Однако, как описано в этой главе, экспозиция музея не содержала звука или комментариев и включала более обширные кадры, чем те, что имеются в доступе в интернете.

353

Hacker, Two Nations, с. 250.

354

Ronningstam, Identifying and Understanding, с. 3.

355

Фромм, Душа человека, с. 79.

356

Фромм, цитата из: Sakurai, Theories of Narcissism, с. 54.

357

Фромм, Душа человека, с. 71.

358

Там же, с. 78.

359

Sakurai, Theories of Narcissism, с. 53.

360

Фромм, Душа человека, с. 76.

361

Ambedkar, Castes in India, с. 47.

362

Niall O’Dowd, «Was Your Family Shanty or Lace Curtain Irish? It’s Important», Irish Central, 10 октября 2019 года. https://www.irishcentral.com/roots/shanty-lace-curtain-irish. Также см.: Jeanne Charters, «The Irish Caste System – What Shanty Irish Means», Jeanne Charters, 25 июля 2014 года, https://jeannecharters.com/irish-caste-system-shanty-irish-means.

363

Леонид Бершидский, «Трамп троллит Северную Европу, а она троллит его в ответ», Bloomberg, 21 августа 2019 года, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/2019-08-21/trump-doesn-t-seem-to-get-greenland-denmark-or-any-nordic-count; Frida Ghitis, «Why Trump Is So Obsessed with Scandinavia», CNN, 21 августа 2019 года, https://www.cnn.com/2019/08/21/opinions/trump-denmark-scandinavia-obsession-ghitis/index.html; и Terje Solsvik and Camilla Knudsen, «Thanks, But No Thanks – Norwegians Reject Trump’s Immigration Offer», Reuters, 12 января, 2018 года, https://www.reuters.com/article/us-usa-trump-immigration-norway/thanks-but-no-thanks-norwegians-reject-trumps-immigration-offer-idUSKBN1F11QK.

364

Douglass, God Among Germans, с. 117, посвящена обсуждению расового паспорта в нацистскую эпоху.

365

Patricia Hill Collins, Black Feminist Thought: Knowledge, Consciousness and the Politics of Empowerment (London: Routledge, 2000), с. 257.

366

Edmund Leach, «Caste, Class, and Slavery: The Taxonomic Problem», в Reuck and Knight, Caste and race, с. 10–11.

367

Ashley Reese, «The Perverse Spectacle of Black Forgiveness», Jezebel, 3 октября 2019 года, https://jezebel.com/the-perverse-spectacle-of-black-forgiveness-1838747565.

368

«Перед слушанием дела я вошел в зал суда как свободный человек без судимости», – сказал этот человек, Деандре Сомервилль, помощник городской внешкольной программы. «Я оставил преступника в наручниках». Под давлением общественности судья очистил дело Сомервилля, но только после того, как тот уже отбыл срок в тюрьме. Судья сказал, что сделал это потому, что считал Сомервилля «полностью реабилитированным». P. R. Lockhart, «A Black Man Went to Jail for Missing Jury Duty. After Public Outrage, the Judge Cleared His Record», Vox, 8 октября 2019 года, https://www.vox.com/identities/2019/10/8/20904974/deandre-somerville-jail-sleep-jury-duty-florida-kastrenakes.

369

Hanif Abdurraqib, «Why Do We Expect Victims of Racism to Forgive?», Pacific Standard, 1 ноября 2018 года, https://psmag.com/social-justice/why-do-we-expect-victims-of-racism-to-forgive.

370

Everton Bailey, Jr., «The Story Behind Devonte Hart’s Famous ‘Hug’ Photo», Oregonian, 28 марта 2018 года, https://www.oregonlive.com/pacific-northwest-news/2018/03/the_story_behind_devonte_harts.html.

371

Shane Dixon Kavanaugh, «Devonte Hart Family Crash: Deceptions, Missed Signals Preceded Deaths», Oregonian, April 8, 2018, https://www.oregonlive.com/pacific-north west-news/2018/04/devonte_hart_family_crash_dece.html; and ShaneDixon Kavanaugh, «Devonte Hart’s Little Sister Told Police in 2010 She Was Beaten, Denied Food», Oregonian, 29 марта 2018 года, https:// www.oregonlive.com/pacific-northwest-news/2018/03/devonte _harts_little_sister_to.htm.

