Юлия Келлер

Ценностный подход

Благодарности

За то, что, несмотря на непростой для меня сюжет, эта книга все-таки была написана, я хочу всех своих бывших коллег. Тех, кто огорчался, смеялся, сплетничал вместе со мной, злился на меня и тех, на кого злилась я. Тех, кто научил меня столь многому и тех, кого, быть может, чему-то научила я.

СПАСИБО!

Благодаря вам это всё было незабываемо!

Хотя, естественно, все персонажи и события в романе являются случайными, отдельная благодарность экс-директору за образ главного героя.

И особенно признательна за атмосферную обложку, сотворенную Светланой Казаковой. Ты ж моя талантливая прелесть!

Глава один

Я захожу в отдел главного металлурга — ежедневное действие, приобретшее статус ритуала. Здесь находится металловедческая лаборатория, где для меня в большую темную кружку с логотипом завода уже налит кофе, напоминающий по вкусу коктейль из желудей. Несмотря на то что этот напиток я обычно проглатываю с большим трудом, все же день ото дня с нетерпением предвкушаю наступление этих десяти-пятнадцати минут, ведь традиции создают ощущение тепла и уюта.

«Привет, красотка», — обращается ко мне Инесса, которую я встречаю, едва перешагнув порог.

Ей сильно за тридцать, и она человек крайностей: либо любезная до безупречности, либо вредная до невозможности. Сегодня, видимо, настроение у неё отличное, и она со своей подружкой-коллегой Милой спешит приняться за работу в другом помещении лаборатории, оставив нас с Никитой наедине. Они обе уверены, что у нас роман, иначе зачем мне каждый день приходить сюда, чтобы пообщаться с ним.

Никита — сын главного металлурга с выдающейся фамилией Курчатов. Светловолосый и худой, он курит прямо в лаборатории с таким видом, словно совершает что-то воистину грандиозное. У него пытливый ум, но знания обо всем довольно обрывочные. Впрочем, историю он изучил почти так же хорошо, как и металловедение, отсюда и берется большинство возникающих между нами разногласий.

Вот мы остаемся одни, и Никита протягивает мне папку с документами.

«Твои замеры готовы ещё со вчерашнего дня. Почему не зашла в конце смены?»

«Работы последнее время немерено, и я удивляюсь иногда, как не забываю свою голову здесь, уходя домой», — поясняю я.

Мой небритый вот уже несколько дней собеседник невесело улыбается и говорит:

«Я думал, ты зайдешь, и мы вместе прогуляемся, пока погода ещё ничего».

Ещё ничего? Вот опять он говорит совершенно невозможные вещи! Да осень — самое замечательное время года! Когда ещё воздух наполняется такой свежестью и прохладой? В какую ещё пору каждый листок даже на самом непримечательном деревце становится произведением искусства?

В этот раз я даже не спорю с Никитой, и переключаюсь на рабочие вопросы. Открывая папку, читаю длинное заключение, в самом конце которого говорится очень мягким и профессиональным языком, что новые металлические трубы — говно полнейшее.

Ох, уж этот Рахман — новый заместитель директора по закупкам! От его экономности даже у меня то и дело случается нервное расстройство. А о начальниках секторов, которые отвечают перед директором Прайсом за то, что получается из такого вот дешевого материала, нечего и говорить.

Со злостью я захлопываю папку и принимаюсь за кофе, который успел поостыть и сделаться ещё более невкусным. Затем перехожу к разговору на личную тему. Рассказываю, что на пути сюда встретила Данилу — одного из двух главных экономистов — и тот находился в совершенно подавленном настроении. Никита кивает, видимо, понимая, по какой причине наш общий приятель ведет себя так, а потом вдруг начинает смеяться.

«Для испытания твердости его убеждений выдалось не самое простое утро», — поясняет Никита, точнее, он только думает, что поясняет, потому как понятнее ничего не становится.

Есть люди, которые улыбаются одними губами. Это выглядит так, словно нижнюю часть лица растянули в разные стороны. К такой категории относится и Ники. Пусть все и говорят, что он славный малый, добросовестный работник и так далее, даже в том, как он улыбается, меня всегда что-то настораживает. Когда-нибудь, ей-богу, врачи диагностируют у меня паранойю.

«И какое из убеждений поставлено под сомнение? Что случилось?»

«Фарбер случился», — выдыхает Никита.

Фарбер… Фарбер… Мысленно прокручиваю у себя в голове эту фамилию, прикидывая, где могла её слышать раньше. Тем временем Никита продолжает свой рассказ:

«Наш Данечка услышал где-то, что у любителей тяжелой музыки более высокий уровень интеллекта, чем у остальных. Эта мысль так ему понравилась, что он два часа с пеной у рта доказывал мне её правдивость».

Замечаю, что слышала подобное о классической музыке, но Никита мотает головой из стороны в сторону:

«Классику, говорят, психи слушают. Но не суть. Дело в том, что если грести всех под одну гребенку, формируется стереотип. Ты же сама говорила».

Да, то, что стереотипное мышление — враг всего человечества — это мои слова, но социология и психология же тоже для чего-то нужны. На данное замечание мой собеседник только рукой машет:

«Короче, мы с Данилой оживленно спорили. Он предлагал даже по заводу пройтись, устроить опрос, но тут в лабу вошёл Фарбер и своим ответом уже на первых порах испортил всю статистику».

Начинаю усиленно соображать. Похоже, если я не вспомню, что такой этот Фарбер, то понять, в чем смысл поведанной истории, не смогу. Поэтому я осторожно спрашиваю:

«И какую же музыку он слушает?»

«Я так понял, что электронщину какую-то. Не сказать, чтобы он отвечал с большой охотой. Зашел человек за результатами замера сто первых внутренних «юшек», а мы его тут о музыке спрашиваем».

Пока Никита с некоторым удовольствием ухмыляется собственной шутке, я пытаюсь сложить полученную информацию во что-то цельное. Не выходит. Приходится задать ещё один уточняющий вопрос:

«С какой стати, интересно, Фарбер относится к числу людей, чье интеллектуальное превосходство не вызывает сомнений?»

«Ну, если бы речь шла о воспитании, — рассуждает Ники, — то он последний человек на заводе, к которому стоило обратиться. Настолько высокомерен, что даже Тышлер покажется на его фоне вполне себе скромным парнишкой. Но вот в том, что он умен никто не сомневается».

Да твою ж мать! Ну, конечно… Фарбер… Как я могла забыть! Я вскакиваю из-за стола и устремляюсь к двери. Никита при всем желании не успевает спросить, отчего вдруг я сорвалась с места, как полоумная. Но он бы мог сам мне напомнить, что тот, про кого он мне рассказывает — новый начальник сектора, который только сегодня вступил в должность. Наверняка с минуты на минуту он придет знакомиться, а я тут распиваю кофе, что совсем не выглядит так, будто я работаю.

Чтобы добраться от лабы до моего кабинета, нужно пройти по длинному узкому коридору, отделяющему второй административный корпус от основного здания, в котором находятся все восемь секторов. Я почти бегу, на ходу пытаясь вытащить ключи из кармана рабочего халата, но один ключ застревает в небольшой дырочке, образовавшейся на ткани. После того как коридор заканчивается, я поворачиваю налево, огибаю промзону, прохожу мимо кабинетов руководителей нашего сектора. Вот я уже стою возле двери, а ключ никак не хочет извлекаться на волю. С силой дергаю вверх за брелок, и увеличиваю размеры дыры примерно в два раза.

«Вот дерьмо!», — выкрикиваю я достаточно громко для того, чтобы рабочие, стоящие за ближайшими станками, с интересом посмотрели в мою сторону.

Мне приходится повторить своё ругательство, поскольку дверь оказывается незапертой. Я посмотрела за свою жизнь кучу фильмов, и ни в одном из них открытая дверь не предвещала ничего хорошего. Протянув пальцы к дверной ручке, я замечаю, что сильно волнуюсь — даже руки дрожат. Позвонить бы в охрану, но если за дверью ничего не окажется, смеху не оберешься. Одним глазком посмотрю, и если там вдруг окажется труп, то тогда…

Как и в фильмах, ничем хорошим моё любопытство не оборачивается, так как на своем рабочем месте я обнаруживаю того самого Фарбера. Он хоть и не труп, но особой симпатии не вызывает. До этого момента людей, способных одним взглядом пригвоздить человека к месту, я не встречала, поэтому теперь стою в некоторой беспомощности и растерянности. Фарбер же восседает на моем любимом и таком удобном рабочем кресле, как на троне. Он прерывает процесс моего пригвождения и принимается рассматривать документы, которые ещё час назад вроде как принадлежали мне. Его беспардонность обескураживает и сбивает с толку. Все же я произношу:

«Здравствуйте, — стараюсь придать своему приветствию укоризненный тон, — меня зовут Ксения Малиновская, я руковожу отделом технического контроля сектора А. Ну, а Вы можете не представляться, я, разумеется, о Вас уже наслышана».

Я узнала Фарбера по фотографии с распечатки, оповещающей о назначении. Такие в ходу на нашем предприятии. Начальство, как говорится, нужно знать в лицо.

Обращаю внимание на то, что новоиспеченный начальник взял мою ручку и производит с нею типичные для задумавшегося человека манипуляции: скользит пальцами от колпачка до кончика, затем переворачивает и повторяет действие. И так снова и снова.

Я бы не возражала, если бы речь шла о посторонней ручке, а не о той, которую мне подарил мой парень. Опасаясь, что Фарбер вдруг сломает столь дорогую моему сердцу вещь, я уже собираюсь напомнить этому обнаглевшему типу, мол, брать чужие вещи без спросу не есть хорошо, а мои — так и вовсе преступление, но в этот момент рабочий телефон принимается громко привлекать к себе внимание. Замечаю, что от этого звука Фарбер вздрагивает. Какой-то нервный обнаглевший тип.

«Слушаю», — Фарбер отвечает на звонок.

На моё приветствие он не ответил ровным счетом ничего, поэтому возможность услышать его голос предоставляется мне лишь теперь.

«Ксению?» — переспрашивает Фарбер, будто бы даже удивившись, что звонят не ему.

Подняв на меня свои темные глаза, он некоторое время сомневается. Наверное, вспоминает, назвалась ли я Ксенией или как-то по-другому. Затем все же передает трубку.

«Смотрю, вы уже познакомились, — замечает мой непосредственный босс — заместитель директора завода по качеству Привалов, — я тебе говорил, что нужно написать отчет по браку до завтрашнего утра?»

«До завтрашнего?» — уточняю я таким тоном, каким могла бы спросить: «Да вы там все охренели что ли вообще?»

«Да, Прайс сказал, что завтра приедет комиссия из Управляющей Компании, и им очень понадобятся сведения…»

«Если им понадобятся — пусть считают!» — говорю я рассержено, стараясь не замечать того, что Фарбер хмурится.

Вообще-то, составить отчет мне совсем несложно. Нужно просто пойти в изолятор, собрать все карты брака и забить в компьютер всю информацию о них. Недовольна же я тем обстоятельством, что у нас обо всем всегда становится известно в последний момент. Приходится торопиться, нервничать — в таком состоянии можно наделать кучу ошибок, и, несмотря на приложенные усилия, остаться виноватой. Я разговариваю с заместителем директора в подобном тоне, только исходя из нежелания делать отчет на скорую руку, а так, в обычное время, у нас с ним замечательные отношения.

«Ксения, я очень тебя прошу, — босс реагирует на моё недовольство, как обычно, слишком спокойно, я даже чувствую по голосу, что он улыбается и нисколько не рассержен за мою попытку ему перечить, — без тебя мне никак не справится, ты ведь знаешь».

Когда два человека работают вместе в течение долгого времени, им становится известно о слабостях друг друга. Так вот, сейчас Привалов в своих целях использовал моё почти патологическое стремление постоянно ощущать свою значимость. Его замечание о том, что без меня никак и никуда, подкупает. Я становлюсь податливой, улыбаюсь полуосознанно и глупо, после чего отвечаю согласием.

«Напомни Фарберу, что нужно провести «оперативку» до половины десятого, потом, в десять селекторное совещание, и про директорское не забудь упомянуть».

Тут, как ни странно, я сдерживаюсь, хотя мне очень хочется заметить Привалову, что услуги секретаря не входят в мои обязанности. Выдохнув и вздохнув несколько раз глубже обычного, я просто вешаю трубку.

Разумеется, Фарбер мог бы смутиться из-за того, что ему приходится выслушивать посторонние разговоры, вникать в чужие разногласия, и покинуть, наконец, мой кабинет и позволить мне нормально поработать.

Но он, видимо, совсем не таков, каким воображаешь человека, знакомого с правилами приличия, поэтому продолжает сидеть в моем кресле, как будто оно комфортнее всех остальных на заводе.

В то время как я — стою!

Вдруг Фарбер снимает колпачок с ручки, которую долгое время так активно теребил в руке, и принимается писать что-то на листе бумаги. Стараюсь не подсматривать, но становится жутко любопытно. Пока я фокусирую взгляд, чтобы буквы не расплывались, Фарбер перестает писать, бросает ручку на стол и поднимается с места.

«Оперативка через пятнадцать минут», — говорит он, бросив быстрый взгляд на своё запястье, обтянутое черным кожаным ремешком с металлическими часами, и, не задерживаясь ни на минуту более, выходит. Бумажку с писаниной Фарбер забирает с собой.

«Странный», — констатирую я.

Как ни крути, я не могу придумать ни одного разумного объяснения тому, что сейчас здесь происходило, поэтому ничего не остается, кроме как, готовить данные для оперативного совещания.

Глава два

У контролеров, находящихся в моем подчинении, заработная плата совсем небольшая, поэтому нельзя сказать, что от желающих у нас работать отбоя нет. Всех моих девушек можно разделить на три группы. Первая — студентки, которые учатся заочно, и их очень устраивает, что завод оплачивает каждую их сессию. Между тем эта группа самая немногочисленная. Студенток у меня работает всего две — Алсу и Ульяна.

Ко второй группе относятся молодые мамочки, у которых дети ходят в сад или начальную школу. Их устраивает график работы и то, что им полагаются льготы и подарки на праздники.

Третья группа — женщины пенсионного и предпенсионного возраста, с которыми и труднее, и легче всего одновременно. Разумеется, они знают больше остальных, к ним всегда можно обратиться за подсказкой или помощью, но в то же время они очень категоричны в вопросах работы: не приемлют отклонений от установленных десятки лет назад правил и редко когда смиряются с нововведениями.

С подчиненными, как с детьми: не получится относиться ко всем одинаково, обязательно появляются «любимчики». Кто-то заслуживает благосклонность руководителя своим трудолюбием, кто-то — честностью и открытостью, другие же — явным подхалимством. Со мною же все очень просто: если человеку не нужно говорить, что делать и как, если он знает свою работу, если с ним легко договориться — он уже мой «любимчик».

У меня остается чуть больше пяти минут до начала оперативного совещания для того, чтобы пробежаться по всем отделениям. Необходимо выяснить, не появились ли за эти полтора часа какие-либо вопросы. Я разрешаю только действительно спорные ситуации, доверяя контролерам, в большинстве случаев, самим принимать решения.

Отдел технического контроля производственной зоны — место, где сидят исключительно женщины предпенсионного возраста. Они улыбаются мне, когда я захожу.

«Вам уже представили нового начальника? — интересуется Мила, которая всегда всем интересуется. — Сказали, он очень молодой».

«Да. Так. И. Есть», — произношу я отрывисто, раздумывая над тем, что, быть может, потому-то я так и стушевалась при виде Фарбера. Он ведь удивительно молод для той должности, на которой оказался.

Бегло просматриваю перечень принятой продукции, пытаясь запомнить типа колец. Затем читаю карты брака на отставленные в сторону детали. Беру кассету двести восьмых «юшек», забракованных по размеру внутреннего диаметра, ставлю на стол рядом с Розой, которая контролирует этот параметр, и говорю:

«Нужно пересмотреть. Брака слишком много, а кольца дорогие. К тому же за ночь они могли настояться и набрать температуру».

Застав на сборке своих подчиненных за уборкой столов, я открываю рот в изумлении: последний день месяца, а никто что-то не торопится ставить подшипники на контроль. Заглянув в журнал принятой продукции, я вижу, что сегодняшним числом нет ни одной записи. Приехали!

Развернувшись и направившись обратно, в сторону кабинета начальника сектора, я думаю о том, как же Фарбер, что называется, «попал» — не только с корабля на бал, но на бал совершенно тухлый, на котором за весь вечер не произойдет ничего интересного и продуктивного.

«И почему на сборке ещё ничего не подали на контроль?» — спрашиваю я с порога.

Мастера всех четырех производственных и одного сборочного участков уже сидят за круглым столом. Кроме них, там расположились оба зама, главный технолог и ведущий инженер сектора. Фарбера же не видно.

«Я тебя спрашиваю, Артур!» — обращаюсь я к заму начальника сектора по производству.

«Ксения, да они только на работу пришли», — отвечает Разумовский таким тоном, будто я только и занимаюсь тем, что хожу и ворчу, и от меня нет никакого спасения.

«Два часа назад. С лишним, — напоминаю я. — А потом они в семь часов скинут нам всё, и мы будем проверять до одиннадцати, да?»

Присаживаюсь, продолжая ворчать, и лишь теперь вижу, что всё это время новый начальник стоял за моей спиной. Мне становится немного стыдно, что я устроила разнос его подчиненным в его присутствии, но я быстро беру себя в руки, и смотрю прямо на него.

Фарберу действительно не дашь больше двадцати пяти на вид, хотя, очевидно, на самом деле он немного старше. Когда смотришь на него, появляется ощущение, что он только вот зашел с улицы, где с друзьями пинал мячик — так по-мальчишески он выглядит.

«Что тут происходит?» — интересуется начальник, глядя на Разумовского.

«ОТК опасается, что мы завалим их работой ближе к вечеру», — ответ звучит так, словно ничего подобного никогда не происходило раньше.

«Небезосновательно», — вставляю я, не желая в данной ситуации выступать в качестве паникерши.

Хотя я гневно сверлю взглядом Разумовского, боковым зрением замечаю, что Фарбер смотрит именно на меня. Это заставляет меня напрячься, и я ощущаю дрожь в коленях. Черт, даже когда Прайс отчитывает меня за что-нибудь привет всех, я не чувствую такого волнения.

Фарбер быстро проходится по номенклатуре, указанной Разумовским в задании. Он требует отчета по каждой партии: на какой стадии находится, примерное или, если известно, окончательное количество, планируемое время предъявления представителю заказчика и всё такое. Я слушаю внимательно, поскольку рассчитываю сегодня уйти домой ещё сегодня, а не уже завтра, как случалось пару раз.

На удивление быстро Фарбер вникает в производственный процесс, и каждый его вопрос звучит к месту. Он называет типы подшипников безошибочно и с легкостью заправского работника. Слушая его, я не сразу замечаю, что несколько приоткрываю рот от изумления. Как раз в момент моего осознания данного удивительного обстоятельства, слышу вопрос:

«Мне сказали, что подшипники от всех трех партий изделия «П» отправили на металлографический анализ ещё вчера днём. Если это так, то результат давно должен был быть готов, но ни у себя на столе, ни в папке с остальными документами я его не вижу».

Снова почти непроизвольно я морщусь, вспомнив, что утром, выбегая из лаборатории, я забыла там все документы, а затем не потрудилась забрать их в течение этих двух часов. Жалуюсь тут на других, а сама… Впрочем, здесь-то как раз Фарбер с вопросом прогадал — в конце месяца, после двадцать пятого числа, если точнее, к военным с изделием «П» бесполезно соваться.

Вижу, что Разумовский как-то странно наклоняет голову в мою сторону. Наверняка пытается дать понять Фарберу, что заключения должны быть у меня. Тот никак не реагирует на подаваемые ему знаки, тогда Артур спрашивает напрямую:

«Ксения, не подскажешь, где заключения?»

«В лаборатории, — невозмутимо заявляю я, — если бы они оказались у меня, я бы уже их подложила…»

«Я подозреваю, — вдруг вмешивается Фарбер, при этом будто обращаясь к Разумовскому, а не ко мне, — что для того, чтобы они оказались в итоге вместе с остальными документами, из лабораторию их все-таки стоит забрать».

По тому, как он говорит, становится ясно, что новый начальник не самого высокого мнения о моих умственных способностях. Поймав, наконец, его взгляд, я натянуто улыбаюсь. Никак не отреагировав, Фарбер наклоняет голову и тихо проговаривает, будто себе под нос:

«Готовьтесь предъявлять изделие «П» сегодня».

«Сегодня?» — голоса Разумовского и второго зама — по технической части — Шафрова сливаются в один.

«Сегодня».

«Военные не принимают изделие «П» после двадцать пятого числа. Даже если существует особая срочность, им фиолетово, — пытается прояснить ситуацию Шафров, — не стоит рассчитывать на эту, хоть и большую сумму…»

«Если я говорю «готовьтесь к предъявлению», значит, нужно готовиться. К чему эти препирания? Не стоит объяснять мне очевидные вещи, я не идиот».

Ага, не идиот — надо это запомнить и процитировать, когда руководитель группы военной приемки Назаров пошлет Фарбера куда подальше вместе с подшипниками.

«Сегодня, — не унимается новый начальник, — мы должны вывести в сбыт по максимуму. Уж постарайтесь. А пока можете идти».

На сборке по-прежнему делать нечего, поэтому я посещаю отдел контроля на четвертом отделении.

«Я пришла работать на завод, потому что хотела найти здесь себе мужчину, но тут все какие-то странные».

От двух пар глаз меня скрывает небольшая перегородка, поэтому они не может видеть, как сильно Арина огорошила меня своим признанием. Понимаю, что должна как-то сообщить о своем присутствии, но не делаю этого, о чем нисколько не жалею, потому как разговор становится ещё более интересным, когда Арина заявляет:

«Вот наш новый начальник очень даже ничего, симпатичный. И высокий. И наверняка зарабатывает хорошо».

От удивления я приподнимаю одну бровь. Тут Валентина неожиданно резко произносит:

«Забудь».

«Это ещё почему?» — судя по голосу, Арина больше удивлена, чем обижена, таким категорическим наставлением.

«Он свой выбор сделал».

«Но говорят, что он не женат», — сообщает Арина.

«И что? У Фарбера на лице написано, что если он что-то решил, то останется верен своему решению».

Подобное заключение Валентины после столь короткого знакомства ставит меня в тупик. Признаюсь, я почти не думаю о крокусе, который неплохо было бы сменить на самом деле. Он подождет до завтра. Боюсь, если я затею такую длительную операцию, производственное руководство сожрет меня на ужин.

Выглядываю из-за перегородки. На лице Арины выражена глубокая озадаченность. Видимо, верные мужчины встречались ей не слишком часто. Медленно покидаю своё укрытие, и выхожу в дверь, ведущую на сборку. Фуф, хорошо, что никто меня не заметил, неловкостей на сегодня и без того достаточно.

Сажусь в одно из кресел, чтобы подписать скопившиеся за несколько часов документы, а сама прокручиваю в голове только что подслушанный разговор. Как у Валентины могло уже сложиться устойчивое мнение о Фарбере? Мастерам его, естественно, представили раньше, чем мне, но не настолько, чтобы они успели разобраться в тонкостях его характера. Возможно ли, что они были знакомы до его устройства на завод?

Одна мысль порождает другую, и так я вспоминаю Фарберовского предшественника. С ним связана забавная история, кстати. Когда я ещё работала в сепараторном секторе, к нам зашел этот, тоже ещё молодой и такой же русоволосый, мужчина. Я его сразу узнала, но вот фамилию припомнить не могла. Поэтому сказала начальнику колечно-сепараторного производства — Тышлеру следующее:

«К вам приходил этот… как его… ну, начальник сектора А… Пюрешка что ли…»

На самом деле тот был Порешко, но моя оговорочка приобрела популярность. Впоследствии, когда я уже начинала работать в секторе А, за глаза начальника иначе как Пюрешкой никто не называл. Наши отношения с Пюрешкой с моего первого рабочего дня и до его последнего был сложными. Открытых конфликтных ситуаций между нами не возникало, да и работалось замечательно, ведь Вячеслав и по складу своего характера напоминал пюре — что хочешь, то из него и лепи. Неудивительно, что мастера продолжительное время толкали его все ближе к краю пропасти.

Долгое время управление сектором находилось в руках мудрых и опытных, но алчных женщин. Производство велось по их правилам, но в итоге они проиграли: директор обвинил руководство в том, что они не справляются с обязанностями, и снял с должности Пюрешку вместе с обоими его замами. Когда же разбирательство коснулось дам-мастеров, они с уверенностью заявили в один голос, что действовали по инструкциям начальника. В итоге за Пюрешкой не сохранили и инженерского места, услав его в филиал, откуда он благополучно уволился через два или три месяца.

Не могли ли наши глубокоуважаемые дамы во главе с той же самой Валентиной специально подставить Пюрешку, чтобы освободить кресло начальника для Фарбера? Вдруг он чей-нибудь родственник. От подобной мысли мне становится не по себе — слишком коварный план даже для таких знатоков по части плетения интриг и составления полукриминальных бизнес-схем, как наши производственные мастера.

Рассматривая варианты того, каким образом Фарбер мог стать начальником, я вдруг сталкиваюсь с тем, что по какой-то причине не желаю думать о нем плохо. Как раз в этот момент Разумовский появляется на сборке вместе со своим новым боссом. В белом халате Фарбер, кажется, выглядит ещё на несколько лет младше. Пока я смотрю на него, он приближается ко мне шаг за шагом. По пути останавливается и терпеливо слушает, пока зам знакомит его с некоторыми рабочими.

«Работа наша нынче устроена так, — жалуется один из клепальщиков, — что первые две или даже три недели делать нечего, зато в последние десять дней нагрузка просто бешеная».

«Как и везде», — уверяет Фарбер.

«Я вот, что предлагаю тогда: может быть, мы будем выходить на работу числа двадцатого. Пусть нам кольца к тому времени подготовят, чтобы мы могли все собрать. Как раз уложимся в десять дней, а то сидим, как дураки, без дела больше половины месяца».

В ответ Фарбер улыбается не очень искренне, скорее, только для того, чтобы показать, что он оценил шутку. В этот момент нам на контроль с магнита везут сразу три партии и готовятся подать ещё столько же. А это значит — завал!

Вижу, что Фарбер внимательно смотрит за движением тележки, и когда она останавливается рядом со столом контролеров, поднимает глаза. Соответственно, наши взгляды встречаются, и я пытаюсь безмолвно выразить свое недовольство. Улыбка на лице Фарбера превращается в усмешку. Глубоко вздохнув, я поднимаюсь со своего места и спешу на помощь контролерам.

Глава три

Кабинет директора находится на самом верхнем этаже. Туда каждый день к пяти часам поднимаются два представителя от каждого сектора: начальник производства и начальник отдела технического контроля. С тех пор как я первый раз оказалась в этой части административного корпуса, прошел почти год, но я все равно чувствую легкое волнение. Прайс — замечательный руководитель, и это я связываю с тем, что со всеми этапами производства он знаком не понаслышке. И внешне это хоть уже немолодой (директору не так давно исполнилось пятьдесят), но весьма приятный мужчина, умеющий договориться, кажется, с любым человеком в мире. Он обладает завидным терпением и умением не показывать идиоту, что он идиот.

Вот и сейчас, пока Тышлер излагает сущность своей «гениальной» идеи по модернизации старых станков, Прайс слушает его с непроницаемым видом, словно тот вовсе и не отнимает у нас всех драгоценное время. Я вот, например, могла бы уже прокрутить вращение у двух-трёх партий подшипников или внести данные о браке в отчет, который от меня ждет не дождется мой славный босс. Вместо этого, я вынуждена сидеть здесь и наблюдать за попытками Тышлера выдвинуться, показав себя перед директором этакой кладезю великолепных идей и потрясающих предложений. Меня сейчас может стошнить, глядя на это, кстати говоря.

У нас с Тышлером давние неприятельские отношения. Начиналась эта история примерно так: то была майская пятница тринадцатое. Отработав по двенадцать часов три дня подряд, я ушла на заслуженные выходные. За несколько дней до этого я решила, что терпеть такую работу, которую почти год выполняла в сепараторном секторе, больше не хочу, поэтому, проснувшись немного позже обыкновенного, поехала на завод.

В отделе кадров, спрашивая заявление на увольнение, я размышляла о том, что будет со мной дальше. Мне оставалось учиться ещё три с лишним года, а студентов, пусть даже и заочников, брать на работу никто не спешит. Но многочисленные ссадины на руках, образовавшиеся из-за постоянного контакта с заготовками сепараторов из бронзы и латуни, которые я обрабатывала голыми руками, не успевали заживать до того, как образовывались новые. Глядя на них, я понимала, что поступаю правильно.

Однажды я пробовала работать в перчатках, но появившийся откуда ни возьмись начальник производства по фамилии Тышлер заявил с надрывом в голосе:

«Ну, ты придумала! Работать в перчатках за этими станками не положено по технике безопасности. Если сверло зацепится за нитку и намотает её, то тебе оторвет руку».

Столь неблагоприятный прогноз ошарашил меня не больше, чем тон, которым он был сказан. Тышлер к тому времени давно имел репутацию того ещё урода, и однажды даже обвинялся в рукоприкладстве по отношению к женщине, годящейся ему в матери. Однако после многочисленных извинений, принесенных Эдмундом, конфликтная ситуация была улажена, а пострадавшая, к удивлению многих, продолжила работать дальше.

Мне, конечно, подобное отношение казалось дикостью, но, несмотря на исходившую от Тышлера угрозу, я его никогда особенно не боялась, поэтому спросила, как мне быть, если у меня болят руки от металлической стружки, которая впивается мне в кожу. Порою мне приходится расковырять место проникновения до крови, чтобы извлечь занозу.

«Ты знала, куда шла работать», — вот и все, что я услышала в ответ.

Будучи тогда ещё спокойным по натуре человеком, я, однако, буквально рассвирепела: швырнула сепаратор с такой силой, что он отлетел метров на пятнадцать и звонко ударился о пол. Затем я сняла перчатки, и демонстративно отбросила их в сторону, после чего, взяв другую заготовку взамен выброшенной, вернулась к работе, которая заключалась в том, что мне приходилось прогонять каждое отверстие на торцевой части полусепаратора специальным сверлом, чтобы заклепка при сборке подшипника вставлялась свободно.

Проследив за моей истерикой с ухмылочкой на лице, Тышлер сообщил, показав на валявшийся на полу, чуть искривившийся от удара полусепаратор:

«За это я вычту из твоей зарплаты».

Слова его я запомнила и поняла, что ко мне относятся, как к последнему дерьму. Припомнив, как ещё совсем недавно, тот же Тышлер обвинял меня в том, что я подделываю справки о сдаче крови в качестве донора, на основании которых не выхожу на работу, я окончательно утвердилась в своем решении, хотя альтернативы никакой не имелось.

Но то была пятница тринадцатое, в которую я вытащила свой счастливый билет. Мне предложили перейти в сектор А на должность контролера.

Кроме работы, которую я сразу полюбила всем сердцем, потому что страсть к всевозможным важным документам и их заполнению у меня с самого детства, здесь оказалось много других преимуществ. Я уже не ходила по горам грязной стружки, и моя одежда не пропитывалась насквозь запахом смазочно-охлаждающей жидкости. Здесь я носила белый халат и занималась нужным делом.

С обработкой колец для подшипника я никогда ещё не сталкивалась, поэтому разобраться в технологии мне предстояло с самого начала. На самом деле, думая об этом теперь, я понимаю, что мне очень повезло с наставниками. Их было две. Женщины средних лет, с обеими из которых я нашла общий язык, несмотря на то, что они очень отличались друг от друга. Тихая, спокойная Нина, которая всё воспринимает, как данность, долго терпит, а возмущение выражает лишь посредством широко открытых глаз. Нужно долго-долго испытывать её терпение, чтобы она хоть как-то дала понять, что рассержена. Алёна совсем другая. Меня всегда поражала её способность узнавать абсолютно все, что творится на разных концах завода. Общаться с ней порой сложно, но в основном — весьма познавательно, ведь именно от неё я многое узнала о руководстве нашего сектора.

Когда через полгода меня перевели на другое место, Алёна и Нина сошлись в одном:

«Скоро ты сделаешься незаменимой».

Если рассуждать без ложной скромности, так оно и вышло, и теперь, спустя три года, я уже могу составить собственное мнение об идее Тышлера. Вообще, в его проекте есть здравое зерно, но его нужно продумать должным образом и довести до ума. Но из Тышлера инженер так себе, поэтому из его уст план усовершенствования звучит, как несусветная чушь, что неудивительно, ведь в его обязанности уже пять лет входит только требовать от мастеров выполнения суточного задания и громко хлопать дверью под обещания урезать зарплату, если что-то идет не так. А теперь он решил блеснуть интеллектом перед директором, очевидно, потому, что его рабочее кресло под ним затряслось.

Подробнее о Тышлере, которого очень по делу зовут Эдмунд: высокий брюнет плотного телосложении. На днях ему исполнялось тридцать два. У него приятная внешность, и если с ним не разговаривать, то по первому впечатлению можно решить, что он даже приличный человек. А я, может, и не стала бы особенно высовываться, но тут директор спрашивает улыбаясь:

«У кого-нибудь есть какие-то вопросы?»

Понимаю, что не могу смолчать. Набираю воздуха в грудь, готовясь встретить яростное сопротивление, и интересуюсь:

«Понимает ли господин Тышлер, что предлагаемые им идеи по усовершенствованию невозможно претворить в жизнь, поскольку против этого восстают элементарные законы физики?»

Прайс принимается улыбаться ещё шире, и, развернув своё лицо в сторону Тышлера, внимательно следит за его реакцией. Такое ощущение, что директор просто соскучился по мало-мальски интересному зрелищу. Если бы существовала возможность, он наверняка заказал себе сейчас попкорн и колу.

«Боюсь, Ксения, — начальник сепараторного сектора не заставляет директора ждать слишком долго, — нам придется пренебречь законами физики, чтобы улучшить показатели».

В первые секунды мне кажется, что я ослышалась, но по тому, как самодовольно Тышлер оглядывает всех присутствующих, понимаю: он всерьез верит, что может, как маги из книг про «Гарри Поттера», изменить структуру или свойства вещества по одному взмаху волшебной палочки. С напускным выражением невинности на лице я интересуюсь:

«Да? В таком случае стоит спросить: нам нужно пренебречь всеми законами или только теми, которые мешают Вам в Ваших планах?»

Слышу, как слева от меня Фарбер прыскает от смеха, а Тышлер, замечая это, зло сверкает глазами в мою сторону. Я бы могла ещё что-нибудь прибавить, но мне уже совсем не хочется, да и Прайс решает вмешаться сам. Он говорит очень сдержанно, так, как будто и не собирался расхохотаться всего несколько секунд назад:

«Советую Вам, Эдмунд, пересмотреть некоторые пункты своего плана, в частности, тот из них, в котором вы утверждаете, что абразив в новом станке сможет обрабатывать поверхность более тысячи квадратных метров. Ни один алмаз, к сожалению, столько не продержится, а ведь, насколько мне известно, тверже вещества не существует, если Вы его, конечно, не открыли».

«Но мы сделали подсчеты, и оказалось, что за счет уменьшения трения можно продлить срок службы одного абразива почти втрое!»

Теперь понимаю, почему Тышлера, несмотря на наличие опыта, не поставили во главе сектора А, когда Пюрешку уволили. Остается надеяться, что Фарбер не такой дебил.

Иногда я обращаюсь к Тышлеру по имени, и это звучит более оскорбительно, чем если бы я напрямую назвала его, скажем, мудаком. Я произношу «Эдмунд», особенно выделяя «мунд» среди всех остальных звуков, так что сомнений в моем намерении съязвить в его адрес не остается. Но теперь его вместо меня так называет наш новый начальник сектора.

«Боюсь, Эдмунд, что если уменьшить силу трения между абразивом и обрабатываемой поверхностью, то полученную после обработки деталь забракует любая наша заводская лаборатория. Большинство изделий должны иметь десятый или одиннадцатый класс качества поверхности на дорожке качения, а по спецзаказам и вовсе двенадцатый. Как же вы собираетесь гарантировать наименьшую шероховатость при обработке, если даже при имеющемся проценте трения в одном случае из десяти мы не достигаем нужного результата, и приходится отправлять изделие на доработку?»

Какого черта? Такой вопрос я задаю сама себе, пока слушаю эту речь. Фарбер не только не немногословен, как могло показаться ранее, но ещё и обладает способностью предугадывать то, что собираюсь произнести я сама. По крайней мере, сейчас произошло именно так.

Звучит ужасно, но на самом интересном месте такого спора на грани фантастики, у меня начинает вибрировать телефон. Звонит Владлен. Как всегда, «вовремя». Хорошо ещё, что я отключила звук. Одними губами я прошу у Прайса разрешения выйти, и он кивает.

«Привет», — голос моего парня в трубке звучит довольно весело.

На заднем фоне слышно несколько голосов и женский смех.

«Ты где? — спрашиваю я. — И почему ты на работу не вышел, не расскажешь?»

Владлен работает в нашем секторе наладчиком на станках. Здесь, на заводе, мы и познакомились. Общались чуть больше года, а потом мне, видимо, надоела спокойная жизнь, поэтому я решила погрязнуть по уши в отношениях. Теперь разгребаю все возникшие камешки преткновения большой лопатой, но безуспешно.

«Я же говорил тебе, что возьму отгул, Ксюш. У Петька день рождения, и мы уехали за Волгу».

«Что?» — не верю я своим ушам.

В трубке молчание. Наверное, Владлен размышляет над тем, стоит ли ему повторять ранее сказанное или, если жизнь дорога, лучше не стоит.

«Сегодня последний день месяца, — напоминаю я, — и я заканчиваю поздно ночью. Ты не думаешь, что мог бы меня встретить?»

Я уже не могу стоять спокойно, поэтому начинаю расхаживать по коридору вперед-назад. Стараюсь разговаривать тихо, но внутри меня все кипит от злости, чувствую, что вот-вот сорвусь на крик.

«Ты просто обнаглел до предела! Не говорю уже о том, что вообще не должен был соглашаться идти куда-то без меня…»

«Но это день рождения Петька, Ксюш».

«Да хоть самого Папы Римского! И не смей называть меня Ксюшей — это отвратительно! Хотя тебе всё нравится именно такое — мерзкое и отвратительное. Взять хотя бы этих потаскушек, которые ржут во весь голос…»

«Это мои подруги, ты ведь знаешь. Мы дружим уже почти десять лет, так что ты не должна их так называть».

«Что? Ты мне ещё будешь указывать, как кого называть? Ничего я не знаю, кроме того, что ты пренебрег обществом своей девушки и обязанностями перед нею ради того, чтобы провести время с людьми подобного рода».

«Они мои друзья, Ксюш…»

От очередного произнесения моего имени в самой ужасной из его форм, у меня что-то переклинивает в голове. Я начинаю кричать, не заботясь о том, что нас могут услышать:

«Ещё раз назовешь меня так, я тебе голову в станок засуну! Пусть отшлифует тебе мозг, может, соображать начнешь. Короче, если ты сегодня меня не встретишь, можешь считать, что мы расстались».

Нажимаю на красную кнопку с надписью «завершить», и Владлен замолкает на полуслове. Ощущение того, что все наши некогда прекрасные взаимоотношения трещат по швам, разрывает мне сердце. Для меня действительно тяжело сойтись с кем-то достаточно близко, начать доверять. С Владленом вроде все складывалось неплохо, если не считать его непонятного желания проводить время со всеми этими неиспорченными интеллектом, лицемерными и противными женщинами. При одной мысли о них у меня мороз по коже.

Намереваясь вернуться на директорку, я несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю в надежде успокоиться, а затем направляюсь в сторону двери. В это самое время она открывается с такой силой, что я получаю приличный удар в лоб. Все происходит так быстро, что я даже не соображаю, какое из ругательств мне обрушить на кого-то столь неаккуратного.

Открыв глаза, обнаруживаю, что нахожусь на полу. Голова раскалывается не только в том месте, куда пришелся удар, боль разносится по всей лобной доле, перетекая в затылочную часть.

«Господи, вы же так девчонку сделаете похожей на вас! — слышу я знакомый голос и резко оборачиваюсь на его звук, отчего боль отдается с удвоенной силой. — Станет такой же… на голову… не в себе, короче!»

Руководитель группы представителя заказчика, то есть Министерства обороны, Назаров явно хотел выразиться гораздо более жестко, но, заметив Прайса, который тоже вышел в коридор, чтобы посмотреть, что случилось, осекся и заменил выражение на более подходящее для сложившейся ситуации.

«Ты в порядке, Ксения?» — спрашивает Назаров, помогая мне подняться на ноги.

«Голова болит», — отвечаю я коротко.

«Кто-то очень торопился покинуть мой кабинет, — объясняет директор, смотря при этом на одного из присутствующих, — правда, Кирилл Витальевич?»

Кириллом Витальевичем он называет начальника сектора С, по виду которого сложно предположить, что он может толкнуть дверь с такой силой. Но, развеивая все сомнения, Онорин произносит:

«Прости, я не знал, что ты стоишь здесь. Идем со мной в сектор, я тебе холодненького приложу ко лбу».

«Ну, уж нет, я вам больше Ксению не доверю!» — Назаров тянет меня за предплечье и уводит в сторону своего кабинета, расположенного в другой части здания.

Пройдя несколько шагов вперед, я поворачиваю голову и показываю Онорину язык. Он смеется, а вот стоящий рядом с ним Фарбер поджимает губы. Интересно, это признак чего? Неодобрения? Злости? Жалости?

Строго говоря, кабинет, в который меня ведет Назаров, ему не принадлежит. Обычно там сидит его босс. Но сейчас тот в отпуске, который у них, у военных, длится немногим больше, чем у нас, и Назаров остался исполнять обязанности вышестоящего лица.

Мы проходим в огромный полупустой кабинет. Рабочий день закончился в пять часов, но Назаров в последний день остается с нами всегда до победного конца. Дверь в отдаленное помещение, где, собственно, и находится рабочее место полковника Тимонова, закрыта, и Назаров, приложив палец ко рту, поясняет:

«Спит».

Не сразу понимаю, о ком речь. Только когда мы проходим в дальнюю дверь, я вижу, как на двух сдвинутых креслах лежит Карина, укрытая легкой ветровкой. Её длинные русые волосы спадают с импровизированного ложа и почти касаются пола. Она кажется особенно прекрасной, когда спит, если забыть, что сегодня последний день месяца, и забивать реестры на отгрузку продукции в отдел сбыта кому-то будет необходимо, причем в ближайшее время. Словно заметив непонимание на моем лице, Назаров поясняет:

«Я разбужу её минут через двадцать, максимум — полчаса. Всю ночь нехорошо себя чувствовала, да и родители приехали поздно, так что ночка выдалась неспокойная».

Понимающе киваю. Тут Карина шевелится, и я начинаю опасаться, не разбудили ли мы её своим перешептыванием раньше времени. Но она, не просыпаясь, пытается плотнее закутаться в ветровку.

«Замерзла», — заключает Назаров и тут же достает из шкафа свою форменную одежду.

Кажется, это называется китель или как-то так. Я плохо разбираюсь в подобных вещах, и вообще всё, связанное с военным делом, мне чуждо. Но Назаров мне нравится, и когда я смотрю, как он возится со спящей Кариной, я окончательно убеждаюсь, что забота — это то единственное преимущество, которое можно извлечь из отношений. Если встречаться и выходить замуж имеет смысл, то только из-за таких вот моментов. Помнится, раньше и мы с Владленом заботились друг о друге, теперь же его интересуют только друзья и гулянки с ними. Мне же не осталось ничего другого, кроме как полностью погрузиться в работу.

«Сейчас я дам тебе что-нибудь», — убедившись, что теперь Карина защищена от холода и сквозняков, Назаров открывает, наконец, холодильник и достает оттуда банку колы.

«Приложи к голове, иначе может появиться синяк, — предостерегает он, — ну, Витальич дает, конечно!»

Витальич — так ласково он называет Онорина. Я беру холоднющую алюминиевую банку и прикладываю к месту удара. В это время Назаров открывает небольшой шкафчик, и достает оттуда бутылку «Bacardi» и пару одноразовых стаканов, которые тут же наполняет ромом почти наполовину. Добавив к рому колу, Назаров протягивает один стакан мне. Заметив мой недоуменный взгляд, он поясняет:

«Для расширения сосудов».

Я не возражаю, и делаю несколько небольших глотков. Кола действует смягчающе, а ром только слегка обжигает горло, что мне даже нравится. Чувствую, что внутри становится теплее и как будто бы немного светлее и радостнее. Назаров улыбается, глядя на меня. Свой коктейль он давно уже выпил.

«Нужно идти, — напоминаю я не слишком охотно, — последний день ведь».

«Допей сначала. И приходи ещё. И это… когда пойдешь, документы на изделие «П» прихвати с собой».

«Изделие «П»?» — переспрашиваю я, хотя отлично слышала. Просто не могу поверить, что Назаров согласен принимать эти подшипники.

«Ну да, — руководитель военных кивает, — надеюсь, там все готово?»

Мне повезло, что, по неизвестной причине, я решила послушать Фарбера, несмотря на собственное мнение, и к настоящему моменту комплекты документов на обе партии действительно готовы.

«В лучшем виде», — отвечаю я и опрокидываю стакан.

Мои ноги чуть подкашиваются, когда я поднимаюсь из кресла. Либо алкоголь ударил мне в голову, либо у меня сотрясение. Но мне уже почти все равно и на то, и на другое.

«Это завод, детка, — говорю я себе по дороге в сектор, — здесь «выпить» и «выжить» — это одно и то же».

Глава четыре

После десяти часов вечера, когда приемка продукции военным представительством подходит к концу, все значительные события происходят на упаковке. Главный вопрос, который крутится в голове у каждого, начиная от простой упаковщицы и заканчивая заместителем директора по производству Литвака: успеем или не успеем мы упаковать все подшипники и вывезти их в сбыт до двенадцати часов ночи? Дело в том, что в полночь все склады закрываются. Таков приказ Управляющей Компании, которая диктует нам свою волю из столицы. Обмануть систему не удастся, поскольку вся она компьютеризирована, и на каждой накладной проставляется дата и время вплоть до минуты.

Неудивительно, что мы все торопимся. Кажется, все руководство сектора сбежалось сюда упаковывать подшипники. Я не смогла спокойно смотреть, как все суетятся, и вот теперь стою рядом с Фарбером и запихиваю плоды нашей трудоемкой работы, предварительно завернутые в полиэтиленовые пакеты, в картонные коробочки. Упаковывать подшипники необходимо плотно, чтобы они не двигались из стороны в сторону.

Удивительно, что Фарбер тоже решил поучаствовать. Прежние начальники сектора всегда находили себе занятие важнее. Мы стоим близко друг к другу, и я могу посмотреть ему в лицо и попытать понять, доволен ли он собой или нет. Поведение его не изменилось. Он размеренно, ни медленно, ни особенно быстро, занимается тем же, чем и я, не произнося ни слова.

«Сдача сегодня пятнадцать триста!», — сообщает Карина.

Она уже давно проснулась, подготовила реестры и посчитала стоимость всех принятых сегодня подшипников. Пятнадцать триста — это пятнадцать миллионов триста тысяч на всякий случай. Разумовский, упаковывающий другую партию за соседним столом, присвистывает от удивления.

«Ничего себе!»

Он обменивается шуточками о том, какое лицо будет у Онорина, когда они встретятся в сбыте. Он ведь так гордился тем, что взял задание на одиннадцать миллионов, тогда как у нас было только восемь с половиной. Но тут Фарбер произносит довольно громко, явно обращаясь к Карине:

«Подожди! Включим ещё изделие «П».

«Изделие «П»? — переспрашивают по очереди Разумовский, Шафров и мастер упаковки Валерия, зелено-карие глаза которой расширяются от ужаса.

Мне понятна её растерянность — номерные подшипники, к коим относятся обе партии изделия «П», упаковывать особенно трудно и долго, поскольку их придется ещё раскладывать по номерам и сверять по приложениям.

«Почему у нас всё делается в последний момент? — ворчит Валерия себе под нос, но все её, конечно, слышат. — И когда они поступят, интересно? Время уже почти половина одиннадцатого!»

Тут, как будто уловив всеобщее недовольство, на упаковке появляется Инга. У неё в руках, судя по размерам приложений, столь долгожданные документы. Пока она раскладывает их по пакетам, а я размышляю о том, когда и как Фарбер смог договориться о том, что изделие «П» будет сегодня принято.

«Остальное уже все развешано?» — спрашиваю я.

«Да», — отвечает Инга.

«Тогда можете идти».

Она расцветает на глазах, и, переодевшись за считаные минуты, покидает упаковку пулей. Смотрю ей вслед и думаю над тем, что не хотелось бы и мне так относиться к работе — думать только о том, когда можно будет с неё свалить.

Все профессиональные упаковщицы набрасываются на изделие «П», и мы с Фарбером остаемся за столом одни. Мы давно уже совершаем одинаковые действия в одном и том же темпе, но теперь это становится ещё более заметным. Неизвестно почему, но вдруг я вспоминаю сегодняшний подслушанный разговор. Надо же, он оказал на меня большее действие, чем я могла предположить.

«Так, с двести восьмыми покончено, — объявляю я Валерии, когда закрываю последнюю коробочку, — что дальше?»

«Ну, посмотри, что там на сетке. Ты все знаешь сама! Не отвлекай меня».

Закатываю глаза, подхожу к сетке, на которую смазчицы кладут подшипники, после того, как окунают их на несколько секунд в ванную с ингибитором. Там лежит какая-то мелочь, по виду похожая на семь миллионов сто третьи или семь миллионов сто вторые. Их море. То же видит и Фарбер. Он уже открывает рот, чтобы что-то сказать или спросить, но я спешу его успокоить:

«Они упаковываются на автомате. Помогите мне перенести сетку туда ближе».

Фарбер кивает, и, хоть без некоторого недовольства — что неудивительно, ведь сетка вся промаслена, и не запачкаться, прикоснувшись к ней, невозможно — помогает мне передвинуть партию, чтобы мы могли заняться теми подшипниками, что находятся снизу. Это пятьдесят шесть семьсот пятые — ручные, и, к большой нашей с Фарбером общей радости, их совсем немного.

«С изделием «П» вышло шестнадцать миллионов семьсот тысяч», — объявляет Карина теперь уже конечный результат.

И снова всеобщее ликование. Шафров обнимает меня за плечи, и я вижу, что Фарбер доволен. Он улыбается этакой задорной мальчишеской улыбкой, которую, когда он серьезен, сложно даже вообразить на его лице.

«Осталось только успеть выехать, — замечает он крайне деловым тоном, — так что не расслабляйтесь».

И все действительно возвращаются к работе. Можно только удивляться, откуда у нас у всех столько энергии? Мы пришли на завод к семи утра, а сейчас время уже почти одиннадцать вечера, и я, например, не ощущаю усталости, только какое-то необъяснимое воодушевление от мысли, что мы сегодня постарались на славу.

Последние сомнения в успехе отпадают, когда я вешаю на уже готовые, собранные ящики паспорта, и Толик, который работает здесь, на упаковке, с нашим инженером Саровым, пришедшим с остальными на помощь, забивают их. Они делают это в мгновение ока, так что можно уже не бояться, что мы не успеем. Пока Валерия разбирается с охраной, проверяя реестры на отправку, я выхожу в коридор. В ворота не так давно въезжал автобус, который увозит продукцию, поэтому они не заперты. Вечерний воздух манит, будто уговаривает меня выйти, и я с удовольствием отмечаю, что совсем скоро я смогу это сделать.

Удостоверившись в том, что моя помощь и подпись более никому не нужна, я ухожу в свой кабинет, чтобы переодеться. Телефон молчит, и молчал всё это время, но слабая надежда на то, что Владлен соизволит меня встретить, остается. Я даже не буду портить сегодняшний вечер, пронизанный насквозь ароматом успеха, какими-либо разборками, ведь то, что мой благоверный покинет своих любимейших друзей и придет встреть меня само по себе большой шаг. Значит, наши отношения для него хоть что-то да значат. С такими мыслями я меняю свою рабочую одежду на серую водолазку и джинсовый сарафан.

На проходную я иду улицей. Тут почти не пахнет смазочно-охлаждающей жидкостью, и в придачу ко всему ветер продувает одежду насквозь, что после недавней погони за сдачей, от которой было невыносимо жарко, так приятно.

«Всё? — спрашивает меня на проходной сотрудница службы охраны, когда я подаю ей вещи на осмотр. — Как успехи?»

«Вполне неплохо», — сдержанно отвечаю я ей.

Она улыбается, ведь завтра ей будет, о чем поговорить с подругами по работе. Даже моего малоинформативного ответа им хватит для того, чтобы сделать вывод о том, что сектор А в этом месяце справился лучше всех, и в течение всего одного-двух часов новость разойдется по самым отдаленным уголкам завода. Так здесь всё устроено.

Смотрю на часы — 23:15. В случае чего, успеваю на метро. Идти одной до него мне совсем не хочется, но выйдя на улицу, я не обнаруживаю там никого, ни одной живой души. У меня вырывается легкий смешок: очень изящный способ прекратить отношения, ничего не скажешь. Несколько минут я стою возле крыльца, растерянная и подавленная. Проносится куча мыслей, начиная от анализа последнего нашего с Владленом разговора и заканчивая тем, какими способами можно было бы завтра ему сделать так же неприятно, как сегодня он сделал мне.

Наконец, начинаю двигаться по направлению к метро. Все-таки воздух великолепен, не зря я так люблю вечера с их искусственным освещением, успокаивающим и освобождающим. Чудесное время суток, когда окружающие предметы надежно спрятаны от того, чтобы узнавать их несовершенства. Возможно, так и с людьми — ближе к ночи они часто кажутся нам идеальными. Не так заметны их морщинки на лице, не так явно они раздражаются — сказывается скопленная за день усталость. В общем, они расслаблены и спокойны, и способны нравиться сильнее. Но утро всё портит.

Замечаю, что со мной поравнялся автомобиль терракотового цвета, взглянув на опознавательные знаки которого, я понимаю, что это BMW. До настоящего момента никогда его не видела. Я абсолютно уверена, потому что такой прелестный автомобиль непременно сохранился бы в моей памяти. Несмотря на то что я одна иду по дороге ночью, а рядом на одной скорости со мной едет какая-то машина, мне совсем не страшно. Ну, то есть, конечно, едва заметное чувство тревоги посещает меня, но не столь отчетливое, какое можно было бы ожидать от главной паникерши этого города.

Ближнее ко мне боковое стекло медленно опускается, и моему взору предстает остроносый профиль Онорина.

«Ксения!» — вопит он радостно, словно мы с ним не виделись по меньшей мере вечность. Нас разделяет больше двадцати метров, но я и так чувствую запах алкоголя. Видимо, в гости к Назарову он сегодня наведывался не раз.

«Ксения, давай мы тебя подвезем!»

Кирилл Витальевич уже наполовину вылез из окошка, и я едва могу сдерживать себя от смеха, глядя на то, как он, веселый и довольный, уговаривает меня. Качаю головой из стороны в сторону, желая, чтобы меня убеждали дальше.

«Я же тебя сегодня чуть не убил, — заявляет Онорин, — позволь мне искупить свою вину!»

Тут за плечо его хватает Фарберовская рука. Новый начальник резко и даже грубо тянет своего коллегу обратно в салон автомобиля со словами:

«Да успокойся ты уже!»

Фарберу, наверное, тоже стоило выпить, чтобы у него серьезности немножко поубавилось. Сейчас он, похоже, думает, что Онорину стоит искупать свою вину самостоятельно, а не прибегать для этой цели к чужим услугам в качестве водителя. На месте нашего начальника я бы давно перестала плестись вдоль обочины и поехала на нормальной скорости, несмотря на протесты сидящего рядом пьяного Онорина. Но все происходит не так. Фарбер резко тормозит и выходит из машины. На его лице я замечаю бесконечную усталость.

«Мы так и до утра не доедем», — прогнозирует он, хватая меня за запястье и таща за собой до авто.

«Эээй!» — возмущенно кричу я, но на мои протесты не обращают внимание.

Онорин ликует, даже хлопает в ладоши, пока меня буквально протаскивают мимо его открытого окошка.

«Это что похищение?» — интересуюсь я, хотя и не совсем осознаю, к чему задала подобный вопрос, на который знаю ответ.

Усадив меня на заднее сидение, Фарбер отвечает прежде, чем закрыть дверцу:

«Очень маловероятно».

Мне остается только усмехнуться и откинуться на спинку. Со всеми этими событиями мне уже не так обидно, что Владлен меня не встретил.

Глава пять

«Он дождется, что я убью его», — обещает Давид вполне обыденным тоном.

Наверное, многие братья произносят такие слова, когда узнают, что их сестру обидел молодой человек, но, готова поспорить, что мой выглядит убедительнее остальных, так как в руках у него мощнейшая мультикалиберная «Accuracy International», из которой он целится во что-то, по очертанию напоминающее бутылку из-под шампанского. Она — если, конечно, это она и есть — находится на таком расстоянии, что кажется лишь расплывающейся точкой в пространстве.

«Где ты, кстати, взял эту дорогущую игрушку?» — спрашиваю я не без некоторой зависти.

Мне самой страсть как хочется подержать в руках что-то такое же легендарное, но для оружия подобного сорта я, по мнению Давида, слишком неловкая.

«Один кент заказал из Новосибирска. Завтра прилетит за ней, так что решил вот опробовать. А у тебя осталось время для того, чтобы решить, что твоему драгоценному Владленчику пришла пора отправиться к праотцам».

Давид нажимает на курок. Раздается характерный звук разбитого стекла, означающий, что пуля достигла цели.

«Ничего он не драгоценный, — бормочу я, — и вообще негоже из такой винтовки по бутылкам стрелять…»

Поняв, как именно можно трактовать сказанное, резко замолкаю, но Давид уже развернулся и смотрит на меня с лукавой улыбочкой.

«Так я о том же и говорю, сестричка. По бутылкам нельзя, значит… короче, ты согласна, да? По рукам?»

Вместо ответа я закатываю глаза и корчу недовольную гримасу. Давид медленно убирает винтовку, не дав мне даже подержать её в руках.

Мне было лет шестнадцать, когда Давид стал увлекаться огнестрельным оружием. Он тогда учился на втором курсе университета, и как раз поступил на военную кафедру. Там-то первый раз и взял в руки автомат, и с тех пор ружья и винтовки составляют главный интерес его жизни. Говорить о них мой брат может днями и ночами, недаром оружейный магазин, который семья открыла недавно, пользуется бешеной популярностью. Вот даже из Новосибирска поступают заказы.

Владлен не звонит мне уже четвертый день, и я чувствую себя странно. Это первый раз с начала наших отношений, когда мы не общаемся столь длительное время. Естественно, сама я тоже не проявляю инициативу. Даже редко думала о нём эти дни. На работе я была слишком занята отчетами и беседами с Валерией, у которой недавно произошло несчастье в семье, а на выходные вот приехала к брату в загородный домик.

После того как Давид оставляет винтовку дома, поставив её в свою огромную пирамиду к остальному оружию, мы идем с ним гулять по лесу. Проходим знакомым нам с детства путем мимо других домов, совсем не похожих на наш. Какие-то выглядят как рыбацкие хижины из соломы или непрочного дерева. Ясно, что хозяева или вовсе не бывают в них, или приезжают пару раз в месяц, чтобы вначале посадить, а затем собрать урожай. Другие дома, наоборот, напоминают дворцы — в таком не побрезговал бы, наверное, жить и какой-нибудь член императорской семьи. Мимо одного из таких архитектурных шедевров мы проходим каждый раз по пути к Волге. В будке на территории здесь обычно дремлет собака, такая огромная и ужасно породистая. Едва заслышав чьи-то шаги, животное пробуждается и обдает окружающее пространство невероятно громким лаем.

«Ой, да заткнись ты уже!», — произносит Давид строгим тоном, и собака, гавкнув ещё пару раз для приличия, удаляется обратно в конуру.

«Она уже тебя по голосу узнает», — замечаю я, когда мы поднимаемся по лестнице.

«Пора бы уже и нюх в дело пустить, — ворчит брат, — глупое животное».

Преодолев все ступени лестницы, мы оказываемся на мосту, перекинутому через наш огромный овраг и ведущему в дубовую рощу. Дойдя до середины, останавливаемся, чтобы насладиться видом. Давид ничего не говорит, молчу и я. Он наверняка думает о своих любимых винтовках и антикварных ружьях, отметивших двухвековой юбилей. В его коллекции чего только не сыщешь! Я не против, что сейчас, когда мы идем вместе, и я держу его под руку, мой брат думает о чем-то стороннем, ведь в такие моменты он действительно счастлив.

Хорошо, что сегодня не так уж жарко. Солнце заслонено огромной тучей, из-за которой все вокруг имеет сероватый оттенок. Воздух наполнен предвкушением дождя, что особенно ясно ощущается, когда мы шагаем мимо широких дубов, листва на которых пожелтела лишь по краям, но по большей части осталась зеленой. Когда смотришь на крону этих великанов снизу вверх, кажется, что они упираются макушками в самое небо. И эта оптическая иллюзия не становится менее прекрасной от осознания того, что на самом деле все не так.

«Все равно он тебе совсем не подходил», — вдруг прерывает наше взаимное идиллическое молчание Давид.

Ну вот, получается, он думал вовсе не о чем-то стоящем, а о наших отношениях с Владленом. Как-то грустно. Не нужно было мне впутывать брата в свои проблемы в отношениях.

«Наверное», — только отвечаю я.

Мы переходим с одной тропинки на другую, взбираемся на небольшой холм, откуда уже видны дома, построенные на самом берегу Волги. В отличие от тех, что стоят на нашей линии, эти здания не отличаются разнообразием. Все они сложены из кирпича спокойного бежевого цвета. Выглядят весьма солидно. Если повернуть налево и пройти около ста-ста пятидесяти метров вдоль берега, то можно увидеть новенькие таунхаусы. Глядя на них, хочется верить, что люди, поселившиеся здесь, на самом берегу этой широченной и красивейшей реки станут хоть чуточку счастливее оттого, что из окон их жилища открывается столь великолепный вид.

Наконец, мы оказываемся на береговой линии. Давид быстро скидывает свои кеды прямо вместе с носками и заходит в воду по щиколотку. Как и я, он предпочитает обездвиживающе ледяную воду, и уже в мае открывает купальный сезон.

«Заходи тоже! — зовет меня брат. — Здесь здорово!»

Несмотря на то что сегодня пасмурно и ветрено, на пляже все-таки присутствует человек двадцать. Одна компания жарит шашлыки и мучает гитару, другая — играет в какую-то настольную игру, которая на деле прекратилась в наодеяльную или в напесочную — это уж как посмотреть.

«Идеееем!» — кричит Давид, и плескается водой в мою сторону водой.

Несколько капель достигают цели. Такие ледяные, что дух захватывает.

«Неееет, спасибо», — я хитро улыбаюсь и делаю несколько шагов назад.

Кажется, я наступаю на что-то, но почти не обращаю внимания, и продолжаю стоять так, пока очень знакомый мужской голос не предлагает:

«Может, соблаговолишь сойти с моей ноги?»

Оборачиваюсь. Экстремально близко от меня оказывается плечо Фарбера. Опускаю глаза вниз и вижу, что действительно топчу его левую ногу своей пяткой.

«Извините».

Снова отхожу назад, как раз туда, где меня уже ждут мокрые и холодные ладони Давида, которыми брат обхватывает мое и без того продрогшее тело. Фарбер с интересом наблюдает за нами, и когда я перестаю визжать, они с Давидом некоторое время просто стоят и смотрят друг на друга. Наконец, Давид протягивает руку и представляется:

«Давид Канкрин».

У нас с ним разные фамилии, но новому начальнику явно это имя должно что-то говорить, потому что Давид, помимо того, что неплохо ведет дела в семейном оружейном магазине, ещё и занимает должность начальника складов в отделе сбыта. Они до сих пор не были представлены друг другу только потому, что брат в очередном отпуске. Он всегда идет отдыхать таким образом, чтобы захватить половину августа и половину сентября, и меня каждый год разбирает жгучее чувство зависти по этому поводу, поскольку мне, несмотря на то, что я какой-никакой руководитель, не разрешается брать отпуск тогда, когда захочу.

Фарбер бросает на мокрую ладонь подозрительный взгляд, который сложно описать. Таким, наверное, судьи озирают особо опасных преступников. Затем все-таки следует рукопожатие и ответное представление:

«Роберт Фарбер».

Ба, его зовут Роберт. Имя-то какое! Ловлю себя на мысли, что всю неделю не называла его ровным счетом никак, если не считать обращением то моё возмущенное «эй», когда он усаживал меня в машину.

Спешу сообщить, что тогда все тогда закончилось подобающим образом. Онорин поймал на какой-то радиостанции песню группы «Сплин», и мы с ним, как самые подвыпившие, начали выкрикивать про то, что нужно гнуть свою линию, и что горят огни, сверкают звезды и все такое — как это обычно бывает у Васильева. Уже на припеве Фарбер, помнится, прибавил газку, а Онорин сообщил, что я живу в районе ТЦ Вилла, и новый начальник глубоко вздохнул, выражая огромное огорчение по поводу того, что отделается от нас обоих ещё нескоро. Меня высадили прямо у подъезда.

Настроение было замечательное, и чтобы укрепить его, я посмотрела ещё серию «Декстера» перед тем, как лечь спать. Странный выбор, согласна, но этот сериал порой радует неимоверно.

Во сне в ту ночь я видела Назарова в его военной форме, на которой были навешаны ордена за доблесть и отвагу. Мы все поздравляли его с наградами, а он скромно заявлял, что он здесь ни при чем, всё благодаря Карине.

Следующие три дня мы с Фарбером толком и не виделись, а сейчас он неожиданно вырос как из-под земли, то есть из-под песка, да ещё и недовольный какой-то.

Глава шесть

Учитывая удрученное состояние начальника сектора и крайнее нежелание моего брата общаться с кем-либо из коллег с завода во внерабочее время, оба принимаются оживленно обсуждать проблемы, возникающие при оформлении документации на передвижение продукции из сектора в отдел сбыта и наоборот.

«Уже в мой первый рабочий день, — высказывает недовольство Фарбер, — меня забросали этими «эмхашками», так что за стопкой бумаги на моем столе меня самого видно не было».

Определенно, он имеет в виду документы по форме «МХ», посредством которых подшипники проносят или провозят мимо службы охраны.

«Между прочим, на таких бумагах ставится две подписи», — вмешиваюсь я, намекая на то, что также имела дело с той же кучей, но вот стою и молчу, а кто-то жалуется, как маленький.

«Разумеется, — соглашается Фарбер, — но у одного из этих двоих в подчинении находятся сто человек, а у другого — двадцать с небольшим».

Уже все подсчитал. Мне хочется заметить, что, как ни крути, один из нас — девушка, но я решаю первой прекратить выяснять, кто страдает больше, поэтому просто качаю головой в знак несогласия. Возникает неловкая пауза, во время которой мы с моим оппонентом смотрим друг на друга с явным взаимным недовольством.

«А у нас здесь неподалеку дом», — сообщает Давид и показывает в ту сторону, где действительно находится коттедж, который, впрочем, принадлежит его семье, но не мне.

«Отличное место», — Фарбер одобрительно кивает, но через мгновение, словно полностью расшифровав фразу, переспрашивает:

«У вас?»

«Ну да, — быстро подтверждает Давид, — а вы так, приехали отдохнуть?»

«Типа того», — на этот раз Фарбер отвечает весьма неохотно.

По тому, как он переводит взгляд с Давида на меня и обратно, я понимаю, что этот болван решил, что Давид — мой парень. Отсюда и недовольство — наверняка он ярый противник служебных романов.

И опять эта давящая тишина. Похоже, никого из нас троих не назовешь мастером поддержания бессмысленных разговоров. Тут кто-то из компании мучителей струн кричит:

«Дэйв! Здорово!»

Мне приходится повернуться, чтобы посмотреть на кричащего, коим оказывается не кто иной, как Шафров. Дэйв — так некоторые называют брата, что ему почему-то нравится. Оказывается, Фарбер вырос не из-под земли. Господи, неужели он тут половину завода собрал? А если собрал, то зачем от них отделился? Чтобы я ему на ногу наступила?

Давид машет рукой и делает мне знак, что теперь стоит подойти поздороваться. Наверняка наше странное общение привлекло внимание компании.

«Вы уже поздравили Роберта с днём рождения? — спрашивает Шафров, пожимая брату руку. — Если нет, то у вас есть прекрасный шанс! А у нас тут сплошь архитекторы да дизайнеры собрались. Как ни крути — бонема».

«Богема», — поправляю я, и один из её представителей давится пивом от смеха.

«Да, неважно», — заявляет Шафров, махнув рукой.

Своим пьяным выговором он по очереди представляет нас всем присутствующим, а их, в свою очередь, нам. Некоторых я уже встречала на заводе, но четыре человека оказались мне неизвестны. Они-то, видимо, и представляли собой так называемую бонему. Остальные две девушки составляли особую категорию — «жены руководства», а если точнее, — Шафрова и Разумовского. Этих дам я пару раз встречала на корпоративах. Просто удивительно, что Фарбер так быстро со всеми сдружился… снова у меня не могут не возникнуть подозрения, что он чей-то сын, внук брат или типа того, и что место под Пюрешкой расчищали специально для этого типа.

«Ты тоже, Глебчик, у нас архитектор в плане сотворения какой-нибудь фигни», — мой брат садится рядом с Шафровым на поваленное, надеюсь, что не специально для задницы зама по техчасти, дерево.

Женские имена я никогда не запоминаю, а вот парня по имени Енисей выветрить из памяти не так-то просто, тем более что внешность у него специфическая, дизайнерская, так сказать. Он нравится мне, поскольку очень отличается от тех, с кем я общаюсь обычно. Я даже прощаю ему его чудовищное по своей отвратительности «Я найду твои следы. Иду! За тобой».

Довольно быстро мы начинаем общаться так, как будто давно знакомы, и только Фарбер остается невеселым. Оказывается, не только я одна замечаю это. Одна из девушек вдруг поднимается со своего места, подходит к нему и обнимает. Ростом она ещё ниже меня, поэтому ей приходится порядочно потянуться на цыпочках, чтобы достать до его шеи и обхватить её руками. Внезапно ловлю себя на мысли, что слишком уж открыто наблюдаю за этой парочкой, но отвожу взгляд не сразу — такими милыми они оба мне кажутся.

«А пойдёмте все к нам! — вдруг предлагает Давид. — Возьмем ещё выпить, поиграем в монополию. В доме есть бильярдный стол для любителей и еда там какая-то должна быть».

«И бассейн, — добавляю я, — не забывай про бассейн, все приходят к нам из-за бассейна».

Раздается всеобщий смех, хотя я и не думала шутить. Так часто бывает. Шафров, видимо, вместе со своим коньяком довели моего брата до того, что ему вдруг приспичило веселиться. Посмотрев на Енисея с озорным блеском в глазах, Давид добавляет:

«Караоке можно включить», — и вызывает новую порцию смеха.

Не знаю, что стало определяющим моментом: наличие у нас бассейна или караоке, но никто не высказывается против того, чтобы перенести веселье метров на триста от Волги, туда, где вид не столь живописен. Хотя это безусловно, должно было бы стать огромной утратой для людей от искусства. Я иду впереди всех, чтобы успеть спрятать ружья до того, как до них доберутся наши уже не очень трезвые гости.

Быстро проверяю смазку на оружии, и уже собираюсь закрывать дверцу так называемого шкафа, который представляет собой нишу в стене, как на пороге нашего сарая появляется Фарбер.

«Я так понимаю, видеть это мне не полагалось?»

Ничего не отвечаю. Спокойно закрываю дверцу, вещаю замок, а ключ кладу в карман.

«У вас даже в сарае можно с удовольствием пожить», — выдает гость, оказывается, он тоже умеет делать комплименты.

«Все-таки в доме будет удобнее», — парирую я.

«Твои?» — Фарбер показывает рукой в сторону оружия.

«Нет, брата».

«Брата?»

«Да, того, самого Давида Канкрина. Он брат, а не то, что вы там себе подумали».

По тому, как Фарбер смущается, понимаю: подумал-то он как раз, что раз дом наш, мы живем здесь вместе как парень с девушкой. С раздражением в голосе добавляю:

«Все мы чьи-нибудь братья или сестры, дочери или сыновья…»

У меня не имелось причин сомневаться в догадливости Фарбера, но то, что сейчас он мгновенно разгадывает смысл сказанных мною слов, мягко говоря, удвляет.

«Блата у меня никакого нет, — резко отвергает он все мои предположения, которые так и остались невысказанными, — с Третьяковым и Разумовским я учился вместе в универе, поэтому давно знаем друг друга. Всё? Больше никаких проблем?»

Не дождавшись ответа, Фарбер разворачивается и уходит в дом. Если уж на то пошло, то у меня проблем не было. И вообще, какая ему разница, что я о нем думаю?

Глава семь

Решив особенно не мудрить, принимаюсь стряпать бутерброды буквально из подручных материалов. К счастью, именно по закускам я спец. Знаю, куда, что и как подать, чтобы было не только вкусно, но и радовало глаз. За нарезанием второго по счету огурца меня застает та девушка, которая обнимала Фарбера на берегу. Как бы ни старалась, не могу вспомнить её имени. Когда я поднимаю глаза, она улыбается открытой улыбкой, на которую невозможно не улыбнуться в ответ.

«Он всегда такой на днях рождениях, — произносит девушка, хотя я её ни о чем не спрашивала, — особенно на моих».

Могу только подозревать, что она имеет в виду. Наверное, ей неловко от того, что её парень — а я полагаю, они встречаются — ведет себя столь отчужденно.

«Всё в порядке», — уверяю я, вспомнив, что минут пятнадцать назад, в сарае он даже пытался быть любезным, пока я всё не испортила.

Огурцы подходят к концу, а я всё ещё понятия не имею, как зовут мою собеседницу, из-за чего чувствую себя скованной. А она принимается нахваливать окрестности:

«Я обожаю природу, и мне нравится, что наш город изобилует зеленью. Можно вот так уехать на небольшое расстояние, и ты уже оказываешься в лесу. Про Волгу, пляжи я вообще молчу. Столько красивых видов. Помню, когда я приехала сюда и только поступила в универ, город мне не очень понравился. Какой-то старый, потертый, как мамины джинсы времен расцвета популярности «Битлз». Но курсе на третьем начали выезжать с группой за город, писать на пленере, и я с первой же поездки переменила точку зрения».

«Откуда ты приехала?» — мне вдруг и в самом деле становится любопытно.

Девушка машет рукой куда-то за мою спину и произносит название места, о котором я никогда раньше не слышала.

«Это в Мордовии, — поясняет она, — недалеко от меня и Роберт жил, тем удивительнее, что познакомились здесь, правда?»

Мне нравится, как эта девушка разговаривает со мной: словно мы школьницы, и она новенькая в нашем классе. На новом месте ей многое кажется восхитительным, о чем она тут же сообщает. Обычно люди не столь открыты, и предпочитают не произносить своих мыслей вслух. Думаю, они так делают, чтобы защитить себя, но на деле выходит по-другому — чем меньше мы скрываем, тем надежнее защищены. Я, например, предпочитаю, чтобы окружающие знали обо мне как можно больше, поскольку если они не знают, то начинают придумывать, а это порой превращает жизнь в череду неловких оправданий, бессмысленных диалогов и вообще делает тебя объектом пристального внимания всех и вся.

А ведь во мне нет ничего загадочного. Я — Ксения, мне двадцать три года, у меня есть единоутробный брат и родители, с которыми я не обращаюсь уже почти шесть лет. То есть это с матерью почти шесть, а с отцом — и того больше. В шестнадцать лет, едва окончив школу, я пошла работать на завод, и вот год назад стала руководителем отдела технического контроля сектора А. Тут мне повезло: женщина, которая занимала эту должность, ушла на пенсию, а я как раз тогда получила диплом. Я пришла к Привалову, чтобы узнать, нужна ли ему ксерокопия моего диплома, а он сделал мне предложение, от которого как в «Крестном отце», «он не сможет отказаться». У меня вроде как есть парень, а, может, уже и нет, если учитывать то, что произошло тридцать первого числа. Мы встречались больше года, точнее, четыреста десять дней, большая часть из которых прошла в ссорах. Знаю несколько пар, которые состоят в отношениях такого же рода, но никогда не думала, что подобное может произойти со мной.

Все вышеизложенное я могу сообщить любому человеку, которому станет интересно узнать, так как тайн у меня нет. Я же не разведчик. Поэтому мне нравится девушка Фарбера — она простая, открытая, обаятельная, чего не скажешь о самом нашем начальнике. Вот и со мной она быстро нашла общий язык, что не всем удается.

Моя собеседница берется помочь с бутербродами. У неё всё получается делать намного быстрее, чем у меня, так что совсем скоро мы наполняем вторую тарелку бутербродами, и тут же относим закуски в гостиную, где веселье в самом разгаре. Давид, как обещал, включил караоке, и теперь Енисей получил возможность выкрикивать слова: «Иду навстречу цветным витринам, мимо пролетают дорогие лимузины» под готовую музыку, при этом не пытаясь беспощадно извлекать оригинальную мелодию из гитары.

Шум стоит невероятный, так как подпевают и Давид, и жена Разумовского, и Шафров — как уж без него. Внимание остальных сразу привлекают бутерброды. Судя по всему, шашлык был съеден уже давно. С удивлением наблюдаю, как некая длинноногая и чрезвычайно стройная, если не сказать худая, девушка с легкостью отодвигает мощного Шафрова от одной из тарелок, крича при этом:

«Тебе-то куда?!»

Опасаясь встать между бутербродами и кем-то особенно голодным, я ухожу в дальний угол гостиной, где находится небольшая барная стойка, и сажусь на высокий стул. Так мне всех великолепно видно. Развлекаться же так, как это делают остальные — не моё. Я не чувствую себя радостной от плясок или громких выкрикиваний текстов песен в микрофон. И не из тех я, кто может всю ночь шуметь, смеяться и шутить, а наутро с восторгом вспоминать то, что было. Хотя, конечно, и у меня раньше многое происходило. Бурная юность с влюбленностями, пьянками, побегами из дома, прогулками по крышам, походами по клубам и так далее — все это существовало и в моей жизни, и, возможно именно поэтому, подобное теперь мне не интересно.

Но я совсем не против, когда развлекаются другие, если они только не обращают на моё бездействие внимание. Сейчас так и происходит, ведь каждому есть, чем заняться, будь то поглощение алкоголя, так называемое пение, уничтожение еды или игра на бильярде. Вот ей-то как раз заняты Разумовский и Фарбер.

Двое видных, как бы сказала бабушка, молодых мужчин с задумчивым видом ходят вокруг стола с киями в руках, плавно наклоняются для удара, а затем медленно поднимаются. На ум невольно приходят слова, которые я подслушала тогда, в первый рабочий день Фарбера. Арине непременно понравилось бы зрелище, которое я наблюдаю.

Поскольку взгляд мой устремлен в сторону бильярдного стола, я нащупываю в вазе с фруктами виноград и принимаюсь есть его одну ягодку за другой, следя за ходом партии. И тут, во время очередного удара Разумовского, Фарбер поднимает глаза и бросает на меня такой же взгляд, каким заставил практически врасти в пол при первой встрече. Перестаю жевать, поскольку понимаю, что могу подавиться в любую секунду, но не отворачиваюсь. В том, как Фарбер смотрит, я замечаю что-то новое. Словно тогда, в первый день, он видел во мне лишь потенциальную угрозу, а теперь рассмотрел что-то более серьезное, что-то действительно способное ему навредить. Никто из нас не отводит взгляд.

Неизвестно, как долго ещё мы бы так таранили друг друга на расстоянии, потому что меня отвлекает Енисей. Он подбегает, обхватывает меня руками, естественно, застав врасплох.

«А давай споем вместе!» — предлагает он мне.

Попытки вырваться из объятий заканчиваются ничем. Отыскиваю глазами Давида, но тот слишком занят общением с той длинноногой девушкой, чтобы обратить внимание на всю эту неприятную ситуацию. А тем временем Енисей подталкивает меня все ближе и ближе к микрофону. Я интересуюсь:

«Вам, настолько плохо сидится, что вы хотите хоть немного повеселить себя моим противным писком?»

Снова все смеются, хотя я опять даже не думала шутить.

«Не скромничай!» — кричит кто-то, а я ведь и этого не делаю.

«Какая песня тебе нравится?» — спрашивает Енисей.

Он стоит рядом, в одной руке держит микрофон, а другой обнимает меня за шею. Все-таки дизайнеры не такие уж и особенные. В любой компании найдется человек, который захочет, чтобы я приняла участие во всеобщем празднике жизни.

Понимаю: нужно быстро предпринять что-то, пока не заиграла музыка, и в самом деле не пришлось петь. Иначе завтра придется выслушивать соседские упреки по поводу того, что мы с Давидом мучили котенка или щенка, если ещё сегодня не вызовут полицию или какую-нибудь службу опеки над животными. Бросаю взгляд на стол, где, помимо бутылок с пивом, стоит одна с любимым виски — такую бутылочку я всегда держу и у себя в квартире, и здесь на случай важных переговоров, заливания горя или, наоборот — обмывания радости, и в голове рождается план. Улыбаясь, я тянусь к стакану и говорю:

«Лучше я выпью пока».

Решение встречается одобрительными возгласами со стороны Шафрова и некоторых дам. Я успокаиваюсь, и действительно наливаю в чистый стакан виски и разбавляю его колой. Здесь мне сразу вспоминается Назаров с его заботой о Карине. Обо мне так некому заботиться… Хотя обычно после того, как я выпью, становлюсь разговорчивей, веселей и даже безумнее, сегодня всё происходит наоборот.

В какой-то момент, все окружающие меня люди перестают обращать на меня внимания и общаются о чем-то своем, мне непонятном. Решаю воспользоваться создавшимся положением и выхожу из гостиной. Поднимаюсь на второй этаж, мечтая лечь в горячую ванну и спрятаться ото всех на краю мира, но единственное, чем мне приходится довольствоваться — это теплый душ. Да и теплым он, откровенно говоря, остается совсем недолго. Через десять минут вода становится ледяной. Выхожу оттуда и мгновенно замерзаю, поэтому бегу скорее в комнату, где на кровати валяется теплый плед. Тут же «Гордость и предубеждение», которую я привезла с собой из города, потому что мне вдруг очень захотелось перечитать эту историю.

Стоит ли говорить, что мистер Дарси — один из моих самых любимых книжных героев. Ну, я имею в виду того мистера Дарси, с которым читатель знакомится в начале романа, а не того, в кого превращается главный герой ближе к концу. На первых порах он горд, высокомерно-снисходителен, требователен к окружающим и к себе и, благодаря всему вышеперечисленному, — неописуемо привлекателен. После того как Элизабет дала ему от ворот поворот, Дарси стал ординарным, предсказуемым и абсолютно неинтересным. Но до этого я пока не дочитала, поэтому беру в руки книгу и наслаждаюсь описанием природы Хемпшира и его окрестностей. Представляя себе героев, отмечаю, что для меня Дарси — всегда Мэтью МакФейден и никогда — Колин Ферт.

Довольно скоро вместо строчек начинаю видеть пыльную дорогу, по которой идет Владлен. Он удаляется от меня, а я рыдаю, как настоящая истеричка, и не могу успокоиться. Потом бегу вслед за ним, но, как бы ни старалась бежать быстрее, расстояние, разделяющее нас, не уменьшается. Он сворачивает за угол, через мгновение я тоже забегаю туда, и тут картина меняется. Это уже совсем другое место, напоминающее парк. Продолжаю бежать, хотя уже не уверена, что знаю, куда бегу и зачем. И тут передо мной появляется девушка Фарбера, и я уверена на сто процентов, что зовут её Вероника.

«Привет», — говорит она мне, улыбаясь своей прекрасной улыбкой.

Сбавляю темп, и мы идем с ней по парку, говорим о живописи. Наш разговор настолько абстрактен, что я не улавливаю значения произносимых слов, но, несмотря на это, отвечаю, причем тоже полнейшую галиматью. Наконец, парк заканчивается, и мы выходим к проезжей части. Из машины, что стоит на обочине выходит Фарбер. Он одет в темно-серый костюм, но без галстука. Такой наряд не очень ему идет. Вероника бросается к своему парню, обвивает руками его шею, но быстро отпускает. И я медленно приближаюсь к нему, и когда оказываюсь на стандартном для ведения разговора расстоянии, вдруг говорю:

«С днём рождения, Роберт».

Резко просыпаюсь от звука собственного голоса, и не сразу понимаю, что видела сон. Но это точно был сон, хотя какой-то нескладный. Неужели я теперь разговариваю во сне? С каких, интересно, пор? Надеюсь, что моё поздравление никто не слышал. На всякий случай я осматриваю комнату на предмет наличия в ней хоть одной живой души. Никого. Прислушиваюсь к происходящему в гостиной — веселье продолжается, ничего особенного, успокоятся, наверное, только ближе к утру.

Одно меня смущает: засыпала я завернутой в плед, а теперь лежу под толстенным одеялом Давида. Неужели он принес его мне, опасаясь, что я замерзну. На него это не очень похоже, но я рада. Все-таки один человек, который может обо мне позаботиться, есть. Обхватываю край одеяла руками и закрываю глаза.

Глава восемь

Ещё раз прочитываю распоряжение о выпуске какой-то особенной партии подшипников, но без толку. В таком состоянии не могу нормально воспринимать и усваивать информацию. В какой-то книге по психиатрии я читала, что если человек становится неспособен выполнять свою работу, то это призрак серьезного невротического или даже психического заболевания.

Снимаю очки, и всё вокруг начинает расплываться. Потираю глаза и замечаю, что пальцы становятся влажными. Уже не могу определить точно, слезятся ли они или я снова плачу. У меня уже вся верхняя часть лица зудит, как при раздражении. Наверное, соль от слез начала разъедать тонкую кожу вокруг глаз.

Звонит телефон, и я, словно машина, которая действует только на основании заданный ей установок, поднимаю трубку. Отвечаю и слушаю голос босса:

«Здравствуй! Ты о комиссии уже слышала?»

«О чем? — я не вполне понимаю, что он говорит. — А, нет, не слышала. Что за комиссия?»