372

Daniel Victor, «Hart Family Parents Killed 6 Children in Murder-Suicide, Jury Determines», New York Times, 5 апреля 2019 года, https://www.nytimes.com/2019/04/05/us /hart-family-murder-suicide.html.

373

Roxane Gay, «Why I Can’t Forgive Dylann Roof», New York Times, 23 июня 2015 года, https://www.nytimes.com/2015/06/24/opinion/why-i-cant-forgive-dylann-roof.html

374

Там же.

375

Kristine Phillips, «A Black Child’s Backpack Brushed Up Against a Woman. She Called 911 to Report a Sexual Assault», Washington Post, 16 октября 2018 года, https://www.washington post.com/nation/2018/10/13/black-childs-backpack-brushed-up-against-woman-she-called-report-sexual-assault.

376

Gay, «Why I Can’t Forgive».

377

Tinku Ray, «No Escape from Caste on These Shores, ‘Untouchables’ from India Say», Pulitzer Center, 26 февраля 2019 года, https://pulitzercenter.org/reporting/no-escape-caste-these-shores-untouchables-india-say.

378

Doyle, Etiquette of Race Relations, с. 3, 4.

379

«Группа афроамериканских женщин заявляет, что они были оскорблены тем, что их выгнали за то, что они «смеялись, будучи чернокожими», что спровоцировало дебаты о «пустом пространстве» и возможном судебном процессе». Rupert Neate, «Napa Wine Train Controversy: ‘I Do Think It Was Based on the Color of Our Skin’», Guardian, 13 сентября 2015 года, https://www.theguardian.com/us-news/2015/sep/13/napa-wine-train-laughing-while-black. Позже туристическая компания извинилась за свое обращение с женщинами и пришла к внесудебному урегулированию иска, поданного женщинами. Mary Bowerman, «Black Women Kicked off Napa Valley Wine Train Settle», USA Today, 20 апреля 2016 года, https:// www.usatoday.com/story/money/nation-now/2016/04/20/black-women-kicked-off-napa-valley-wine-train-settle-racial-discrimination-case/83280120/.

380

Dan Cancian, «Pennsylvania Golf Club Ejects Black Women, Including NAACP’s Sandra Thompson, for ‘Playing Too Slowly», Newsweek, 24 апреля 2018 года, https://www.newsweek.com/golf-club-forced-apologize-evicting-black-women-898381. Смотрите также o Tony Marco and Lauren DelValle, «A Group of Black Women Say a Golf Course Called the Cops on Them for Playing Too Slow», CNN, 25 апреля 2018 года, https://www.cnn.com/2018/04/25/us /black-women-golfers-pennsylvania-trnd/index.html.

381

Lori Aratani, «United Passenger: Dragging Incident More Horrifying Than When He Fled Vietnam», Washington Post, 13 апреля 2017 года, https://www.washingtonpost.com/local/trafficandcommuting/united-passenger-dragging-incident-more-horrifying-than-when-he-fled-vietnam/2017/04/13/7941ccdc-206f-11e7-be2a-3a1fb24d4671_story.html.

382

Julia Jacobo, «Doctor Dragged Off United Airlines Flight After Watching Viral Video of Himself: ‘I Just Cried’», ABC News, 9 апреля 2019 года, https://abcnews.go.com/US/doctor-dragged-off-united-airlines-flight-watching-viral/story?id=62250271.

383

80. Elizabeth Page-Gould, «The Unhealthy Racist», в книге Marsh, Mendoza-Denton, and Smith, Are We Born Racist? с. 41.

384

Susan T. Fiske, «Are We Born Racist?» там же, с. 7—15.

385

Arline T. Geronimus et al., «RaceEthnicity, Poverty, Urban Stressors, and Telomere Length in a Detroit Community-based Sample», Journal of Health and Social Behavior 56 (июнь 2015), с. 199–224. См. также: Элизабет Девита-Реберн, «Арлин Джеронимус: вопросы и ответы о выветривании или о том, как хронический стресс преждевременно приводит к старению вашего тела», Everyday Health, 16 октября 2018 года, https://www.everydayhealth.com/wellness/united-states-of-stress/advisory-board/arline-t-geronimus-q-a.

386

Lipsitz, Possessive Investment in Whiteness, с. 111.

387

Дэвид Р. Уильямс, интервью автора, Провиденс, Род-Айленд, 29 мая 2013 года.

388

«Неравенство внутри расовых и этнических групп сохраняется даже на самом высоком уровне образования. Те же высокообразованные черные мужчины и женщины, которые живут дольше, чем менее образованные белые, по-прежнему живут примерно на 4,2 года меньше, чем сравнительно образованные белые, и на 6,1 года меньше, чем латиноамериканцы с сопоставимым образованием». S. Jay Olshansky et al., «Differences in Life Expectancy Due to Race and Educational Differences Are Widening, And Many May Not Catch Up», Health Affairs 31, вып. 8. https://www.healthaffairs.org/doi/full/10.1377/hlthaff.2011.0746.

389

Graves, Race Myth, с. 133.

390

Hacker, Two Nations, с. 442.

391

88. Paul Solman, «How the 2008 Financial Crisis Crashed the Economy and Changed the World», PBS NewsHour, 13 сентября 2018 года, https://www.pbs.org/newshour/show/how-the-2008-financial-crisis-crashed-the-economy-and-changed-the-world.

392

David Gregory, «Sen. Biden Apologizes for Remarks on Obama», NBC News, 31 января 2007 года, http://www.nbcnews.com/id/16911044/ns/nbc_nightly_news_with_brian_williams/t/sen-biden-apologizes-remarks-obama.

393

В 2008 году 57 процентов белых проголосовали против демократа. В 2012 году против него проголосовал 61 процент. Jardina, White Identity, с. 218. Для более глубокого анализа роли расы в кампании и президентстве Барака Обамы см.: Gillespie, Race and the Obama Administration.

394

Patrick Fisher, «Economic Performance and Presidential Vote for Obama: The Underappreciated Influence of Race», Политика, группы и идентичности 4, вып. 1 (2015): 30–46. https://doi.org/10.1080/21565503.2015.1050413.

395

На президентских выборах с 1976 года демократы получили следующий процент белых голосов: Картер – 48 процентов в 1976 году; Картер – 36 процентов в 1980 году; Мондейл – 41 процент в 1984 году; Дукакис – 40 процентов в 1988 году; Клинтон – 39 процентов в 1992 году; Клинтон – 44 процента в 1996 году; Гор – 42 процента в 2000 году; Керри – 41 процент в 2004 году; Обама – 43 процента в 2008 году и 39 процентов в 2012 году; Хиллари Клинтон – 37 процентов в 2016 году. «Как группы голосовали в 1976 году», Roper Center, n.d., https://ropercenter.cornell.edu/how-groups-voted-1976. Тень гражданской войны, казалось, нависла над выборами 2008 года. Обама взял на себя все штаты, которые Авраам Линкольн выиграл в 1860 году, выборы с почти полностью белым электоратом, но тот, который стал доверенным лицом будущего рабства и республики, согласно Fisher, «Economic Performance and Presidential Vote for Obama: The Underappreciated Influence of Race», с. 30–46; Timothy J. Hoffman, «The Civil Rights Realignment: How Race Dominates Presidential Elections», Political Analysis 17, статья 1 (2015), https://scholarship.shu.edu/pa/vol17/iss1/1.

396

Jardina, White Identity, с. 227

397

Gillespie, Race and the Obama Administration, с. 194.

398

«Top GOP Priority: Make Obama a One-Term President», National Journal, 23 октября 2010 года, https://www.nationaljournal.com/member/magazine/top-gop-priority-make-obama-a-one-term-president-20101023.

399

David Batty, «‘You Lie’: Republican Joe Wilson’s Outburst at Obama Health Speech», Guardian, 10 сентября 2009 года, https://www.theguardian.com/world/2009/sep/10/you-lie-joe-wilson-obama-speech.

400

Tommy Christopher, «Drama Clubbed: Jan Brewer Says ‘I Felt a Little Bit Threatened’ by President Obama», Mediaite, 26 января 2012 года, https://www.mediaite.com/tv/drama-clubbed-jan-brewer-says-i-felt-a-little-bit-threatened-by-president-obama; Brittney Cooper, «White Women’s Rage: Five Reasons Jan Brewer Should Keep Her Fingers to Herself», Ms., 31 января 2012 года, https://msmagazine.com/2012/01/31/5-thoughts-on-why-jan-brewer-should-keep-her-fingers-to-herself.