«Из Кореи. Южной, разумеется. Рассматривают вариант заключения договора с нами о поставках сразу двадцати типов подшипников. Вчера Карасев обговорил с их представителем цену, а уже завтра они собираются прилететь и все посмотреть».

«А что Штаты перестали подшипники изготавливать? Вступать с нами в торговые отношения сейчас вроде как стрёмно».

«Ой, не рассуждай особенно на эту тему, Ксения. Порадовалась бы лучше за родное производство!»

«Обязательно».

«Что-то голос у тебя не особенно счастливый, — босс внезапно обращает внимание на то, что я близка к тому, чтобы заплакать, — случилось что-то?»

Даже не знаю, с чего начать. Не могу же я накануне важной комиссии во главе с представителем компании, которая может стать нашим потребителем, грузить заместителя директора по качеству историей о том, как я провела воскресный вечер. Думаю, мне не стоит рассказывать, как я отправила сообщение человеку, который, как я полагала, испытывает ко мне чувства, а он ответил, что мы расстаемся, так как со мной скучно и невозможно. Не нужно упоминать и о том, что, позвонив и проговорив с этим человеком полчаса, я ничего не добилась, кроме объявления, главный смысл которого: меня не любят и я ужасна во всем, что бы ни делала. И уж, конечно, не стану добавлять к общей картине тот факт, что после разговора я проплакала всю ночь, так как оказалась той, с кем можно после более чем года отношений расстаться, послав лишь одно смс.

Нет, делиться проблемами с боссом я не собираюсь. Мне, быть может, нужно пережить в полной мере всё это дерьмо, что идет в комплекте с отношениями, чтобы понять раз и навсегда: для подобного я не создана. Поэтому говорю в трубку:

«Ничего особенного, просто устала немного. Что от меня потребуется?»

«Скорее всего, корейцы будут задавать вопросы о производстве, консервации, упаковке, ничего сверхъестественного. Просто будь обстоятельна и точна, ну и любезна, конечно, если сможешь».

«Поняла».

«Замечательно, моя девочка, а теперь тебе нужно хорошенько отдохнуть, так что иди домой через часочек. Я сообщу Прайсу, что на директорке тебя не будет».

«Но я ещё не закончила разбирать бумаги и…»

«Ничего не хочу слышать. Не уйдешь через час — лишу тебя… может, премии, а, может, чего-нибудь ещё».

Его слова заставляют меня если не улыбнуться, то почувствовать тепло внутри. Но домой совсем не хочется идти. Там я только острее ощущаю своё одиночество, и каждая вещь в моей квартире напоминает мне о Владлене.

И действительно, первое, что бросается мне в глаза, когда я захожу в свою кухню — чайная ложка, которую мой бывший парень как-то забыл у меня. Мы тогда разбирали вещи после поездки на море или в Питер — точно уже не помню. Главное — я опять рыдаю, а кошка, взобравшись ко мне на колени, принимается слизывать слёзы с моих щек.

Вообще-то, я осознаю, что плакать особо и не по кому. Если двое в своих отношениях переступили некий порог, за которым следуют взаимные оскорбления и унижения, то назад дороги нет. К романтике уже не вернешься, как ни старайся, особенно с таким человеком, как я, который не способен прощать.

Честно пытаюсь отдохнуть. Включаю сериал, а на очереди оказывается серия, в которой Декстер ссорится с Ритой из-за этой дикой, мертвецки бледной британки с её инфернальной красотой. Даже любимый герой против меня. Быстро выключаю серию, обещая себе, что никогда не вернусь к этому моменту и продолжу просмотр со следующего сезона, и ложусь в холодную постель. За окном по карнизу барабанит дождь, а у меня руки чешутся потянуться к телефону и набрать номер Владлена, хотя по большому счету мне нечего ему сказать и не о чем спросить.

Раньше у нас было много общих тем для разговоров, но теперь все они кажутся бессмысленными. У меня начинает складываться впечатление, что во всем, что есть в жизни, смысла не так уж много, как бы нам хотелось. Часто я представляла себе нашу дальнейшую жизнь с Владленом. Дни, проведенные вместе на работе, вечера, в которые каждый станет заниматься тем, чем ему нравится, и мне сложно представить то, что мы могли бы делать вместе, кроме как смотреть кино, пить чай, есть невкусно приготовленную мной еду и спорить о всякой чепухе. Если строить предположения о том, что именно так бы оно и оказалось, — ничего страшного. Но ведь существуют друзья, эти женщины, которых я презираю. Скандалов мы бы не избежали, а уж если мы начали оскорблять друг друга, то дальше становилось бы гаже и гаже. Неужели любые мои отношения обречены на крах из-за злости, которую я не могу временами сдерживать внутри себя, и она начинает бить через край, задевая каждого, кто оказывается поблизости?

Останавливаю себя в тот момент, когда снова начинаю всхлипывать. Стоило бы, наверное, подняться с кровати и взять в аптечке парочку успокоительных таблеток, принять их и постараться уснуть пусть и не безмятежным, но более крепким, чем ранее ночью, сном. Но лень побеждает меня, и я продолжаю лежать в позе эмбриона и прислушиваться к ходу секундной стрелки на больших советских часах, оставшихся мне от бабушки.

Этот звук убаюкивает меня. Едва закрыв глаза, начинаю видеть странное помещение, напоминающее прежний мой дом — квартиру, в которой я выросла. Эту экспериментальную, но столь привычную для меня планировку, я узнаю из многих других. Никогда не видела квартиры столь уютной. Естественно, я знаю, куда мне идти, и через мгновение оказываюсь в своей комнате, где вся мебель и вещи находятся ровно на тех же местах, на каких я их оставила. Вижу трельяж с большим зеркалом слева от входа, и у меня возникает непреодолимое желание увидеть своё отражение.

Оказывается, я одета в то же платье, в котором была перед сном, да и внешне не сильно изменилась. Но все же отличий от оригинала достаточно для того чтобы я поняла, что сплю и вижу сон. Например, когда я поднимаю правый указательный палец вверх, то замечаю, что на нем золотое колечко, а золото я никогда не носила и не ношу. Моё подсознание дает мне подсказки, и я принимаю их к сведению. Свет в помещении тусклый, и становится не по себе даже в такой родной для меня обстановке. Но настоящий ужас испытываю, когда отражение в зеркале говорит:

«Выпусти меня».

Кричу от охватившего меня страха и, естественно, тут же просыпаюсь. Обхватываю тело руками, чтобы хоть как-то попытаться унять охватившую меня дрожь, но без толку.

Несколько раз мне приходилось слышать свой голос на записи. В основном это были мои декламации стихов известных и не очень поэтов. Но не суть. Важно то, что голос из зеркала явно принадлежал мне, но звучал словно откуда-то со стороны.

«Выпусти меня».

И что это вообще может значить? Я вроде бы не заточена в тюрьме или темнице, на мне нет ни ошейника, ни наручников. То, что мои сны становятся раз от раза все более натуральными, пугает больше всего. Когда ты спишь и не понимаешь, что все происходит не на самом деле, а тебя тем временем пытаются убить или похитить — это один страх. Но когда ты осознаешь, что все нереально, и в то же время слышишь, как что-то или кто-то разговаривает с тобой твоим же голосом — совсем другое. Состояние, в котором я оказалась, когда проснулась, и в котором, пусть и в меньшей степени, нахожусь сейчас — это не испуг даже, а какой-то безудержный, всеобъемлющий ужас, парализующий как изнутри, так и снаружи.

Наконец, я прихожу в себя настолько, что могу дотянуться до телефона и узнать время. Почти пять, а такое ощущение, что я проспала не больше пятнадцати минут — так всегда, когда имеешь дело со снами, пусть и такими необычными. Как бы то ни было, с моим состоянием необходимо что-то делать и немедленно. Вряд ли корейцы будут в восторге, если им про подшипники станет рассказывать молоденькая девушка, что само по себе совершенный нонсенс, так ещё и с явными симптомами глубокого невроза. Глотаю две таблетки «Персена», к помощи которых стоило прибегнуть ещё вчера и начинаю собираться на работу.

Глава девять

Делегация приехала рано. Я едва успела допить свой утренний заводской кофе в компании Никиты, как мне позвонил босс и сказал, что корейские гости уже на заводе и вот-вот начнут ходить по производственным и сборочным секторам. В нашем их интересуют все двухрядные подшипники и крупногабаритные из теплоустойчивой стали ЭИ347, которая используется для обеспечения высокой точности, высокой скорости вращения и высокой жесткости подшипника в работе.

Нельзя сказать, что, придя на завод, я стала чувствовать себя намного лучше. Просто то, что я теперь нахожусь в окружении людей, успокаивает. Никита, конечно же, замечает, что что-то не так.

«Слышал, вы расстались с Владленом, — говорит он, в какой-то момент, прерывая затянувшееся молчание, — ты как? Сильно переживаешь?»

Стараюсь улыбнуться, но получается только поперхнуться кофе. Ладно, стоит оставить бесполезные попытки скрыть очевидное. Я решаю быть, как обычно, как можно более честной:

«Да, разумеется, сильно. Для меня это большой удар».

Больше за пятнадцать минут, в течение которых я опустошаю свою кружку, мы не сказали друг другу ни слова. И вот позвонил Привалов, и я убегаю на встречу с корейцами.

Мы с Разумовским стоим на входе в сектор. Чтобы перестать волноваться как из-за произошедшего ночью, так и из-за того, что предстоит сейчас, я принимаюсь рассматривать Артура, словно вижу впервые. Кажется, зам поправился на добрых пять килограмм, это как минимум, что ему совсем не идет. Вот, что делает брак с человеком!

Делегация корейцев, которая состоит из, собственно, троих корейцев, двух незнакомых мне мужчин, хорошо мне знакомого Литвака — заместителя Прайса по производству — и, собственно, моего босса, выворачивает из-за угла. Мы с Разумовским обмениваемся взглядами, лучше слов говорящими о том, что в гробу мы видели такие визиты — стольких нервов они нам стоят. И всё же мы не убегаем, нервно вопя, а терпеливо ждем, когда эта компания из семи человек доходит до нас. Обмениваемся приветствиями, и я узнаю, что один из корейцев отлично знаком с грамматикой и произношением русского языка. Он так четко произносит фразу «контроль качества», что это словосочетание громом гремит на его устах — Маяковский бы обзавидовался.

«В нашем секторе мы производим шариковые радиальные подшипники, — начинает Разумовский, — собранные из сепараторов разъемной группы. Полагаю, вас интересуют конкретные типа, так что, наверное, нам лучше поговорить непосредственно о них».

Кореец — специалист по русской филологии — которого нам представили, как господина Юна, переводит слова Разумовского своим коллегам, но потом резко останавливается и заявляет:

«Думаю, нам всем будет интересно послушать про все производство в целом».

Вот это действительно подстава подстав для Артура, который работает в секторе всего года полтора или даже меньше. Вижу, как он сглатывает комок, образовавшийся у него в горле, и мне хочется прийти к нему на помощь, но я должна отчитываться за поэтапный контроль. К тому же мои мысли разбросаны по другим темам, не связанным с работой, так что я вряд ли смогу сейчас сконцентрироваться настолько, чтобы ответить корейцам на все интересующие их вопросы.

«Для начала расскажите, из какой стали изготавливаются составляющие ваших подшипников. Мы спрашиваем об этом, так как существует подозрение, что в России качество поставляемого на заводы металла, сейчас не на высшем уровне, учитывая кризис и утрату большинства торговых взаимоотношений».

Не поняла: они хотят подшипники заказать или троллить нас приехали? К счастью, у меня есть все необходимые сертификаты, подтверждающие качество поступаемого материала. Я сую этому умнику-разумнику их в лицо, надеясь, что читает он так же хорошо, как говорит, и комментирую:

«Вот здесь вся необходимая документация на трубы. У меня имеются сертификаты лишь на тот материал, который токарный сектор взял в работу для изготовления колец непосредственно для нашего сектора. В том, что качество металла вполне приличное, вы можете удостовериться, ознакомившись…»

«Ознакомившись с данными бумагами, я могу удостовериться лишь в том, что завод-производитель металлических труб уверяет вас, что металл соответствует стандартам, правильно?»

Неохотно киваю и хмурюсь, поскольку понимаю, куда господин Юн ведет разговор.

«Так разве, — не медлит он с продолжением, — ваши лаборатории не должны проводить собственные анализы, устанавливающие соответствие или несоответствие металла ГОСТам? Если не ошибаюсь, должны быть изучены и состав, и плотность. Такие данные вы можете нам предоставить?»

Сразу и не сообразишь, как ответить, ведь наша металловедческая лаборатория настолько загружена работой, что если мы их заставим ещё и каждую поступающую на завод трубу исследовать, они всех начальников микроскопами своими до смерти забьют. Это точно. Но так отвечать нельзя, иначе качество поставится под сомнение, а вместе с ним и моя компетентность.

«Думаю, начальник лаборатории сможет предоставить вам такую информацию», — очень тихо и совсем неуверенно произношу я.

«Вы думаете?» — переспрашивает господин Юн.

Его довольная ухмылка говорит о том, что он почти подобрался к тому, чего так жаждет — подловить нас на какой-нибудь мелочи, а затем исключить из возможного списка торговых партнеров. Конечно, стоимость наших подшипников, по сравнению, с американскими, более привлекательна, но речь идет об авиационной промышленности, а дело это столь же затратное, сколь и важное. Спускать на сборку или ремонт самолета или вертолета бешеные бабки, при этом опасаясь, что его может вывести из строя неисправность подшипника, разумеется, никому не нужно. Господин Юн, видимо, предпочел бы заплатить и втридорога за уверенность и спокойствие.

Но дело уже не в одном только заключении договора, речь идет теперь о респектабельности нашего предприятия, и я отвечаю уже намного увереннее, надеясь каким-то образом разрешить ситуацию:

«Нам стоит зайти в лабораторию и уточнить у главного металлурга или начальника, какие анализы проводятся, с какой периодичностью, и каким образом их результаты задокументированы».

Чувствую, как позади меня босс не удерживается от глубокого вздоха или стона — даже не знаю, как его охарактеризовать. Привалов явно не мог предупредить меня о столь жестком прессинге, которому я подвергнусь, как, в общем, и всё руководство сектора.

«Нет нужды никуда ходить, — застает нас всех врасплох Фарбер, видимо, только что появившийся на заводе и не удосужившийся переодеться, — я уже забрал оттуда заключения на трубы, из которых изготовлены кольца, использующиеся нами в текущем месяце, но можно поднять документацию и за более ранние периоды. Такие же вы можете найти на материал для сепараторов и прутков».

Только после произнесения своей речи, принесшей нам всем невероятное облегчение, Фарбер представляется корейцам. Господин Юн смотрит на него скептически, остальные двое явно находятся под впечатлением столь эффектного появления, и то и дело поворачивают голову в ту сторону, откуда к нам всем явился начальник сектора, будто ожидая прибытия кого-то ещё.

Господин Юн со скрупулезностью дельца принимается рассматривать предоставленные Фарбером документы. Все оказывается в полном порядке, о чем Юн сообщает нам через пять минут с нескрываемым разочарованием в голосе. А я в очередной раз диву даюсь, как это у Фарбера так легко получается очень сложное превращать в элементарное и, опаздывая, везде успевать.

Тем временем мы продолжаем шествие с той только разницей, что на одного в нашей колонне стало больше. Внимание всех рабочих, трудящихся за станкам, приковано к нам, потому что во главе идет Фарбер. Из-за высокого роста его можно увидеть с другого конца сектора. Мы проходим мимо отделения, где работает Владлен. Я не смотрю в его сторону, а он, будто специально, подходит к нам, чтобы поздороваться с Фарбером за руку.

Только в России распространена эта ужасная, на мой взгляд, традиция — здороваться за руку каждый раз при встрече. Здешним мужчинам непременно нужно поделиться микробами с другими представителями своего пола. Более того, тех, кто пытается избежать столь неприятной процедуры, принято всячески стыдить. Дикари, одним словом, дикари.

И я не знаю, на кого сейчас начинаю злиться в большей степени: на традицию, за то, что она имеет место, на Владлена за то, что он такая вот свинья — бросил меня, да ещё самым неприглядным образом, или на Фарбера, который так просто готов пожать руку моему обидчику. Здесь я замечаю, что на начальника сектора обижаться совершенно не получается. Ну, во-первых, он не имеет представления, что между мной и Владленом произошло, а во-вторых, он наш спаситель, как ни крути.

Мы переходим от отделения к отделению. Я то и дело отвечаю на вопрос: сколько процентов от общего числа подшипников в партии подвергается контролю на каждом производственном этапе, с которым мы знакомимся. Господин Юн не унимается, и расспрашивает меня с особенным пристрастием, будто он уже отчаялся уличить в чем-то Фарбера, но на меня надежда ещё осталась.

Но одна рассказывать я не могу, и господину Юну всё же приходится слушать и Фарбера, который совершенно непричастным к делу тоном сообщает те или иные данные, особенно интересующих корейцев.

Когда мы заходим на сборку, Фарбер начинает говорить, не дожидаясь вопросов:

«Как вы понимаете, подшипники собираются из наружных и внутренних колец, тел качения, в нашем случае — это шарики, и сепараторов, которые не только отделяют тела качения друг от друга, но и направляют их движение. Но, кроме того, мы также выпускаем подшипники с одной или двумя защитными шайбами».

Фарбер заводит корейцев в комнату, где закладывают смазку, а мы остаемся на месте, пока он там им показывает подшипник для примера. Надеюсь, что обойдется без подарка на память, а то служба охраны будет не очень довольна. Очень скоро корейцы выходят, а Фарбер все продолжает рассказ:

«Без сепаратора собираются только некоторые подшипники, которым мы засыпаем большее количество шариков, от чего увеличивается их грузоподъемность. Если говорить о классах точности, то их всего пять, и они назначаются в зависимости от требований к сборочной единице. Нормальный класс точности — нулевой, к повышенным относятся остальные: шестой, пятый, четвертый, а также класс «Т» — в некоторых чертежах он указывается как второй. Для конструкций с тяжелыми условиями работы рекомендуется использовать подшипники повышенных классов точности».

Господин Юн подходит к клепальщикам, чтобы понаблюдать за их работой воочию.

«И как, если объяснить словами, осуществляется подборка и заделка?»

«Вид заделки, — отвечает Фарбер, пребывая в состоянии абсолютно невозмутимом, — зависит от предела прочности материала, а также от диаметра подшипника. Он берется по государственному стандарту. А вот с подборкой все гораздо сложнее — необходимо высчитывать задел, так как он накапливается с учетом тех или иных габаритов».

Чувствую, Фарбер постепенно пускается в такие производственные дебри, что даже господин Юн теряет суть повествования. Осмотрев сборку, наши гости обмениваются удовлетворенными взглядами, мол, все оказалось не так плохо, как они предполагали, а Юн даже оставляет свой скептический настрой. Тем временем мы идем на склад начинки — так мы называем шарики, сепараторы и заклепку в совокупности.

«Какие требования вы предъявляете, скажем, к телам качения? Прежде чем оказаться на сборке, они ведь тоже подвергаются контролю?»

Мы с Фарбером не сразу определяем, кому отвечать на этот вопрос, и в итоге я чуть-чуть опережаю начальника сектора:

«Прежде всего, контролер начинки следит за тем, чтобы исключить риск перепутывания шариков одного размера с другими, ведь разноразмерность тел качения в комплекте подшипника — одна из основных причин его выхода из строя. После того как подшипник собран, контролеры сборки, конечно же, не имеют возможности выявить данный дефект, если он имеет место, но при предъявлении продукции представителю заказчика мы демонтируем один подшипник. Разноразмерность шара — тот вид брака, который позволяет военным не допустить отгрузки всей партии, из которой был изъят данный подшипник, а также всех аналогичных партий».

Фарбер подхватывает, не дожидаясь нового вопроса:

«Тела качения подшипников, как и кольца, изготавливают из высокоуглеродистых хромистых сталей и закаливают до высокой твердости. Их поверхность, как и все рабочие поверхности изделия, имеют очень высокие классы чистоты. Вообще мы работаем с шероховатостями, которые имеют десятый класс — это не более шестнадцати сотых микромикрона — и выше, но не более четырех сотых микромикрона».

Честно сказать, речь удивляет меня своей грамотностью, а изложение — последовательностью. Если бы не тот факт, что он отвечает на заданные ему корейцем вопросы, я бы подумала, что он выучил материал по бумажке, и теперь талантливо оперирует им. Сама же я, слушая абсолютно обыкновенный голос среднего тембра, совершенно успокаиваюсь и как будто бы даже обретаю потерянную было уверенность в том, что занимаюсь чем-то стоящим.

Со склада мы направляемся на упаковку, где нас встречает тоже не на шутку взволнованная Валерия, позаботившаяся о том, чтобы все её работницы были одеты строго по форме.

«Это наш замечательный мастер, — представляет Фарбер Валерию, и я замечаю, как её щеки покрываются багрянцем, — она вам расскажет все, касательно упаковки подшипников».

Странно, почему-то за другие отделения Фарбер отдувался сам, хотя там тоже есть ныне здравствующие мастера, а вот на упаковке предоставил слово Валерии. Наверное, в своей подготовке ко встрече с корейцами он не добрался до инструкции по упаковыванию, и теперь бессилен в данной области.

«Внутренняя или первичная упаковка включает в себя: заворачивание в один или несколько листов бумаги, индивидуальная укладка в полимерные пакеты, и формирование паллетов».

Она ведет нас всех к огромному автомату и объясняет механизм его работы: «Подшипники в несколько рядов кладутся на матричную пленку и сверху покрываются горячим полиэтиленом — так обеспечивается их герметичность».

Для примера при гостях упаковывается одна партия, после чего Фарбер строго напоминает:

«Про бумагу объясните».

Валерия послушно показывает на стол, где лежат огромные коричневые листы и начинает перечислять, какие виды используются на каких типах. Она говорит быстро, и в какой-то момент господин Юн останавливает её. Улыбаясь, он просит:

«Давайте уже переедем ко второму этапу».

Смотрю на Фарбера, а тот, знай себе, ухмыляется самодовольно и чувствует себя совершенно расслабленно. Ещё бы, корейцы даже не спросили про заваривание пакетов, а это, как известно, наша самая слабая сторона. Аппараты уже давно не способны делать абсолютно герметичный шов, и часто, спустя некоторое время, можно увидеть, как на картонной коробке, в которую позже складывается подшипник, проступает масло.

Пока Валерия показывает не перестающему улыбаться ей господину Юну, куда именно клеятся бандероли на паллетах и коробках, Фарбер, сложив руки за спиной, уже ждет возле ванн с ингибированным маслом. И не зря, поскольку, как только Валерия заканчивает своё повествование о пути, который проделывает каждый подшипник у неё на отделении, господин Юн интересуется, впрочем, уже намного мягче, видимо, обаяние Валерии сделало своё дело:

«А что насчет консервации? Коррозия ведь нарушает качество поверхности, а это приводит к преждевременному износу деталей. Как вы в своем секторе предупреждаете этот вид брака?»

«Делаем всё, что в наших силах», — так и вертится у меня на языке, но, по счастью, вопрос адресован не мне.

«Для консервации — объясняет начальник, — мы применяем жидкие ингибированные смазки. Они защищают от атмосферной коррозии черные и цветные металлы даже в самых благоприятных для её образования условиях. Существует межоперационная консервация, к которой мы прибегаем в том случае, если подшипники не поступили на упаковку по тем или иным причинам. То же касается и колец, которые смазываются после завершения каждого рабочего дня…»

Ага, как же. Максимум — покрываются ингибированной бумагой, а смазываются только на выходные.

«Фарбер, Фарбер, — крутится у меня в голове, — и врешь-то ты так вдохновенно! Прямо не человек, а набор талантов».

«Как уже вам говорила Валерия, термосвариванием пакетов достигается полная герметичность упаковки, и тем самым обеспечивается защита изделия сроком не менее двух лет».

Корейцы все вместе самостоятельно осматривают упаковку. Один из них даже берет шайбовый подшипник в руки и спрашивает, почему он чистый, и Фарбер поясняет:

«У подшипников с двумя защитными шайбами смазка закладывается внутрь. Кроме того, они дополнительно оборачиваются ингибированной бумагой, каждое изделие по отдельности».

Кажется, проходит вечность, прежде чем господин Юн, наконец, произносит:

«Думаю, здесь мы закончили».

Глава десять

«Что ж, а теперь я предлагаю отправиться в отдел главного металлурга и посетить лабораторию», — предлагает Литвак.

Немного подумав над предложением, корейцы его принимают и удаляются с замами Прайса. Едва за ними закрывается дверь, я, совершенно обессилевшая, сажусь прямо на стоящий рядом ящик.

«Отстрелялись», — говорит Разумовский, хотя весь огонь мы с Фарбером приняли на себя.

Начальник кладет руку своему заму на плечо, как будто желая подбодрить, и они вместе уходят обратно в сектор, а я остаюсь.

Закрываю лицо ладонями, и некоторое время сижу так, потом поднимаюсь и захожу к Инге. Она вот вообще предпочла не высовываться, как и всегда. Мне нужно прийти в себя, а для этого ничего нет лучше, чем заняться рутиной работой, поэтому начинаю подписывать маршрутно-сопроводительные карты, которые скопились за три дня. Их оказывается довольно много, и пока я рисую свою загогулину на каждой, успеваю подумать и о Фарбере. Если он хотел произвести впечатление, то ему это по всем статьям удалось. У меня до сих пор в голове звучит его голос, растолковывающий корейцам, что да как с нашими подшипниками. Да, это вам не Тышлер, который всерьез полагал, что сепараторы из латуни следует называть «латуневыми», а старые станки с новым двигателем смогут работать на околосветовых скоростях, и не Пюрешка, который, как та собака, которая все знает, но связать двух слов, чтоб доходчиво объяснить другим, не может.

В общем, к концу рабочего дня я уже привыкаю к тому, что, чем бы ни занималась, все время думаю о Фарбере. Ведь он, насколько хорош, что смог за столь короткое время разобраться во всех тонкостях. Не то чтобы я считаю всех остальных безнадежно тупыми, но… вообще да, именно так я и полагаю.

К пяти часам иду на директорское совещание, где уже с порога Прайс встречает меня не иначе как:

«Вот и второй триумфатор дня».

Так как единственное, о чем я думаю, зайдя в кабинет — что Фарбер предпочел прийти сюда в одиночестве, без меня, и что он уже сидит на своем обыкновенном месте, а я опоздала — поэтому не совсем понимаю, о чем директор ведет речь. Тем временем Прайс подходит ко мне, встает рядом и обнимает одной рукой за плечи.

«Господин Привалов, — обращается директор к моему боссу, — вы воспитали чудного профессионала, знатока своего дела. За это Вам моя персональная благодарность. И Вам, господин Литвак за Роберта, разумеется, тоже. Корейцы заявили, что Роберт произвел на них сильное впечатление».

«А кто-то сомневался?» — задает заместитель директора по производству риторический вопрос, и они с Фарбером обмениваются торжествующими улыбками.

Наконец, Прайс разжимает свою хватку, и я получаю возможность занять своё место рядом с начальником своего сектора, что я незамедлительно и делаю. Мы слушаем получасовую речь о том, что заготовительные участки должны предоставить в сборочные до конца недели, а затем Прайс сообщает, что скоро ожидается приезд главных акционеров корпорации. Для них не нужно будет готовить животрепещущие истории о том, как работают отделы секторов, зато придется привести производственную и другие зоны в надлежащий вид. Хочется спросить у Прайса, чему же отдать предпочтение: изготовке и контролю продукции или уборке, но, как несложно догадаться, такой вопрос вряд ли придется ему по душе, а я хочу хотя бы на этот день остаться в его глазах одним из триумфаторов, поэтому молчу до самого завершения нашего заседания.

На выходе Онорин предлагает:

«Слушай, Ксеня, может, тебя ещё разок дверью долбануть, чтобы добавить сообразительности? В прошлый раз помогло же».

В его тоне нет злости, а одна лишь обида. Слышала, новая начальница отдела технического контроля сектора С, которая по совместительству является женой Тышлера, не так успешно прошла корейский допрос, и вызвала возмущение. Конечно, им обоим с Онориным досталось, а нас только что на доску почета не повесили — обидно, должно быть. Понимая чувства Онорина, я не злюсь на его предложение, а спокойно парирую:

«Ну, сообразительности моей для двух секторов все равно не хватит, а вот как правильно очищать станки, научить могу. Приходи на мастер-класс».

Онорин смеется и игриво обхватывает мою шею рукой и начинает легко трясти, приговаривая:

«Обязательно, обязательно приду».

Он отпускает меня и проходит вперед, а я преследую и, догнав, несильно толкаю. Кирилл отвечает тем же. Мы, вероятно, так и продолжали бы беситься аки дети малые, вызывая недопонимание и неодобрение окружающих, но вдруг кто-то громко называет меня по имени. Оборачиваюсь и вижу, что босс жестом приглашает подойти к нему. Когда все уходят, и мы остаемся с ним вдвоем, он повторяет недавний жест Прайса, обращаясь ко мне так же ласково:

«После нашего утреннего разговора я почувствовал, вопреки твоим словам, что произошла какая-то неприятность. Ты обычно ничего не скрываешь, а говоришь как есть, а здесь… мне пришлось поговорить с Давидом, и он рассказал, с чем связано твоё подавленное настроение».

Привалов замолкает, ожидая, вероятно, объяснений, оправданий — чего угодно, но я упорно молчу и думаю, что можно принять предложение Онорина с дверью, только если он хорошенечко приложится ею к голове моего братца.

«Я бы хотел тебе сказать, что рад. Да, я счастлив за тебя, что, наконец, прекратились бесполезные отношения с бесполезным человеком…»

«Послушайте, — тут уж я не выдерживаю и вырываюсь из объятий босса, — вы не вправе…»

«Нет, это ты послушай, — прерывает меня Привалов настойчиво, но в то же время мягко, как умеет он один, и я действительно готовлюсь выслушать его, — ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я не из тех, кто считает абсолютно всех рабочих необразованными, невоспитанными дикарями».

Он снова замолкает, а у меня появляется мысль, что мой босс приписывает всем нам — именно нам, потому как я тоже вижу себя на стороне обычных работяг — качества очень похожие на те, что он только что отверг. Мне становится неприятно. Привалов ведь совсем не противный мужичина, в его внешности даже есть что-то благородное, поэтому слушать подобную ерунду в его исполнении ни капельки не хочется. Дело осложняется ещё и тем, что я вижу: босс искренне беспокоится обо мне, и очень осторожно подбирает слова, хотя, конечно, не имеет никакого права лезть в чужое дело.

«Дело не в том, что кто-то выполняет ту или иную работу, а в том, отчего он её выполняет, понимаешь?»

Нет, я не совсем улавливаю, каким образом в этом вопросе первопричина становится важнее факта, но слушаю. Мы хоть и медленно, но все же идем в сторону сектора А, так что я не могу сказать боссу, что мне не по пути и свернуть в другую сторону, как бы мне этого ни хотелось.

«Если человек занимается тем, что ему нравится, тем, что считает важным, нужным для него самого и человечества в целом, то он прав, сколь бы нереспектабельной была его профессия и мала зарплата. Но их единицы, ты согласна. Большинство — это те, кто ненавидит свою работу, ежедневно, если не ежеминутно, жалуется на начальство, на низкий уровень дохода. Так ведь? Но, несмотря ни на что, продолжают работать, мучая себя и других людей».

«У Владлена зарплата такая же, как у меня», — напоминаю я боссу, и его рот открывается от удивления.

«Но дело не в этом, — Привалов явно уходит от скользкой темы, — а, впрочем, ты права, не стоит мне в это лезть».

Видимо, желание объяснить мне основы своего философского учения, у него пропадает — и на том спасибо. Проверено: если не хочешь продолжать диалог с начальством, нужно затронуть тему зарплаты. Можно для убедительности мелочь на проезд стрельнуть, пригрозив, что иначе на работу не сможешь прийти до получки. Обычно одного упоминания слова «зарплата» достаточно для того, чтобы босс в течение минуты ретировался под каким-нибудь, пусть даже самым нелепым, предлогом. Так и сейчас: Привалов испаряется, не закончив мысль о том, насколько благословенны те, кто нашел своё предназначение, и, напротив, прокляты вечные жалобщики.

Тем временем наступает пора идти домой, но я сворачиваю в сепаратный сектор. Там с семи до семи работает Яна — моя подруга. У меня вообще их раз, два и обчелся, так вот Яна — одна из них. При моей должности и подозрительности дружить со сверстницами довольно проблематично: у меня мало свободного времени для развлечений, но много самомнения из-за того, что самостоятельно зарабатываю с шестнадцати лет, и уже кое-чего добилась. С Яной, которая старше меня на четыре года, я общаюсь с первой недели своего появления на заводе, поэтому знаю, что она меня терпит не потому, что я какая-никакая начальница, а по другой неизвестной причине.

Яна занимается протяжкой отверстий для роликов. Они, как шарики, являются телами качения подшипника, но… мы в своем секторе такие не собираем, поэтому я могу вполне спокойно отвлекать подругу от работы, если только на горизонте не замаячит Тышлер.

Кратко, но вполне содержательно я пересказываю Яне все основные моменты визита корейцев. Она слушает и усмехается, что очень часто делает, и вообще она относится к тому типу людей крайностей — или она зла настолько, что готова испепелить окружающих одним взглядом, или хохочет над каждой моей шуткой. Промежуточного состояния для Яны не существует, но она довольно легко переходит от негатива к позитиву и без проблем возвращается обратно.

«Тут у нас ходят разговоры про вашего Фарбера, — сообщает Яна, когда я заканчиваю рассказывать, — говорят, что он очень дружен с Литваком. Некоторые даже считают, что слишком даже дружен, если ты понимаешь, о чем я».

«О, вполне в духе заводских сплетников — приписывать роман кому угодно с кем угодно. Но это, по-моему, уже перебор. Литвак женат, у Фарбера есть девушка, но, я так понимаю, они для прикрытия, да?»

Яна смеется, а я вздыхаю. Почему-то мысль о том, что каждый день рядом со мной ходят люди, которые говорят про Фарбера настолько гадкие вещи, после сегодняшнего его выступления перед корейцами кажется мне особенно отвратительной. Такая новость отбивает у меня желание говорить, и остальные полчаса беседу берет на себя Яна. Она рассказывает мне про сестру, которая бросила пить и устроилась в супермаркет продавцом. Теперь она не только начала хоть сколько-то зарабатывать, но ещё — таскать домой продукты. Слушаю нехотя. Все-таки не стоило рассказывать мне о ходящих вокруг Фарбера грязных инсинуациях, потому что они вернули меня в прежнее состояние эмоционального ступора, если так можно выразиться.

«Он занимает своё место вполне заслуженно», — говорю я вдруг не к месту, и Яна удивленно переспрашивает:

«Кто? Какое место?»

Не считаю нужным пояснять, поэтому просто извиняюсь и ухожу к себе в сектор.

Глава одиннадцать

Вечера становятся для меня настоящей пыткой. Вчера после работы я прошла пешком три станции метро только для того, чтобы оказаться дома на час позже обыкновенного. Может быть, поэтому, а, возможно, из-за нервного перенапряжения, которому подверг меня господин Юн, я уснула сразу, как только оказалась в кровати. Никакого «Декстера» и книжек перед сном. Я не видела никаких снов, проснулась на удивление разбитой, словно прикорнула на минутку, а тут уже вставать. Наверное, мне придется неделю отсыпаться — так я нанервничалась в связи с последними событиями.

На улице неожиданно похолодало, и мне пришлось надеть свой новый плащ. Как обычно, опаздывая, я залетела на проходную и чуть не врезалась во Владлена, который успел среагировать и отойти в сторону. Мы снова не поздоровались, и я почувствовала себя странно. Каждый день подходить к человеку, улыбаться ему, целовать его, а теперь пробежать мимо, словно вы просто парочка незнакомцев, вроде тех, кто годами может работать на одном предприятии в соседних цехах, но не иметь представления, как зовут другого.

Никита уже ждал меня с кофе и печенюшками. Вообще-то я не фанатка сладкого, но закусить хоть чем-то этот вкус горячего ракетного топлива — огромный соблазн.

«Почему я все время забываю купить нам сюда нормальный кофе?» — спрашиваю я то ли Никиту, то ли себя.

«Потому что тогда это не будет вкусом заводского утра, понимаешь. Ты приходишь сюда пить не обжаренные семена арабики, а мутную гадость, потому что это — традиция, а традиции, как известно, добавляют нам человечности».

«Нет, все дело в том, что я просто забываю. Последнее время моя память оставляет желать лучшего».

«Подсознание отбрасывает ненужные тебе вещи, — пожимает плечами Никита, — то, что тебе действительно нужно, ты не забудешь».

Вероятно, он прав, и от его правоты желание пожевать печеньку и перебить горечь во рту становится непреодолимым. Я тяну руку к пачке, но Ники меня останавливает, накрывают своей ладонью мою руку.

«Давай сходим погулять вечером. Я знаю, что ты кайфуешь от такой погоды».

Каким бы удивительным ни показалось совпадение, но именно в этот момент от Владлена приходит смс. Оно высвечивается на экране, и я читаю его почти против своего желания: «Классный плащик». Так оно и случается: тебя бросает парень, ты переживаешь, чуть ли не умоляешь вернуться, но он непоколебим, а стоит тебе, спустя некоторое время, всего лишь пройти мимо, как тут же он отвешивает комплимент.

«Да, мы можем пойти, — говорю я, хотя изначально планировала найти любой повод, чтобы отказаться, но плащевая тема разозлила меня, — только сам придумай куда».

Съесть печеньку я так и не удосуживаюсь, как и ответить на сообщение. Всё время до оперативного совещания я думаю о том, что же со мной произошло за сутки? Чувствую, как изменилось что-то важное внутри, но не могу определить, что именно. Возможно, я поняла, что Владлен — тот, о ком не стоит сокрушаться. Есть же и другие. Фарбер вот. Да, у него есть девушка, но он — пример того, что на одном парне со средними, кстати говоря, умственными способностями, что называется, не сошелся свет клином.

Сегодня мы встретимся с Никитой. Начинать новые отношения на работе я точно не собираюсь, но отвлечься не помешает.

«Крутой плащик», — замечает Никита, когда я выхожу из здания завода после работы.

«Ты уже решил, куда мы пойдем?» — интересуюсь я, хотя на самом деле мне хочется спросить, не сговорился ли мой спутник с Владленом.

«Да, пошли».

Мы спускаемся на безлюдную из-за штормового ветра набережную, над которой висит угрожающе хмурое небо. Кафе или лучше сказать заведение, которое выбрал для нас Никита, находится в ста метрах от Волги. Хотя помещение закрыто со всех сторон, людей там тоже мало. За столиками в разных углах зала сидят три парочки. Мы, естественно, занимаем четвертый угол, дабы не особенно выделяться. Я заказываю кофе и салат, а Никита устраивает себе ужин по полной программе с шашлыком, картофелем-фри и десертом к чаю. «Здесь довольно сносно готовят, — уверяет меня Никита, — зря ты не хочешь попробовать что-то ещё. Салат — пустая еда».

Так, первый звоночек, который не сулит мне ничего хорошего. Вполне может оказаться, что мне предстоит провести вечер с сундуком банальностей и пошлостей. Пока я опасливо выжидаю, какую тему для разговора выберет Никита, он успевает выпить чай и заказать ещё.

Думала, что мы будем говорить о нашем прошлом, ища точки соприкосновения, как обычно происходит на свидании. Но происходит не так. Наверное, дело в том, что эта встреча у нас далеко не первая, и мы уже успели наговорить друг другу много того, из чего можно сделать выводы, каков человек. Но, вероятно, я не слишком много понимаю в людской сущности или просто прежние изречения Никиты слушала невнимательно, потому что он казался мне неплохим парнем. Может быть, он даже таковым и является, но прожевав половину своей порции шашлыка, Никита заявляет:

«Я знаю, что ты переживаешь, но этот придурок тебя не достоин».

Не могу удержаться от глубокого вздоха, после чего отодвигаю тарелку с салатом в сторону — аппетит внезапно пропадает. Почему всем нужно обязательно в моем присутствии упомянуть, что Владлен меня недостоин? Да, мы расстались, да, я переживаю, но если человек хочет, чтобы я поскорее забыла об этой неприятной ситуации, не лучше ли ему вообще не затрагивать данную тему?

«Может, я ему изменила, — предполагаю, глядя Никите прямо в глаза, — в таком случае он меня тоже недостоин?»

«А ты ему изменила?» — Курчатов-младший даже жевать перестает.

«Ты скажи мне, ведь ты без труда определяешь, кто кого достоин».

За резкость в голосе совсем не стыдно. Возникает непреодолимое желание просто подняться, развернуться и уйти. Но что-то удерживает меня на месте. Зато Никита удивлен моим взрывом. Он-то, наверное, думал, что достаточно будет полить грязью моего бывшего, чтобы расположить меня к себе окончательно.

«Может, поговорим о чем-нибудь более приятном?» — предлагаю я успокоившись.

Никита быстро и охотно соглашается:

«Да, я понимаю, если ты не хочешь обсуждать это. Я просто думал, что тебе нужно выговориться о том, как у вас всё плохо было».

После объяснительной речи Никита замолкает. Видимо, мы способны говорить только о работе и Владлене. Мне самой уже начинает надоедать тишина, в которой мы пребываем, но, промотав в голове всевозможные темы, прихожу к выводу, что не существует такой, подняв которую мы не сошлись бы в итоге в ожесточенном споре. Для меня такие дебаты — все равно, что ссоры. Они отнимают кучу энергии и ни к чему не приводят, по крайней мере, меня, поскольку, чем бы спор ни закончился, я останусь при своем мнении, только отношения с оппонентом ухудшатся безвозвратно. Как можно предположить, людей, с которыми я лажу и которых считаю достойными, единицы. Чувствую, после сегодняшнего ужина Никита тоже покинет эту категорию.

Насидевшись и намолчавшись вдоволь, мы выходим на улицу, где начинает накрапывать мелкий дождик. Ветер встречный, и капли больно бьют по лицу, так что мне приходится прикрыть глаза и нос ладонью. Как назло, в эту неподходящую минуту, когда у меня так мало свободных рук, в моей сумочке вибрирует телефон. Звонит Давид.

«Ксения, ты, случайно, не видела моё теплое одеяльце? — спрашивает брат недовольно. — Я весь дом перевернул».

Вообще-то, на плохую память он никогда не жаловался, но алкоголь исправно делает своё дело, и только благодаря ему Давид не может припомнить подробности нашего субботнего вечера.

«Я положила его в комод в маленькой комнате, в которой спала».

«В комод? Зачем?»

В трубке слышатся шаги и скрип открывающейся двери.

«Точно, он здесь. Ты его брала укрываться?»

Я смеюсь и говорю:

«Вот те и раз. Сам же накрыл меня ночью. Или ты так много выпил, что ничегошеньки не можешь вспомнить?»

«Накрывал? Я? — Давид будто некоторое время обдумывает такую возможность, но потом уверенно отрицает её. — Я к тебе в комнату не заходил. У меня нет такой привычки. Я заснул тогда на первом этаже и просыпался только затем, чтобы, пардон, посетить уборную, а на второй этаж и не думал подниматься».

Никита внимательно прислушивается к разговору, так, словно он его непосредственно касается, и это раздражает меня.

«Я бы и не вспомнил про одеяло, — продолжает тем временем Давид, если бы не здешний жуткий холод».

«Возвращайся в город».

«Ну уж нет, у меня осталась всего неделя отпуска, чтобы вдоволь настреляться и напиться горячего шоколада в полном одиночестве».

О том, что он может в любые выходные насладиться прелестями беззаботной загородной жизни, я предпочитаю не напоминать. Подумает ещё, что уговариваю его приехать потому, что он мне особенно нужен здесь. А это не так. Что за брат такой, которому для сестры жалко одного одеяльца? Мог хотя бы притвориться, что накрыл меня им, а теперь мне предстоит ломать голову над тем, кто же это сделал.

«Тогда не возвращайся», — говорю обиженным, даже в большей степени, чем есть на самом деле, тоном, после чего вещаю трубку.

В том, что касается отдыха, мы с братом совсем не сходимся. И дело не в том, что мне не нравится проводить время в домике у Волги. Конечно, это здорово, особенно летом в жару, когда больше ничем заниматься и не хочется, кроме как лежать в прохладной воде и думать о чем-то далеком. Однако все свои отпуска я провожу как можно дальше от нашего города с его однообразными многоэтажками и старыми домами с неприглядными фасадами. Я не знаю здесь ни одного места, где можно было просто отдохнуть душой, где взгляду было бы, за что зацепиться.

Наверное, это не слишком вежливо, но, пока мы идем Никитой по выложенной не так давно плитке, я размышляю над тем, где бы хотела оказаться сейчас.

Глава двенадцать

Если я полагала, что свидание прошло неудовлетворительно, то, видимо, Никита большего и не ожидал. Иначе, каким образом можно объяснить появление на моем столе букета белых роз с запиской: «Надеюсь, наши ужины станут новой традицией»? В свою очередь, я искренне рассчитываю, что подобное больше никогда не повторится. Более того, я почти уверена, что ни за какие деньги больше с Никитой вне завода не встречусь. Может быть, в другой раз я бы пребывала в более поднятой настроении, и он смог бы сделать наше совместное пребывание чуть менее невыносимым, но меня не привлекает и такая перспектива. Сегодня ночью мне приснилось, что Никита собирается меня поцеловать, и я проснулась в три двадцать семь, за полтора часа до звонка будильника, из-за приступа непреходящей тошноты, которая, кстати говоря, до сих пор меня мучает. При таком раскладе не вижу смысла тратить и его, и своё время на бесполезное времяпрепровождение.

Стоит ли говорить, что цветам я не обрадовалась, и даже решила пропустить утренний кофе, и теперь вот подписываю гору паспортов. Инга сразу печатает для меня их около тысячи. Их поток огромен. Мне кажется, большая часть уходит на всякие исправления и прочее. В отправляемом потребителю паспорте не допускается никаких замазываний и зачеркиваний.

«Сейчас ещё десять — и всё», — думаю я, намереваясь отнести эту небольшую по меркам Инги, но давшуюся мне таким трудом стопку Фарберу или кому-нибудь из его замов.

Но тут дверь тихонько открывается, и в моем кабинете оказывается голова Владлена. Да, если быть точной, только его голова пересекает порог моего кабинета, в то время как остальные части тела дожидаются снаружи.

«Привет», — говорит Владлен, и лицо его озаряет улыбка, как будто служащая мне напоминанием того, чем именно он мне нравился, и даже нравится сейчас.

Не отвечаю. Мы несколько дней не здоровались, зачем начинать теперь?

«Смотрю, у тебя появился поклонник».

«А ты думал, — не выдерживаю, — что я настолько страшненькая, что никто больше на меня не позариться?»

«Никогда я так не думал», — отвечает Владлен очень серьезно, и мне не остается ничего другого, как сменить гнев если не на милость, то на терпимость точно.

Только теперь он целиком переносится в мой кабинет. Я подписала все паспорта, которые планировала, но продолжаю подписывать дальше, потому что, если честно, очень хочу услышать, что скажет Владлен, и узнать, зачем он пришел. Но он не торопиться с объяснениями, и мне приходится сообщить:

«У меня много работы, и оперативка через двадцать минут. Говори, зачем пришел, или, будь добр, возвращайся к станкам».

Намеренно говорю с ним начальственным тоном, как будто, пытаясь расширить пропасть между нами. И это странно, ведь ещё недавно я готова была сделать всё возможное, чтобы помириться.

«Ты сегодня пропустила кофе, — говорит Владлен, — обычно я вижу, как ты идешь в лабораторию. Помнишь, как мы раньше пили чай в обед?»

Да, я помню. Мы тогда ещё не встречались, и Владлен каждый день покупал шоколадку, которую мы делили на двоих. Будучи не особенной любительницей сладкого, я все же никогда не отказывалась от угощения, потому что мне была приятна забота и расположение человека, которого всегда считала более умным, добрым, светлым, чем остальные мои знакомые.

Наши чаепития тоже часто заканчивались крупным спором. Иногда мы за эти пятнадцать минут приходили к общему знаменателю, но порой я выходила из себя. Как я говорила, споры я не выношу. Владлен в той же степени, что и Никита, относится к числу людей, с которыми мне обычно просто не хочется соглашаться.

Должна признать, я вообще со многими людьми бываю столь же упряма, но если кто-то соглашается со мной, то, как у Оскара Уайльда в пьесе, «чувствую, что сказал какую-то чушь». Пожалуй, в этом моя главная проблема — в вечном желании противоречить. В конечном счете, я действительно не разделяю большую часть взглядов Владлена и Никиты, так что не стоит думать, что я не в себе.

Когда мы с Владленом начали встречаться, чаепития стали редкими, а позже я и вовсе заменила их утренним кофе в компании двух чужих мне молодых людей. Кстати, куда, интересно, подевался Данила? Уже давно его не вижу.

«Я могу приготовить тебе кофе, — предлагает Владлен, подсаживаясь ближе, — и принести его тебе утром. Прямо в постель».

Если бы он не сидел так близко и не говорил так внятно, я бы решила, что ослышалась и галлюцинирую, но нет — мой бывший парень действительно пошел по легкой, проторенной дорожке наименьшего, как ему, наверное, показалось, сопротивления. Но я отвечаю вполне уверенно, хоть и без некоторого промедления:

«Пожалуй, откажусь».

Несмотря на то что я говорю с легкостью, на самом деле мне становится жутко неприятно. В который раз при общении с бывшим парнем, ощущаю себя так, словно на меня вылили ушат грязи, а в запасе только пара влажных салфеток, и нет никакой надежды на душ.

«Почему? — спрашивает Владлен, явно удивленный отказом. — Мне казалось, что тебе нравилось, как я… ммм… готовлю кофе».

Его эвфемизм приводит меня в бешенство, но я стараюсь сохранять спокойствие, поскольку через пятнадцать минут мне нужно будет появиться на совещании, и я не хочу, чтобы меня там видели в разъяренном состоянии. По крайней мере, точно не желаю, чтобы такой меня видел Фарбер. Опять в моих мыслях появляется начальник сектора, и он является как раз тем, что значительно охлаждает мой пыл. Обращаюсь к Владлену уже скучающим тоном:

«Ты ведь обо мне ничего не знаешь, так? Всё это время ты думал так, как я хотела, чтобы ты думал, а на деле совершенно не представляешь, что мне нравится, а что нет, что важно, а что не имеет никакого значения. Я объясню: ты сказал мне несколько дней назад, что со мной неинтересно, верно?»

Владлен кивает. Одно из его неоспоримых достоинств — он никогда меня не перебивает, так что я могу продолжить свою мысль:

«Понимаешь ли ты, что теперь предложение провести вместе ночь выглядит оскорбительным? Словно говоришь: общаться с тобой, конечно, не о чем, но вот переспать можно».

«Я не это имел в виду», — объясняет Владлен.

Или я ему не слишком верю, или мне просто становиться всё равно, но особого значения его словам не придаю. Поднимаюсь со своего места вместе с паспортами, открываю дверь и бросаю через плечо:

«Тогда нужно было бы придумать что-то более соответствующее извинению и раскаиванию, что-то, отчего тебя не будет хотеться презирать».

Выхожу из своего кабинета и вижу, как в тридцати метрах впереди Фарбер открывает дверь в свой. Он поворачивает голову в мою сторону и на несколько секунд останавливает на мне свой взгляд, который как будто служит источником невероятной силы и уверенности. Вдруг я перестаю сомневаться и понимаю, что все то, что сказала минуту назад, было верно.

Наконец, мы обмениваемся с Фарбером легкими кивками головы, что на нашем языке обозначает взаимную или только мою персональную радость от встречи. Никогда до настоящего момента мне не приходилось видеть, чтобы человек открывал дверь столь продолжительное время, и то, что подобное случилось из-за нашего переглядывания, сильно льстит моему недавно пострадавшему самолюбию. Поэтому, когда Фарбер, как будто при замедленном воспроизведении видеозаписи, заходит в кабинет, я иду следом уже в сильно приподнятом настроении.

Видимо, почувствовав что-то, Владлен догоняет меня. Стараюсь вырваться, но он крепко держит меня за запястье.

«Хотя бы пообедать вместе мы можем? — спрашивает он так, словно действительно отчаялся. — Или и в этом предложении ты видишь желание нанести тебе оскорбление?»

Ответ я основательно обдумываю, пытаясь определить, будет ли унизительным согласиться. Очевидно, близость совещания не позволяет мне тянуть время, и я говорю:

«Ладно, пойдем сегодня в столовую вместе».

Когда я отхожу в сторону кабинета начальника сектора, понимаю, что согласилась идти с Владленом не потому, что во мне теплится надежда на то, что все у нас наладится, а просто чтобы от него скорее отделаться. Нежданно-негаданно оперативные совещания сделались для меня любимым времяпрепровождением на заводе.

Моё мнение не меняется даже тогда, когда я захожу в кабинет начальника и слышу, как он говорит мастеру сборочного участка уставшим голосом:

«Раиса, проведите, пожалуйста, сегодня оперативку вместо меня. Иначе я их всех здесь сейчас убью!»

Хорошее начало дня. Думаю, все, кто может просто следить за событиями, не принимая в них участия, оценят его именно с точки зрения увлекательного шоу. Так как Фарбер моим начальником не является, а ко всему остальному руководству сектора, за исключением, пожалуй, что Разумовского и Валерии, которая совещания не посещает, я испытываю не самые теплые чувства, занимаю место поудобнее, готовясь насладиться зрелищем.

Фарбер в гневе… как бы точнее выразиться: восхитителен или ослепителен? И то, и другое. До сих пор мне удавалось только исподтишка наблюдать за подобными эмоциональными всплесками, а тут такой подарок! Но как оказывается, обрадовалась я рано, поскольку, едва все расположились в одном из кресел, начальник неожиданно присмирел.

В кабинет один за другим заходят мастера, но Фарбер отмалчивается, и единственное, что выдает в нем его состояние — плотно сжатые губы, которые сжимаются в тугую узкую полоску. Да, теперь я уверена в том, что это признак злости.

Ведет оперативку действительно Раиса. По тому, как Фарбер, пребывая во взбешенном состоянии, разговаривал с ней, можно легко заключить, что к этому мастеру он относится крайне уважительно. Да, я полагаю, с Раисой нельзя по-другому. Твердая и жесткая в своих решениях, она по праву бы заслужила прозвище «железная леди», если бы это словосочетание уже не было использовано в другой стране на государственном уровне.

В том, как она перечисляет необходимые сборке в ближайшие несколько дней детали, не слышится и намека на какое-либо превосходство. Это замечательный человеческий тип, который даже при благоволении начальства знает своё место и с блеском его занимает.

Я никогда достаточно хорошо не общалась с Раисой. У нас происходило несколько рабочих столкновений, когда она ставила под сомнения заключения моих контролеров о браке, и, кстати говоря, в девяноста процентах случаев оказывалась права. На них наши взаимодействия и заканчивались, а теперь я понимаю, что у этой женщины стоит поучиться и по части технологии производства, и тому, как быть уверенной в каждом своем слове.

Глава тринадцать

Отзывы о меню нашей столовой весьма противоречивы. Если одним кажется, что пища там слишком жирная и полна пестицидов, потому что масло, на котором жарятся котлеты, куры и всё остальное не меняется неделями, то меня, в общем, всё более-менее устраивает. Потому что, во-первых, дешево, а во-вторых, я ем только первое блюдо и иногда салат, так что кто и на чем там жарится, мне абсолютно фиолетово. Сегодня я беру свой любимый супчик — гороховый с копченостями. Но, несмотря на то, что он — неизменный мой фаворит среди супов, я с трудом его ем. Под пристальным взглядом бывшего парня кусок не лезет в горло. Лицо Владлена сейчас мне совсем не нравится. Он будто бы даже неожиданно подурнел, и сидеть за одним столом с ним стало неприятно.

«Еву выписали из больницы, — сообщает Владлен, отламывая часть куриной ножки, — понавыписывали гору таблеток. Надеюсь, она не будет пить их».

У Евы — его сестры — какое-то нервное расстройство. Но оно, на мой взгляд, нисколько не компенсирует недостаток воспитания, который эта девочка постоянно демонстрирует. Несколько раз она при мне спрашивала у Владлена, зачем он со мной встречается, ведь я скучная. Я уже не говорю про различные оскорбления других людей.

«Как это, не будет пить лекарства? Неврозы сами по себе, может, и безобидны, но их опасность в том, что они могут перерасти со временем в психозы».

«Начинается. Ты всегда ненавидела мою сестру и продолжаешь ненавидеть».

Вот тут-то я и съедаю свою первую ложку супа, хотя мне совсем не хочется, но отвечать не имеет смысла, думаю, потому что всё и так очевидно.

«Но она же просто ребенок» — добавляет Владлен.

«Этим вы её и оправдываете, позволяя много больше, чем ребенку полагается. Со временем, если не пить таблетки, станет ещё хуже».

«Не говори ерунды!»

Охотно замолкаю, но не потому, что Владлен приказал мне, просто чувствую, что снова начинаю злиться. Тут в столовую заходит Литвак с Тышлером и главный технологом сектора А — Ореховым. В тот момент, когда они втроем проходят мимо нас, Владлен даже есть перестает. С какой-то противной улыбочкой, которой, кажется, ранее не было в его арсенале, он смотрит троице вслед, а потом шепотом интересуется:

«Ты слышала уже?»

«Что?», — спрашиваю.

Если честно, я даже представить себе не могла, что в следующую минуту скажет мой бывший, поэтому снова принимаюсь за суп, и тут Владлен выдает такое:

«Литвак и Фарбер — любовники».

Давлюсь супом и начинаю громко и продолжительно кашлять, сквозь помехи в горле я шиплю:

«Вообще что ли дебил?» — и это не вопрос как таковой, скорее утверждение.

Беру с подноса Владлена стакан компота, делаю несколько больших глотков, после чего, обретя возможность говорить, заявляю, стараясь особенно не шуметь:

«Ты настолько жалок и мерзок, что это уже даже не смешно».

И хотя я не могу припомнить время, когда эти качества казались мне смешными, но остаюсь довольна тем, как прозвучала фраза, и какой эффект произвела на адресата. Владлен смотрит на меня глазами полными недоверия, словно сомневается, что я могу не поощрять подобные разговоры. Отдел технического контроля же всегда был и остается эпицентром заводских слухов, а я стою во главе, следовательно, должна быть сплетницей больше остальных. По крайней мере, Владлен должен рассуждать именно так, иначе как ему вообще в голову взбрело произносить при мне такие вещи?!

«А что? Ты думаешь, он каким-то другим путем своё место заслужил?» — бывший только что не ухмыляется издевательски.

Тут-то меня и прорывает, да так, что остановиться я, должно быть, не смогла бы, даже если в меня запустили пушечный снаряд:

«Заслужил он своё место тем, что он грамотный и дельный человек. И ты со всеми своими друзьями и мечтать не можешь о том, чтобы даже отдаленно его напоминать, потому что вы вообще ни на что не способны. Ваши желания и цели — мусор — но и их вы не способны достичь, потому что тупы и ограничены. Из-за этого, а ещё из-за понимания где-то глубоко внутри себя того, что вы и через десять, двадцать, да сколько угодно лет, останетесь точно такими же и ничего, абсолютно ничего не добьетесь в этой жизни, вы завидуете. Вы придумываете и льете всю эту грязь из неосознанного понимания того, что вами никто не будет гордиться, даже вы сами. Надеюсь, вы все сдохните под одним забором под чертовски унылые песни, сочиненные твоим братцем!»

У меня не очень хорошо получилось не шуметь, и люди за соседними столиками, боюсь, услышали многое из моей гневной тирады. Соглашусь, меня занесло, и в некоторых местах я перегнула палку, но сказанном я не жалею. Прежде чем уйти, добавляю:

«В следующий раз, когда ты придешь просить прощения, извиняйся сразу перед Фарбером, поскольку там ещё, может быть, у тебя будет шанс».

Выхожу, не оборачиваясь. Ощущаю, как внутри меня бушует кровь. Теперь, когда я знаю наверняка, что всё кончено, перед глазами, как в кино, предстают некоторые моменты.

Например, недавний день рождения Владлена, на который были приглашены все, кроме меня. Самое страшное даже не в том, что он предпочел не быть со мной в этот день, а что я сама использовала бы любой мало-мальски приемлемый повод, чтобы туда не идти. Наверное, со мной что-то не так, раз нередко раздражают люди, которые не сделали мне ничего плохого. И изменить свое отвращением ко всей компании друзей Владлена я не смогла, а теперь вся накопившиеся ненависть перекинулась на самого бывшего парня. Другого исхода быть не могло. Нужно признать, что в данную минуту я готова смотреть, как поезд переезжает его туда-сюда и каждый раз оставляет в живых, не чувствуя при этом ни намека на жалость — одно удовлетворение с оттенком ликования.

Останавливаюсь, потому что неслась так быстро, что начала задыхаться. Закрыв глаза, я стою посреди длинного коридора, ведущего в наш сектор. Открываю глаза. Голова начинает кружиться. Темные круги перед глазами возникают и исчезают, а затем появляются вновь.

Иду дальше. Нужно выйти на свежий воздух, дабы насытить мозг кислородом. Здесь, в помещении завода слишком душно, но обычно я не высовываюсь на улицу, так как большую часть рабочего времени на мне надет белый халат, а в нем покидать завод нельзя. Хорошо, что перед тем, как пойти в столовую, я его сняла.

Уже находясь у ворот, ощущаю слабость в коленях, как будто недавно переборщила с алкоголем. Темнота перед глазами становится все глубже, как будто уводя меня вслед за собой. Я покачиваюсь, после чего начинаю падать против своей воли, и только что-то крепкое и надежное не дает моему телу рухнуть окончательно.

Глава четырнадцать

«Эй, эй, надеюсь, ты умирать не собираешься здесь?»

Голос, который я слышу как будто издалека, интонационно выделяет слово «здесь». Он принадлежит Онорину — это, как оказалось, я могу определить и в полубессознательном состоянии. Начинаю чувствовать легкие удары по щекам, и почти прихожу в себя.

«Повезло, что мы как раз на обед собрались, иначе валятся тебе там неизвестно сколько».

«Вы обедаете? — интересуюсь я тихим-тихим голоском, на какой хватило сил. — Извините, конечно, но по вам не скажешь, что Вы вообще хоть чем-то питаетесь».

Намекаю на, мягко говоря, хрупкое телосложение Онорина. Он сразу понимает, что к чему, и даже, кажется, немного обижается. Точно с закрытыми глазами определить сложно.

«Очень смешно», — произносит Онорин он не без сарказма.

«Было весьма опрометчиво подхватывать её. В противном случае обошлись бы без скабрезностей», — это уже адресовано не мне.

Любопытство берет верх и, несмотря на щемящую боль в висках, я открываю один глаз, чтобы посмотреть, где я оказалась и с кем разговаривает Онорин. Первое, что бросается в глаза — букет белых роз, преподнесенный Никитой. Я, кстати, так и не узнала, как ему удалось проникнуть в кабинет, да и вообще задумалась об этом только сейчас.

Открыв второй глаз, замечаю в кабинете Фарбера. Судя по тому, что сказал Онорин, именно начальник подхватил меня, когда я падала. Весьма благородно с его стороны.

«Извините, — обращаюсь я к Онорину, — я не так уж сильно хотела вас обидеть».

Наше общение всегда напоминает смузи из колкостей и взаимной приязни. Мы оба знаем, что, в случае чего, сможем друг на друга рассчитывать. И сейчас, глядя на лицо Онорина, улыбка на котором вызвана моими словами, начинаю чувствовать себя намного лучше. Пытаюсь даже подняться на ноги, но Витальич останавливает меня:

«Лежи! — приказывает он. — Роберт вызвал Людку из медпункта. Она должна скоро подойти. Посмотрит на тебя, давление померит. Может, укольчик сделает или направление в поликлинику даст».

Одной из главных и для кого-то, наверное, не слишком приятных особенностей общения Онорина с людьми является то, что он всех называет по имени и на «ты». В лаборатории у Никиты работает инженером женщина, которой скоро исполнится семьдесят, так вот Онорин и её называет Лизой. Став свидетельницей этого впервые, не поверила своим ушам. Но, я знаю, многим он нравится, несмотря ни на что, потому что он простой и человечный. Не исключено, что когда-нибудь эти качества сыграют против него.

Фарбер протягивает Онорину подушку, и тот подкладывает её мне под поясницу. Жаль, что у меня в кабинете нет дивана, как у Назарова. Только кресло, в которое меня как раз и положили. Оно очень удобное. На Фарбера я стараюсь не смотреть, потому что чувствую себя неловко: ему тоже пришлось отложить свой обед и возиться тут со мной.

Заходит медсестра Людмила из здравпункта — полноватая женщина с короткой стрижкой. Она смотрит на меня внимательно и спрашивает мягким голосом:

«Что тут у нас?»

Объясняю подробно, что случилось несколько минут назад, умолчав, разумеется, о ссоре с Владленом. Затем я говорю Онорину:

«Вы можете уже ехать. Спасибо!»

И он действительно направляется к выходу. Фарбер же не трогается с места.

«Ты идешь?» — спрашивает Онорин, но Фарбер не отвечает.

Людмила надевает на меня тонометр, и в это время я поднимаю голову вверх, чтобы, наконец, посмотреть на Фарбера. Его лицо задумчиво и сосредоточено, словно он пытается решить в голове непростую задачку, и качает головой, отвечая на вопрос.

«Давай подождем», — говорит он, и Онорин послушно присаживается на свободный стул.

«Так, давление восемьдесят на пятьдесят, — сообщает медсестра, — я тебе сейчас таблеточку дам…»

«Сколько?! — переспрашивает Онорин очень эмоционально. — С таким разве живут?»

«Я живу, — говорю, но, подумав, добавляю: — ну, как могу».

Давление у меня почти всегда пониженное, выше девяноста на шестьдесят оно поднимается только после третьей или четвертой чашки кофе, не раньше. Людмила оставляет мне таблетку на столе.

«Если в течение часа не почувствуешь себя лучше, стоит вызвать, скорую помощь».

Основательно напугав меня, она выходит из кабинета, за ней скрывается и Фарбер. Мы с Онориным остаемся наедине, и он присаживается ко мне в кресло. Нет, он на самом деле такой стройный, что мы можем комфортно расположиться здесь, даже не касаясь друг друга. Уловив течение моих мыслей, Онорин усмехается. Думаю, за тридцать пять лет он уже привык к тому, что все говорят о его худобе. И что? Я вот достаточно плотная, если не сказать толстая, а падаю в обмороки.

Возвращается Фарбер со стаканом воды. Поставив его на столик рядом с таблеткой, командует:

«Пей!» — таким тоном, будто я, по его мнению, постараюсь всеми средствами этого избежать.

Таблетка оказывается ничуть не горькой, просто безвкусной, а вода — приятно теплой, так что я выпиваю всё содержимое стакана.

«Полежишь здесь? — спрашивает Онорин. — Мы через полчаса вернемся».

Ответить Фарбер не дает. Он вклинивается в наш разговор непонятной фразой:

«Я так не думаю».

Онорину только плечами пожимать остается.

«Когда, если не секрет, ты ела последний раз?» — спрашивает меня начальник цеха.

«Десять минут назад», — отвечаю я, потому что это действительно так.

«Да? — Фарбер кажется удивленным. — И сколько же ты съела?»

Наш бессмысленный, на первый взгляд, диалог обрастает важным для меня значением в тот момент, когда я вспоминаю, что сегодня я съела лишь пару ложек супа, а вчера — только несколько листов пекинской капусты из салата. Дома же я вообще не ем, потому что ленюсь готовить только для себя.

«Наверное, в последний раз я полноценно питалась в субботу, перед тем, как мы встретились на берегу», — признаюсь я, и мне снова становится стыдно.

Фарбер недовольно цокает языком и бросает Онорину:

«Берем её с собой».

«А она не упадет по дороге?» — в свою очередь, интересуется Витальич.

«Кстати, да, теперь твоя очередь её ловить».

«Поэтому и спрашиваю».

«Не подумайте, что я не благодарна за проявленную заботу, — обращаюсь к обоим своим сопровождающим, когда мы уже оказываемся у ворот, к которым я так стремилась попасть, — но вообще-то меня зовут не «её» и не «она». У меня имя есть!»

«Какое?» — спрашивает Фарбер как бы между делом, а Онорин заходится смехом.

«Не важно, — недовольно бурчу я, — Вы всё равно не запомните, оно слишком сложное для Вас».

«О, ну я бы постарался».

Наш обмен колкосстями, судя по всему, доставляет Онорину немалое удовольствие, поэтому он говорит, обращаясь ко мне:

«А давай ты всё время с нами будешь на обед ходить, Ксеня! А то я и не думал, что Роберт может быть таким забавным».

«Вот уж вряд ли», — ворчу я.

Автомобиль Фарбера дожидается своего владельца всего в паре метров от проходной. Если в прошлый раз в темноте цвет «БМВ» показался темно-коричневым, то на свету можно увидеть, что это оттенок жженой умбры — так, по крайней мере, он называется в живописи. Останавливаюсь ненадолго, чтобы полюбоваться, и даже как-то нехотя усаживаясь на заднее сидение.

«Вы цвет сами выбирали? — спрашиваю я, когда мы все оказываемся в салоне. — Или просто взяли то, что было?»

Фарбер хмыкает, заводит двигатель, трогается с места и только после этого задает встречный вопрос:

«По-твоему, я похож на человека, который берет только то, что ему дают?»

Подумав немного, я отвечаю совершенно серьезно, глядя ему в затылок:

«Нет, совсем не похожи».

«У тебя пропал аппетит из-за твоего парня? — вдруг спрашивает Онорин. — Я слышал, что у вас проблемы».

«Он мне не парень», — отвечаю я довольно резко.

«Да? А цветы тогда от кого?»

«От парня, но не от моего».

Пытаясь прояснить ситуацию своими ответами, я только больше ее запутываю. Как будто в подтверждение моих соображений, Фарбер говорит:

«Парень, который парень, но не парень — это что, парень Шредингера?»

На этот раз они оба смеются, а мне остается только выдавить из себя:

«Не смешно», — хотя на самом деле, конечно, мне всё же чуточку смешно.

И пока мы едем, я вспоминаю, что с субботнего вечера я не только не ела, но и не улыбалась тоже, зато успешно делаю это теперь.

Глава пятнадцать

У Яны дома целая коллекция всяких игрушек, а вот книжек не отыщешь днём с огнём, поэтому, когда её сыну Стасу надоедают машинки, стилизованные под те самые — из мульта «Тачки», он начинает заглядывать в книгу, которую я читаю. Ему зимой исполнится семь лет, и в следующем сентябре мы поведем его в первый класс. Говорю «мы», потому что тоже хочу принимать в этом участие. Никогда не была ни на чьей первой школьной линейке, кроме собственной, которую с трудом могу вспомнить.

«Про что твоя книга?» — спрашивает Стас, подползая ко мне.

«Про кота», — отвечаю я, хотя это не совсем так.

Да, после упоминания Фарбером кота Шрёдингера, я заинтересовалась квантовой механикой. Не так чтобы интерес пробудил во мне физического гения, дремавшего всю сознательную жизнь. Но парадоксы и следствия тех или иных законов кажутся мне действительно увлекательными.

«И что с ним случилось?» — спрашивает Стас, не подозревая, что своим вопросом высекает самую суть.

«А чтобы тебе хотелось, чтобы с ним случилось?» — интересуюсь я, параллельно размышляя над тем, может ли не только наблюдение, но и направление хода мысли оказывать воздействие на частицы.

«Мне хотелось бы, чтобы у него были хорошие хозяева, которые любили бы его, заботились о нем и много путешествовали».

«Путешествовали? Но тогда бы он часто оставался один и тосковал».

«Нет, ты не поняла! — Стас, наконец, поднимается с пола и запрыгивает на диван, устроившись рядом со мной. — Они бы путешествовали все вместе!»

«Интересно. А на чем бы они путешествовали, как думаешь?»

«На воздушном шаре, конечно. Большом и синем».

«Синий теперь — твой любимый цвет?»

У Стаса часто меняются любимые цвета, поэтому одежду я ему не покупаю с тех пор, как он начал говорить, ибо угодить этому парню совершенно невозможно.

«Нет, он бы был синим, потому что в нём отражалось бы небо».

«Но оно голубое, а не синее», — замечаю я.

Стас ненадолго задумывается, а потом интересуется, как бы выражая мне своё недовольство:

«А что это оно голубое, кстати? Даже Александра Алексеевна не может ничего понятного сказать на этот счет».

Мне приходится сдержаться, чтобы е сумничать, как советуют люди в интернет-постах, и не сказать Стасу, что все дело в квантовых эффектах в рэллеевском рассеивании и недостатке приемников фиолетового цвета в сетчатке нашего глаза. Знаю, на самом деле все обстоит не совсем так, поэтому стараюсь ответить искренне.

«То, что мы называем цветом — вещь весьма субъективная, объективна лишь степень рассеивания спектральной энергии. Проще говоря, небо голубое, потому что мы таким его видим и так его называем».

По виду Стаса можно предположить, что вот-вот из его ушей повалит пар. Представляю, что было бы, если бы я упомянула про «квантовые эффекты» и «рэллеевское рассеивание». Но ребенку надо дать понять, что вся реальность субъективна, чтобы освободить его мышление от стереотипов и границ. Тогда, полагаю, из него вполне может вырасти гений. Поэтому мне трудно общаться с детьми: я воспринимаю их в не качестве, собственно, детей, но в качестве будущих членов общества. Поэтому их склонности даже в таком возрасте предопределяют мое к ним отношение.

Честно говоря, таких ребятишек, с которыми мне захотелось бы столкнуться лет через десять, когда они будут уже юношами и девушками, я почти не встречала. Стас — редкое исключение, и я уже не знаю, то ли я сижу с ним, когда его мама занята, потому что Яна — моя подруга, или, наоборот, я дружу с Яной из-за возможности частенько тусоваться в компании этого великолепного мальчика. О том, как он прекрасен, можно судить хотя бы по тому, как быстро его замешательство, вызванное моим объяснением, сменяется на интерес, впрочем, не к физике.

«Так как же там кот? Он отправился в путешествие?»

Нельзя не умилиться, глядя на то, как этот ребенок, живущий среди телефонов и планшетов, заинтересовался судьбой одного животного. Провожу рукой по ёжику детских волос, и отвечаю:

«Если ты уверен в том, что отправился, то именно так он и поступил».

«А разве так можно?» — спрашивает Стас с большим сомнением.

«Как так?»

«Выдумывать судьбу другого существа, пусть даже кота?»

«То есть ты ставишь под сомнение, что где-то есть кот, который отправился любоваться миром вместе с дорогими ему людьми?»

Стас серьезно задумывается над вопросом, затем уверенно сообщает:

«Нет, какой-то кот, возможно, так и сделал».

«Значит, он и есть тот, про кого мы только что говорили?»

«Почему это должен быть обязательно он?» — темные брови ползут вверх.

«А у тебя есть какие-то доказательства, что это не он?»

Стас снова задумывается, на этот раз дольше обыкновенного, потом начинает радостно мотать головой из стороны в сторону:

«Нет, вообще ни одного».

Вскочив на ноги, Стас некоторое время скачет по комнате. Всем детям нравятся коты, но ещё больше им, видимо, по душе, когда у тех все складывается наилучшим образом. Я тоже не против такого расклада, поэтому даже не пытаюсь остановить Стаса и сказать, что в его возрасте стоит вести себя чуть сдержаннее.

Звонок в дверь, похоже, только добавляет Стасу воодушевления. Я слежу за тем, как он подставляет стул, чтобы посмотреть в глазок, после чего открывает дверь с криком:

«Мама, наш кот улетел на воздушном шаре!»

Одновременно принимаюсь и хихикать, и размышлять, как мне теперь убедить подругу в том, что я не давала её сыну никаких запрещенных веществ.

«Неплохо», — отвечает Яна, смотря на меня то ли насмешливо, то ли подозрительно.

Мы идем на кухню, где, пока Стас находился под гипнотическим воздействием мультиков от «Никелодеона», я пыталась приготовить что-то похожее на суп. Теперь то, что получилось, я разливаю по тарелкам. Вроде пахнет не так отвратительно, как можно было бы ожидать, учитывая мои предыдущие кулинарные провалы.

«Спасибо большое, что опять меня выручила. Знаю, у тебя не очень много свободного времени, но Игорь, правда, не смог сегодня забрать Стаса из сада. Ты же знаешь сама…»

Да, я знаю, что конец месяца снов приблизился внезапно и отвратить его не может даже предстоящий совсем скоро праздник в честь Дня Машиностроения. Привалов уже попросил меня написать список тех, кого я считаю достойными премирования. Всего нужно было пять имен, ни больше ни меньше. Он молодец, конечно, а мне потом участвовать в разборках и объяснять остальным, почему я выбрала не их, а кого-то другого.

«Тебе премию выпишут?» — спрашиваю у Яны.

Она пожимает плечами.

«Игорю должны, он ведь работает днями и ночами».

Работает, ага. Все знают, что он ходит по заводу и помогает процветанию бизнеса местных барыг.

«Ксеня, а кто придумал про кота?» — спрашивает вдруг Стас.

«Дядя Эрвин», — отвечаю ему.

«Он тебе рассказал?» — в голосе Стаса слышится сомнение.

«Нет, мне рассказал Роберт».

«Ясно», — хором отвечают и мать, и сын, а мне становится непонятно, что именно ясно каждому из них.

«Вы теперь с Фарбером котов уже обсуждаете, значит, да?» — то ли спрашивает, то ли утверждает Яна, поглядывая на меня чуть прищурившись.

Как бы объяснить ей всю историю, не вдаваясь в подробности? Потому что изложение лишних деталей только породит ряд дополнительных вопросов, которые потребуют уточнений, и так далее до бесконечности.

«Мы с Фарбером ничего не обсуждаем, — мне проще сказать так, — просто я иногда слушаю, что он говорит другим людям».

И опять мои слова ударяются об эту ухмылочку, дающую понять, что, как бы я ни старалась, провести человека, который знает меня почти семь лет и притом довольно неплохо, мне не удастся.

«Что?» — не выдерживаю я.

«Ничего, — отвечает Яна, — Фарбер молод, уже хорошо зарабатывает, и перспективы у него плохие, да ещё и не женат — так что я вполне одобряю, что ты его слушаешь».

Закатываю глаза:

«У него девушка есть вообще-то. Для меня это то же самое, что женат».

«Но ведь на самом деле не то же самое, — Яна даже подмигивает, — так что ты подумай хорошенько о том, в чем на праздник пойдешь».

Есть некоторые люди, которые спят и видят, как выдать меня замуж. Едва только подворачивается приличная, по их мнению, кандидатура, они готовы меня сдать с потрохами. Я же сильно сомневаюсь, что создана для семейной жизни, особенно после всей этой истории с Владленом. Вот поженились бы мы, и что? Теперь бы пришлось разводиться. Брак нужен женщине только для того, чтобы было кого упрекнуть в потраченных на него лучших годах своей жизни. Ну, и чтобы в белом платье сфотографироваться.

Кстати, о белом платье. Есть у меня одно в греческом стиле с синими розами, идущими по диагонали от левого плеча к правому бедру. Напоминаю о нем Яне, и у неё загораются глаза:

«О, это то, что надо!»

Понимаю, что сейчас иду на поводу подруги, никак не может уверить её в том, что на начальника нашего сектора у меня видов никаких нет. Скорее, наоборот, но умнее всегда тот, кто первым прекращает спор, разве не так?

Глава шестнадцать

Мысль о том, что никто не наряжается в такое откровенно вечернее платье ради какого-то Дня Машиностроения, не приходит мне в голову ровно до сегодняшнего утра, когда я смотрю на вылетающих из метро пулей довольно скромно одетых девушек. Даже жена Тышлера ограничивалась блузкой и юбкой, не забыв, разумеется, про пятнадцатисантиметровые — ни миллиметром меньше — шпильки. Думаю, она рассчитывает танцевать с мужем, а чтобы не выглядеть глупо, решила по возможности сократить разницу в росте. Но её план удастся только в том случае, если ноги не откажут до вечера, и если Тышлер не нажрется в дрова раньше, чем заиграет музыка. Мой прогноз — оба эти условия не будут выполнены. В желании позлорадствовать мне не откажешь, еще и потому, что бывшая супруга Тышлера Алла — моя вторая и последняя в перечне лучшая подруга.

Но сейчас не об Алле речь, а о том, что я могу выглядеть нелепо на сегодняшнем празднике. Хорошо, что я не надела платье сразу — это был бы уже явный перебор.

Сегодня я сильно припозднилась, и каким же оказывается мое удивление, когда на проходной обнаруживаю Ульяну с большой картонной коробкой. Девушка стоит лицом к проходной и вовсе не собирается идти работать. Быть может, я бы просто прошла мимо, если бы эта девушка не находилась в моём непосредственном подчинении.

«Что ты здесь делаешь?» — спрашиваю её.

«Я думала, Вы уже прошли к себе в кабинет», — отвечает Ульяна.

«И? Ты решила освободить себя от работы в честь праздника?»

Она мнется, потом берет меня под руку и шепчет на ухо:

«Вы никому не скажете?»

«Очень постараюсь, — обещаю, хотя, чувствую, мне не понравится то, что она скажет, — надеюсь, у тебя есть веская причина, чтобы стоять здесь, вместо того, чтобы появиться на рабочем месте вовремя в последнюю неделю месяца».

«Я жду Роберта», — говорит она шепотом.

«Роберта?» — переспрашиваю, не веря своим ушам, довольно громко.

Девушка прикладывает палец к губам. Внимательно рассматриваю её: волнистые волосы, заплетенные в тугую косу, большие темно-синие глаза. В её привлекательной внешности есть что-то кавказское. Может быть, в очертании идеально прямого и длинноватого носа или изящно закругленного подбородка, который немного выдается вперед. Да, мужчинам она, наверняка, нравится, а Фарбер в первую очередь — мужчина, а потом уже начальник и парень для своей девушки. О Веронике я и напоминаю Ульяне, но она в ответ только повторяет слова Яны. Похоже, я одна чувствую неловкость, когда в отношения двух людей, пусть они не связаны брачными узами, вмешивается третий.

«Я испекла ему вкусный торт», — объявляет Ульяна шепотом.

Она приподнимает крышечку коробки, и я вижу торт, покрытый шоколадной глазурью и посыпанный грецкими орешками. От вида этого собственноручно приготовленного лакомства мне становится не по себе. Один за другим возникают вопросы, они повисают в воздухе, и становится тяжелее дышать. Неужели Фарбер и впрямь крутит роман с Ульяной? Он не производит впечатление всеядного бабника, который волочится за каждой юбкой, но внешность, как бы пошло это ни звучало, обманчива.

«Как Вы думаете, ему понравится?» — спрашивает Ульяна своим тоненьким голоском.

Отчего-то мне хочется прямо здесь и сейчас свернуть ей шею, но если она действительно в фаворе у нового начальника, то в случае применения силы меня ждут большие неприятности. Мне стоит огромного труда произнести:

«Разумеется. Ты только на рабочее место своё не забудь вернуться».

Ухожу, стараясь, не знаю даже зачем, громко стучать каблуками. Мне нужно хоть как-то выпустить свою злость. Ну и личности у нас работают! Хотя от людей с такими именами, как Владлен и Ульяна, изначально стоит ожидать подвоха.

Захожу в кабинет, не обращая никакого внимания на своего бывшего парня, который становится рядом, когда я открываю дверь, и делает вид, что рассматривает графики, висящие на стене. Будто его интересуют количественные и процентные показатели выполнения плана! Ясно, что он здесь только затем, чтобы показаться мне на глаза.

Со всей силы я хлопаю дверью прямо перед носом Владлена. Сегодня весь день не стану выходить из кабинета. А что, порой все начальники так делают. А некоторые — постоянно.

С большой неохотой, после десяти минут чтения «Любовницы французского лейтенанта», решаю всё-таки приняться за работу. Нет, Фаулз совсем неплох, чего стоит одно: «Имеется лишь одно хорошее определение Бога: свобода, которая допускает существование всех остальных свобод». Просто совесть у меня просыпается всегда не в нужное время и не в нужном месте. Оперативка близится, но первый раз за этот месяц мне почему-то не хочется туда идти. И отчет я не подготовила. День как-то по-дурацки начался, но неужели все дело в истории с тортом?

Сижу в кабинете начальника, дожидаясь, когда он явится вместе с Разумовским. С Артуром, кстати, Фарбер неразлучен — вот бы про чей роман сплетни пускать. Думаю об Ульяне: она, конечно, обнаглела донельзя, но мне-то что? Я должна принять меры, потому что её не было на рабочем месте, как минимум, час, если она Фарбера дождалась. Он раньше восьми не приходит, а то и только к оперативке является.

Поглядываю вокруг в поисках торта, но не нахожу. Фарбер или съел его, или убрал в холодильник к мастерам, чтобы тут глаза не мозолил. Сначала Арина, теперь Ульяна — все большее число девушек проявляют симпатию к новому начальнику. Понятно, что он не может остаться равнодушным.

Прежде чем появляется Фарбер, слышу его голос за дверью:

«Пусть Ксения решит этот вопрос, это в её компетенции».

Затем он заходит в кабинет и мгновенно замолкает. Складывается ощущение, что Фарберу прямо-таки неприятно со мной разговаривать. Он делает это неохотно, а, когда существует возможность, предпочитает передавать сообщения через кого-нибудь другого.

Из-за кучи вопросов, скопившихся в моей голове, я сегодня совершенно выпадаю из реальности, поэтому не могу отчитаться толком ни за одно отделение. Всё заканчивается тем, что я становлюсь объектом немого недовольства всех моих соратников по сектору.

Впервые здороваюсь с контролерами в столь позднее время, но их, кажется, это совсем не волнует. Наверное, они считают, что без начальства работается эффективнее, однако вряд ли когда-нибудь еще им будет предоставлена такая свобода. Чтобы доказать это, я сажусь на один из стульев на сборке, и, обращаясь, к бригадиру контролеров, расспрашиваю её по каждому типу из сменного задания. На одном она запинается, и я отправляюсь искать подшипники самостоятельно, а когда нахожу, строго ей за них выговариваю. Тамара пытается оправдываться тем, что у нее и так много работы, но у меня сегодня настроение никуда не годится, так что я превратилась в чрезвычайно дотошную руководительницу.