401

Reed Karaim, «America’s Most Puzzling Governor», Politico, 6 марта 2014 года, https://www.politico.com/magazine/story/2014/03/jan-brewer-americas-most-puzzling-governor-104384. Брюэр прошла путь от государственного секретаря до губернатора, когда президент Обама назначил губернатора Джанет Наполитано в свой кабинет. В Аризоне нет вице-губернатора. Брюэр была следующей в очереди на пост госсекретаря.

402

Donovan Slack, «Jan Brewer: Obama ‘Didn’t Feel I Treated Him Cordially’», Politico44 Blog, 25 января 2012 года, https://www.politico.com/blogs/politico44/2012/01/jan-brewer-obama-didnt-feel-i-treated-him-cordially-112328.

403

Howard Fischer, «Brewer Using Tiff with Obama to Raise Money», Arizona Daily Star, 30 января 2012 года, https://tucson.com/news/local/govt-and-politics/brewer-using-tiff-with-obama-to-raise-money/article_105ecbfa-4b79-11e1-8fa7-0019bb 2963f4.html.

404

Jonathan Chait, «The Color of His Presidency», New York, 4 апреля 2014 года, http://nymag.com/news/features/obama-presidency-race-2014-4.

405

Kevin Morris et al., «Purges: A Growing Threat to the Right to Vote», Центр правосудия Бреннана, 20 июля 2018 года, https://www.brennancenter.org/our-work/research-reports/purges-growing-threat-right-vote.

406

Chait, «The Color of His Presidency».

407

Mark Potok, «The Year in Hate and Extremism», Южный юридический центр по вопросам бедности, 4 марта 2013 года, https://www.splcenter.org/fighting-hate/intelligence-report/2013/year-hate-and-extremism.

408

AP Poll: U.S. Majority Have Prejudice Against Blacks», USA Today, 27 октября 2012 года, https://www.usatoday.com/story/news/politics/2012/10/27/poll-black-prejudice-america/1662067.

409

«Police Killed More Than 100 Unarmed Black People in 2015», Исследование насилия со стороны полиции, без даты, https://mappingpoliceviolence.org/unarmed.

410

Amin Khan, «Getting Killed by Police Is a Leading Cause of Death for Young Black Men in America», Los Angeles Times, 16 августа 2019 года.

411

Jardina, White Identity, с. 226.

412

Болдуин, В следующий раз – пожар, с. 9.

413

«: Jardina, White Identity, с. 273.

414

Thomas B. Edsall, «Is Rush Limbaugh’s Country Gone?», New York Times, 18 ноября 2012 года, https://campaignstops.blogs.nytimes.com/2012/11/18/is-rush-limbaughs-country-gone.

415

Meena Hart Duerson, «Florida Man Who Warned He Wouldn’t ‘Be Around’ If Barack Obama Was Reelected Kills Himself After the Election», New York Daily News, 14 ноября 2012 года, https://www.nydailynews.com/news/national/man-article-1.1201911; Дэн Амира, «Чрезмерная реакция: человек из Флориды покончил жизнь самоубийством из-за победы Обамы», New York, 14 ноября 2012 года, http://nymag.com/intelligencer/2012/11/florida-man-commits-suicide-over-obama-win.html.

416

John Sides, Michael Tesler, and Lynn Vavreck, Identity Crisis: The 2016 Presidential Campaign and the Battle for the Meaning of America (Princeton: Princeton University Press, 2019), с. 28–30, 175, 176.

417

Jardina, White Identity, с. 7.

418

Там же, с. 5.

419

Центр Ропера в Корнельском университете оценил долю Дональда Трампа в голосовании белых в 2016 году на уровне 57 процентов, что на один процент меньше, чем у CNN.

420

Jardina, White Identity, с. 272, 267.

421

Seth Dowland, «American Evangelicalism and the Politics of Whiteness», Christian Century, 19 июня 2018 года, https://www.christianCentury.org/article/critical-essay/american-evangelicalism-and-politics-whiteness.

422

Robert Tsai, «Specter of a White Minority», Los Angeles Review of Books, 3 сентября 2018 года, https://la reviewofbooks.org/article/specter-of-a-white-minority.

423

Jardina, White Identity, с. 278.

424

Diana C. Mutz, «Status Threat, Not Economic Hardship, Explains the 2016 Presidential Vote», Труды Национальной академии наук 115 (8 мая 2018 года): 4330–4339, https://doi.org/10.1073/pnas.1718155115.

425

Peter Baker, «Can Trump Destroy Obama’s Legacy?», New York Times, 23 июня 2017 года, https://www.nytimes.com/2017/06/23/sunday-review/donald-trump-barack-obama.html.

426

Mutz, «Status Threat, Not Economic Hardship».

427

Brendan Wolfe, «Robert Edward Lee Sculpture», Encyclopedia Virginia, 20 марта 2019 года, https://www.encyclopediavirginia.org/Robert_Edward_Lee_Sculpture.

428

Whose Heritage? Public Symbols of the Confederacy», Southern Poverty Law Center, https:// www.splcenter.org/20190201/whose-heritage-public-symbols-confederacy. Набор данных, карта и онлайн-отчет обновлены по состоянию на 1 февраля 2019 года. Исходный отчет был опубликован 21 апреля 2016 года. Он был написан Бутом Гюнтером и Джейми Киззайр при участии Синди Кент.

429

Александр Х. Стивенс, вице-президент Конфедеративных Штатов Америки, «Краеугольная речь», 21 марта 1861 года, Генри Кливленд, Александр Х. Стивенс в публичном и частном порядке: с письмами и речами, до, во время и после войны (Philadelphia, 1886), с. 717–729, https://teachingamericanhistory.org/library/document/cornerstone-speech.

430

Leonard J. Leff, «Gone With the Wind and Hollywood’s Racial Politics», Atlantic, декабрь 1999 года, https://www.theatlantic.com/magazine/archive/1999/12/gone-with-the-wind-and-hollywoods-racial-politics/377919.

431

Роберт Э. Ли – Мэри Рэндольф Кастис Ли, 27 декабря 1856 года, в Энциклопедии Виргиния, https://www.encyclopediavirginia.org/Letter_from_Robert_E_Lee_to_Mary_Randolph_Custis_Lee_December_27_1856.

432

«Свидетельство Уэсли Норриса», National Anti-Slavery Standard, 14 апреля 1866 года, доступно на http://fair-use.org/wesley-norris/testimony-of-wesley-norris. См. также: Sean Kane, «Myths & Misunderstandings | Lee as a Slaveholder», Американский музей гражданской войны, без даты, https://acwm.org/blog/myths-misunderstandings-lee-slaveholder.

433

Robert M. Poole, «How Arlington National Cemetery Came to Be», Smithsonian Magazine, ноябрь 2009 года, https://www.smithsonianmag.com/history/how-arlington-national-cemetery-came-to-be-145147007.

434

Фредерик Дуглас, речь, произнесенная на Мэдисон-сквер, Нью-Йорк, 30 мая 1878 года, с. 13, http://hdl.loc.gov/loc.mss/mfd.23011.

435

Nathaniel Cary and Doug Stanglin, «South Carolina Takes Down Confederate Flag», USA Today via Greenville (S.C.) News, 10 июля 2015 года, https://www.usatoday.com/story /news/nation/2015/07/10/south-carolina-confederate-flag/29952953.

436

Rachel Brown, «How New Orleans’ Mayor Was Inspired by a Jazz Great to Take Down Confederate Monuments», National Geographic, 11 марта 2018 года, https://nationalgeographic.com/news/2018/03/confederate-monuments-robert-lee-new-orleans-mitch-landrieu-katie-couric-video-documentary; Бритт Маккэндлесс Фармер, «Обоснование решения убрать статую Роберта Э. Ли», CBS News, 11 марта 2018 года, https://www.cbsnews.com/news/behind-the-decision-to-remove-a-statue-of-robert-e-lee.

437

Landrieu, Shadow of Statues, с. 186.