За нашей перебранкой не замечаю приближения Фарбера с Разумовским. Они вполне могли бы сойти за сиамских близнецов, которых совсем недавно разлучили хирургическим путем, потому что, повторюсь, они почти неразлучны.

Пока веду в голове всякие никому не нужные рассуждения, Разумовский обращается ко мне:

«Ксения, можно Вас на минутку?»

У меня почти глаза выкатились. Неважно, что мы вместе обедаем каждый день, Фарбер все равно отказывается самостоятельно ко мне обращаться.

«Только не бейте, как в прошлый раз», — прошу, наблюдая, как Фарбер закатывает глаза.

Он молчит, но готова поспорить, что губы его двигаются, и по ним можно прочесть:

«Не дождешься».

Мы проходим немного вперед, и я останавливаюсь, но Разумовский говорит:

«Не здесь, идемте в кабинет».

В кабинете никого нет, и помещение выглядит непривычно большим, даже огромным. Наливаю воды из кулера, стоящего у входа, и приготавливаюсь слушать обвинительные речи.

«Ульяна…», — говорит Разумовский, и по моей спине бежит холодок.

«Таааак», — протягиваю, ожидая объяснений.

«Мы хотим, чтобы в ближайшее время её уволили».

«Что?»

Не имею ни малейшего представления, как реагировать на подобное изъявление желания. Наверное, мне стоит сделать вид, что я вообще ничего не знаю, и потребовать объяснений.

«Речь идет о моей подчиненной? Может в таком случае вы соизволите назвать причину, по которой просите меня об её увольнении?»

Разумовский с Фарбером переглядываются с таким видом, будто решают, достойна ли я, чтобы быть посвященной в их дела, но ведь дела-то в прямом отношении касаются и меня. Наконец. Разумовский как-то заторможено произносит:

«Ульяна проявляет повышенный интерес к…»

«…Артуру», — заканчивает за него Фарбер.

Ха, думает, я ничего не знаю.

«Бросьте, — говорю, обращаясь, прежде всего к Фарберу, — к кому из вас Ульяна проявляет повышенный интерес, мне известно. Но, позвольте, торт не может являться причиной для увольнения».

На лице Фарбера отражается дикий ужас. Неужели он решил, что я расскажу о том, что произошло, Веронике? Помимо наших с ней прогулок по парку в моих снах, нельзя сказать, что мы хоть изредка проводим время вместе. Так что докладывать ей о том, что происходит на заводе, для меня нет никаких причин.

«Артур, будь добр, оставь нас», — тихо произносит Фарбер.

Он пристально всматривается в моё лицо, будто пытаясь таким способом определить, можно ли мне доверять. Чтобы прекратить досмотр, я не нахожу ничего лучше, чем спросить:

«Торт Вы так и не взяли?»

Ответом мне служит брезгливое выражение лица. Вспоминается момент из дорамы «Мальчики краше цветов». Там одна девочка также вот испекла главному герою торт, вручила ему, а тот вместо благодарности швырнул его ей в лицо. Представляю себе, что где-то по заводу ходила или ходит Ульяна с лицом, покрытым шоколадной глазурью, и мне становится одновременно и смешно, и немного неловко оттого, что смешно.

«Ой, да успокойся ты уже с этим тортом!» — утомленно произносит Фарбер.

Мы стоим и смотрим друг на друга. У начальника сектора чистый и одновременно жгучий взгляд, которым он заглядывает как будто глубже, чем возможно. Снова ощущаю, как меня наполняет что-то светлое. Кажется, чем больше времени мы таким образом взаимодействуем, тем более цельной я становлюсь. У меня появляется желание узнавать новое, быть лучше, если не брать в расчет сегодняшний день. Мой внутренний мир действительно претерпевает изменения именно с момента появления Фарбера в нашем секторе и моей жизни.

Наверное, часть мыслей отражается у меня на лице, поскольку Фарбер выглядит смущенным. Хотя, возможно, это оттого, что тема разговора весьма скользкая.

«Мне пришлось второй номер сменить», — произносит он отворачиваясь.

«Не поняла», — говорю я, потому что действительно ничего не поняла.

«Эта твоя… девушка откуда-то узнала мой номер телефона и названивала в любое время суток. Сначала я брал трубку и пытался доходчиво ей объяснить…»

«Матом?» — уточняю.

Фарбер спокойно кивает и продолжает:

«После того как я начал игнорировать звонки, она стала продолжать свои поползновения с других телефонов. Вчера она встретила нас с Разумовским после работы, он может подтвердить. Шел дождь, как ты помнишь, и Артур настоял, чтобы мы отвезли её домой, ну, то есть я отвез, поскольку из нас один я был за рулем. Я согласился. Во время поездки она себя смирно вела, и я даже подумал было, что все закончилось. А сегодня вот этот торт! Думаю, пора завершать никому не нужное представление».

«Не думаете, что торт — простое проявление благодарности?»

На некоторое время Фарбер закрывает лицо руками, затем, покачивая головой, говорит свойственным ему устало-безразличным тоном:

«Не думал об этом. Я просто хочу, чтобы это скорее закончилось».

«Вы у нас, господин Фарбер — лакомый кусок. Если увольнять всех, кто так считает, то мы рискуем остаться без большинства девушек на заводе и даже без некоторых мужчин».

«Лакомый кусок… — повторяет Фарбер задумчиво глядя в мою сторону, но куда-то мимо, — не очень мне хочется быть куском…»

«Понимаю, но все равно, боюсь, не имею возможности выполнить Вашу просьбу. Это не в моей компетенции. Если Вы действительно считаете, что увольнение — единственный выход из сложившейся неприятной ситуации, то я Вас, конечно же, поддержу, но окончательное решение может принять только Привалов».

«Не хотелось бы посвящать и его в детали».

Пожимаю плечами. Можно выдумать, что Ульяна не справляется с работой, упомянуть, что она часто отлучается по посторонним делам. Нет идеальных работников — есть только снисходительное начальство. Если Фарбер не захочет говорить, придраться к чему-нибудь я, конечно, смогу. Когда выхожу из кабинета, удостоверившись в том, что разговор окончен, Фарбер внезапно произносит:

«Спасибо, мне важно знать, что я могу на тебя рассчитывать».

Однако не берет на себя труд объяснить, почему это важно.

Глава семнадцать

После нескольких коротких звонков Алла открывает дверь.

«Со мной происходит что-то странное», — говорю я, залетая в квартиру пулей.

Быстро сбрасываю туфли и прямиком направляюсь на кухню. Подруга ворчит мне вслед:

«Это точно».

Открываю холодильник, заставленный контейнерами с разнообразной едой. Придирчиво осмотрев его и не найдя того, что искала, я спрашиваю у хозяйки:

«Выпить есть?»

«Ты, смотрю, уже приляпала, дорогая».

«Праздник же, и я чуть-чуть».

«Но я так понимаю, останавливаться на этом не собираешься?»

«Чем тебе Тышлер понравился? Когда с ним вы только познакомились?» — резко меняю тему.

«Он показался мне умным, красивым, перспективным. Мы вели длинные и содержательные беседы, и у меня сложилось впечатление, что он лучше всех остальных».

Киваю, но вдруг Алла усмехается:

«На самом деле всё было не так. Мы вместе учились в университете, и учеба занимала девяносто процентов нашего времени, и его мы проводили вместе. Наверное, привыкли друг к другу и решили, что это и есть любовь. Но время, как всегда, расставило всё по местам, и теперь я без отвращения имени его слышать не могу. У него ко мне отношение немногим лучше».

«Но имя у Тышлера и впрямь отвратительное», — замечаю я, и мы обе прыскаем от смеха.

Во время своего несанкционированного обыска в одном из кухонных шкафчиков, нависших над раковиной, плитой и столиками для готовки, нахожу бутылку двенадцатилетнего «Кордю» и громко ахаю.

«Грустные девушки не выходят замуж…», — держа бутылку в руках, чуть более радостно, чем положено, напоминаю я начало ставшей уже крылатой интернетовской фразы.

«Они выходят за вискарем», — отзывается Алла, но без особого энтузиазма.

Мы разливаем виски по хайболлам. Сделав глоток, пытаюсь представить себе, как Тышлер ходит по этой квартире, готовит что-то на кухне, смотрит телевизор, лежа на диване или спит в Аллиной постели. Не получается. Он не вписывается в это пространство, не подходит к интерьеру. Похоже, на меня уже начинает действовать алкоголь, потому что если прибавить этот глоток к тем остальным, выпитым на празднике, то получится прилично. А, может быть, я просто устала, но мне хочется спросить у подруги, неужели она не замечала того, что вижу я? Неужели у нее имелась надежда, что они с Тышлером могут прожить долгую жизнь вместе во взаимопонимании и любви? Но Алла опережает меня, спрашивая:

«Что же произошло?»

«Ничего такого, что можно было бы в полной мере назвать происшествием», — отвечаю я.

Дело обстояло так: мы начали пить с Онориным ещё в кабинете Назарова. То есть, это Виталич начал, а я была, скорее, группой поддержки в лице одного человека. Так вот, в столовую начальника сектора С пришлось почти тащить на руках. Нам повезло, что директор ещё не появился на празднике, что позволило мне посадить Онорина на стул, где его при приглушенном свете вполне можно было выдать за трезвого, хотя и сильно уставшего человека.

Сама же я отправилась в своем платье искать Фарбера, чтобы предупредить его о том, что Онорин немного не в форме. Столовая находится в другой части завода, поэтому мне пришлось пробежаться. Фарбера в кабинете не нашла, и мне пришлось искать его по всему сектору, что, впрочем, не привело ни к каким результатам, и я вернулась в кабинет, чтобы дождаться его там.

На спинке кресла висел белый халат, и если бы я была сообразительнее, то могла бы уже определить, что с территории сектора Фарбер куда-то ушел. Пользуясь случаем, решила осмотреть рабочее место начальника просто ради любопытства.

Новый компьютер, новый монитор на столе, три ручки с правой стороны — странно, почему именно три? Может быть, мне не хватило воспитания, но я взяла каждую из них, чтобы посмотреть, чем она отличается от остальных. Не найдя ничего необычного, я тут же возвращала ручку на место, но последнюю не смогла. Громкий голос за дверью заставил меня вздрогнуть. Естественно, ручка упала и оказалась под столом. Обозвав себя криворукой, я присела, чтобы достать её, и как раз в этот момент, по закону подлости, дверь кабинета открылась. Кажется, будь у меня на раздумье даже целый час, я бы вряд ли смогла придумать себе подходящее оправдание, а тут все произошло так быстро, и я приняла самое странное, как мне думается теперь, решение — остаться сидеть под столом и делать вид, что меня здесь нет.

Фарбера я узнала мгновенно по его голубым кедам, которые мне так нравились, и из-за которых я ему тайно и дико завидовала. С его спутником пришлось помучиться, так как на нем были обычные классические ботинки из кожи, начищенные до блеска, а, кроме обуви, мне под столом ничего невозможно было увидеть.

«Сразу видно, она у вас — проститутка», — услышала я, и, говоря по-русски, просто охренела, потому что голос говорящего принадлежал Фарберу.

«Роберт, — умоляюще протянул знакомый голос, — прошу тебя быть сдержаннее».

«Люблю называть вещи своими именами».

«Слушай, давай я поговорю с ней, — здесь я узнала в собеседнике Фарбера своего босса, — если не подействует, перейдем к решительным действиям, но пока не стоит…»

«Считаю, что всегда имеет смысл рубить проблему на корню, а проявив малодушие, можно сильно пожалеть в тот момент, когда будешь разбираться с последствиями. Но тебе, разумеется, виднее, это твоя подчиненная, и я вовсе не настаиваю… Ладно, полагаю, ты меня услышал и понял, как поступать дальше. А сейчас я переоденусь, и пойдем в столовую, Прайс, должно быть уже там».

От ужаса и возмущения — неизвестно, от чего в большей степени — я, кажется, на некоторое время перестала дышать. Однако мне хватило сообразительности отодвинуть пакет с одеждой начальника, а самой перекочевать под другой край стола, дабы остаться незамеченной. Это действительно начинало обретать серьезные обороты. Стоит Фарберу засечь меня здесь, он, чего доброго, может решить, что я разведчица или типа того, и настоять, чтобы Привалов меня уволил вместе с Ульяной. Надо же такое сказануть — «проститутка»!

«Понимаешь, — пытаюсь объяснить я Алле, потому что из моего рассказа она, думается мне, совершенно ничего не поняла, — я уже почти решила, что Фарбер мне нравится. А самое странное — то, что он вовсе не перестал мне нравиться после услышанного!»

Опустошив четвертый стакан, я почему-то начинаю говорить шепотом, но очень эмоционально. А Алла только улыбается и спрашивает:

«А должен был перестать?»

«Должен был? — моему возмущению нет предела. — Его поступок — верх самодурства!»

«И что это значит?»

Пытаюсь разложить в голове по полочкам все, что произошло, но никак не получается. Наверное, я поступаю не слишком умно, но перекладываю всю ответственность на подругу:

«Ты мне объясни, ты же психолог».

«Ты лучше бы закончила рассказ», — требует Алла.

Мне приходится сделать ещё глоток, поскольку говорить о прошедших трех часах не так легко, как может показаться. Я благополучно выбралась из убежища, оставшись незамеченной. Про Онорина вспомнила только тогда. Я надеялась, что он хотя бы немного придет в себя или что Прайс будет снисходителен к нему в праздничный день. Полагаться на случай — часто это практикую. Честно говоря, обычно жаловаться не приходится, и сегодня, в общем, не пришлось.

Дело в том, что как только я появилась в столовой, сразу стала звездой сегодняшнего праздника. Состояние Онорина осталось незамеченным, благо столик, за который я его посадила, находился немного в стороне от остальных. Зато всеобщее внимание, прикованное ко мне, удивило и испугало меня не на шутку. Связана моя внезапная популярность была не только с моим нарядом, но и с тем, что Прайс подозвал меня к себе и стал угощать шампанским. Впрочем, он тоже уже захмелел и вел себя не слишком деликатно.

«Очень сочувствую тому, что произошло в твоей личной жизни, — выдал директор, едва я только взяла фужер в руки, — но я уверен, что всё, что ни делается — к лучшему. Возможно, ты сошла с пути, ведущего в пропасть, и скоро встанешь на тот, что ведет в гору».

Услышав подобное метафоричное высказывание, я поняла, что Прайс гораздо пьянее, чем я могла себе представить. Он обнял меня за талию, наклонился к моему уху и прошептал что-то нечленораздельное. Я засмеялась, но, разумеется, не потому, что разобрала и оценила сказанное им, а потому что мне было немного щекотно. Тут, слава Богу, подошел Литвак, который обычно, как тень, следует за Прайсом, но сейчас почему-то отлучился, и директор переключил своё внимание на него. Его он, кстати, тоже обнял, так что я решила, что в этом жесте вряд ли можно усмотреть что-то романтическое.

За одним из столиков сидели Фарбер и Разумовский, и я, демонстративно не обращая на них внимания, направилась в сторону Онорина, которого хотя бы до окончания праздника стоило привести в чувство, чтобы он смог добраться до дома. Сделать это, впрочем, не составило большого труда. Некоторое время толкала его в бок, потом трясла, стараясь не привлекать внимание, после чего наклонилась и громко предложила:

«Пойдем курить, Виталич».

Кому-то это может показаться волшебством, но Онорин тут же поднял голову и ответил довольно внятно:

«Пойдем».

Он начал ощупывать себя на предмет сигарет, но не нашел их поскольку я предварительно изъяла пачку из его кармана.

«У тебя сигареты есть?» — спросил Онорин, покончив с бесполезными поисками.

«Нет, — ответила я печально, — думала, у тебя есть».

Онорин даже было встал. Но, представив, как он будет, раскачиваясь из стороны в сторону, прохаживаться по заводу, я применила всю свою силу, чтобы усадить его на место. Сделать это было непросто, но необходимо.

В столовой начали появляться рабочие. Некоторые из них даже не сняли форменную одежду. В основном сюда пришли те, кто работал во вторую смену. Остальные же не пожелали оставаться на заводе до вечера или тратить деньги на проезд, возвращаясь сюда ещё раз. И это при том, что каждому полагался бесплатный ужин и выпивка. Да, ни о какой дружеской атмосфере в коллективе, где правит зависть, быть не может. Несколько человек, находящиеся с начальством на короткой ноге, конечно, явились, и тут же заняли полагающееся им место рядом с руководителями. Понимаю, что это похоже на подхалимаж, но выглядит все это довольно мило. Однако наблюдать приятную картину времени не оставалось — предстояло остановить Онорина от публичного позора любыми путями.

«Назаров сейчас придет, — придумывала я на ходу, зная наверняка, что начальник военной приемки уже покинул завод и направляется домой или по другим делам, но здесь больше точно не появится, — у него-то сигареты есть наверняка».

Но Фарбер снова попутал мне все карты. После того как Прайс произнёс речь своим слегка заплетающимся языком, поздравляя нас всех с профессиональным праздником, пожелав удачи и материального благополучия, исполнений особо важных заветных желаний и, разумеется, карьерного роста — в этом месте он заговорщески подмигнул кому-то слева от себя. Так вот, как только директор сказал всё, что хотел и сел за накрытый нашими поварами столик, Фарбер поднялся со своего места и бесцеремонно подсел к нам с Онориным.

«Как дела?» — спросил он, непонятно к кому обращаясь.

Я молчала, даже не поворачивая головы в сторону начальника сектора. Отвечать пришлись Онорину, который обстоятельно и емко описал ситуацию:

«Что-то нажрался я, и сигарет нет. Жду Назарова».

Он сказал это так забавно, что я не выдержала и расхохоталась. Фарбер вопросительно посмотрел на меня, но я предпочла снова ничего не говорить и вообще не обращать внимания на этого типа. Но тот честно по-честному вывалил на Онорина всю правду:

«Назаров не приедет», — сказал он спокойно.

Разочарованию Онорина, казалось, нет предела. Он повернул своё лицо, посмотрел на меня грустными глазами, и… снова улегся спать. Наш столик окунулся в тишину. Желания заговаривать с Фарбером у меня не было, мне хотелось только, чтобы он ушел и оставил меня одну. Но он не торопился. А я следила за тем, как Тышлер опрокидывает рюмку за рюмкой и не без радости размышляла над тем, что скоро состояние Онорина не будет так сильно бросаться в глаза, поскольку он перестанет быть самым пьяным человеком на вечеринке. Фарбер же не отводил от меня взгляд. Наконец, он вздохнул и выдавил из себя:

«Хочешь опять в обморок свалиться?»

Он дал мне понять, что заметил, что я не съела ничего из поставленной нам на стол еды. Могло бы показаться, что начальник сектора решил проявить заботу, и я даже соизволила посмотреть в его сторону, но он вдруг заявил:

«Я понял, тебе просто нравится, когда все относятся к тебе, как к жертве».

Я фыркнула и ответила со скучающим видом:

«Благодарю. Жертва звучит все-таки лучше, чем проститутка».

Сейчас мне даже жаль, что я не следила за реакцией своего собеседника, но он ничего не ответил, потом вдруг быстро встал, подошел ко мне совсем близко, наклонился и прошептал, хотя необходимости не было — нас бы всё равно никто не услышал:

«У тебя был парень, который тебя бесил, но ты не могла его бросить, потому что ты не такая, не способна бросать. Тогда ты стала доводить его, делая его жизнь рядом с тобой невыносимой. А когда он разорвал отношения, ты начала изображать из себя деву с разбитым сердцем. Так? И да, ты права, жертва звучит лучше не только чем проститутка, но и чем бесчувственная сука — так, кажется, парни называют тех, кто их бросает».

Признаюсь, первым желанием моим было врезать хорошенечко этому опупевшему типу, но почему-то я этого не сделала. Сильно нервничая, поднялась со своего места, задев Фарбера плечом, впрочем, даже не специально, и пошла к выходу. Дойдя практически до дверей, я развернулась, вспомнив про Онорина, и увидела, что Фарбер стоит ровно на том же месте, где я его оставила. Наверное, я почувствовала себя ответственной за Кирилла, поэтому вернулась, подошла к Фарберу и обратилась к нему, как будто ничего только что и не произошло:

«Вы отвезёте Онорина домой?»

Со странным выражением лица Фарбер кивнул, а я ушла и на этот раз больше не возвращалась.

«Я вышла с проходной и встретила Данилу, который предложил мне отвести меня домой. Сначала я отказалась, но он был настойчив. Всю дорогу я думала, думала и не придумала ничего лучше, чем попросить его отвести меня к тебе. Так что, думаешь, я меркантильная?» — этим вопросом я заканчиваю свой рассказ о событиях нескольких минувших часов.

«Меркантильная?» — переспрашивает Алла, явно удивившись.

Она относится к тому типу людей, у которых любая эмоция, за исключением радости, отражается на лице межбровной складкой, пересекающей лоб. Наблюдать за Аллой, когда она удивляется, особенно интересно. Складка появляется на лбу буквально секунд на десять, не больше, из чего можно сделать весьма определенный вывод о том, что удивление — мимолетно. Быть искренне удивленным чем-то в течение нескольких часов определенно невозможно — об этом мне всякий раз напоминает Алла, вот и сейчас тоже.

«Да, меркантильная, — подтверждаю я, когда лоб подруги становится совершенно гладким, — после всего им сказанного про Ульяну да и про меня, я… пока мы ехали с Данилой в машине, я смотрела на него и… он же мне всегда нравился, а тут я подумала: «Нет, он не Фарбер», что означало — не настолько хорош. Так вот я спрашиваю, нежели мне может нравиться начальник только потому, что он начальник? Потому что он молод и подает большие надежды? Ведь, кроме этого… он на монстра скорее похож, чем на парня мечты».

Чем больше я говорю, тем осмысленнее становится взгляд Аллы, а в конце она и вовсе кивает в знак того, что поняла, о чем речь. Она не Яна, её отношение ко мне глубже желания выдать меня замуж за кого-нибудь побогаче, поэтому, когда требуется анализ, лучше человека не отыскать. Так вот, она кивает и говорит:

«Я понимаю, что ты имеешь в виду, но, думаю, меркантильная — это не про тебя хотя бы потому, что ты так боишься в своих глазах выглядеть таковой. Те, кто общаются с человеком из-за выгоды, никогда не станут анализировать своё поведение и свои чувства — для них всё в порядке вещей. И да! Тышлер зарабатывает, наверное, ненамного меньше твоего Фарбера, но что-то я не припомню, чтобы ты питала к нему интерес, если, конечно, то, что ты запустила в него массивным сепаратором, не являлось завуалированным флиртом».

Я морщусь, а Алла громко смеется.

«Вот, видишь, значит, социальный статус вряд ли сыграл тут большое значение. Чем он тебя привлек, сказать не могу. Для этого мне нужно его увидеть хотя бы, а в идеале — пообщаться. Между прочим, могу сделать это для тебя, если ты желаешь».

Если бы кто-то мог мне сказать, чего я желаю, было бы намного проще. А так я даже немного опасаюсь, что, встретившись с Фарбером, Алла ничего не увидит в нем особенного, а это будет значить, что… ничего хорошего это точно не будет значить. Ведь очень легко взять и начать опускаться вниз, и в один ужасный день раз — и я заказываю по интернету билет на концерт Джастина Тимберлейка в Москве. Он, конечно, не самое дно, но резкого падения я и не ожидаю. Но всё же, лежа рядом с Аллой, переодетая в пижамку, отвечаю согласием на её предложение.

Глава восемнадцать

Мне снится длинный узкий коридор, по которому я то ли лечу, то ли плыву. В конце его не видно света, и у меня возникает ощущение, что там глухая стена, тупик, но я все равно продолжаю двигаться дальше, хотя и бесцельно. В какой-то момент начинаю ощущать тепло, будто невидимые солнечные лучи пронизывают тело. Становится одновременно и радостно, и страшно, потому что источник столь сильной энергии остается неизвестен. Чем дальше продвигаюсь, тем гуще становится тепло, а ещё начинаю чувствовать легкую вибрацию в нижней части тела. Подобное можно сравнить с тем, как телефон, поставленный в виброрежим, начинает звонить в кармане. Но теперь эти ощущения сопровождаются теплом. Температура все повышается, и когда уже мне становится совсем жарко, я снова слышу тот же голос, ужасно похожий на мой собственный. Он говорит мне:

«Открой глаза».

С некоторым усилием вырываю себя из сна и возвращаюсь в реальность. Здесь открываю глаза и вижу перед собой знакомые очертания мебели в моей квартире. Уже несколько ночей подряд вижу один и тот же сон. Первый раз это случилось у Аллы дома, когда я была пьяна, и решила, что у меня первичные признаки «белой горячки». С тех пор прошло пять дней. Я ни разу не выпила и капли алкоголя, но сон повторяется от ночи к ночи. Мой голос уже не так сильно пугает, но нельзя сказать, что я до конца к нему привыкла. Хорошо, что хотя бы не отвечаю самой себе — такое положение вещей указывало бы на зарождающуюся шизофрению.

Неохотно встаю с кровати, просто потому, что знаю наверняка: уснуть мне больше не удастся. Лучше всего сейчас — выпить воды с мёдом и попытаться отвлечься. Можно почитать книгу, спокойную и размеренную. Что-нибудь из Джейн Остин, например. Останавливаю свой выбор на «Эмме». После «Гордости и предубеждения» отдаю предпочтение именно этому роману. Описание жизни героев, в которой нет ни сюрпризов, ни захватывающих приключений все же не нагоняет скуку. Не тот я человек, которого рутина выводит из себя. Скорее, для меня она — залог уверенности в завтрашнем дне. Хотела бы я оказаться на месте Эммы с её красотой, воспитанием, состоянием и знакомствами? Безусловно, но только я предпочла бы быть более расположенной к чтению.

Проглатываю одну за другой несколько глав, прежде чем понимаю, что нужно собираться на работу. Получилось поспать всего три с небольшим часа за эти сутки. Если бы Фарбер узнал о моем пятидневном вынужденном недосыпании, он, наверное, решил бы, что я намеренно довожу себя, чтобы снова превратиться в жертву. Но он бы всё равно не мог ничего сказать мне лично, потому что со Дня Машиностроения мы не разговариваем. Даже больше — я избегаю его. Под предлогом дел особой важности, которые сама выдумываю, на оперативку посылаю вместо себя мастера отдела технического контроля — Римму. Благодаря высокому росту Фарбера, различить его можно на огромном расстоянии, и почти всегда существует шанс избежать встречи. С другой стороны, среди его сверхспособностей числится умение неожиданно оказываться поблизости, но, видимо, эти дни начальник сектора не торопился применять своё умение.

Про Ульяну ничего не слышно. Она ушла на больничный, и я не берусь предугадать, чем закончится история с ней.

В основном все эти дни я занималась отчетами, разбирала заявления подчиненных, общалась с Приваловым по поводу приезда генерального. Акционеры вполне довольны положением дел на заводе, в особенности тем, что удалось-таки заключить выгодный контракт с корейцами, ради которого все мы немало потрудились и понервничали. Но вот сегодня Вокресенский приезжает, и встреч с Фарбером я уже избежать не смогу.

Кофе с Никитой стал вновь утренней традицией, да и Данила перестал ссылаться на дела в своем отделе и каждый день теперь снисходит до того, чтобы спускаться в лабораторию.

«Ходят слухи, — говорит он, — что зам по закупкам отказывается покупать полотно для текстолитовых сепараторов. Говорит, что не сошлись с поставщиками в цене. А ведь завод уже десятки лет сотрудничают с одной и той же организацией…»

«Других попросту нет, — вмешиваюсь я, — они монополисты».

«Тем более».

Данила откусывает от булочки приличный кусок, проглатывает кофе, пока я думаю: что же это за бездонная банка такая, что мы пьём, пьём, а этот ужасный порошок все не заканчивается. Данила не унимается:

«Я, главное, поражаюсь: экономит деньги завода, как собственные».

«Может, — предполагает Никита, — они уже и стали его собственными деньгами?»

Мы все замолкаем. Да, с замом по закупкам управляющая компания прогадала. Нам всем не нравится этот высокий мужчина с большим животом и лицом, покрытым рубцами. Кажется, он вообще не способен предвидеть последствия своих действий. Например, если не закупать материал для сепараторов, то подшипники собирать станет не из чего. Следовательно, продавать мы их не будем. Соответственно, прибыль не получим. Это элементарные вещи, и тем удивительнее, что их нужно кому-то объяснять.

«Думаю, министерство обороны его обяжет рано или поздно», — говорю я.

Уверена, они должны так поступить, поскольку многие типа подшипников с сепаратором из текстолита весьма востребованы.

«Ладно, я пошла, — сообщаю, — около девяти должен появиться Привалов, а мне нужно проверить, создана ли у меня на отделениях рабочая обстановка».

Когда выхожу за дверь, она не закрывается, потому что что-то ей мешает. Обернувшись, вижу, что Никита вышел за мной следом, и вот теперь стоит чуть наклонив голову вниз:

«Ты обиделась на меня?» — вдруг спрашивает он.

«С чего ты так решил?»

«Ну, ты ничего не сказала про цветы, будто вовсе их не видела, и со дня нашей прогулки общаешься со мной как-то странно».

«Я почти что подралась с бывшим парнем, потом упала в обморок, а потом… — тут я понимаю, что не стоит говорить лишнего, — в общем, извини, что не поблагодарила. Они очень красивые, до сих пор стоят на моем столе, хотя и немного подсохли. А отношусь я к тебе, кажется, как обычно».

«Вот именно — как обычно. Мне казалось, что наше свидание прошло нормально, и я рассчитывал, что ты пересмотришь своё ко мне отношение».

Уже начинаю нервничать, чего мне совсем не хочется делать накануне приезда Воскресенского. На мне лежит огромная ответственность, а я вынуждена стоять здесь и обсуждать всякие глупости. Решаю разъяснить все понятнее:

«Пересмотрю в какую сторону? То, что мы большую часть времени не могли найти общей темы для разговора — это ты считаешь успехом? Или то, что ты начал говорить гадости про моего бывшего?»

По-театральному фыркаю. Никита пытается что-то сказать, но я останавливаю его:

«Если до нашей с тобой прогулки у меня были сомнения относительно того, что ты можешь мне подойти, то теперь их не осталось совершенно. Чтобы ты все увидел так, как вижу я, скажу: я влюблена в другого».

Пресекая сопутствующие этой новости вопросы, разворачиваюсь и ухожу. Никита кричит мне вслед:

«Быстро ты», — или что-то звучащие очень похоже, но я не обращаю внимания.

Настала пора подумать над тем, является ли правдой то, что я сейчас сказала. Точно почувствовав мои сомнения, Алла присылает сообщение:

«Я у Фарбера в кабинете. Зайди туда на секундочку под любым предлогом».

Как она проникла на завод, остается только догадываться. Скорее всего, сказала в отделе кадров, что пришла устраиваться на работу в сектор А. Этим можно объяснить и то, что она попала к Фарберу, и сейчас непринужденно обсуждает с ним условия будущей работы, к которой никогда не приступит.

Иду в кабинет начальника, сильно волнуясь, придумывая на ходу, о чём его спросить. Последний разговор наш закончился моим бегством и взаимным игнорированием друг друга на протяжении нескольких дней, но, разумеется, так не может продолжаться до бесконечности. Почему бы тогда не разрешить ситуацию именно сейчас? Заодно и Алла понаблюдает за нашим общением.

Открыв дверь, я обнаруживаю подругу сидящей прямо напротив Фарбера. Она сидит, закинув ногу на ногу, в своем длинном платье, а он по привычке откинулся на спинку кресла и с лицом, на котором нет ни капли интереса, слушает собеседницу. Пока я нахожусь в предбаннике, никто не замечает моего присутствия. Замы уткнулись в мониторы своих компьютеров, и только Карина машет мне рукой, и тут же возвращается к работе. Вот их Фарбер выдрессировал: сидят и не шелохнутся лишний раз. На некоторое время задерживаюсь перед стеклянной дверью, отделяющей меня от той части кабинета, где сидит начальник, чтобы собраться с мыслями, затем захожу.

«Здравствуйте! — сходу обращаю на себя внимание. — Вы заняты?»

Могу поклясться, Фарбер при моем появлении не только выпрямляется в кресле, но дергается так, словно собирается привстать. Однако, передумав, продолжает сидеть, как обычно сидят школьники на жестких деревянных стульях, сложив руки на столе.

«Здравствуй, да занят, — говорит Фарбер, — но скоро освобожусь. Что-то срочное?»

«Просто хотела узнать, чем закончился ваш разговор с Приваловым, чтобы, в случае чего, подкорректировать своё отношения к нежелательному лицу».

Вижу, как Фарбер начинает крутить своё кресло влево, вправо, затем снова влево, явно нервничая, поэтому поспешно добавляю:

«Но, разумеется, этот разговор может и подождать».

Насладиться выражением его лица мне совсем не хочется, да я и не уверена, что у меня получится, поэтому быстро ухожу. В этом-то и проблема, что раньше ставить начальников в неловкое положение было одной из моих рабочих радостей. Но с Фарбером это не только стоит значительно больших усилий, но и заставляет, скорее, меня чувствовать себя дискомфортно. Как будто я сама внезапно оказываюсь в той яме, что копала для другого. Никто не должен переходить дорогу Фарберу и вставать на его пути. Даже я.

Разговаривая с контролерами, слушая их возмущения тем, что новые «молодые начальники» не все понимают с первого раза, но при этом загребают огромные деньги, ни на шутку переживаю, потому что Алла не дает о себе знать.

«Фарбер с Шафровым вызвались сами станки красить, представляете?» — объявляет Тамара.

«В смысле красить? — не могу понять я. — Зачем?»

«Ну как, их красят раз в два-три года, обновляют внешний вид, только этим всегда рабочие занимались — какой-никакой калым, а тут и его начальники прикарманить хотят. Вообще уже!»

Тут подключается кладовщица сборки:

«Он вот уже квартиру купил. Месяца не работает, а уже купил квартиру. Мы тут пашем по двадцать-тридцать лет, и ни на что не заработали, а он…»

Никогда ещё я так не радовалась появлению на отделении Привалова так, как сейчас. Я не нашла в себе силы противоречить этим женщинам, всем сразу, проще просто увернуться от потока неприязни и зависти.

«Всё в порядке?» — спрашивает босс.

«Что Вы решили насчет Ульяны?» — задаю встречный вопрос.

Привалов быстро моргает, а я спокойно сообщаю:

«Я в курсе вашего разговора с Фарбером, и Вы не станете утверждать, надеюсь, что это не моё дело».

«В четверг у меня состоялся с этой девушкой серьезный разговор, по итогам которого она мне пообещала, что не станет впредь действовать столь опрометчиво».

«А как она станет действовать?» — спрашиваю то ли в шутку, то ли всерьез.

«Надеюсь, что никак».

Очень похоже на Привалова — заключать абстрактные договоренности с гибкими, почти невидимыми рамками, которые можно легко нарушить, вроде как бы и не нарушая.

«Если всё же соберетесь кого-нибудь увольнять из моих подчиненных, сообщите мне, будьте так любезны».

После того как Привалов слышит мою просьбу, он становится пунцовым, как рак. Хорошо, что босс не спросил моего мнения насчет всей этой истории, потому что я просто не знала бы, что ответить.

Глава девятнадцать

Мы с Аллой созванивались незадолго до оперативного совещания, и теперь вместо того, чтобы думать о том, как выставить себя и весь отдел технического контроля в лучшем свете, я усваиваю сказанное подругой.

«Во-первых, — констатировала она по телефону, — в нём чувствуется невероятная сила».

Говорила она, разумеется, о Фарбере, и теперь я чувствую себя гораздо лучше оттого, что он произвел на Аллу впечатление.

«Во-вторых, мне стало ясно, что он нравится тебе отнюдь не за внешние достоинства».

Это прозвучало не слишком лестно, но я даже никогда бы не задумалась о том, красивый Фарбер или нет. Внешность его не стоит и описывать, потому что то, как он выглядит, не имеет никакого значения. Для меня он стал чем-то большим, чем просто телесной оболочкой. Думаю, нелишним будет заметить, что он высокий и довольно плотный, хотя и не чересчур, но ровно настолько, чтобы, когда он идет, создавалось ощущение, что движется гора. В том случае, если на Фарбере белый халат, речь идет, скорее, об айсберге.

«И, в-третьих — самое главное, пожалуй — когда ты зашла в кабинет, я почувствовала между вами…»

Алла замешкалась, а мне не терпелось услышать. К тому же Фарбер уже собирался начинать оперативку, так что разговаривать дольше я не могла.

«Что почувствовала?»

«Когда вы посмотрели друг на друга, я физически ощутила, что между вами существует связь. Как ты выражаешься: «на энергетическом уровне». Это была волна, схожая с электрическим зарядом, который одна частица передает другой».

«О, — отвечаю я, стремясь скрыть охватившее меня смятение, — куда Остапа понесло! Ладно, потом сформулируешь на понятном языке. Мне нужно идти».

«Думала, так как раз понятнее будет», — последнее, что услышала я, после чего нажала на кнопку, завершающую вызов.

«Идет, идет, — тут же сообщает взволнованный голос Шафрова, влетевшего в кабинет, — Роберт, он идет», — говорит он своему начальнику персонально, будто тот не способен усваивать информацию с первого раза.

Действительно, в сопровождении Прайса и обоих его замов в кабинет Фарбера заходит Воскресенский. Вижу его уже не первый раз, но всегда представляю себе несколько выше, чем он есть на самом деле. Весь облик генерального директора говорит о его сдержанности и интеллигентности. Он спокойно, несколько вяло пожимает руку каждому присутствующему мужчине, начиная с начальника сектора и заканчивая энергетиком.

«Очень рад вас всех застать здесь, — говорит Воскресенский, улыбнувшись так, что можно поверить в то, что он действительно рад, — потому что хотелось бы поблагодарить сектор в целом за то, как вы проявили себя на встрече с нашими корейскими, теперь уже, партнерами. Но хочется, конечно, чтобы вы и впредь так рьяно и, может быть, даже отчаянно…»

Тут генеральный прерывается, чтобы посмотреть на Фарбера и спросить зачем-то:

«Да, Роберт?»

Фарбер кивает и улыбается, Воскресенский улыбается в ответ, а нам, — или, по крайней мере, мне — становиться ясно, что они оба знают что-то, о чем не стоит говорить вслух. Если бы Владлен или Никита присутствовали здесь, то, наверняка, уже через полчаса весь завод трубил о том, что Фарбер изменяет Литваку с Воскресенским. Почти не сомневаюсь.

Слушать генерального директора ничем не интереснее, чем сражаться за честь завода с корейцами. Говорит он тихо, путано и вполне может, проговорив полчаса и произнеся огромное количество существительных, прилагательных, глаголов, предлогом и других частей речи, не сказать, по сути, ничего. Прямо как Привалов — ох уж эти современные начальники, старающиеся во всем походить на господина президента! А, прежде всего, в том, чтобы лить воду почем зря. Получается, что они нам обещают то или иное, но так, словно ничего и не обещают.

Мне вспомнился случай, когда Привалов однажды пришел поздравить наших контролеров с Международным женским днём, а одна из тетушек возьми да спроси его, почему зарплата такая маленькая, и когда будет повышение. Кажется, в прошлом году было дело. Точно! Так вот босс что-то промямлил про то, что заработная плата у нас «белая», а не «в конвертах», поэтому мы и не получаем столько, сколько хотим. Я уже в том моменте перестала суть улавливать, а уж когда он прибавил, что если план будет выполняться систематически, то денежек прибавится, мне с трудом удалось не рассмеяться.

«В корпорацию не надо было вступать!» — так и хотелось крикнуть ему, но я бы, конечно, не посмела.

Теперь же, когда Воскресенский расхваливает наше руководство за боевой дух и отвагу, я думаю о том, что бороться нужно было тогда, когда над нами нависла туча в виде акционеров, задумавших объединение десяти заводов по России, точнее — туча в виде полусотни бесполезных нахлебников под названием «Управляющая компания». Бездельники, которые ничем стоящим не занимаются, живут за счет нашего труда, зато решают, кто, когда и куда должен пойти в отпуск, какая зарплата будет в этом месяце, какой придурок станет заместителем директора по закупкам и так далее.

Чем дольше Воскресенский говорит, тем меньше я его слушаю. Вот и Рахман-идиот появляется, но генеральный ему ни слова, ни полслова по поводу капризов в сторону поставщиков, которыми зам по закупкам так славится. Если Воскресенский безмолвствует, следовательно, одобряет происходящее — эта мысль ужасает и заставляет задуматься о собственном будущем на заводе. Кажется, кроме Онорина, Фарбера, начальника сектора В — Чичерина, Разумовского и ещё парочки инженеров, здесь нет достойных уважения людей.

К себе в кабинет я ухожу совершенно расстроенной и разочарованной. К контролерам выходить не хочется, потому что они, наверняка, начнут расспрашивать о том, о сем, а мне нечего им ответить. Некоторые, знаю, думают, что в моих силах, если не абсолютно всё, то многое, но это не так. Я такой же маленький человек, только с большей ответственностью и несколько большим окладом.

Так, занимаясь в основном бумажной работой, встретив пару гостей из дирекции по качеству и лаборатории, я обнаруживаю, что настало время обеда. В столовую идти нет никакого желания, как и, тем более, ехать куда-то. Сегодня я начинаю чувствовать, что надвигается нечто страшное, стихийное, чему я буду не в силах противостоять. Но я не успеваю даже опечаленно вздохнуть, сама толком не понимая отчего, как дверь кабинета широко открывается. Со своего места сначала я никого не вижу, затем порог пересекает пакет с эмблемой Макдональдса, а уж после него — Фарбер.

«Не будет никто увольнять твою Ульяну», — сообщает он сходу, а затем, не спрашивая, естественно, разрешения, садится за стол напротив меня и пододвигает ко мне пакет.

Непонимающе перевожу взгляд с начальника сектора на пакет и обратно, пока он не проясняет ситуацию:

«Не знал, что ты любишь. Остановился на картошке с сырным соусом и капучино. Вроде как стандартный набор — ничего такого, чем нельзя было бы тебе угодить».

Хочется спросить Фарбера, с чего это ему в голову могло взбрести, что мне стоит угождать, но я вспоминаю слова Аллы о нашей таинственной связи, как между электронами или какими-то другими частицами, и просто благодарю.

Итак, я пью капучино, поедая одну картофельную палочку за другой, а мой благодетель смотрит на меня, как художник на своё произведение. Мы молчим, и, чтобы кое-что уточнить, я говорю:

«Мне нравится «1000 островов» и латте, а так все отлично».

«Я рад».

«Теперь можете говорить, что Вам нужно».

Фарбер усмехается. Среди его сверхспособностей обнаруживается ещё и то, что он умеет улыбаться так, будто отвешивает пощечину. Вижу, как раздражаются окружающие, когда он использует это оружие против них, но я ненормальная, как выяснилось, поэтому получаю удовольствие.

«Когда человек огорчен, нужно предложить ему горячительный напиток, знаешь ли».

Немного видоизмененное правило Шелдона Купера..

«Когда гость огорчен, — поправляю я, — следует предложить ему горячий напиток. А здесь, скорее, Вы мой гость, чем я Ваш».