438

После победы союзников в 1945 году Германия подверглась физической денацификации. Статуи нацистских лидеров незаконны, и в стране действуют более строгие меры и законы против ненависти, чем в Америке. Есть несколько немецких военных баз, названных в честь генералов Третьего рейха, в том числе казармы фельдмаршала Эрвина Роммеля в Августдорфе, Германия. В 2017 году было принято движение за изменение этих имен. Justin Huggler, «German Army to Drop Nazi Names from Barracks More than 70 Years After the End of World War Two», Telegraph (UK), 14 мая 2017 года, https://www.telegraph.co.uk/news/2017/05/14/german-army-drop-nazi-names-barracks-70-years-end-world-war. Роммель – широко обсуждаемая фигура, неоднозначная и противоречивая по сей день. Помимо своей репутации на поле боя, он был замешан в заговоре с целью свержения Гитлера и после этого был вынужден покончить жизнь самоубийством. Возможно, это послужило причиной того, что в его честь были названы несколько военных зданий, в том числе казармы. На месте захоронения Роммеля на кладбище Херрлинген в Блауштайне есть гробница, надгробие и указатели. Как правило, роль Роммеля как в военной машине Гитлера, так и в покушении оспаривается.

439

Landrieu, Shadow of Statues, с. 187.

440

Mitch Landrieu, «What I Learned from My Fight to Remove Confederate Monuments», Guardian, 24 марта 2018 года, https://www.theguardian.com/us-news/commentisfree/2018/mar/24/new-orleans-mayor-louisiana-confederate-statues-removal-never-stop-confronting-racial-injustice.

441

Landrieu, Shadow of Statues, с. 189.

442

Там же, с. 188, 190, 191, 192.

443

Там же, с. 192.

444

Campbell Robertson, «From Lofty Perch, New Orleans Monument to the Confederacy Comes Down», New York Times, 19 мая 2017 года, https://www.nytimes.com/2017/05/19/us/confederate-monument-new-orleans-lee.html; Tegan Wendland, «With Lee’s Statue Removal, Another Battle of New Orleans Coming to a Close», National Public Radio, 20 мая 2017 года, https://www.npr.org/2017/05/20/529232823/with-lee-statues-removal-another-battle-of-new-orleans-comes-to-a-close.

445

Rachel Brown, «How New Orleans’ Mayor Was Inspired by a Jazz Great to Take Down Confederate Monuments», National Geographic, 11 марта 2018 года, https://national geographic.com/news/2018/03/confederate-monuments-robert-lee-new-orleans-mitch-landrieu-katie-couric-video-documentary.

446

Landrieu, «What I Learned from My Fight».

447

Howard Koplowitz, «Legislature Passes Monuments Preservation Bill», Alabama Live, 19 мая 2017 года, https://www.al.com/news/2017/05/house_passes_monuments_preserv.html.

448

Peter Eisenman, в книге «How Long Does One Feel Guilty?», Der Spiegel, 9 мая 2005 года, https://www.spiegel.de/international/spiegel-interview-with-holocaust-monument-architect-peter-eisenman-how-long-does-one-feel-guilty-a-355252.html.

449

Иоахим Фест, Внутри бункера Гитлера: Последние дни Третьего Рейха (New York: Picador, 2002), с. 116.

450

Susan Neiman, «There Are No Nostalgic Nazi Memorials», Atlantic, 14 сентября 2019 года, https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2019/09/germany-has-no-nazi-memorials/597937.

451

Joshua Zeitz, «Why There Are No Nazi Statues in Germany», Politico, 20 августа 2017 года, https://www.politico.com/magazine/story/2017/08/20/why-there-are-no-nazi-statues-in-germany-215510.

452

Немецкий Strafgesetzbuch (Уголовный кодекс) раздел 86a, излагающий незаконность распространения нацистской символики и пропаганды, https://germanlawarchive.iuscomp.org/?p=752#86a.

453

Erin McClam, «Flags of Some Southern States Still Include Confederate Symbols», NBC News, 23 июня 2015 года, https://www.nbcnews.com/news/us-news/flags-some-southern-states-still-include-confederate-symbols-n380161; «Supreme Court Refuses to Hear Appeal of Mississippi Flag Case», WLOX, 12 января 2004 года, https://www.wlox.com/story/1597564/supreme-court-refuses-to-hear-appeal-of-mississippi-flag-case.

454

Государство смертной казни», Национальная конференция законодательных собраний штатов, 30 июля 2019 года, https://www.ncsl.org/research/civil-and-criminal-justice/the-state-of-capital-punishment.aspx. См. также: «Штат за штатом», Информационный центр по смертной казни, без даты, https://deathpenaltyinfo.org/state-and-federal-info/state-by-state.

455

Neiman, «There Are No Nostalgic Nazi Memorials».

456

Neiman, Learning from Germans, с. 26.

457

54 «Republican Voter Suppression Efforts Are Targeting Minorities, Journalist Says», National Public Radio, 23 октября 2018 года, https://www.npr.org/2018/10/23/659784277/republican-voter-suppression-efforts-are-targeting-minorities-journalist-says.

458

«По крайней мере в девяти штатах есть политика, подобная политике штата Джорджия, согласно которой граждане могут быть исключены из списков для регистрации избирателей за то, что они не голосовали на прошлых выборах. Самый известный из них – Огайо. В этом состоянии процесс удаления запускается для всех, кто не голосовал на отдельных выборах. Весь процесс удаления занимает шесть лет. Ранее в этом году Верховный суд США постановил, что политика штата Огайо соответствует Закону о национальной регистрации избирателей». Johnny Kauffman, «6 Takeaways From Georgia’s ‘Use It or Lose It’ Voter Purge Investigation», National Public Radio, 22 октября 2018 года.

459

«True Cost of US Healthcare Shocks the British Public», PoliticsJOE, 3 декабря 2019 года, https://youtube.com/watch?v =Kll-yYQwmuM.

460

Chait, «The Color of His Presidency».

461

Nurith Aizenman, «Deaths from Gun Violence: How the U.S. Compares with the Rest of the World», National Public Radio, 9 ноября 2018 года, https://www.npr.org/sections/goatsandsoda/2018/11/09/666209430/deaths-from-gun-violence-how-the-u-s-compares-with-the-rest-of-the-world.

462

Munira Z. Gunja et al., «What Is the Status of Women’s Health and Health Care in the U.S. Compared to Ten Other Countries?», Commonwealth Fund, 19 декабря 2018 года, https:// www.commonwealthfund.org/publications/issue-briefs/2018/dec/womens-health-us-compared-ten-other-countries; Ashley Welch, «U.S. Women Pay More, Fare Worse During Pregnancy and Childbirth, Global Health Study Finds», CBS News, 19 декабря 2018 года, https://www.cbsnews.com/news/us-women-more-likely-to-die-during-pregnancy-than-other-high-income-nations.

463

Selena Gonzales, Marco Ramirez, and Bradley Sawyer, «How Does U.S. Life Expectancy Compare to Other Countries?», Health System Tracker, 23 декабря 2019 года, https:// www.healthsystemtracker.org/chart-collection/u-s-life-expectancy-compare-countries/#item-le_life-expectancy-in-years-at-given-age-2017_dec-2019-update.

464

Christopher Ingraham, «Our Infant Mortality Rate Is a National Embarrassment», Washington Post, 29 сентября 2014 года, https://www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2014/09/29/our-infant-mortality-rate-is-a-national-embarrassment; Организация экономического сотрудничества и развития, «Уровни младенческой смертности», 2020 год, https://data.oecd.org/healthstat/infant-mortality-rates.htm.

465

Joe Heim, «On the World Stage, U.S. Students Fall Behind», Washington Post, 6 декабря 2016 года, https://www.washingtonpost.com/local/education/on-the-world-stage-us-students-fall-behind/2016/12/05/610e1e10-b740-11e6-a677-b608fbb3aaf6_story.html.

466

Josh Fiallo, «U.S. Falls in World Happiness Report, Finland Named Happiest Country», Tampa Bay Times, 20 марта 2019 года, https://www.tampabay.com/data/2019/03/20/us-falls-in-world-happiness-report-finland-named-happiest-country.

467

Annie Lowrey, «As Usual, Americans Must Go it Alone», Atlantic, 19 марта 2020 года, https://www.theatlantic.com/ideas/archive /2020/03/america-woefully-underinsured/608035.

468

Simon Tisdall, «US’s Global Reputation Hits Rock-Bottom Over Trump’s Coronavirus Response», Guardian, 12 апреля 2020 года, https://theguardian.com/us-news/2020/apr/12/us-global-reputation-rock-bottom-donald-trump-coronavirus.