Мы сидим в тишине, и я прокручиваю в голове слова Аллы предложение за предложением. Связь, какая-то непонятная связь. Возможно, Фарбер тоже её ощущает, иначе зачем бы ему носиться со мной, как с беспомощным ребенком?

Странно и то, что, когда находишься с кем-то вдвоем, то молчание ведет к ощущению неловкости, но сейчас для меня все не так. Наоборот, все, что бы я ни произнесла в данную секунду, кажется абсолютно лишним. Даже не знаю, сколько длится это наше немое времяпрепровождение, но в какой-то момент Фарбер быстро смотрит на часы и резко поднимается с места. Он доходит до двери, и когда я уже готовлюсь расстроено вздыхать, он вдруг разворачивается и бросает, как нечто повседневное:

«Мне бы лучше сказать тебе в тот день, как замечательно ты выглядела, вместо всего остального, но я не любитель произносить вслух то, что и так очевидно».

Не добавив ни слова, Фарбер выходит, что теперь, кажется, мне замечательным, потому что, готова поспорить, моё лицо стало пунцовым от смущения. Его слова походят на извинения, которых я, кстати говоря, и не заслуживаю по одной простой причине: всё то, что мне сказал Фарбер на празднике в той части, что касалась Владлена, — чистая правда.

Глава двадцать

Ко мне редко приходят гости, потому что я не из тех радушных хозяек, которые способны за считаные минуты накрыть стол, откуда-то вытащить кучу вкусностей, сладостей к чаю и бутылку, а после приема пищи развлечь беседой обо всем и ни о чем. Самый простой бутерброд и кофе я способна готовить до получаса, а о том, чтобы накормить, скажем, трех человек, не может быть и речи.

Поэтому любое появление гостей на пороге для меня не предвещает ничего хорошего, особенно когда заявляется соседка Венера затем, чтобы посмотреть, как я живу и с кем, чтобы сообщить эту информацию моей матери. Они, я знаю, общаются, и только таким образом я впускаю женщину, которая меня родила, в свою жизнь. Пусть выгляжу ненормальной, неблагодарной, бессердечной и черт ещё знает какой, но это моё решение, которое, в отличие от остальных, обсуждению не подлежит.

Венера проходит в гостиную, в которой никогда не зажигается верхний свет. Мне вполне хватает мощности настольной лампы. В полумраке окружающий мир выглядит более привлекательным, поэтому на лампочках я постоянно экономлю, выбирая самые слабенькие.

«Темно-то как, — замечает соседка, — да и мебели, кажется, было больше. Остались только книги. Куда тебе столько книг?»

Она права: полгода назад, когда эта женщина явилась ко мне без приглашения, и я не смогла предотвратить неприятную встречу, в гостиной занимали место огромные кресла, которые если не застали Сталина, то помнили Хрущева весьма отчетливо. Потребовалось немало сил, чтобы вытащить их и донести до помойки.

На вопрос я не отвечаю, так как считаю его глупым. Просто прислоняюсь к стене и предлагаю:

«Может, Вам чаю налить?» — таким тоном, который означает, скорее: «Чем занять Ваш рот, чтобы Вы перестали говорить, осуждать, лезть в мою жизнь, да и вообще отстали от меня?»

Нет, на самом деле, может, ей денег дать? Такие встречи для меня мучительны, серьезно говорю. Пока я ставлю чайник, Венера, распинаясь, рассказывает о злоключениях моей матери, наивно полагая, что я вслушиваюсь в её слова. Но во мне не играет подростковая склонность к протесту и бунту, просто я не хочу знать этого человека. Да, она меня родила, но для этого много ума не надо. Ум нужен для того, чтобы выбрать отца для своего ребенка, дабы ребенок потом в ужасе не прятался от него и его побоев. А ещё для того чтобы попытаться наладить с ребенком контакт и хотя бы сделать вид, что стремишься стать таким человеком, которым бы ему хотелось гордиться. Вот кто такие родители, поэтому, если задуматься, у меня их не было никогда. Даже папа Давида и его жена мне в большей степени родные, чем те двое, что значатся в моём свидетельстве о рождении.

Так что нет никакого позы в том, что я Венеру не слушаю — мне на самом деле неинтересно. Вместо этого я предлагаю ей вафельный торт к чаю, а про себя размышляю над тем, насколько вкусным был торт, который истекла Ульяна для Фарбера.

«У тебя черствое сердце, — заявляет вдруг Венера, — ты никого не любишь и никогда не полюбишь. Так и останешься одна, и будешь горевать, жалеть о том, что безвозвратно ушло…»

«Я люблю своего брата, — прерываю я со злостью, — люблю кошку и…»

Имя Фарбера возникает у меня в голове, и я прихожу от этого в полнейший ужас. В данном разговоре оно прозвучать ни в коем случае не должно. Поэтому замолкаю на полуслове и, сделав пару глубоких вдохов, разражаюсь новой тирадой:

«В любом случае отчитываться перед Вами я не должна. В том, чтобы не любить тех, кто недостоин любви, один только здравый смысл и ничего более. А если Вас не устраивает общество столь черствой особы, то можете катиться куда подальше, здесь Вас никто не держит!»

Венера некоторое время смотрит на меня, странно вытянув лицо с неглубокими, но достаточно заметными морщинами. Кожа у нее покрыта трещинками, как будто совсем недавно она была твердой, но несколько ударов отбойного молотка сделали своё дело. Она ровесница моей матери, значит, ей около пятидесяти, но выглядит старше. Всюду её сопровождают мешки под глазами и тонна тонального крема, с помощью которого она пытается эти мешки скрыть.

Уже обуваясь в свои мужские ботинки и надевая легкий плащик, Венера заклинает:

«Окстись, окстись, девочка, пока не поздно».

Мне с трудом удается промолчать, и когда за незваной гостьей закрывается дверь, я чувствую невероятную усталость, как будто пришла с работы только затем, чтобы отпахать ещё одну смену — именно стольких сил по ощущениям стоило мне общение с Венерой. После такого испытания мне полагается выпить. У меня в шкафчике стоит бутылка рома, бутылка виски и ещё, кажется, джина, но бухать в одиночестве — это сильно смахивает на начальную стадию алкоголизма, поэтому я решаю ограничиться кофе.

Дома у меня не такой плохой кофе, разумеется, как в банке в лаборатории. Эквадорский продукт грубого помола, купленный за приличные деньги, украшает мою кухонную полку, боюсь, даже является её гордостью. Наверное, слова Венеры вызвали не ту реакцию, которой она ожидала, потому что, едва я делаю первый глоток, мне на ум приходят строчки, одна с другой вдруг соединяющиеся во вполне себе складное стихотворение:

Равнодушная и жестокая,

Растерявшая чувства смолоду,

Я прошла обработку холодом

И в циничности теперь дока.

Жить так легче мне стало, вроде,

Нет уж места былой печали

В моем сердце из сплавов стали

Самых твердых, что есть в природе.

Улыбаюсь теперь кое-как,

Но про слёзы забыла даже

Стоит ли подвергать демонтажу

Такой производственный брак?

Поступаю весьма некрасиво,

Не хочу никого в мире слушать.

Мою черствую черную душу

Шлифануть бы разок абразивом!

Но и так не пройти контроль:

На поверхности сколы, ожоги.

Мне пророчат нажить в итоге

Одиночество, горечь и боль.

Получается, я лирически настроенный человек. После стольких лет работы на заводе — кто бы мог подумать!

Ложусь в кровать с чувством выполненного долга, и уже через пару минут, находясь в полном бодрствовании, начинаю ощущать уже знакомые вибрационные волны. Они охватывают меня, как дрожь, но я сосредотачиваю внимание на другом: пытаюсь представить, где сейчас находится Фарбер, спит ли он или играет в компьютерную игру — я слышала, он тот ещё задрот. Мне хочется надеяться, что он весел и уверен в себе. Желание быть с ним рядом возникает из-за всего пережитого, из-за того, что я понимаю: ни с одним человеком я не чувствовала себя никогда такой взволнованной и такой спокойной одновременно.

Теперь знаю, что способна покраснеть от одного его комплимента, задрожать от звука своего имени на его губах — в общем, испытываю то, что казалось мне лишь романтической чушью, атрибутами для создания любовных романов. И с другой стороны — это великолепное чувство уверенности в том, что всё будет так, как надо, что для вопросов, казалось бы, не имеющих решения, оно обязательно найдется.

Увлеченная анализом своих ощущений, не сразу замечаю, что дрожь вернулась. Она сопровождается теплотой, поэтому скоро мне становится жарко, как будто резко поднялись температура, и я сбрасываю с себя одеяло. Из-за духоты становится тяжело дышать. Делаю несколько резких и быстрых вдохов и выдохов, после одного из которых начинаю ощущать себя так, словно нахожусь совсем в другом месте. Здесь намного светлее и гораздо свободнее. И снова мой собственный голос шепчет мне:

«Открой глаза! Открой глаза».

На этот раз любопытство заставляет меня подчиниться, и я размыкаю веки. Сначала все выглядит, как в тумане, но первая же четкая картина повергает меня в шок: я вижу саму себя лежащей на кровати. Изо рта или того, что должно быть ртом, вырывается крик, но ничего не происходит. В голове проносится мысль:

«Я умерла!»

Но тут как-то почти случайно замечаю, что мой живот поднимается и опускается, а, следовательно, я дышу. Если есть дыхание, то есть жизнь. Можно, конечно, впасть в кому или какое-то похожее состояние — начинаю я судорожно размышлять. Но с чего мне впадать в кому? Всё это не имеет смысла! Вновь зажмуриваю глаза, мечтая только о том, чтобы всё стало, как раньше, но ничего не происходит. Наоборот, я будто бы отдаляюсь от тела дальше, и дикий ужас парализует моё тело. От отчаяния начинаю плакать. Мне кажется, я рыдаю так громко, что вот-вот в дверь начнут стучаться разбуженные соседи. Но проходит не меньше получаса по ощущениям — и ничего.

Наконец, обессилев, я теряю сознание, и знакомая музыка звучит в моей голове. Долго не могу понять, что же происходит, пока правой рукой не натыкаюсь на телефон. Получается, снова могу чувствовать его твердый корпус и боковые кнопки, на одну из которых я нажимаю, и музыка замолкает. Снова открываю глаза: передо мной белый потолок, а в руке смартфон, на котором высвечивается время 5:00, значит, звонил будильник, и уже пора вставать. Обычно я могу проваляться ещё пять или десять минут, но в этот раз быстро вскакиваю, обхватываю голову руками и некоторое время пытаюсь понять, что только что произошло.

Глава двадцать один

Чтобы не думать, о ночном или происшествии, сразу загружаю себя по уши работой. Сегодня для меня не существует понятия «это не входит в мои обязанности», сегодня в них входит все, что я только в состоянии на себе унести. Крутить подшипники на габаритах — пожалуйста. Выяснять отношения с заготовительным сектором по поводу очередной партии низких по высоте «эриков» — почему бы и нет? Пройтись по всем отделениям и выслушать каждого контролера на предмет его личных или рабочих дел — да запросто. Неудивительно, что про оперативку я просто напросто забываю, а вспоминаю, когда у меня на пути в лабораторию, куда я бегу вовсе не затем, чтобы кофе пить, а за результатами металлографии на изделие «П», возникает начальник сектора. Так и говорю — возникает на пути, потому что я действительно врезаюсь в него, выруливая из-за поворота.

«Извините», — бросаю я ему, собираясь дальше последовать к своей цели, но Фарбер проворно хватает меня за руку возле локтя.

«Ты куда собралась?» — спрашивает он возмущенно.

Мне впервые приходится слышать такую интонацию в его голосе, и от неё становится не по себе.

«В лабораторию», — отвечаю я только так покорно, как только могу.

Тут-то все и вспоминается и про оперативку, и про ночное приключение одновременно, но я уже не знаю, чего больше мне бояться: того, что я в здравом уме парила над собственной кроватью или гнева Фарбера. Второе видится мне более реальной на данный момент угрозой, потому что начальник сектора произносит, оставляя тон неизменным:

«Ты теперь можешь позволить себе пренебречь отчетом и участием в коллективной планерке ради того, чтобы забрать пару анализов, что, между прочим, может сделать любой контролер?».

Под конец Фарбер чуть ли не срывается на крик. Он возмущен, и по делу. Чувствую, что снова начинаю дрожать, но не так, как ночью, а будто от холода. Роберт замечает моё состояние — понимаю это по тому, как кардинально меняется выражение его лица.

«Что с тобой?» — голос его тоже уже другой, звучит, словно Фарберу стало неловко за предыдущие нападки.

«Когда Вы вот так кричите, — говорю я первое, что приходит на ум, — у меня расстраивается мочевой пузырь».

Пока обдумываю, зачем вообще сделала такое идиотское, прямо скажем, признание, Фарбер, отреагировав на приближение Шафрова, отпускает мою руку и даже небрежно отбрасывает ее в сторону. Будто бы от того, насколько далеко она будет находиться, зависит и моя, и особенно его репутация. Но, видимо, проделать это достаточно быстро Фарберу не удается, потому что Шафров рассматривает нас с нескрываемым любопытством.

«Что-то случилось?» — спрашивает он начальника.

«Я шла в лабораторию», — напоминаю обоим и покидаю их.

Никита толком не здоровается со мной, только еле заметно кивает и снова утыкается в свой микроскоп. Но я даже рада — сейчас разборки ещё и с ним мне точно ни к чему. Поэтому, стараясь не привлекать внимания, забираю результаты и ухожу. Вместе с размышлениями о моих ночных приключениях ко мне возвращается тот же почти животный страх. Поэтому я прибегаю на сборку сама не своя. Оставляю заключения на столе, за которым обычно сижу. Кроме них, там скопилось множество бумаг: карты предъявления, исходящие, внутренние письма, рекламации, которые некому закрывать в конце месяца. Стоит Назарову поднять документы, он может смело останавливать приемку, так как с претензиями от потребителя отдел технического контроля и технологи сектора обязаны разбираться в течение недели, а тут удобно расположились рекламации, датируемые предыдущим месяцем.

Голова моя распухает от мыслей о том, что мне нужно уладить столько вопросов в ближайшее время. Рабочие уходят на обед, потом возвращаются, а я всё ещё разбираю бумаги, как будто больше некому. Остановиться меня заставляет только острое желание посетить уборную, которому я подчиняюсь.

Возвращаясь, прохожу через четвертое отделение. Станки здесь работают на масле, а так как я нервничаю и тороплюсь одновременно, то на повороте поскальзываюсь. Хороша была бы я с пятном во весь халат или нет, мне узнать не удается, поскольку в последний момент моему телу снова не дают свалиться. Привычным уже движением Фарбер хватает меня за локоть и помогает удержаться на ногах. Когда я поворачиваюсь, чтобы поблагодарить его, он произносит с выражением недоумения на лице:

«Да что с тобой такое творится сегодня? Пойдем есть».

Опять он притащил мне еду! Я что напоминаю ему его питомца?

«Вы не можете покупать мне еду каждый день, — говорю я ему, — это странно».

«Согласен с тем, что странно, — отвечает Фарбер, увлекая меня за собой, вопреки моим, нужно сказать, довольно слабым протестам, — но с тем, что не могу, не согласен».

Подчиняюсь, потому что в случае моего сопротивления мы рискуем привлечь к нашему совместному проходу до моего кабинета ненужное внимание. Таким образом, в списке разбитых Фарбером сердец почетное место займет моё собственное.

«Неужели Вам доставляет удовольствие проводить столько времени в моём обществе? — спрашиваю немного рассержено, когда мы оказываемся в моём кабинете. — Мы ведь особо и не разговариваем, так что вряд ли Вам может быть интересно».

Фарбер достает из пакета еду, приобретенную на этот раз в «Сабвее».

«Индейка, все овощи, кроме острого перца и лука, — произносит он, и до меня не сразу доходит, что это перечисление компонентов, входящих в состав сэндвича, — соус «1000 островов». На этот раз угадал?»

«Вообще-то, лук я люблю, но, учитывая, что мне предстоит ещё целый день работать, то все абсолютно верно».

Честно сказать, я поражена. Владлен за полтора года не мог просто запомнить, что мне нравится, а что нет, а тут человеку и запоминать не нужно, он просто каким-то образом все знает наперед. Сегодня Фарбер ест вместе со мной. В его сабе больше мяса и меньше овощей.

«Значит, по-твоему, можно ценить общество лишь того, с кем весело и интересно?» — спрашивает Фарбер, прожевав первую половину сэндвича и сделав несколько глотков кофе.

Неуверенно киваю, отчаянно стараясь не смутиться от того, что слово «ценить» было использовано явно по отношению ко мне.

«Большинство людей ответило бы именно так».

Губы Фарбера кривятся в усмешке, которая дает понять, что он ожидал услышать что-то подобное. Затем он говорит:

«У меня всегда имелись некоторые основания полагать, что я отличаюсь от большинства людей. Мои подозрения усиливаются день ото дня».

«Тогда что же считаете важным в отношениях между людьми Вы?»

Фарбер снова кусает сэндвич, улыбаясь лукавой улыбкой, так что я начинаю думать, что он специально оттягивает время, чтобы меня помучить.

«Естественность», — говорит он, наконец.

«Не совсем понимаю».

«Я считаю, когда с человеком весело и интересно — это замечательно, но отнюдь не это имеет определяющее значение. Важно то, что когда мы сидим с тобой вот так, я могу оставаться Робертом Фарбером, несмотря на то, что ты обращаешься ко мне на Вы. Мне не нужно прикрываться и носить маски. Я могу говорить, могу молчать, но, в любом случае, не буду ощущать себя обязанным сделать то или это. И я нахожусь здесь, в твоем кабинете, не из-за твоего странного чувства юмора, и даже не из-за того, что жду от тебя чрезвычайно занимательных историй о римских завоевателях или причинах неудач экспериментов Ааронова-Бома».

Здесь я не выдерживаю и начинаю смеятьсяИ этот человек утверждает, что у меня какое-то не такое чувство юмора! Надо же!

«Так вот, — продолжает Фарбер, будто бы и не обращая внимания на мой смех, — гораздо важнее, что я здесь, потому что не вижу смысла сейчас быть где-то ещё».

Смотрю на него и вижу, как он поднимает глаза и устремляет взгляд в мою сторону. Через пару секунд нашего взаимного сканирования друг друга все остальные предметы вокруг начинают исчезать. Так, наверное, люди и попадают под власть гипноза. Звонит телефон, но я даже не сразу осознаю этот факт. Не смотря в сторону аппарата, нащупываю его правой рукой, поднимаю трубку.

«Воскресенский хочет вручить тебе премию, — сообщает Привалов, — так что я посоветовал бы тебе прямо сейчас подняться в кабинет Прайса».

«У меня, вообще-то, обед, — недовольно замечаю, хотя весть меня, безусловно, радует, — скоро буду».

Вешаю трубку. В том, что наш с Фарбером зрительный контакт прервали, мне видится что-то судьбоносное. Что бы я к нему ни чувствовала, это неправильно, ведь у него есть Вероника. Мы не выходим за рамки, но мне, например, было бы неприятно, если мой молодой человек говорил какой-то девушке за моей спиной, что он ценит общение с ней.

«Привалов говорит, что мне премия положена, — объясняю я, встав со своего места, — так что я пойду, получу её. Спасибо за обед, но впредь я смогу сама себя накормить».

Натянуто улыбаюсь, а затем выхожу. Закрыв за собой дверь, некоторое время стою, прислонившись к стене. Наверное, мы оба сейчас понимаем, что наше общение стоит прекратить, пока мы не привнесли в жизнь друг друга что-то, к чему пока не готовы и, возможно, не будем готовы никогда.

Глава двадцать два

Ко всем моим проблемам, вроде той, что я чувствую себя неблагодарной по отношению к Фарберу, например, или ощущения, что я упускаю в своей жизни что-то важное, не только упускаю, но и отталкиваю собственными руками, прибавилась теперь денежная проблема. Причем, если у всех она выражается в нехватке, то у меня — в изобилии. Вот мне вручили премию в энном размере, а вместе с ней и явные намеки на то, что вскоре я могу получить должность начальника отдела технического контроля всего завода, пустующую после смерти Терякова.

«Разумеется, мы понимаем, что Вы чрезвычайно молоды, — замечает Вокресенский, протягивая мне конверт не облагаемого налогом поощрения, — но нами не остался незамеченным тот факт, насколько Вы преданы делу и компетентны».

Мне хочется ответить, что к тому же молодость — это недостаток, который быстро проходит, но, боюсь, будет выглядеть так, словно я навязываюсь, а я никогда никому не навязываюсь. Более того, к получению этой должности я не стремилась.

«Благодарю Вас, — отвечаю стандартно, — я весьма польщена сложившимся обо мне впечатлением».

Привалов, кажется, рад больше меня. Он стоит, сложив руки на животе, а когда я покидаю кабинет, улыбается мне, как никогда ещё не улыбался. Но, закрыв за собой дверь и оставшись в одиночестве, я не чувствую никакой радости. Возвращаюсь в сектор совершенно поникшей, как будто на меня вдруг начала действовать осенняя погода, и накатила внезапной, но мощной волной сезонная депрессия.

Естественно, через полчаса я сталкиваюсь с Фарбером, который и не думает скрываться от меня. Видеть его по неизвестной причине мне тяжело. Он не пытается заговорить со мной хоть на какую-то тему, чем сильно упрощает моё положение.

На участке доводки контролеры обнаружили коррозию на дорожке качения, и всё руководство во мгновение ока сбежалось посмотреть на брак. Так, теперь я сижу за одним столом, рассматривая поверхность под микроскопом, а Фарбер сидит напротив и занимается тем же самым. Чуть поодаль — Разумовский с Ореховым обсуждают, в каком растворе стоит промыть кольца, чтобы удалить ржавчину.

Я давно уже убедилась в наличии дефекта, но продолжаю сидеть на месте. Уверена, Фарбер тоже только притворяется, что смотрит. Стоит мне опустить глаза от объектива микроскопа, как взгляд падает на руки начальника сектора. Он держит кольца легко, чуть касаясь их, пока я рассматриваю крепления браслета на его часах. Это другие часы, не те с кожаным ремешком, что были на нем в первый день работы. Девушки меняют по настроению сережки, кулоны, кольца, цвет лака на ногтях и так далее. Парням остаются только галстуки и часы. Сомневаюсь, что Фарбер носит галстуки, а вот часов у него, может быть сколько угодно.

Незаметно в своих размышлениях подхожу к тому, что совсем немного знаю об этом человеке, и мои чувства к нему, какими бы сильными они ни казались, просто нельзя воспринимать всерьез. Всё Яна и Алла виноваты — они, каждая по-своему, внушили мне, что между нами с Фарбером есть или должно быть что-то. Но на самом деле всё не так. У него есть девушка, у меня: кошка, премия и перспектива карьерного роста. Всё должно оставаться так, как есть, потому что каждый из нас на своем месте… то есть я почти в этом уверена.

«Черные точки по желобу, разумеется, не пройдут, — я встаю и поворачиваюсь к бригадиру контролеров доводки — Розе, — останавливайся партию. После повторной обработки — стопроцентный контроль под микроскопом».

«Хорошо», — отвечает женщина.

Положив кольцо на место, я поворачиваюсь к Фарберу и остальным, которые, конечно, слышали мои указания. На моем прежнем месте уже сидит Шафров. Посмотрев кольцо, он глубокомысленно изрекает:

«Как мухи насрали».

И сам начинает хихикать, отдавая дань своей шутке, но гневный взгляд Фарбера пересекает веселье.

«Быстро раствор готовьте, — приказывает начальник, — это аварийный тип. Не стоит, думаю, вам напоминать, какое сегодня число. У нас на счету каждая партия».

Как будто договорившись между собой, мы расходимся с Фарбером в разные стороны. Мысленно возвращаюсь всего на месяц назад, и понимаю, что моя жизнь за столь небольшой промежуток времени изменилась до неузнаваемости. Я уничтожила все отношения, связывающие меня с Владленом, сосредоточила внимание и силы на работе, отчего я в итоге только выиграла. Если не считать моих непонятных странствий по ночам во сне или наяву и столь переменчивых отношений с начальником сектора, то сейчас я вполне спокойна и счастлива.

Захожу на контроль колец после травления и сажусь за аппарат, который наносит маркировку. На каждом подшипнике должны стоять как минимум два клейма по наружному диаметру. Одно с обозначением Т гарантирует потребителю отсутствие ожогов на детали, другое с обозначением Д — отсутствие трещин в металле. Для того чтобы поставить клеймо, необходимо поднести кольцо к выступающей части маркировочного аппарата, которая через слой электролита — вещества, проводящего электрический ток от клейма к изделию — растворяет металл необходимым образом за счет существующего диэлектрического трафарета.

Я всегда любила монотонную работу, ведь она помогает расставить все по полочкам в голове, лучше разобраться в мыслях и ситуациях. Раньше, когда я сама была контролером, мне удавалось даже стихи писать. Теперь, если не считать того лирического прорыва после посещения Венеры, мне не до поэзии — голова постоянно забита цифрами, датами, именами, фамилиями. Самое удивительное — мне всё это даже начало нравиться.

Замаркировав целую кассету, отставляю её в сторону и принимаюсь за другую, когда начинает вибрировать телефон. Я достаю его из кармана. Звонит Давид.

«Привет, ты где? — спрашивает он. — Я ищу тебя по всему сектору. Встретил, кажется, всех: Фарбера, Разумовского, Шафрова, Орехова тоже, даже бывшего твоего, но не тебя. Прячешься?»

«Если и так, то не от тебя точно», — отвечаю я, выходя в коридор.

Вот, совсем забыла, что брат вышел из отпуска, и ни разу к нему не зашла — лишнее доказательство того, что голова у меня забита ни тем, чем надо. На заводе Давид превращается в серьезного, рассудительного руководителя. Одевается он не так свободно, как Фарбер, который может заявиться и в футболке. Брат же всегда в рубашке и чуть обтягивающих брюках. Смотрю на него и думаю, что он бы мог сделать успешную карьеру модели — настолько идеальная у него фигура: длинные ноги, ни капельки жира, широкие плечи и так далее.

«Ужин в субботу», — объявляет Давид кратко, как только можно.

«Конец месяца», — напоминаю, намекая, что могу задержаться до ночи, и если для брата имеет значение моё присутствие, то мероприятие лучше перенести.

Но Давид не собирается сдаваться. Окинув меня взглядом, он произносит:

«День рождения отца», — чем окончательно перетягивает чашу весов в свою сторону.

«Вот дерьмо!» — не сдерживаюсь, потому что и этот важный факт напрочь вылетел из моей памяти.

«Да, да, — соглашается Давид с укором, — так что у тебя нет выбора. Оставь Римму вместо себя, иначе ты можешь автоматически лишиться звания моей сестры».

Он, конечно, шутит, но в каждой шутке, как известно, содержится немного правды, и то, что Владимир отнесется отрицательно к моему отсутствию на своём дне рождения — нисколько не преувеличение. Как я говорила, с родителями Давида у меня отношения складываются лучше, чем со своими. Время от времени я даже присутствую на семейных обедах и ужинах, и я совсем не против этого, потому что, как уже упоминала, не люблю готовить. И говорю, что «не люблю» только затем, чтобы не сознаваться в том, что «не умею».

«Во сколько?» — остается поинтересоваться мне.

«В семь», — отвечает брат.

«Рановато».

«Ох, прости, но после двенадцати — не лучшее время для утки по-пекински».

«Утки по-пекински?» — переспрашиваю, молясь, чтобы это оказалось неправдой.

«Ага, — Давид морщится, — ну, я позвоню матушке, скажу, что ты явишься, чтобы она с расчетом на тебя, двух птичек запекла».

Легонько толкаю брата в бок, пока он смеется над собственной шуткой. Вовсе я не так много ем, как он сказал, а утка мне вообще не нравится. Если честно, ознакомившись с меню, едва не расхотела идти на этот праздник жизни.

Сразу вспомнилось, как я однажды так же вот сбежала в последний день месяца на день рождения сестры Владлена и ужасно провела время. Несколько раз порывалась вернуться на работу, но не сделала этого и пожалела впоследствии. В итоге с Владленом мы поругались, потому что я совсем не умею развлекаться.

Как бы жалко это ни звучало, единственное место, где я чувствую себя естественно и где знаю, что мне делать и как — это работа. Поэтому я крайне неохотно отвечаю Давиду:

«Беги, беги, звони, своей мамочке!»

Глава двадцать три

Каждый раз, когда я приезжаю к Канкриным, вспоминаю своё не слишком благополучное детство. Родители рано разошлись, и мы с мамой вернулись в дом к бабушке, для которой я хоть и стала любимой внучкой по какой-то неизвестной причине, но мама продолжала оставаться нелюбимой дочерью. Они постоянно ругались.

Помню, что в нашей так называемой семье не было ни одного мало-мальски спокойного дня, что каждый день проходил, как на поле битвы, где перед тобой стоит единственная цель — дожить до завтрашнего дня любым способом. Возможно, поэтому даже если я теряю надежду, то всё равно не сдаюсь, а борюсь машинально, как станок с программным управлением, которому задали определенные рамки, и он просто технически неспособен за них выйти. Вот примерная и краткая моя характеристика. Теперь становится понятнее, почему я так хорошо вписалась в производственную среду, не правда ли?

Если же начать описывать людей, с которыми я сижу за одним столом, на это можно убить много времени и сил. Например, Марианна — женщина, заменившая Давиду мать — стройная для своих лет блондинка с резкими чертами лица. Если её и можно назвать красивой, то только тогда, когда она искренне улыбается, что говорит о добром нраве человека, между прочим. Всю жизнь Марианна преподавала в школе и колледже, ботанику, биологию, анатомию и тому подобные дисциплины. Помнится, когда я сказала, что мечтаю поступить в медицинский на психиатрический факультет, она даже вызвалась помогать мне в подготовке к госэкзамену по биологии.

Уверена, что прошла бы его с блеском, но не могла позволить себе сидеть на шее у кого бы то ни было целых семь или восемь лет — как известно, обучение в меде тянется невероятно долго — поэтому поступила в технический вуз на заочное отделение и пошла работать на завод в шестнадцать, сразу после получения школьного аттестата.

«Может быть, тебе вина открыть, солнышко?» — спрашивает Владимир, как только я переступаю порог его дома.

Сразу же попадаю в его объятия, из которых, кстати говоря, не так-то легко выбраться. Папа у Давида большой — во всех смыслах этого слова, и если он кого-то обнимает, то не стоит надеяться, что это закончится скоро.

«Дорогой, ты же знаешь, — рядом тут же появляется Марианна в переднике и с полотенцем на плече, — что Ксения не любит вино. Мы же вместе с тобой покупали специально для неё шампанское. Оно в холодильнике. Открыть его, деточка?»

Разговаривая одновременно и с Владимиром, и со мной, она умудряется ещё и вырвать меня из крепких мужниных объятий, расцеловать и закрыть за мной дверь. Вот это я понимаю — Хозяйка с большой буквы «Х».

«Я выпью позже и совсем чуть-чуть, потому что мне нужно будет сегодня ещё заехать на работу. Мы месяц закрываем, я еле вырвалась», — сообщаю, нисколько не преувеличивая значение момента, потому что босс никак не хотел меня отпускать, и уговорить его удалось только Римме, да и то с большим трудом.

До сих пор чувствую себя неловко, оттого что оставила её вместо себя, а ещё больше оттого что променяла любимую работу на утку по-пекински, к которой не питаю ничего похожего даже на легкую привязанность. А пока хозяева вникают в смысл сказанных мною слов, я быстро вручаю виновнику торжества подарочный пакет и целую в обе щеки, пока он не успел опомниться и не обнял меня снова.

Внутри пакета — бутылка дорогого коньяка и подарочная карта в магазин «Леруа Мерлен» — мужчины любят там круги нарезать, не меньше, чем женщины по бутикам. Неудивительно, что открыв подарок, Владимир радостно обращается к жене:

«Дорогая, теперь-то я куплю ту пилу, которую ты мне помешала купить в прошлую пятницу».

«Да, милый, обязательно купишь», — отвечает Марианна, но почему-то я слышу в её голосе большое сомнение на этот счет.

«А где Давид?» — спрашиваю я не потому, что хочу сменить тему разговора, мне действительно интересно, куда он подевался, и вообще, почему из гостей вовремя пришла только я.

«Он пошел встречать Иннесу», — отвечает Марианна.

«Иннесу?»

Родители моего брата переглядываются между собой, словно решая, стоит ли мне раскрывать страшную семейную тайну или нет. Видимо, в конце концов, они приходят к заключению, что стоит, потому что Марианна сообщает:

«Это новая девушка Давида, и он решил нам всем сегодня её представить».

С трудом могу удержать нижнюю челюсть на месте — так сильно ей хочется опуститься вниз от удивления. Для справки: Давид знакомил родителей с девушкой только один раз, когда те неожиданно приехали с дачи на несколько часов раньше и не постеснялись заглянуть в его комнату. Помню, он решил тогда, в семнадцать лет, что теперь ему придется жениться, а та возьми и брось его через два дня ради какого-то мажора. Понятно, в той ситуации выбора у брата особо не было, а теперь-то что?

Вместо того чтобы выражать крайнюю степень удивления, всякими окольными путями я пытаюсь выяснить, кто ещё сегодня прибудет на ужин. Наконец, получаю более-менее конкретный перечень от Влалимира:

«Двоюродный брат с сыном вчера приехали в город из Питера, должны прийти. Ещё будут друг с женой, но после восьми — им ещё нужно дочь из бассейна забрать. Вот, собственно, и всё».

«Посидим почти в семейном кругу», — добавляет Марианна.

Раздается звонок в дверь. Родители Давида расходятся в разные стороны: отец идет открывать дверь, Марианна — освобождать из духовки утку, которая, по её мнению, уже должна испечься. Из коридора доносятся мужские голоса, смех, потом опять голоса. Подхожу к окну, чтобы посмотреть на двор, в котором прошло детство и узнать, не идет ли там где-то мой брат с девушкой, о которой не удосужился мне поведать.

На этом месте меня и застают гости Канкриных — двое мужчин, которых мне не доводилось видеть раньше. Припомнив рассказ Владимира, я предполагаю, что тот, который постарше — двоюродный дядя Давида, а тот, что младше — троюродный брат.

«Ксения, — обращается ко мне Владимир, — это мои родственники, о которых я тебе говорил. Мой брат Роман и племянник Эльдар. Они приехали из Северной столицы, кажется, пару дней назад. Не подумай, что ради меня».

Владимир смеется, но сквозь его напускное веселье, несложно понять, что отношения между этими мужчинами не из простых. Да и вообще я не встречала, чтобы между людьми, связанных друг с другом кровными узами, всё складывалось легко и складно.

«А это Ксения», — представляет Владимир меня, в свою очередь.

Зато со мной все совершенно ясно и понятно. Я — просто Ксения, которая терпеть не может, когда её называют Ксюшей. Оба мужчины кивают мне из своей части комнаты. Тут появляется Марианна, успевшая скинуть передник и представшая перед гостями во всей своей красе. Она мигом заводит с ними вежливую беседу, в ходе которой выясняется, что Роман и Эльдар остановились не где-нибудь, а в самом центре, в отеле, который хоть и имеет в своем арсенале всего четыре звезды, но по стоимости номеров отнюдь не уступает любому пятизвездочному.

«Вы с Давидом очень похожи», — обращается ко мне Эльдар сразу после того, как присаживается за стол рядом со мной.

У него низкий голос, в котором слышится сомнение, поэтому сейчас невозможно сказать наверняка, утверждает он или спрашивает для того, чтобы получить положительный ответ и убедиться в своем мнении самому. Для молодого человека, которому сильно за тридцать, а именно настолько брат Давида и выглядит, он кажется слишком растерянным. И это впечатление идет вразрез с его внешностью, которую у нас принято называть «брутальной». Хотя, разумеется, он всеми силами старается свою растерянность скрыть. Возможно, с другими людьми у него это получается лучше.

Киваю на замечание, и краем глаза вижу, что Владимир внимательно наблюдает за нами. В его глазах я читаю предостережение, остается выяснить, от чего именно. Пока же решаю быть максимально вежливой и немногословной. Если Эльдар желает завести беседу, то ему придется говорить самому. Впрочем, он не медлит и спрашивает:

«Вы работаете вместе с Давидом, я слышал?» — и снова непонятная интонация.

Так и хочется спросить, слышал от кого, в каком контексте, и по какой причине могла понадобиться данная информация о человеке, которого почти не знаешь. Но, руководствуясь своим решением, просто киваю снова, после чего мой новый знакомый ошарашивает меня сообщением:

«Тогда мы будем часто видеться, ведь меня отправили служить на ваше предприятие!»

Не сразу мне удается понять, в чем будет заключаться служба, но вскоре я соображаю — военная приемка. Возможно, я бы уточнила, в качестве кого Эльдар войдет в состав этой команды, и тогда уже сделала вывод, повысят ли Назарова, к моей радости, или отодвинут в сторону, но в этот момент в квартире появляется Давид. Как было обещано, он приходит не один. Могла бы и догадаться, что девушка по имени Иннеса, с которой мой брат собирается познакомить родителей, и та длинноногая барышня, из компании Фарбера — один и тот же человек.

«Вот это сюрприз!» — говорю я усмехаясь.

«Да, мы старались, — весело отвечает Инна, — Дэйв меня предупредил, что не знакомит девушек с родителями. Я так понимаю, — она начинает говорить шепотом, — он вообще не сторонник серьезных отношений. То есть не был сторонником…»

«Не был», — соглашаюсь я, хотя прекрасно помню Олесю.

С Олесей все было серьезно и без знакомства с родителями, которые заочно её не одобрили. Они встречались почти два года, и всем, то есть и мне, и самому Давиду, начало казаться, что так будет всегда. Но потом Давид устроился на завод, начал продвигаться по карьерной лестнице, а Олеся так и осталась продавщицей супермаркета с девятью классами образования. Видимо, между ними образовалась социальная пропасть, ощутив которую они разошлись на радость Марианне и Владимиру. Разумеется, эту историю его новой девушке я не рассказываю.

«Как там у Роберта дела? — вдруг спрашивает Инна. — Обычно мы с ним общаемся хотя бы раз в неделю. Он или звонит по скайпу, или приезжает навестить родителей, а сейчас мы находимся в одном городе и даже ни разу не встретились, потому что я всё время провожу с твоим братом».

Тут моя собеседница опять смущенно улыбается. Я бы не назвала её жеманной, скорее, неестественной. Создается впечатление, что Инна хочет произвести на меня впечатление, хотя я в отношения Давида никогда не вмешивалась и начинать не собираюсь. Если бы она начала вести себя со мной не так наиграно, то, возможно, понравилась мне больше. А так я продолжаю беседу, не особенно того желая:

«У Фарбера все, думается, прекрасно. Он быстро вник в суть работы. А ты тоже живешь там… где это… в Мордовии?»

«Да, в Инсаре, если точнее».

Вроде бы все наговорились, и мы с Инной идем помогать Марианне подавать блюда на стол. Чтобы мама Давида не начала свой родительский допрос, беру инициативу в свои руки и спрашиваю первое, что приходит на ум:

«В Инсаре в с Робертом жили рядом?»

Неожиданно Инна начинает громко смеяться, так, что Марианна оборачивается и смотрит на нас обеих с громадным удивлением.

«Рядом, — произносит Инна сквозь смех, — да, вроде того».

«А что смешного?» — Давидовской матушке тоже становится любопытно, и она с некоторой осторожностью передает девушке две тарелки с салатами. С задорным блеском в глазах Инна сообщает:

«Роберт — мой родной брат».

Хорошо, что меня не успевают ничем нагрузить — подозреваю, что сейчас выронила бы из рук любую вещь.

Глава двадцать четыре

Насмешка Инны по поводу вопроса, между прочим, вполне оправдана. Теперь, приглядевшись к ней, не могу не заметить, что даже внешне у нее с братом много общего: форма лица, разрез и цвет глаз, форма губ. Если бы он присутствовал за ужином, то, возможно, я нашла бы ещё больше общего.

До прихода семейной пары мы поедали салаты, а когда долгожданные заключительные гости явились, мне удалось, воспользовавшись суматохой, улизнуть и отправиться обратно на работу, раньше, чем праздничная утка появится на столе. Так как я выпила шампанское, предложенное Владимиром, то уже придумывала речь для службы безопасности на случай, если они почувствуют запах. Но меня не остановили, и я попала на завод совершенно беспрепятственно.

И вот я иду по коридору, направляясь в свой кабинет, который покинула всего три с половиной часа назад, чтобы снова там переодеться и приступить к исполнению своих обязанностей. Перво-наперво звоню Римме, чтобы сообщить ей, что она спокойно может отправляться домой. Та радостно вздыхает и говорит сочувствующе:

«Не завидую я тебе, деточка, ведь за последние два часа необходимо добрать почти половину от запланированного количества. У нас тут даже сборщицы домой ещё не ушли!»

Недовольно качаю головой, потому что, собственно, ничего другого мне не остается. Ругаться с руководством сектора бесполезно. Один день в месяц приходится терпеть такое вот безобразие. Надев белый халат, выхожу из кабинета и прямиком иду на сборку, чтобы сразу окунуться в гущу событий. Конечно же, первым, с кем я сталкиваюсь в коридоре, становится Фарбер.

«Ты хотела бросить сектор на произвол судьбы, — предполагает он, а ведь мы сегодня настолько преуспели в том, чтобы друг друга не замечать, что даже не здоровались, — но затем одумалась, так ведь?»

Не собираюсь оставаться в долгу и тоже перехожу к важному:

«Вам известно, что у моего брата с Вашей сестрой роман? Сегодня он её родителям представил».

Фарбер делает вид, что вспоминает, известно ему или нет.

«Славно, — в итоге выдает он, — но, надеюсь, то, что мы с тобой при благоприятнейшем стечении обстоятельств станем родственниками, никак не повлияет на нашу совместную работу».

«Как, интересно, это может повлиять?»

«Я и говорю — никак. Не стану я тебе делать поблажки только потому, что ты — сестра мужа моей сестры».

Звучит ужасно, и я уверена, что этому есть какое-то более короткое название. А вообще к тому, что Давид может жениться, отношусь скептически. В этом плане я совершеннейший агностик: пока не увижу его в ЗАГСе ставящим подпись в соответствующем документе, не поверю, что он на такое способен. Но Фарберу я об этом не говорю, а просто огрызаюсь в ответ:

«Не больно-то оно мне надо», — ведь на самом деле так и есть.

Сажусь проверять подшипники вместе со своими девушками, а Фарбер продолжает стоять рядом.

«Кто пойдет к Назарову?», — спрашивает начальник, наклонившись ко мне.

«Тот, кто и должен идти — Инга», — стараюсь быть спокойной, но близость Фарбера отнюдь не помогает сохранить внутреннее равновесие.

«И он не просил тебя, чтобы ты пришла сама? Вроде бы он получает особенное удовольствие от твоего общества — так мне показалось».

«Засылаете меня к руководителю представителей заказчика, чтобы он стал более покладистым?»

Рот Фарбера искривляется в незнакомой мне ранее усмешке, не той, которую я так люблю, а какой-то полной отвращения. Назаров подобного отношения не заслуживает. Он не святой, конечно, но лучше многих других будет, я считаю.

«К чему это пренебрежение? — не выдерживаю я. — Впрочем, Вадим и без меня — почти что марионетка в ваших руках. Не знаю уж, чем Вы подкупаете его доверие…»

«Понятное дело, чем…» — прерывает меня Фарбер.

«Даже слушать не хочу, — бросаю я ему, потому что действительно не желаю быть в курсе подробностей, — если Вам нечего сообщить по делу, тогда мы с Вашего позволения немного поработаем».

«Будьте так любезны! — Фарбер выпрямляется и у меня создается впечатление, что он настоящий великан. — Только смотреть эти партии вряд ли станут, так что можешь поберечь глаза».

Сегодня его забота вызывает только раздражение. У нас у обоих обнаружилась изрядная доля злости друг к другу. Происхождение её остается для меня неизвестным. Когда я вижу удаляющуюся фигуру Фарбера, мне становится жаль, что я посмела выразить ему своё недовольство. У меня появляются опасения, что мы с ним больше не сможем общаться так, как раньше, и они угнетают. Лучше не иметь с ним дел вовсе, кроме, разумеется, рабочих, чем постоянно огрызаться. Наверное, я поступаю не слишком обдуманно, учитывая обстоятельства, но буквально через пять или, может быть, семь минут я поднимаюсь, говорю девушкам, указывая на четыре полностью наполненных подшипниками контейнера:

«Проверите вот это и можете идти. Постарайтесь хорошо отдохнуть».

«Ладно», — отвечают они не очень слаженно, но сдержанно, хотя, вероятно, им больше хотелось бы после пятнадцати часов напряженной работы просто плюнуть мне в лицо и уйти в раздевалку.

Сама же я иду в кабинет Фарбера, но его там, естественно, не оказывается. Не дело, конечно, начальнику сектора отсиживаться в кресле в последний день месяца. В голову не приходит ничего лучше, чем подняться в кабинет Назарова, в который Вадим вернулся после возвращения Тимонова из отпуска.

«О, моя спасительница, — слышу я, не успев даже дверь открыть, — золотой мой человек!»

Онорин уже успел «приляпать» — я понимаю это не столько по его восхищенным речам, сколько по неестественному блеску в глазах.

«Вам просто повезло, — поясняю я, — что Тышлер своим состоянием обратил на себя всё внимание».

«Вот подлец!» — замечает Назаров, и все начинают смеяться.

В кабинете стойкий запах сигарет и чего-то содержащего алкоголь. Ещё здесь висит российский флаг и несколько вышивок крестиком в рамочках, а Фарбера нет. Чтобы скрыть разочарование, собираюсь завести какой-нибудь отстраненный разговор. Вспоминается Эльдар, но я не уверена, что могу упоминать о нем в присутствии Онорина и представителей сектора В, которые тоже участвуют в сегодняшней вечеринке.

«Работаем, как в том месяце? — уточняю я только затем, чтобы что-то спросить. — В том же ритме?»

«Ну, да, — Назаров кивает, — ты, может, с нами выпьешь, Ксения?»

«Нет, — улыбаюсь я, — а то я не уверена, что Витальич меня потом через проходную протащит на своих хрупких плечах, да, Виталич?»

Вместо ответа Онорин выдает:

«Да, Ксения не пьет и не ест, а потом в обмороки голодные падает».

«В обмороки», — одновременно переспрашивают Назаров и Чичерин из сектора В.

«Он меня прошлый раз дверью двинул, — поясняю я, чтобы перевести стрелки, — у меня сотрясение, наверное, произошло, вот я потом и свалилась».

План удался, и Назаров принялся отчитывать Онорина за дела давно минувших дней. Чтобы не участвовать в разборках я встаю и говорю:

«Пойду я лучше начальника нашего поищу, а то он прячется, кажется».

«Он в сепараторный сектор собирался, хочет сверхсрочную партию успеть сдать», — сообщает мне Назаров, после чего выпивает темно-коричневую жидкость из стакана и опять возвращается к спору.

Смотрю на часы: половина одиннадцатого. Боюсь, надо обладать скоростью Флэша, чтобы успеть за час собрать подшипники, пусть даже кольца уже подобраны, потом заклепать их, смазать, упаковать. Фарбер пытается разыграть из себя супергероя — так понимаю.

Возможно, это не моё дело… хотя нет, не «возможно», а вполне определенно не моё, но я все же иду в свой нелюбимый сепараторный, надеясь отговорить начальника от столь опрометчивого решения.

Застаю Фарбера на полировке в компании Игоря, который, торопясь изо всех сил, зачищает бронзовой поверхность сепаратора, и Тышлера, который склонился над своим рабочим и следит за происходящим. Моё появление серьезно изменяет ход вещей. Тышлер выпрямляется, безобразно выпятив свой растущий не по дням, а по часам живот.

«Какими судьбами! Заблудшая душа!», — он особенно выделяет интонацией часть слова «блуд», тем самым пытаясь отомстить мне с помощью моего же оружия.

«Не про Вашу честь, Эдмунд, не обольщайтесь», — парирую я.

«Будете продолжать в том же духе, я всё брошу и пойду домой», — вполне серьезно заявляет Игорь, впрочем, не отрываясь от работы.

Так как чего-либо от Тышлера можно добиться лишь при помощи шантажа, он тут же замолкает.

«Вы не успеете, — произношу я, обращаясь к Фарберу, — осталось уже меньше полутора часов до полуночи, и…»

«Партию уже начали собирать. Там всего восемьдесят штук, но больше, чем на два миллиона».

Кажется, Фарбер хочет сказать что-то ещё, но глядя на Тышлера, осекается.

«Всего восемьдесят штук», — передразнивает нашего начальника Игорь, которому такое количество явно дается с большим трудом.

Вместо благодарности Фарбер одаривает его презрительным взглядом, и тут уж я не выдерживаю:

«Какого черта?! Люди и так остаются дотемна, а вы спекулируете на их ответственности и преданности делу. И все ради чего? Если мы не успеем, прогрессивку урежут всем, не только ИТР!»

Слишком поздно понимаю, что позволила себе лишнего. Теперь же мне не стоит особенно удивляться, что Фарбер, предварительно сжав губы, обозначая, что он зол, обращается ко мне, проговаривая чуть ли не каждое слово сквозь зубы:

«Ты слишком далеко зашла, тебе не кажется? Всё, что здесь происходит, тебя не касается…»

«Вот именно» — Тышлер не упускает случая вставить своё словно, но Фарбер не обращает на него внимания.

«От ОТК требуется, — продолжает Роберт ледяным тоном, — подготовить паспорта для отправки продукции, так что будь добра, Ксения, занимайся своим делом!»

То, как он говорит со мной, заставляет вспомнить о том, что, вообще-то, я пришла сюда не ругаться. Конечно, я могу придумать, что ответить, и, если честно, у меня чешется язык поставить Фарбера на место, но, с другой стороны, я понимаю, что сейчас лучше просто сдаться. Нет, допустить тот факт, что мы не уедем в сбыт, у меня нет права, но и ставить под сомнение авторитет Фарбера в присутствии Тышлера совсем никуда не годиться.

«Как знаете, — говорю я, — дело действительно не моё. Я-то свою премию в любом случае получу».

Мы с Тышлером обмениваемся натянутыми улыбками, после чего я просто ухожу. Вот так вот берусь за дверную ручку, открываю дверь и выхожу через нее. Я больше ничего не пытаюсь доказать Фарберу, потому что существует план Б.

Глава двадцать пять

Разумовский стоит посреди сборки, сложив руки на груди. Пока я приближаюсь к нему, он несколько раз бросает взгляд на свои наручные часы. Артур работает здесь чуть дольше, чем Фарбер, и должен понимать, что задуманное начальником — чистой воды авантюра. Орехов что-то разъясняет Разумовскому, а тот только кивает и снова смотрит на часы.

«Разумовский, Вы же заместитель начальника по производству!» — напоминаю, будто невзначай.

«Ты заметила», — сухо отзывается тот.

«Да, я вообще наблюдательная, но дело не в этом. У меня к Вам серьезное дело: нужно вывести всю упакованную на данный момент продукцию в отдел сбыта».

Оба мужчины таращат на меня глаза, словно я предложила отправить подшипники к себе домой. Разумовский говорит несколько рассеянно:

«Фарбер подготавливает партию на сдачу. Сказал, чтобы мы подождали её».

«Артур, время выходит. Нужно отдать распоряжение, чтобы реестры распечатывали, иначе мы останемся здесь».

«Я не начальник сектора и не могу действовать в обход его прямых указаний».

«Но ты осведомлен, в отличие от него, о тяжести последствий».

«Так, может, Фарберу, — отзывается Орехов, — как раз стоит испытать тяжесть последствий, чтобы впредь не рисковать таким образом?»

«Вы, что же готовы собственной премией даже рискнуть, чтобы научить молодого человека уму-разуму?»

Немного подумав, Орехов определяется:

«На чужих ошибках-то учиться, конечно, приятнее и безопаснее!»

Если бы я не ощущала такого напряжения, то даже улыбнулась — так мастерски я переманила его на свою сторону. Разумовский колеблется не дольше минуты, после чего уверенно направляется в сторону упаковки. Уверенно и быстро — я едва за ним поспеваю. Мы врываемся на территорию Валерии, которая встречает зама взглядом полным негодования.

«Мы выезжать сегодня вообще будем? — спрашивает она громко. — Вы на часы смотрели?»

Тут уже могу позволить себе улыбнуться: знала бы Валерия, сколько раз взгляд Разумовского падал на циферблат его наручных, она бы, возможно, тоже оценила комичность ситуации.

«Будем», — отвечает Артур уверенно, и идет к Карине, сидящей за другим столом, чтобы дать ей соответствующие указания.

«Ксения, что так долго?» — интересуется Валерия.

«Это очень длинная история», — мне не хочется вдаваться в подробности и ставить под сомнения действия Фарбера в разговоре с кем-то из его подчиненных.

Если он успеет, то Разумовскому влетит по полной программе, и мне, скорее всего, тоже. Будто прочитав мои мысли, зам приближается ко мне и говорит:

«Ты не подумай, я почти уверен, что поступаю правильно, но ты, пожалуйста, меня ещё раз убеди».

Завожу Разумовского в кабинет Инги, где её, естественно, нет. Наверняка воспользовалась заминкой, чтобы сделать себе перекур.

«Своим поступком ты сводишь риск к минимуму. Если Фарбер успеет со своими драгоценными «эриками», мы отправим их отдельным реестром. Там будет не больше двух ящиков, которые мы быстренько вывезем на тележке. Единственное, что грозит тебе в этом случае — недовольство Фарбера, которое, я думаю, ты пережить сможешь. С другой стороны, если он не успеет, своим решением ты избежишь многих неприятностей. Можно сказать, что ты спасешь сдачу сектора и премию для многих людей. Понимаешь?»

«И до твоих слов понимал, — отвечает Разумовский, — ты просто убедила меня окончательно. Только вот, чего я не пойму, почему ты вмешалась?»

Тут происходят сразу два события, которые позволяют мне не отвечать на вопрос: появляется Инга и Разумовскому звонит Фарбер. Пока Артур отвечает на звонок, я говорю своей подчиненной:

«Вы уже можете идти. Осталась одна партия, которую могут и не успеть собрать. В случае чего, я справлюсь».

Знаю наверняка, что Ингу не стоит просить дважды, когда дело касается того, чтобы покинуть рабочее место. Её можно понять, ведь она торчит здесь дольше всех, не считая, разумеется, меня. Зарплата у неё от этого чуть больше, чем у остальных, но, кажется, эта разница не сильно её радует. Сейчас мне необходимо, чтобы она ушла: чем меньше останется людей, тем лучше, потому что неизвестно, как закончится вечер и какой будет реакция Фарбера на нашу самодеятельность. Не хотелось бы, чтобы Инга слышала, как начальник сектора снова ставит меня на место, используя самые неприятные выражения.

«Фарбер меня ищет, он на сборке».

«Давайте подпишем реестры, и Вы пойдете».

Мы по очереди ставим свои подписи в отведенном для каждого из нас месте.

«Автобус? Охрана?» — спрашивает Разумовский.

«Скоро будут», — отвечает Валерия.

Зам уходит, оставляя меня одну унимать охватившее неприятное чувство, похожее на стыд. Да, я немного побаиваюсь реакции Фарбера, но в гораздо большей степени чувствую неловкость, оттого что нам пришлось действовать у него за спиной. В другом месте нас бы запросто окрестили заговорщиками и кинули бы в темницу. Впрочем, рано списывать со счетов и такую возможность, ведь Фарбер — человек жесткий, с него может статься.

«Постарайтесь сделать все как можно быстрее», — обращаюсь я к Толику.

Тот кивает. Подъезжает автобус. Валерия быстро проверяет реестры с охраной, ребята действительно поторапливаются. Когда автобус трогается с места, смотрю на часы и вижу, что уже двадцать пять минут двенадцатого. Ни подшипников, ни Фарбера нет, и я начинаю подозревать, что мы с Разумовским поступили верно.

Повод для раздумий у меня теперь один — стоит мне сейчас уйти или нужно остаться? Шампанское, хоть я его выпила совсем немного, дает о себе знать, и меня клонит в сон. Наши организационные распри тоже отняли много сил, поэтому я с радостью бы сейчас положила голову на подушку и, закрыв глаза, перенеслась бы в мир сновидений, не омраченный, впрочем, теми кошмарами, где мой дух парит над моим телом.

Не замечаю, как щека касается одной из моих сложенных на столе рук. Веки становятся неприподъемными, и я, кажется, даже засыпаю, но тут является Фарбер. Он распахивает железную тяжелую дверь упаковки, раздавая команды кому-то. Голос его встревожен. Одновременно слышу звук подъезжающего тельфера. Значит, подшипники уже собраны. Выбегаю из своего укрытия, готовясь разделить с Разумовским всю тяжесть Фарберского гнева.

«Быстро упаковываем! — кричит Фарбер Валерии и остальным упаковщицам. — Реестры срочно!» — это уже Карине.

Он становится за один из столов и начинает помогать заворачивать подшипники. Не уверена, что мне стоит толпиться среди остальных, поэтому стою в дверях и наблюдаю за происходящим. Мне с моего места отлично видно, как меняется лицо Фарбера, когда Карина объявляет ему:

«В сбыте сказали, что они закрываются ровно через пять минут. Мы не успеваем, как бы мы ни старались».

Фарбер глядит на неё взглядом близким к отчаянию. Хорошо всё же, что у него есть мы с Разумовским — такие рассудительные и инициативные. Словно угадав направление моих мыслей, Артур оборачивается и спрашивает одними губами:

«Может, вынесем на руках?»

Пожимаю плечами в ответ. Пять минут на то, чтобы распечатать реестры. Охрана может проверить их прямо на проходной. Так совершенно невероятным способом к сдаче добавится пару с лишним миллионов.

«Попробуй», — говорю я.

И Разумовский действительно пробует: добывает реестры, подписывает их, пока Фарбер отсутствующим взглядом смотрит на то, как упаковщицы так быстро, как это только возможно, складывают каждый подшипник в коробочку. Я, конечно, могу рассказать начальнику сектора, что сдачу мы давно организовали, но хочется, чтобы он пробыл в неведении чуть дольше, чтобы вкусил горечь собственной неправоты и оценил масштаб ответственности за каждое принятое решение.

Вот почему, когда Разумовский мчится с одним-единственным ящиком, а ворота сбыта закрываются перед ним, я не пытаюсь объяснить Фарберу, что происходит. Просто похлопываю Артура по плечу и говорю:

«Зато Вы пытались, но и без этого мы сегодня — большие молодцы?»

«Молодцы? — сзади подходит Фарбер, расслышавший мои слова. — Ты издеваешься?»

«Вовсе нет», — отвечаю я и ухожу.

Хотелось ли мне увидеть выражение лица Роберта, когда он узнал о том, что мы с Разумовским сотворили? Да, конечно, но я даже не рассматриваю вариант своего возвращения.

Глава двадцать шесть

Прайс бросает ни в чем не повинную ручку на стол, и она, ударяясь о поверхность, лежит неподвижно. Никогда не приходились мне видеть директора таким: он то и дело поправляет свой галстук, словно удавку, обвившуюся вокруг его шеи. Раз за разом Прайс касается своими пальцами узла, тянет его от себя, а затем начинает вопить:

«Вы понимаете хотя бы, что мне пришлось выслушать от представителей управляющей компании и генерального?! Один за другим они сегодня звонили мне, и каждый посчитал своим долгом обвинить меня в том, что в последний день месяца завод сдал продукции всего на десять миллионов!»

Он имеет в виду наши десять миллионов, потому что другие два сборочных сектора, видимо, увлекшись соревнованием, опоздали и не успели выехать до двенадцати.

«Кирилл, Михаил — вы взрослые мужчины, опытные начальники, в конце концов! — продолжает орать Прайс. — Так почему я должен вас обоих оправдывать? Почему я обязан за вас обоих краснеть? Расскажите мне!»

Не так давно Прайсу исполнилось пятьдесят пять, но обычно его лицо никак не выдавало его возраст. Сейчас же оно искажено от злости, и на лбу проступают одна за другой морщинки, которые директор, скорее всего, желал бы скрыть от посторонних глаз. Мне неприятно видеть его таким — выведенным из себя и припертым к стене одновременно. И есть из-за чего: одно дело, когда не успевает сдать продукцию какой-то один сектор. Плохо, конечно, но всегда можно постараться замять дело. Но тут история другая: из трех не выехали два, а это уже катастрофа. Онорин и Чичерин теперь огребают по полной программе. Так им и надо, ведь хотя я не посвящена в подробности, но почти не сомневаюсь, что имело место какое-то соревнование. Кто-то хотел сыграть на амбициозности Фарбера, его желании заявить о себе, показать себя с лучшей стороны, поэтому убедил нашего начальника ввязаться в эту авантюру. Теперь Роберт сидит рядом со мной, склонив голову, и слушает слова Прайса, обращенные к другим начальникам секторов:

«Нет, я бы понял, если бы Роберт так сглупил! Не в обиду тебе, — директор заметно смягчает тон, обращаясь к Фарберу, — будет сказано. Я просто не нахожу вашим поступкам никакого рационального объяснения. Да вы и не стремитесь назвать причину! Что же вы за руководители, если не способны аргументировать принятие собственных решений?! Сейчас я могу лишь сказать спасибо Роберту за то, что он один не подставил и не опозорил меня».

Фарбер выслушивает похвалу с каменным лицом, на котором нет ни тени самодовольства. Он, как никто другой, понимает, что ничего такого не заслужил. Если бы не Разумовский, ну, и я, собственно, то сейчас наш сектор и он сам находились бы точно в таком же положении, как и остальные. Наблюдаю за тем, как Фарбер прикрывает лицо ладонями, как будто желая спрятаться от возведения его на чужой пьедестал.

В связи с чрезвычайным, положением директор созвал нас всех рано утром, так что мы с Фарбером впервые встретились только в тот момент, когда оказалиись на соседних стульях за этим большим деревянным столом в форме буквы «Т». Роберт приветствовал меня слабым кивком и больше уже в мою сторону не поворачивал головы, не делает он этого и сейчас. Да я и не знаю, способна ли хоть как-то ему помочь, ведь он совершил ошибку, за которую чуть не поплатились многие другие. Но в том-то и дело, что не поплатились — это должно хоть немного ободрять. Мне хочется поговорить с Робертом, но я не уверена, что он желает того же, что он станет меня слушать. Неизвестно мне и о том, рассказал ли Разумовский о моей роли в субботней операции или нет, поэтому, как вести диалог с Фарбером, даже представить себе не могу.

По сравнению с тем, что отношения с самым дорогим — что уж тут скрывать теперь от себя-то самой — человеком, по крайней мере, на заводе, усложнились чрезвычайно, неприятности Онорина с Чичерин и даже положение Прайса, от которого, наверняка, потребуют, образно выражаясь, кровопролития, кажутся мне несущественными. Оба этих начальника потеряли контроль не над доверенными им секторами, но над собой, а у Прайса вообще работа такая: отвечать за всех и каждого, а также приносить в жертву, порой, то, что дорого сердцу, ради дела. Всё ради общего дела.

«Меня убедительно попросили найти виновного, — подтверждает Прайс мои подозрения загробным голосом, в котором не найти и следа прежней ярости, — и мне придется удовлетворить эту просьбу. В ближайшие три дня я сообщу вам своё решение: имена и меры наказания. Теперь можете идти».

Все поднимаются и по очереди выходят в коридор. На Онорина страшно смотреть. Мне кажется, он не переживет, если лишится места. Помимо того, что он здесь работает уже почти четырнадцать лет, так ещё и жена его беременна вторым ребенком, и я сильно сомневаюсь, что где-то в городе получится найти работу с такой зарплатой, как у него сейчас здесь. С Чичериным ещё сложнее. Ему осталось четыре года до пенсии, и выкинуть его на улицу после тридцати пяти лет, отданных заводу, очень напоминало бы свинство. Но Прайсу придется, пусть и со щемящим сердцем, пожертвовать одним из них.

Понятно, что настроение, с которым я покидаю директорский кабинет, нельзя назвать радостным или оптимистичным. Иду по коридору в сторону нашего сектора, мечтая оказаться где-то далеко-далеко. Может быть, там будет тоже осень, а, возможно, уже зима. Я стану кутаться в воротник своего пальто, гулять по улицам, любуясь ковром из разноцветных листьев или снега. В общем, мне захотелось в отпуск, хотя бы затем, чтобы вернуться тогда, когда все закончится. В худшем случае, виновные уже будут наказаны, в лучшем — прощены, но, в любом случае, я буду знать, что плохое позади, а впереди у нас всех — только светлое будущее.

В кабинете моём стало как-то совсем холодно, видимо, сказывается наступление осени, точнее ее выход на более серьезный, морозный уровень. Отопление пока не дали, и я, почти как в том своем воображаемом отпуске, кутаюсь в воротник своего шерстяного свитера. Руки плохо двигаются, так что подпись на каждом паспорте выходит корявой и неузнаваемой. Решив, что дело так не пойдет, выхожу с документами прочь и иду на первое отделение, надеясь найти там чуточку тепла. Оно же оказывается тем единственным, что я там обнаруживаю, поскольку контролеры мои скрылись в неизвестном направлении, видимо, ощутив свободу начала месяца.

Сажусь за длинный, тянущийся вдоль стены стол, освобожденный от колец и приборов. Подписанные паспорта складываю в неровную стопку и не перестаю думать о Фарбере, точнее, я пытаюсь предположить, что он думает обо мне. Злится ли, стыдится ли своей оплошности или же я вообще не появляюсь в его мыслях даже мимоходом — это то, что я хотела бы знать. Всего несколько дней назад я полагала, что мы не должны общаться, кроме как по работе, и его внимание ко мне было в некоторой степени в тягость, теперь же я много отдала бы даже за один только взгляд в свою сторону.

Входит Алёна, утеплившаяся и удивленная. Она явно не ожидала застать на своем рабочем месте меня. Пытаюсь улыбнуться, но у меня плохо получается.

«Здравствуйте, — говорю, — и где вас носит, если не секрет?»

Я и не думаю ругаться, а интересуюсь так, порядка ради. Но Алёна, разволновавшись, объясняет:

«Ходила вот в раздевалку за кофтой. Что-то похолодало не на шутку. А Нина сегодня в отгуле, Вы забыли?»

Естественно, забыла. Учитывая последние события, странно, что ещё, что я забыла столь немногое из того, что могла. Сознаться в том, что у меня есть интересы важнее дел подчиненных, разумеется, не могу, но оправдываться приходится:

«Сегодня я крайне рассеянна. Наверное, не выспалась, да и директор с утра самого совещанием своим взбаламутил, так что придется вам всем сегодня терпеть меня такой».

«Ладно, — улыбается Алена, — а вам на «оперативку» разве не пора? Уже десятый час».

«Ну вот, видите», — подтверждаю слова о собственной рассеянности.

Хотя и опаздываю, но в кабинет начальника сектора попасть не тороплюсь. Если бы существовала возможность избежать встречи с Фарбером, то я бы непременно ею воспользовалась, но Римма отпросилась на сегодня у Привалова, и заменить меня некем. Я и не совсем не желаю видеть Роберта, скорее наоборот, но мне просто не хочется опять сидеть и пытаться поймать его взгляд, натыкаясь на стену холодного безразличия. Неприятно осознавать и то, что я хоть и помогла нашему сектору остаться в почете у директора, но при этом слишком рьяно отстаивала свою позицию и наговорила Фарберу много ненужных слов, которые бы теперь и под страхом смерти не повторила.

Как бы медленно я ни шла, все равно оказываюсь на совещании. Все уже в сборе, и меня, так понимаю, особо никто не ждал, потому что я вхожу как раз в момент горячего спора между Шафровым и Сааровым. Долго не могу сообразить, что, собственно, является предметом спора, пока Глеб не заявляет:

«Вы должны были напомнить сепараторному сектору о необходимости именно этих сепараторов. Почему Вы пытаетесь свалить всю ответственность за невыполненную работу на других?»

«С каких пор такие вопросы решают инженера?» — возмущенно интересуется Сааров, удивленно раскрыв свои и без того огромные зеленые глаза.

«Вы не просто инженер, а ведущий инженер по подготовке производства, на минуточку. У Вас находятся сведения о поступившей в сектор продукции, разве не так? Неужели сложно было сравнить этот список с планом, чтобы выяснить, чего не хватает?»

Как ни странно, но Фарбер молчит, никак не реагируя, не принимая ничью сторону. Он просто сидит, смотрит мимо всех. Господи, я не могу поручиться даже за то, что он вообще слышит хоть что-то. В это время Сааров отбивается, как может:

«У меня не сотня рук! — говорит он. — Я не могу уследить за всем и вся в секторе! От меня каждый месяц руководство требует всё больше и больше, между прочим, за те же деньги».

«Может быть, — вмешивается Разумовский явно неохотно, — вас просто в своё время не ознакомили с полным перечнем Ваших обязанностей, поэтому Вас каждый месяц спрашивают якобы что-то новое?»

На такое предположение другого зама Сааров не находит что ответить. Он просто поджимает губы и отворачивается в сторону, словно Разумовский его чем-то оскорбил.

Некоторое время все молчат и переглядываются между собой. Фарбер не издает ни звука, и мне хочется потрогать его, чтобы убедиться, что он не испустил дух. Никогда бы не подумала, что произошедшее окажет на него столь сильное действие. Все расходятся, и первое, что я делаю, оставшись одна, звоню Привалову и говорю ему:

«Мне нужен отпуск».

Мы торгуемся некоторое время, после чего останавливаемся на четырех днях. Их мне предстоит прожить вдали от работы и Фарбера, от Прайса и его решений о наказании, от всего, что, в общем, составляет мою жизнь.

Глава двадцать семь

Мы лежим с Аллой в одной постели, потому что я уже переделала дома все дела, которые только могла придумать. Теперь вот приехала в гости к подруге, и мы пытаемся заснуть, но никак не получается, потому что находятся всё новые и новые темы для разговора.

«Ты даже не попыталась помочь ему», — напоминает Алла, имея в виду, что я не пыталась даже поговорить с Фарбером, чтобы как-то вернуть его в прежнее состояние.

«Боюсь, я бессильна в данном вопросе, да и с чего бы мне лезть? Он же сам мне сказал, чтобы я не вмешивалась в то, что меня не касается. Настроение начальника сектора меня не касается никоим образом, если, конечно, его хандра не отразится на качестве выпускаемых подшипников».

Алла качает головой. Не вижу, но чувствую, как трясется подушка.

«Из всего сказанного тобой искренне прозвучало лишь одно слово «боюсь». Ты и впрямь боишься, что он тебя пошлет или нагрубит? В сущности, что есть его грубость в сравнении с твоими попытками разобраться в ситуации вместе с ним? Вот если ты упустишь возможность, тогда неизвестно, чем все закончится, понятно одно: ты будешь жалеть, что осталась безучастной. Я думаю, что тебе тоже надо поразмышлять, так что удачи и спокойной ночи».

Подруга отворачивается к стене, тем самым давая мне понять, что разговор закончен. Мне и самой уже было бы тяжело его продолжать, так как глаза слипаются, жуть, как хочется спать.

«Спокойной ночи», — шепчу я Алле.

Вот уже несколько ночей у меня вошло в привычку желать спокойной ночи ещё одному человеку. Некоторое время я пытаюсь сосредоточиться на воспоминаниях, хранящих мельчайшие детали его лица.

«Спокойной ночи, Роберт, — мысленно произношу я, — главное ведь не то что ты ко мне чувствуешь, а то, что ты где-то сейчас ложишься спать, а утром где-то проснешься».

Несколько ночей подряд со мной происходит то, что так напугало меня ранее. Теперь я смирилась с тем, что выходы начали случаться чаще. Я даже почти обуздала свой страх, и когда меня охватывает ставшая уже почти привычной дрожь, просто стараюсь улечься удобнее. Смотреть на себя со стороны было ужасно и захватывающе одновременно. Видеть же таким образом другого человека — намного интереснее.

Когда я обычно смотрю на Аллу, то вижу лицо с хорошо знакомыми выразительными чертами: красивый лоб, полные губы, глаза как будто нарисованные по обеим сторонам от идеально прямого носа, темные, ухоженные волосы, блестящие от ламинации, и фигуру без грамма лишнего жира. Оказавшись же вне своего тела, я способна разглядеть другое: её проблемы, страхи, главный из которых — так и остаться одной, сомнения в том, правильно ли она поступает, отвергая каждого поклонника потому, что не находит в нем того, что должно, как ей кажется, быть в её мужчине. Наверное, я могу прочитать её мысли, и знаю, что Алла в глубине души думает, что могла бы довольствоваться любым, поскольку, как говорилось в одном из российских фильмов: «Даже с самым большим подонком женщине лучше, чем одной». Все чувства подруги я могу сейчас видеть, до любого способна добраться, и даже не знаю, дар ли это или наказание.

Начинаю двигаться в сторону окна, хоть и с большим трудом. Есть мнение, что человек рожден не для того, чтобы летать — видел бы меня тот, кто это придумал или, лучше, оказался на моем месте: на улице ночью, окруженный огнями фонарей или ламп, зажженных в квартирах, то, наверняка, заговорил бы по-другому. Новое, пьянящее, великолепное чувство невесомости и свободы заполняет меня до такой степени, что я не сразу осознаю, что не только не ощущаю холода, но и понятия не имею, куда направляюсь.

Замечаю, что меня тянет к электрическим проводам, как мотылька на свет. То есть я уверена, что эти провода служат мне помехой, но так и хочется к ним прикоснуться, пропустить через себя всю энергию, которую они способны отдавать. Однако вместо этого, я продолжаю путь. Замечаю Фарбера издалека, как оно, наверное, и должно быть. Среди сотен домов, тысяч квартир мой взгляд выделяет именно ту, в которой живет он. Не об этой ли связи говорила Алла?

Несмотря на позднее время, Фарбер не спит. Он сидит на кухне в темноте, подперев голову руками. Глаза его закрыты. Моя новая форма позволяет мне прекрасно все видеть, и снова этот дар становится мне в тягость, потому что я наблюдаю все терзания Роберта. Они отражаются на его лице, парят в воздухе около него. Их так много, что разобрать все не представляется возможным. Но то, что искала, я нахожу: он думает обо мне и вовсе не злится. Его отношение ко мне слишком сложно. Оно выглядит ветвистым деревом со спутавшимися корнями. Но больше знать я не имею право, это все равно, что тайком прокрасться к человеку в ванную — я тоже вижу Фарбера сейчас в каком-то смысле обнаженным.

Нет, дело не в том, что мне не хочется смотреть. Для меня Фарбер — самый прекрасный человек из когда-либо рождавшихся! Просто мне не к чему видеть лишнее, поэтому, бросив последний взгляд в сторону наполовину прикрытого жалюзями окна, удаляюсь восвояси.

И правда, на этот раз всё происходит настолько естественно, что почти не кажется мне ненормальным. Не уверена, что могу осознано управлять подобными своими путешествиями, но, как бы то ни было, я оказалась там, где больше всего хотела быть, точнее с тем, с кем хотела быть.

После увиденного я кое-что поняла. Я могла бы сидеть вот так и смотреть на Фарбера целую вечность и не думала бы при этом, что жизнь проходит зря. И, зная наверняка свои чувства, не могу не признать, что Алла права. Мне просто необходимо сказать Роберту что-то стоящее, что-то важное, позволить ему услышать о том, что все хорошо. Иногда ведь человеку только это и нужно.

Осторожно поднимаюсь с кровати, стараясь не скрипеть и не хрустеть костями слишком громко. В кресле в темноте нащупываю свою сумочку. Достаю телефон. Номер Фарбера для меня записала Алла. Он оставил его ей, чтобы она позвонила, если надумает принять предложение о работе.

Беру бумажку с номером и выхожу на кухню. Каждую цифру набираю медленно, после чего раздумываю, уместным ли будет такой поздний звонок или его стоит отложить до утра. Да и вообще нужно ли мне вмешиваться? Фарбер ведь не маленький мальчик, вполне может сам во всем разобраться.

Несмотря на все сомнения, все-таки нажимаю зеленую кнопку. Как можно было предположить, Фарбер отвечает уже после первого гудка.

«Слушаю», — говорит он ровным тоном.

«Здравствуйте», — приходится почти заставить себя заговорить.

«Ксения», — не спрашивает, но утверждает Фарбер.

Он узнает меня по голосу, хотя мы разговариваем по телефону впервые. Сразу следует вопрос:

«И где тебя черти носят?»

Интересно, почему именно черти? Что, я настолько не похожа на человека, который может иметь дела с ангелами?

«Решила вот отдохнуть», — отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

«Не могла найти более подходящее время, чтобы играть в прятки?»

Мне хочется ответить, что я не понимаю, чем именно настоящий момент не подходит, но молчу. Потому что, конечно, понимаю. Вместо этого, спустя некоторое время выдаю первое, что приходит на ум:

«Как Онорин?»

Хотя, конечно, о том, что для него все обошлось, я знаю. Просто есть что-то тягостное в молчании.

«Жить будет», — уверяет Фарбер.

В телефоне слышно, как он совершает движения: идет куда-то, хлопает дверью.

«А Вы? — спрашиваю, решившись. — Будете?»

«Очень постараюсь».

Кажется, разговор начинает сходить на нет. Но тут вдруг Фарбер заявляет, совершенно меня ошарашивая:

«Я приеду минут через 20–25, так что спать не ложись пока».

«Куда?» — вопрос вырывается сам по себе.

«В твоё укрытие. Можешь считать, что я тебя застукал или как там это называется».

Уточнить, как именно он это сделал и придется ли мне теперь водить следующей, не удается. Фарбер просто вешает трубку. И пока моя фантазия уже рисует его в роли агента одной из известнейших разведок мира, например, британской, когда во двор Аллы — я вижу это в окно — заезжает знакомый BMW и останавливается прямо возле нужного подъезда.

Глава двадцать восемь

Общаться лично оказывается сложнее, чем по телефону. Фарбер выглядит почти так же, как тогда, в окне, только без всей мишуры в виде кружащих поблизости мыслей, воспоминаний и чувств, в которых без труда можно запутаться. Если бы первой должна была заговорить непременно я, неизвестно, сколько бы ещё продолжалось наше молчание. Но к счастью, подобного уговора у нас не было, поэтому Фарбер, глядя перед собой на освещенную фарами дорогу, говорит:

«Не делай так больше».

«Ох, гарантирую, что больше не поставлю под сомнение Ваше решение, каким бы опрометчивым и недальновидным я его ни считала».

Фарбер качает головой и, наконец, поворачивается, чтобы посмотреть мне прямо в глаза:

«Я не об этом. Не вздумай больше убегать в ответственный момент. Помни, что бы я ни сказал, для меня твоё мнение имеет огромное значение».

Его слова не только напомнили мне об одной из строчек песни «Lovesong» группы «The Cure» и звучат они почти как извинение, поэтому я, разумеется, принимаю их, не раздумывая, и соглашаюсь дать обещание.

Когда Фарбер подъехал, я, не желая будить Аллу, вышла на улицу почти в том, в чем спала: футболке и леггинсах, только сверху накинула ветровку. Здесь, в машине, спустя всего минут десять я начинаю замерзать. Замечая это, Фарбер заводит двигатель и включает печь.

«Не хватало бы, чтобы ты ещё простудилась, — говорит он, — вообще тогда целый месяц на работе не появишься. Если я так долго буду иметь дело с Риммой, один из нас этого не переживет».

«Что же будет, когда я уйду в отпуск?» — интересуюсь я смеясь.

«Хороший вопрос, — отвечает Роберт, снова отвернувшись от меня и устремив взгляд вперед, — придется нам идти одновременно — другого выхода, пожалуй, нет».

Сейчас я смотрю на его профиль, на улыбающееся лицо и ямочку, образовавшуюся на его щеке от улыбки. Но, несмотря на улучшившееся настроение, Фарбер задает очень серьезный и не слишком приятный вопрос:

«Как мне теперь доверять себе самому?»

Над ответом я думаю долго, потому что дело не из разряда «что же мне почитать на выходных», хотя и над этим мне порой приходится серьезно размышлять. К тому же понимаю, что человек, сидящий рядом, хочет услышать от меня что-то важное, а я не уверена, что смогу подобрать нужные слова.

«Как и раньше, — говорю в итоге, — ничего, собственно, не изменилось. Вы можете полагаться на чутьё, интуицию, на свои знания и почти ставший горьким опыт. Просто теперь должны понимать, что позади Вас стоят, по крайней мере, два человека, которые всегда подстрахуют в случае чего».

Фарбер с особенным интересом принимается рассматривать приборную панель своего автомобиля, но даже так я вижу, что ему важно было услышать о том, что он может мне доверять.

«Моя заслуга, — продолжаю я, — состоит только ведь в том, что я ясно себе представляла цену ошибки. В последние несколько месяцев своей работы Порешко так боялся не вывести продукцию, что это доходило до паранойи. Наверное, его отношение передалось и мне, поэтому я так рьяно старалась убедить Вас в своей правоте. Мне казалось, что вы совершаете недопустимое! Говорю Вам это откровенно: ничего, кроме привычного беспокойства о вовремя сданной продукции и сохранении Вашей репутации мной не двигало. А Разумовский не принимал участия в заключительной гонке, в отличие от Вас, он только наблюдал со стороны, откуда, как известно, всегда виднее. Его позиция помогла ему точнее оценить обстановку. Он колебался некоторое время, кстати. Однако в итоге мы все решили, что Вам полезнее будет учиться на чужих неудачах, чем на собственных».

«О, спасибо вам за ваше решение», — продолжает улыбаться Фарбер.

Он прикладывает руку к груди и отвешивает так называемый сердечный поклон. Возможно, я ошибаюсь, но Фарбер вполне спокойно воспринимает мой рассказ о том, как мы принимали решения за него. Думаю, настало время для главного моего вопроса:

«Как так получилось, что Вы позволили втянуть себя в эти состязания?»

Как только последнее слово слетает с моих губ, я уже начинаю жалеть, что вообще решила спросить. Какое теперь это имеет значение? Но дело сделано, и мне приходится наблюдать, как Фарбер снова делается угрюмым. Опасаясь, что он опять впадет в прежнее меланхолично-беспомощное состояние, поспешно добавляю:

«Не отвечайте, если не хотите, я не стану настаивать».

«Отчего же не рассказать, — усмехается Фарбер, — потому что история более чем интересная. Я не пытаюсь оправдать себя, но Тышлер, получивший ещё двадцать седьмого числа заказ на двести восьмой сепаратор в количестве, кажется, пятидесяти или шестидесяти штук, благополучно о них забыл. Тридцатого, в пятницу, мне позвонил Назаров и напомнил о нашей договоренности, заключающейся в том, что сектор А должен обязательно выпустить эти подшипники до конца месяца, иначе отгрузка будет остановлена в последний день. Назаров объяснил возможные карательные меры тем, что потребитель, которому обещали поставку ещё два месяца назад, не может начать работу без соответствующих деталей».

Уже по привычке закатываю глаза.

«Вадим у нас, как Валентина, которая всегда для пущей заинтересованности своих рабочих говорит им, что от них многое зависит, поскольку без конкретно этих деталей поезда стоят, суда не плывут, самолеты, соответственно, не взлетают».

«Вадим! — как будто бы даже передразнивает меня Фарбер. — Ты с ним очень дружна, я смотрю».

Пожимаю плечами, словно не понимая, к чему клонит мой собеседник.

«Да, мы с ним хорошо общаемся, и я приложила немало усилий для того, чтобы так оно и было. Не вижу смысла враждовать с этим человеком, ведь его влияние довольно велико. К тому же, он отличный парень».

От моих слов Фарбера передергивает, но он молчит, понимая, что если и не в отношении «отличного парня», то во всем остальном я права.

«Ты не думаешь, — спрашивает Роберт, — что он мог специально давить на меня, чтобы в итоге сектор оказался в незавидном положении?»

«Сомневаюсь, — отвечаю я, хотя и нисколько не сомневаюсь в том, что Назаров не мог иметь такой цели, — пусть и не имею представления, какие у Вас с ним отношения, но меня он ценит, а уж с Онориным, который больше всех и пострадал в результате ваших соревнований, и вовсе связан близкими дружескими отношениями. Кстати, не поняла, какое отношение к нашим двести восьмым подшипникам имеют начальники других секторов?»

Фарбер тяжело вздыхает. Возможно, мы подошли к той части истории, о которой ему особенно не хочется говорить. Но только я собираюсь напомнить о том, что мне необязательно знать все, Роберт продолжает:

«У нас возникло одно общее препятствие — Тышлер, который не собирался выполнять договоренности, заключенные во всех трех секторах. Понятия не имею, что им руководило, но нужный сепаратор не поступал вплоть до тридцатого числа. Главное, Эдмунд сделал всё, чтобы усыпить мою бдительность и внушить мне ложное чувство спокойствия, поскольку остальная начинка подавалась бесперебойно и в обещанные сроки. Но Назарова не интересовала оставшаяся номенклатура, и около восьми часов он снова позвонил мне, попросил зайти к нему. Когда я пришел, в кабинете уже сидел Кирилл и Валентин. Они оказались там по той же причине, что и я. Ну, Онорин, разумеется, был ещё непрочь выпить, но, как говорится, одно другому не мешает».

Снова происходит перерыв. Фарбер поворачивается и смотрит на меня, пытаясь понять, как я воспринимаю услышанное. За годы работы на заводе приходилось быть свидетельницей и не такого, а от Тышлера после сотрудничества с ним и рассказов Аллы о его поведении я вообще ожидаю чего угодно. Если когда-нибудь мне скажут, что он подделал подпись всех акционеров и генерального на приказе, назначающем его, Тышлера, исполнительным директором завода, и тогда не удивлюсь. Интриги всегда удавались ему несравненно лучше, чем управление производственными процессами.

«Мне не хочется мучить себя и тебя подробным описанием происходившего, — говорит Роберт, — так что изложу суть: Тышлер придержал именно те сепараторы, которые нужны были для сборки чрезвычайно аварийных типов, из-за которых Назаров угрожал нам остановкой всего на свете. Что мне было делать?»

«Сообщить Прайсу, конечно! — отвечаю я очень эмоционально на этот, казалось бы, риторический вопрос. — Знаю, это показалось Вам неуместным, но именно таким было бы правильное решение — позвонить директору или Литваку и сообщить, что Тышлер чинит Вам определенные препятствия. Не стоило и заключать сделок с Назаровым втайне от всех».