469

Гэри Майкл Тартаков во время обсуждения с автором, Международная конференция по кастам и расам, Массачусетский университет в Амхерсте, 5 мая 2018 года.

470

Джером и Тейлор, Эйнштейн о расе, с. 144–145.

471

Там же, с. 32.

472

Matthew Francis, «How Albert Einstein Used His Fame to Denounce American Racism», Smithsonian Magazine, 3 марта 2017 года, https://www.smithsonianmag.com/science-nature/how-celebrity-scientist-albert-einstein-used-fame-denounce-american-racism-180962356.

473

Обращение Эйнштейна к Питеру Баки, цитата из Джерома и Тейлора, Эйнштейн о расе, с. 151.

474

Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения. (Прим. ред.)

475

Ken Gewertz, «Albert Einstein, Civil Rights Activist», Harvard Gazette, 12 апреля 2007 года, https://news.harvard.edu/gazette/story/2007/04/albert-einstein-civil-rights-activist.

476

Джером и Тейлор, Эйнштейн о расе, с. 88.

477

Там же, с. 9.

478

Dedrick Asante-Muhammad et al., «The Ever Growing Gap», Institute for Policy Studies, август 2016 года, https://ips-dc.org/wp-content/uploads/2016/08/The-Ever-Growing-Gap-CFED_IPS-Final-1.pdf.

479

Smith, Less Than Human, с. 16.

480

Амбедкар, Уничтожение касты, с. 74.

481

Francis, «How Albert Einstein Used His Fame to Denounce American Racism»; Джером и Тейлор, Эйнштейн о расе, с. 144.

Content

Изабель Уилкерсон
Касты. Истоки неравенства в XXI веке

Мужчина в толпе

Часть первая Токсины в вечной мерзлоте

Глава 1 Новая жизнь патогена

Глава 2 Старый дом и инфракрасный свет

Глава 3 Американские неприкасаемые

Часть вторая Произвольное разделение людей

Глава 4 Затянувшаяся игра и возникновение касты в Америке

Глава 5 «Сосуд, что я возвел для тебя»

Глава 6 Критерий человечности

Глава 7 Сквозь туманы Дели к параллелям между Индией и Америкой

Глава 8 Нацисты и акселерация касты

Глава 9 Когда молчание – зло

Часть третья Восемь столпов касты

Основы касты Истоки нашего недовольства

Столп номер один Божественная воля и законы природы

Столп номер два Наследственность

Столп номер три Эндогамия и контроль брака и продолжения рода

Столп номер четыре Чистота против скверны

Столп номер пять Джати и Лежень

Столп номер шесть Дегуманизация и клеймо позора

Столп номер семь Террор как инструмент принуждения

Столп номер восемь Врожденное превосходство против врожденной неполноценности

Часть четвертая Щупальца касты

Карие глаза против голубых

Глава 10 Неверное распределение ролей

Глава 11 Угроза статусу доминирующей группы и ненадежность верхней ступени

Глава 12 Козел отпущения, что несет грехи этого мира

Глава 13 Неуверенная в себе альфа и цель аутсайдера

Глава 14 Вторжение касты в повседневную жизнь

Глава 15 Жизненная необходимость в низшем звене

Глава 16 Страх оказаться на последнем месте: жизнь в затопленном подвале

Глава 17 В самом авангарде касты

Глава 18 Сэтчел Пейдж и нелогичность касты

Часть пятая Последствия касты

Глава 19 Эйфория ненависти

Глава 20 Неизбежный нарциссизм касты

Глава 21 Немецкая девушка с темными волнистыми волосами

Глава 22 Стокгольмский синдром и выживание подчиненной касты

Глава 23 Ударные войска на границах иерархии

Глава 24 Кортизол, теломеры и летальность касты

Часть шестая Обратная реакция

Глава 25 Изменения в сценарии

Глава 26 Поворотный момент и возрождение касты

Глава 27 Символы касты

Глава 28 Демократия в избирательном бюллетене

Глава 29 Цена кастовой системы

Часть седьмая Пробуждение

Глава 30 Обрыв священной нити

Глава 31 Сердце – это последний рубеж

Эпилог Мир без каст

Благодарности

Библиография

Примечания