«Рассказать Прайсу? Попахивает низостью какой-то, — произносит Фарбер поморщившись, — и беспомощностью. Будто я сам не способен решить свои проблемы…»

«Именно на вашу порядочность и рассчитывалось все придуманное Тышлером. Когда Прайс вопил на весь завод, обвиняя в безответственности Онорина и Чичерина, никто из них не заикнулся о роли Тышлера в произошедшем».

То, что я говорю, начинает интересовать Фарбера. Видимо, что в его голове частички истории начинают складываться как пазлы — в готовую картинку, как уже сложились у меня. Поэтому стараюсь объяснить то, что поняла сама:

«Его план имел успех только потому, что нам посчастливилось работать с хорошими людьми. Знаю, в отдельные моменты такое сложно сказать об Онорине, учитывая все его недостатки. Тем не менее именно на ваше благородство была сделана ставка, и она сыграла. Никто не стал упоминать о том, что вытворил Тышлер, потому что это можно было бы счесть попыткой перекинуть свою вину на другого. А это выглядит низко, так ведь?»

Фарбер не отвечает на мой вопрос. Быстро переварить такое не получится. Сама толком не понимаю, как пришла к подобным выводам, но знаю наверняка, что должна о них сообщить Фарберу, вооружить его, потому что нет более подходящего для обладания этой информацией человека. Он со своим умом точно найдет ей наилучшее применение.

«Если хотите знать моё мнение, то вот оно: не пытайтесь сохранить благородство, когда имеете дело с подонками. Ничем хорошим для Вас это не закончится. Не берите на себя слишком много. Вместо того чтобы стоять над душой у Игоря, стоило просто позвонить Прайсу или Литваку и рассказать все как есть. Вы — начальник сектора, и должны управлять только словом. Доверяйте людям выполнять их обязанности. Знаю, это непросто. Мне и самой всегда хочется делать все самой, потому что, часто мне кажется, никто, кроме меня, не способен добиться нужного результата. Но один человек не может успеть всё и всюду, поэтому приучите своих подчиненных и даже своё руководство отвечать за вверенные им дела самостоятельно. Ваше слово для Тышлера, по сути, пустой звук, слово Прайса и Литвака — нет, поэтому при возникновении подобных ситуаций впредь в первую очередь заручайтесь их поддержкой. Так Вы снимете с себя лишнюю ответственность за поступки людей, которыми вы не имеете возможности управлять. С другой стороны, Ваши подчиненные должны понимать, что они не делают одолжение Вам, выполняя свои обязанности, потому что в большинстве случаев так оно и есть. Поощряйте и наказывайте в соответствии с результатами работы, потому что у Вас есть такое право, и ни в коем случае не пытайтесь делать что-то за другого человека. Вы быстро выдохнетесь и не добьетесь ни капли уважения, могу Вас заверить».

Замолкаю, опасаясь, что и так сказала много лишнего. В конце концов, у меня не такой серьезный опыт управления, чтобы давать советы. Фарбер, сидящий так близко, усугубляет моё положение ещё и тем, что продолжает молчать. Наконец, я не выдерживаю:

«Уже поздно, и Вам необходимо поспать, если это, конечно, возможно, учитывая, что я дала Вам столько пищи для размышлений».

«Вот уж действительно, — вдруг отзывается Роберт, — не думал, что ты способна разразиться столь длинной тирадой».

Его голос звучит бесстрастно и очень устало, так что я начинаю корить себя, что задерживала его столько времени.

«Ну, я пошла», — говорю, открывая дверь автомобиля.

Выхожу на улицу, и холодный воздух вмиг проникает в моё тело, которое постепенно начинает леденеть. Несмотря на это, я все же нахожу в себе силы обернуться на крыльце возле подъезда Аллы и ещё раз взглянуть вслед отъезжающему BMW.

Глава двадцать девять

Выходные пролетают очень быстро — эту мысль пытается донести до меня Тамара в течение всей поездки от моей станции метро до завода. Время вообще идет очень быстро, неважно, о чем речь: о выходных или буднях. Все одно в итоге — мы просыпаемся утром, полные энергии, ну, или как я, уже уставшие после вынужденного бодрствования, не успеваем сделать и половины своих дел, когда закат оповещает нас о том, что стоит попытаться снова завтра.

Сегодня мой первый рабочий день после нашего разговора с Фарбером в машине. Да и кроме него произошло много событий. Из новостей последних дней можно выделить то, что я окончательно обуздала свой страх относительно внетелесных путешествий — всю неделю я рылась в Интернете и узнала, что именно таким термином называют подобные происшествия.

Так вот, я больше не боюсь самих выходов и того, чем они сопровождаются, но теперь я обеспокоена причинами возникновения у меня этого, если так можно выразиться, дара. Люди пишут, что обычно выходы — результат долгих приготовлений в виде комплекса из релаксации и медитации, в которых человек подчиняет своё тело разуму. Непроизвольные путешествия такого рода случаются при особенном состоянии организма: болезни, коме, летаргическом сне. Именно эти состояния позволяют удерживать сознание в промежутке между сном и бодрствованием.

Здесь и пустило корни моё беспокойство: я давно не чувствовала себя лучше, если не считать постоянной нехватки полноценного сна, разумеется. В кому, насколько я знаю, мне тоже впадать не приходилось, и в чем именно причины того, что я так легко покидаю тело, непонятно.

На конечную станцию мы прибываем без десяти семь, и я испытываю чувство радости, когда Тамара опережает меня, чтобы успеть переодеться и попасть в сектор до начала рабочего дня. Я не слишком придираюсь к подчиненным по поводу их опозданий, поскольку сама не слишком пунктуальна. А вообще мне с ними повезло: никаких скандалов, никаких прогулов и прочей ерунды. Одно моё положение руководителя порождает уважение в этих женщинах, поэтому сейчас Тамара торопится поспеть к семи вовсе не из боязни, что я стану её ругать. Фарберу сложнее, у него в подчинении больше мужчин, а гормоны часто подталкивают их к тому, чтобы бросить вызов. Подавлять бунтующих — дело, требующее огромных усилий. Пюрешка вот быстро выдохся, но Фарбер сделан из другого теста. Мне ещё не приходилось встречать людей, подобных ему, поэтому делать прогнозы относительно того, что с ним станется, не могу.

К проходной подхожу вместе с Разумовским, который сегодня тоже приехал на метро. Он открывает передо мной дверь, усмехаясь, и говорит:

«Доброе утро», — всем своим видом давая понять, что помнит историю, случившуюся несколько месяцев назад, когда он только приступил к работе в нашем секторе.

Мы тогда с Ариной выходили со сборки, а Шафров с Артуром шли впереди нас. Каждый из замов открыл со своей стороны створку двери, отделяющую сборочный участок от производственного, но ни один не удосужился её придержать. Поэтому я, с трудом избежала удара, произнесла довольно громко:

«Джентльмены хреновы!»

Они оба услышали, обернулись, и больше с чувством удивления, чем сожаления, посмотрели на меня. Но вот результат: Разумовский теперь распахивает передо мной дверь, хоть и не без намека на то, что он просто не желает нарываться на оскорбления в свой адрес. Однако приятно в любом случае, поэтому я улыбаюсь в ответ и говорю Артуру:

«Замечательно, что Вы пребываете в отличном настроении, несмотря на то, что сегодня понедельник!»

«Лишь бы никто его не подпортил, — справедливо замечает Разумовский, как только мы вместе проходим контрольно-пропускной пункт, — а то, знаешь, есть там всякие… не стоит, думаю, тебе объяснять».

«Что там Прайс? — спрашиваю, понизив голос. — Решился вопрос о мере пресечения для виновных?» Разумовский кивает. Что у него хорошее настроение можно определить только в сравнении с обычным его состоянии, а так даже сегодня он неулыбчив и сосредоточен.

«Онорина и Чичерина лишили премии на сто процентов, — говорит он, явно полагая, что они легко отделались, — а Тышлер в очередной раз уволил какого-то из своих замов».

«Старательно он делает вид, что не прощает никому ошибок…»

«Да, довольно просто это делать в том случае, если ошибки — твои собственные, не правда ли?»

Разумовский смотрит прямо, и мне остается только догадываться, сколь многое ему известно из нашего с Фарбером разговора. Не удивлюсь, если до ушей Артура дошло каждое моё слово. Меня это не пугает, ведь ему, безусловно, можно доверять. Когда мы оказываемся перед дверьми моего кабинета, Разумовский, словно для того, чтобы подтвердить мою уверенность в нем, говорит:

«Мы с тобой, Ксения, разыграли неплохую партию, надеюсь, что мы и впредь будем работать в условиях взаимопомощи».

«Только не за спиной у Фарбера».

«Разумеется».

Здесь мы расходимся каждый в свой кабинет. В моём меня встречает Римма.

«Я Вам тут все документы сложила на подпись, — объясняет она после обмена приветствиями, — вот это шоколадка от Людмилы, она ушла в отпуск и угостила меня и Вас. Привалов Вам звонил по поводу дня качества?»

«Опять? Он же уже был недавно!»

Римма смеется:

«Да, ровно год назад».

«Опять надо тащиться в Москву?»

«Придется. Кроме этой, есть и другие не слишком приятные новости. Во-первых, Роза решила увольняться. У нее серьезно заболела мать, которая живет в деревне, поэтому за ней нужно там ухаживать».

«Очень жаль», — отвечаю я.

Роза работает на заводе около сорока лет, поэтому тот факт, что у неё жив кто-то из родителей, меня удивляет, хотя, наверняка, она уже упоминала об этом, просто я, как со мной часто случается, думала о чем-то постороннем в тот момент.

«Во-вторых, Прайс выпытывал у Привалова, во сколько контролеры ушли в субботу, и оказалось, что последняя партия была принята уже после их ухода».

«Вообще-то, мы с Ингой оставались. У нас у обеих пятый разряд. Он пытается поставить под сомнение нашу квалификацию?»

Римма пожимает плечами, и действительно, откуда ей знать.

«Ладно, — говорю, — с Прайсом я разберусь, сообщите девушкам, что им не о чем волноваться. Хотя я лучше сейчас сама скажу им».

Мы с Риммой выходим из кабинета. В секторе стоит привычный шум. Рабочие с ближайших к проходу станков громко здороваются со мной. Все, кроме Владлена, разумеется, от которого я ничего такого и не жду. На днях пыталась припомнить хотя бы один момент, когда я чувствовала себя счастливой рядом с ним, и не смогла. В дневнике моем моей же рукой написано, что я то и дело собиралась с ним расстаться, но по той или иной причине каждый раз оставалась. Здесь Фарбер оказался прав.

Владлен просто сделал то, что хотела сделать я, но не могла, потому что жалела его, потраченное время, а главное — не могла признаться самой себе, что совершила ошибку, согласившись на отношения с человеком, который изначально мне не подходил. Когда мы принимаем решение довольствоваться меньшим, то, в итоге, не получаем ничего.

На сборке я предстаю перед контролерами с речью, призванной разуверить их в том, что Прайс может быть недоволен их ранним уходом в субботу. На это есть много причин, включая ту, что суббота — выходной день, и директор не может обязать никого работать, это всегда добровольное решение. Исходя из данного положения, я и буду вести с ним беседу, если он поднимет такой вопрос на совещании или где-либо ещё. Кажется, все остаются довольны, даже звучит несколько шуточек в адрес Прайса, и я рада, что мои подчиненные чувствуют себя защищенными.

Глава тридцать

Мы встречаемся с Фарбером, когда я направляюсь к Даниле на пятый этаж. Роберт как раз только заходит в ворота. Сегодня он явился на завод раньше обычного, и, вместо того, чтобы идти туда, куда собиралась, дожидаюсь, пока начальник сектора поравняется со мной. Он уже надел теплую куртку, в то время, как у меня ещё осенне-оптимистичное настроение в этом плане, и глядя на меня можно подумать, что в моих предположениях зима не явится никогда.

Не желая здороваться первой, просто стою и жду. Фарбер, приблизившись настолько, что нас разделяет только пара шагов, смотрит на меня с тоской. Вот кого точно не обвинишь в отличном настроении, несмотря на понедельник.

«Здравствуй», — произносит Роберт так, словно он потратил на приветствие слишком много сил, и теперь непрочь отдохнуть.

Его заспанный вид вызывает у меня приступ смеха, который я бессовестно не сдерживаю. Будто желая дать мне лишний повод для насмешки, Фарбер демонстративно зевает, лишь для наглядности прикрыв рот рукой.

«Есть повод для веселья? — интересуется он строго, но меня его тон не пронимает так, как раньше. — Я вот спать хочу. Всю ночь снились кошмары с участием Тышлера. После них остается неприятное ощущение надвигающихся неприятностей».

Резко перестаю смеяться. Фарберу что передаются все мои страхи через сны или это простое совпадение?

«И часто Вам такое снится?»

«Обычно никогда».

Не знаю, что предположить на этот счет, поэтому радуюсь, когда Фарбер решает сменить тему разговора:

«Ты уже слышала о Резнике? О заме Тышлера?»

«Мне Артур рассказал».

Олядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что за нами никто не наблюдает, после чего встаю на цыпочки в попытке дотянуться губами до Фарберовского уха. У меня почти получается, после чего тихонечко интересуюсь:

«И какова возможная степень доверия между мной и Разумовским?»

Согласно моим наблюдениям, желание спать мгновенно оставляет Роберта. Он смотрит искоса на то, что я вытворяю, затем отвечает мне таким же шепотом:

«Самая высокая. Можешь, разговаривать с ним, как со мной… сейчас».

Опускаюсь на пятки, почувствовав себя немного задетой. Но ведь передо мной Фарбер: глупо было бы ждать от него, что он не воспользуется прекрасной возможностью осадить меня.

«Хорошо, — соглашаюсь сдержанно, — я учту Ваши пожелания. А сейчас, пожалуй, поднимусь к Назарову. Не хотите ему что-нибудь передать?»

Решаю изменить пункт назначения только из-за того, что Фарберу почему-то неприятно от моего общения с Вадимом, чего он не скрывает. Но явно не ожидала, что позади меня окажется человек, который неожиданно попросит:

«Тогда Вы, может быть, проводите меня к нему, Ксения?»

Оборачиваюсь. Вот и произошла наша с Эльдаром встреча, которую он мне обещал. Судя по замешательству, отразившемуся на лице Фарбера, они ещё не имели возможности быть представленными друг другу, несмотря на тесное общение двоюродного брата Эльдара с сестрой Роберта. Вообще связи между руководителями подразделений на заводе стали неожиданно прочны.

«Первый рабочий день?» — интересуюсь у внезапно появившегося почти родственника.

«Именно!» — произносит он с улыбкой, после чего переводит взгляд на моего спутника.

Мне не остается ничего другого, как представить мужчин друг другу. Эльдар протягивает руку первым, чего от Фарбера можно было не ждать.

Мне давно стало понятно, что Роберт слишком высокомерен. И быть даже просто тактичным с людьми, которые не вызывают у него интереса и не могут впоследствии стать ему полезными, он не видит никакого смысла. Но в том-то и дело, что Эльдар, может статься, займет на заводе довольно высокое положение. Да, скорее всего, так оно и будет, но пока я не имею возможности сообщить Роберту об этом, а он по какой-то причине ведет себя почти что брезгливо, что, конечно, не остается незамеченным.

«Но пойдемте к Вадиму, наконец, — предлагаю, чтобы только не дать возможности обстановке накалиться, — а то он меня давно ждет, — я иду для этого даже на ложь».

По счастью, Эльдар не задерживается и идет за мной. Оборачиваясь, я замечаю, что Фарбер по-прежнему стоит на месте и наблюдает за нами.

«Буду рад, если Вы не забудете про оперативку, Ксения», — говорит начальник достаточно громко, чтобы я услышала его через весь коридор.

Первая моя попытка флирта с человеком, который мне серьезно нравится, провалилась, затем я стала свидетельницей жуткой неприязни, возникшей между людьми с первого взгляда на пустом месте, выразившейся в немом, но тем не менее однозначном проявлении явного отвращения. А ведь день неплохо начинался! Мне, наверное, стоило пойти не к Даниле, и не к Назарову, к Разумовскому с его сегодняшним оптимизмом. Но вместо этого я поднимаюсь по лестнице с Эльдаром, который произносит вдруг без тени смущения:

«Надеюсь, у Давида с его сестрой несерьезно. Нас, как и Вас саму, Ксения, тоже совсем не радует перспектива породниться с этим семейством».

«Почему же?» — сдержанно интересуюсь, подавив в себе желание заехать этому типу коленом между ног.

Эльдар все-таки прошел военную подготовку, может среагировать, так что не стоит давать эмоциям волю. Синяки мне ни к чему, а уж тем более переломы. Мне остается только надеяться, что Эльдар здесь не затем, чтобы по указанию кого-то там свыше занять место Назарова.

«Типичный сноб потому что. Ничего из себя не представляет, а общается с людьми так, будто он пуп земли».

«Вы, что же, много собой представляете?» — не выдерживаю я, проклиная кабинет Назарова, который находится так высоко.

Взглянув на меня, Эльдар ожидаемо резко отвечает:

«Поболее некоторых».

Его слова подтверждают мои худшие опасения, и даже порождают новые: не на место ли Тимонова метит Эльдар?

Не желая продолжать диалог, который непременно приведет к конфликту, замолкаю. Только в кабинете объявляю Назарову:

«Вот, я привела Вам господина Канкрина», — хотя имею в виду «вашего урода».

Уходить не тороплюсь, потому что решаю выведать, что же за роль приехал исполнять Эльдар из самой Северной столицы. Тип он пренепреятнейший, но, судя по тому, как Назаров улыбается, общаясь с ним, все же важный.

Присаживаюсь на диван, ожидая, когда на меня обратят внимание, а вместе с тем, прислушиваясь к диалогу, надеясь уяснить из него что-то важное для себя. Пока Назаров только задает прибывшему вежливые вопросы: как тот добрался, где остановился, понравилось ли ему на новом месте и так далее.

Отвечает Эльдар односложно, но исчерпывающе, что, видимо, свойственно военным, и не перестает бросать недоверчивые взгляды в мою сторону. Решив, видимо, что я недостаточно надежна, он спрашивает Назарова:

«Может быть, у нас есть возможность переговорить наедине?»

Не хватало ещё, чтобы Вадим, окинув меня взглядом, взялся уточнить: «Ксения, ты вообще что тут делаешь?»

Чтобы такого не произошло, я замечаю сердито:

«Я смирно ожидаю тут, когда вы наговоритесь, потому что у меня к господину Назарову срочное дело».

Мы сталкиваемся с Эльдаром взглядами. Если Фарбер немного и пугает меня, но таким образом, что мне всегда хочется быть напуганной ещё раз, то этот тип относится к другой категории. В его глубоко посаженных глазах можно отчетливо распознать одно — нежелание уступать никому, ни в чем и никогда. Однако я уже достаточно натерпелась от него сегодня, поэтому не собираюсь сдаваться и только добавляю:

«Если Вы не возражаете, Эльдар».

Однако ответить возможности не предоставляю, и буквально схватив Вадима под руку, выхожу с ним прочь из кабинета.

«Что случилось?» — спрашивает он ошарашено.

«Вы мне скажите! — парирую я. — Мне очень хочется от Вас услышать, что этот человек приехал сюда не на Ваше место!»

Говорю так тихо, как только могу. Назаров обхватывает мои плечи руками и успокоительно уверяет:

«Ни в коем случае! Думаешь, я вел бы милую беседу с человеком, который приехал сюда с целью меня подсидеть?»

«Мне кажется, так оно и есть».

«Канкрин — майор, — говорит Назаров так, будто это что-то может мне объяснить, — ему ни к чему моя должность. И специализация у него другая. Будет работать с претензиями в штабе».

«И со временем займет место Тимонова?»

«Что ты вечно настраиваешь себя на самое плохое?! — восклицает Назаров, по-моему, слишком громко. — Вообще-то, я полагал, что ты вместе со мной и Кариной желаешь, чтобы я получил должность Тимакова в случае чего».

«Так и есть, — уверяю, немного успокоившись, — Вам просто очень к лицу то кресло».

«Благодарю, — смеется Вадим, — так что, пожалуйста, не трать энергию на волнения».

«Но Вы всё же будьте начеку, хорошо?»

«Хорошо, Ксения, только ради тебя».

«Вот теперь я совершенно спокойна».

Мы расходимся. Я спускаюсь по лестнице быстро, как только могу, потому что уже опаздываю на оперативное совещание. Если Эльдар будет заниматься рекламационно-претенциозной работой, то нам нет-нет, да придется сталкиваться. По сравнению с таким грядущим будущим, поездка в Москву даже выглядит привлекательной. Привалов, правда, может решить, что я и так отдохнула от производства достаточно, и послать, например, жену Тышлера, но почему-то мне кажется, что он так не поступит.

Глава тридцать один

Указательным пальцем правой руки Прайс трёт веко. Видимо, директору сегодняшней ночью тоже не удалось выспаться как следует. После директорки он попросил меня задержаться. Привалов остался вместе со мной, готовый ринуться на мою защиту, если потребуется.

«Не подумайте, что я придираюсь, — Прайс начинает разговор, не оставляя в покое свой глаз, — но мне хотелось бы услышать, почему Ксения отпустила контролеров домой в субботу в десять вечера, в то время как по документам значится, что последняя партия была подана на контроль военному представительству только около одиннадцати? Как так сложилось, не подскажите мне?»

Чертовы двести восьмые! Интересно, мне всю жизнь придется из-за них оправдываться? Если бы я была добросовестным начальником отдела технического контроля сектора А, то я бы сейчас подняла другую документацию, с помощью которой наш глубокоуважаемый директор смог бы обнаружить, что после десяти часов вечера военную приемку производил один человек во всех трёх секторах одновременно. Но я не настолько добропорядочна, чтобы метать стрелки от себя к приятным мне во всех отношениях людям, поэтому только и остается, что отвечать за собственные действия:

«Я сама вернулась на завод в десятом часу, да и Инга осталась со мной. Опираясь на свой опыт, я предположила, что двоих человек, имеющих самый высокий контролерский разряд из возможных, будет достаточно, чтобы принять одну партию подшипников в количестве менее ста штук».

Привалов кивает в такт моим словам. Ему вообще нравится, когда я использую в своей речи такие выражения, как «опираясь на свой опыт» или «руководствуясь должностной инструкцией», а также другие, которые подразумевают, что я в своей работе опираюсь на традиции. «Нет лучшей школы, чем старая школа» — как сказал один из героев фильма «Рокнрольщик». Звучит не плохо, если не учитывать тот факт, что в концовке этого героя отдали на корм ракам. Если честно, не особенно хочется, чтобы нас с Приваловым постигла та же участь.

«Была суббота, — напоминаю я. — Меня в один прекрасный день с потрохами съедят за то, что я лишаю людей их законного выходного».

Прайс, наконец, перестает тереть глаз, но только для того, чтобы развести руками:

«О чем речь, не понимаю? У них большая часть зарплаты складывается из сверхурочных, так что ты просишь их придти и заработать дополнительные деньги».

«Да, но суммы очень маленькие», — не сдаюсь я.

«Ах, ты об этом, — Прайс недовольно ухмыляется, — сколько они зарабатывают за час? Прибавим ещё двадцать рублей. По выходным — пятьдесят. Хорошая сумма получается».

И впрямь хорошая, причем настолько, что этот подарок с барского плеча меня настораживает.

«Теперь поговорим о Москве».

«Ох», — вырывается у меня.

Так и думала, что за щедрость Прайса тут же последует немедленная расплата.

«У тебя, смотрю, аллергия на слово «Москва»?» — смеясь, интересуется директор.

«У меня не на слово аллергия и даже не на город. Аллергия у меня на дни качества, на которых обычно мне хочется вонзить себе шариковую ручку прямо в сердце, чтобы избавиться от мучений».

Оба моих начальника некоторое время похихикивают над шуткой, но затем Прайс быстро поднимается с места. Своей странной походкой, по которой я узнаю его, должно быть, из тысячи похожих на него мужчин, он обходит свой рабочий стол, останавливается возле стула, на котором я сижу, и говорит мне на полном серьезе:

«Не могу сказать, что желаю стать причиной твоего самоубийства, Ксения, но посетить мероприятие тебе всё же придется».

«Вы меня ненавидите больше других моих коллег? Так прикажете Вас понимать?» — интересуюсь не без иронии в голосе.

Истинное отношение Прайса ко мне никак не повлияет на моё уважение и даже какую-то привязанность к нему и Привалову. Они оба много значат в моей жизни, так что хотелось бы просто узнать, каково реальное положение вещей.

Мои вопросы Прайса отнюдь не удивляют, он медленно разворачивается, подходит к окну и тихо говорит:

«Господин Привалов, проверьте дверь».

Безропотно и слишком уж послушно Привалов поднимается, подходит к двери, открывает её, осматривает коридор, а затем говорит:

«Всё в порядке».

«А теперь оставьте нас, пожалуйста».

Такого поворота событий не ожидала, похоже, только я, потому что босс в ту же секунду скрывается за дверью. Мне становится не по себе, но не оттого, что я опасаюсь Прайса, а потому что боюсь того, что он может сообщить.

«Ксения, я исполнительный директор предприятия, на котором ты работаешь, — напоминает Прайс, — поэтому ты обязана выполнять мои приказы, даже если они противоречат каким-то твоим желаниям и интересам. Но я знаю тебя давно, и за всё это время ты ни разу не позволила мне усомниться ни в своем остром уме, ни в отличной памяти, ни даже в глубокой твоей чуткости. Так что, как бы то ни было, знать, что ты полагаешь, будто бы к тебе отношусь хуже, чем к мадам Тышлер, например, мне не хотелось бы. Я осознаю, что поднимая в разговоре с тобой темы, подобные той, какой я собираюсь коснуться сейчас, взваливаю на тебя тяжкий груз. Однако я всё же решился пойти на это, потому что убежден, что ты в состоянии будешь его нести».

Он отворачивается от окна, хотя вид из его кабинета прекрасный. На переднем плане обыкновенные многоэтажные дома, из-за которых как будто бы вытекает Волга. Осенью она приобретает серый оттенок, и почти сливается с пасмурным небом так, что линию горизонта можно угадать лишь по нагим деревьям, растущим на противоположном берегу.

«Я приказываю поехать в Москву именно тебе, — мягко обращается ко мне директор, — чтобы, как говорится, сделать хорошую мину при плохой игре».

Прайс испытывающе смотрит на меня, но от его взгляда дело никак не проясняется.

«Извините, я Вас не понимаю».

«Ты уверена в себе, отличаешься примерным поведением и неплохим воспитанием, ты сдержана, то есть, — здесь директор запинается, — умеешь сдерживать себя, если понимаешь, что вести себя иначе неразумно».

Удивленная до глубины души, даже дышать толком не могу, слушая весьма лестную характеристику из уст главного человека на заводе. Но этот главный человек, очевидно, ожидает от меня хоть какой-то реакции. Переведя дух, как будто после круга бегом по стадиону, говорю:

«Спасибо за столь тщательный анализ, но как Вы выразились, мадам Тышлер — разве она не обладает большинством присущих мне качеств. В излишней сдержанности её обвинить, конечно, невозможно, но, думаю, пару недель она сможет себя вести идеально».

Вижу, что Прайс начинает хмуриться, поэтому быстро добавляю:

«Не посмею Вам отказать, особенно теперь, мне просто хотелось бы знать…»

«Нам с тобой обоим известно, что движет этой вертихвосткой. Если какой-нибудь солидного вида господин из Управляющей Компании посулит ей место под солнцем, пусть даже чуть выше того, которое она занимает сейчас, не пройдет и секунды, как вся верхушка станет в курсе наших дел, а это нехорошо, потому, что никакой семье ещё не становилось лучше, если её тайны становились достоянием общественности».

Он прав, хотя я не имею представления, что он там хочет скрыть от акционеров и Управляющей Компании. Точно знаю про себя одно: предавать я не умею. Это абсолютно не по моей части, так что тут Прайс точно не прогадал.

«Думаю, теперь ты хотя бы не будешь сопротивляться так яростно», — улыбается директор.

«Постараюсь».

Некоторое время обдумываю, стоит ли мне уходить, как вдруг Прайс громко щелкает пальцами.

«Чуть не забыл, у меня есть ещё один вопрос: что ты можешь сказать о Фарбере?»

Если директор хотел заставить меня смутиться, то ему это удалось, а вот если желал услышать внятный ответ на свой вопрос, то — нет.

«Ну, — я долго не могу сформулировать своё мнение таким образом, чтобы выставить Роберта перед директором в наилучшем свете, — Фарбер получил отличное образование, быстро вник в особенности производства, жесткий, но справедливый руководитель. Поставленные перед сектором цели он всегда объясняет доходчиво. К нему можно обратиться с любым вопросом, и он будет в кратчайшие сроки решен. Пожалуй, всё, что я могу сказать со своей стороны. Фарбер молод, конечно, что ему многие продолжают ставить в укор, но вы-то понимаете, что это ненадолго».

Как-то не слишком хорошо прозвучали завершающие слова. Но, вопреки опасениям, что Прайс сочтет их неприятными, он только несколько раз кивает, словно он что-то такое и ожидал от меня услышать. На самом деле я редко бываю кем-то настолько довольна. Если бы у меня спросили даже о Назарове, например, вряд ли я стала бы расточать в его адрес такие комплименты, скорее, нашла бы, к чему придраться.

«Глядя на Роберта, — говорит Прайс с невероятно милой улыбкой, — я постоянно вспоминаю, каким был я сам сразу после окончания университета. Мы проходили практику здесь, на заводе, во время учебы, и мне тут так понравилось, что я решил непременно устроиться сюда, когда получу диплом. Отлично помню свой первый год, за который я поднялся сразу на две ступени по карьерной лестнице. Меня принимали наладчиком, несмотря на высшее профильное образование, но с последующим повышением. Через полгода, всего лишь через полгода, представляешь, меня поставили старшим мастером, потому что прежний ушел на пенсию. Я полагал, что мне крупно повезло! Но через ещё три месяца освободилось место инженера по подготовке производства, и начальник сектора предложил мне его. Я работал в секторе С, кстати говоря».

Рассказывая историю своего восхождения на Олимп, Прайс не смотрит на меня. Его взгляд устремляется куда-то мимо, в пространство или, быть может, в прошлое.

«Да, — продолжает директор, — Роберт чем-то похож на меня, только сообразительнее. Я бы, наверное, тоже поддался на провокацию, учиненную Тышлером и компанией, а он не повелся».

Если бы такое могло быть возможно, у меня бы глаза выпрыгнули из орбит.

«Так Вам всё известно? — спрашиваю взволнованно. — Про Тышлера и эти злополучные двести восьмые? Только не говорите, что это была Ваша уловка!»

Даже вскакиваю с места от переполняющих меня эмоций, но директор, схватив меня за руки, усаживает на место. Он уже, наверное, думает, что сильно ошибся, назвав меня сдержанной. Приложив указательный палец ко рту, Прайс успокоительно произносит:

«Тише, Ксения, тише! Нас не должны слышать — именно поэтому мы остались здесь вдвоем, а не потому что мне захотелось поболтать от нечего делать. Разумеется, мне известно о том, что творит Тышлер, я даже знаю, кто его науськивает. Эдмунд сам явился с повинной на следующий день, правда, когда дело уже было сделано. Зато теперь я в курсе того, кто мутит воду в нашем пруду».

«Кто же?» — кажется, начинаю дрожать.

«Рахман», — беззвучно, одними губами, произносит Прайс.

Совершенно ошарашенная, сижу и молчу, Прайс тоже ничего не говорит, только смотрит в окно. Значит, Тышлер сговорился с заместителем директора по закупкам о том, чтобы тридцать первого октября сорвать сдачу всему заводу, и их план почти удался, ведь Прайсу влетело по полной программе. На первый взгляд — бессмыслица какая-то, но объяснение, наверняка, какое-то есть.

«Что за резон Тышлеру идти против Вас? Он это сообщил?» — не выдерживаю и спрашиваю я.

«Он хочет место Фарбера».

«Место Фарбера? — я перестаю вообще что-либо понимать. — Зачем ему место Фарбера, ведь это даже карьерным ростом с большой натяжкой можно назвать?»

Прайс пожимает плечами:

«Но всё же можно. Тышлер, несмотря на своё некое ребячество, все же понимает, что выше ему не подняться. Место начальника одного из сборочных секторов — предел его мечтаний. Сектор А видится ему особенно лакомым куском, потому что он знает — скажу тебе по большому секрету: ваша команда работает лучше остальных, чтобы там Онорин не рассказывал».

Приятно слышать, но получается, что Рахман пытается творить на заводе то, что ему заблагорассудится, отвратительно. Однако я не смею спрашивать, почему Прайс не предпринимает ничего против этого типа. Заместителей своих он не сам выбирает. Их назначает чертова Управляющая Компания, поэтому по одному желанию исполнительного директора Рахмана убрать невозможно, а бессилие всегда очень раздражает.

«Не сомневаюсь, ты понимаешь: за стены этого кабинета наш разговор выйти ни должен. Тебе ведь известно, как быстро распространяются слухи, и мне не хочется завтра услышать от уборщицы подробности плетущихся у меня под носом интриг. И собирай вещи. Ты едешь в понедельник на одиннадцать дней, то есть две рабочие недели. Одевайся теплее, в столице холоднее, чем у нас».

«Я еду одна?»

«С новым замом Тышлера. Он совсем молоденький парнишка, твой ровесник, наверное. Работает сегодня второй день. Заодно научится там чему-нибудь, а то из Тышлера педагог вообще никакой, сама знаешь. Ладно, иди домой, а то я заболтал тебя. Пока».

Прощаюсь и выхожу в коридор. Не помню подобных периодов в моей жизни, когда бы на меня каждый день обрушивалось столько информации. Я в интернет-то стараюсь заходить только по необходимости, а тут и без него накрыло волной. Уже не с таким ужасом начинаю я думать о поездке в Москву — пусть сами тут разгребают всё, без меня, а я на Moscow-City съезжу погляжу.

Глава тридцать два

Если для большинства людей Кьюсак — фамилия голливудского актера, который снимался в фильме «Воздушная тюрьма», то для меня все теперь не так просто. Прайс послал на день качества в Москву вместе со мной парня, которого зовут Денис Кьюсак. Сначала я не поверила ему и даже потребовала, чтобы он показал паспорт, и лишь взглянув на официальный документ, убедилась.

Немного о нашем собственном, заводском Кьюсаке: он высокий, светловолосый с неправильными чертами лица, например, нос у него кривоват, как будто кто-то хорошенько приложился к переносице с правой стороны. Поначалу он был не особенно разговорчив, но после полуторачасового ожидания объявления посадки и такого же по продолжительности перелета, видимо, немного привык к моему постоянному присутствию рядом.

В такси, когда мы преодолели большую часть пути до Москвы, он заговорил. Естественно, о себе. Жизнь у парня оказалась не слишком скучная, так что послушать его, коротая путешествие, было, пожалуй, не самым плохим вариантом. Я даже стала задавать вопросы — настолько заинтересовалась его биографией.

Разговаривает Денис с легким говорком, угадывающем в нём жителя соседнего Поволжского района. Он и сам подтвердил, что долгое время жил в посёлке возле Ульяновска. Внешне же на провинциального паренька Кьюсак совсем не походит: модная прическа, изысканная речь, стильная одежда. Его умению сочетать классику с кэжуал могли бы позавидовать и некоторые работники того самого столичного предприятия, в котором нам предстоит пробыть две недели. К концу нашей поездки Кьюсак болтает уже так много, что мне приходится его предупредить:

«Когда приедем в Управляющую Компанию, больше слушай, чем говори. На задаваемые вопросы постараюсь отвечать я. Ты же навостри ушки, постарайся замечать, кто о чем говорит, кто с кем заигрывает, кто сколько пьёт. В общем, всё, что можно будет поставить акционерам и руководителям в укор в случае чего».

«А, компромат!» — понимающе заключает Денис.

«Можно назвать и так», — пожимаю плечами.

Москва встречает нас проливным дождем. Хорошеё ли это предзнаменование для нас, не знаю. Можно сказать только то, что весь город будто обволокло серой, полупрозрачной пеленой, через которую сложно разглядеть окружающий нас мегаполис. Я люблю Москву за то, что здесь, прохаживаясь по её широченным улицам, задирая голову, чтобы взглянуть на вершины сталинских высоток или свеженьких небоскребов, чувствую себя частью грандиозного мира.

«По твоему взгляду видно, — говорит Денис, — что тебе здесь нравится».

«Ну, в этом городе всё такое… масштабное».

«Обычное царство стекла и бетона на мой взгляд».

«Ты просто не был в парках и заповедниках. Полчаса от центра на метро, и словно оказываешься в другом мире, где много зелени, цветов, красок. Летом особенно заметна разница. Хотя мне больше нравится энергия города, в нем я ощущаю себя в своей тарелке, чего не могу сказать об отдыхе на природе».

«Не любишь природу?» — произнеся свой вопрос, мой спутник несколько раз хмыкает осуждающе.

«Не особенно», — отвечаю я, несмотря на реакцию Кьюсака.

Но больше не говорю ничего, дав ему возможность описать его летнюю поездку за Волгу и экскурсию по нашему местному заповеднику. Передо мной человек не слишком впечатлительный, надо сказать, потому что весь его рассказ не изобилует описаниями ощущений слияния с природой и прочими обязательными атрибутами разговоров натуралистов. Денис конкретно описывает, что видел, что ему особенно понравилось, на понятном языке простого наблюдателя без философских умозаключений. Мне нравится в нем его умение вычленить суть. Оно ему может очень пригодиться при построении карьеры.

У входа в гостиницу мы оказываемся около трёх часов дня по московскому времени. На завод нам нужно к пяти. Времени у нас остается в обрез, но администратор «Новоотеля» быстро справляется со своей работой, так что я успеваю в душ. Однако с волосами всё гораздо сложнее, поэтому я не мою их, а просто собираю в шишку на затылке, отчего теперь выгляжу и впрямь как деловая леди.

«Мы скажем про тебя всё как есть, — говорю я Денису, когда мы уже едем в такси до здания управляющей компании, — что ты работаешь всего около трех недель…»

«Одной — ближе к истине», — поправляет меня Кьюсак.

«Короче, директор возлагает на тебя большие надежды, поэтому ты здесь — все, что ты должен запомнить. Не стесняйся своего положения новичка, гордись им, потому что не все вновь устроившиеся удостаиваются чести быть представлены нашим… топ-менеджерам».

Чуть не сказала «нахлебникам»! Надо быть осторожнее со своими мыслями и осознавать себя в каждую секунду пребывания среди кровопийц, иначе то, что на уме, непременно облачился в то, что на языке — так не только с пьяными бывает.

«А это правда? — вдруг интересуется мой светловолосый спутник, когда мы выходим из автомобиля. — Что директор возлагает на меня надежды? Или я здесь по другой причине?»

«К сожалению, в голову директора залезть я не могу», — отвечаю уклончиво, хотя известно мне гораздо больше.

Как Прайс и рассказывал, в Управляющей Компании есть ряд личностей, которые способны на многое, чтобы добиться контроля над нашим заводом. Это в первую очередь акционеры. Один из них и подослал Рахмана к нам в дирекцию, но Прайс его быстро раскусил, поэтому не доверяет ему, даже до совещания не допускает, хотя генеральный и настаивает. Но Прайс есть Прайс, и он им останется до конца. После нашего откровенного разговора я лучше стала понимать логику его действий и то, что он отправил в Москву Кьюсака, довольно умно, потому что никто не будет пытаться выудить у него информацию какого-либо рода, угрожая или, наоборот, соблазняя должностями или премиями, просто потому, что ему ничего не известно.

Управляющая Компания разместила свой офис на территории бывшего Московского подшипникового завода, который закрыли уже почти два года назад. Его номенклатуру раскидали по остальным предприятиям корпорации.

На входе нас поджидает брюнетка, одетая в классический брючный костюм. Она вручает мне и Денису пропуска, после чего произносит:

«Идемте за мной», — хотя я, конечно, и без неё прекрасно могу здесь ориентироваться.

Пребывание в этом месте всегда навевает на меня тоску. Недействующий завод напоминает заброшенный город, и неважно, сколько времени прошло, кажется, люди только что покинули его. Мы проходим мимо огромных машин, которые когда-то из года в год день за днём выполняли одну и ту же работы. Вид станка я могу определить без особого труда: в университете был такой экзамен. Вон в том карусельно-шлифовальном 3Н762 изъяты почти все внутренности, а корпус цел и невредим, хотя ему как минимум лет шестьдесят. Если Советский Союз и можно любить за что-то, так это за сталинские высотки, московское метро и потрясающе работоспособные, практически вечные по своей износоустойчивости станки. Какие это были станки! И металл первоклассный — одним тогдашним сверлом можно было просверлить отверстия в сотне или даже двух сотнях сепараторов, а теперешних в лучшем случае их хватит штук на двадцать, после чего нужно перетачивать, чтобы не допустить так называемого выпучивания — вздутия металла вокруг отверстия, из-за которого потом сепаратор может не влезть в подшипник.

«В пятницу Чеботарев устраивает что-то типа званого ужина, — прерывает мои мысли наша провожатая, — все приглашенные на день качества тоже могут присутствовать, если захотят».

«Званый ужин? — переспрашивает Денис шепотом. — Этот Чеботарев местный аристократ?»

«Мы обязательно придем», — отвечаю я.

Брюнетка улыбается, а в это время навстречу нам направляется хорошо знакомый мне человек. Заметив меня, он разводит руками, будто собирается заключить меня в объятия, но, разумеется, этого не делает:

«Гелечка, ты преподносишь мне слишком дорогой подарок, — говорит, он, обращаясь к брюнетке, — я могу отказаться?»

«Подарок и сам не прочь отказаться, — парирую я, — что он, собственно говоря, и сделает».

Скорее оскалившись, нежели улыбнувшись, прохожу мимо — Макса Шнайдера, опережая провожатую, которая обменивается с молодым человеком любезностями.

«Это ещё кто? — спрашивает явно весьма удивленный Кьюсак. — Выглядит так, будто только что пришел из ночного клуба, в котором он состоит совладельцем».

«Может быть, это совсем недалеко от истины, — пожимаю плечами, — но здесь он Максим Шнайдер — начальник отдела продвижения продукции».

«И чем он занимается? Зачем продвигать продукцию, у 90 % которой уже есть потребитель?»

«Вот ты сам и ответил на свой вопрос — получает зарплату два раза в месяц. Но вообще он ещё и акционер. Его отец выкупил акции корпорации по сниженной кризисной цене и подарил их сыну во время ссоры. История, кстати, весьма поучительная. Хотел поиздеваться над сынком, мол, тот только в девках, в алкоголе да в покере шарит, а больше ни на что не способен, вот, говорит, мой тебе подарок, твоё наследство — больше ты ни на что не годен. А тот воспользовался акциями, и теперь самостоятелен и успешен».

«Получается он вовсе не так уж плох».

«Больше скажу: единственный, кто тут из себя хоть что-то представляет».

«Откуда тогда столь презрительное отношение? Мне казалось, девушкам такие должны нравиться: богатый, красивый, неглупый. Что ещё надо?»

Мы подходим к нужной двери.

«Вот именно. Девушкам он нравится ровно в той же степени, в какой — они ему. Терпеть не могу бабников. Непостоянство и ветреность — то, что не могу принять в мужчине, даже если он чертовски умен».

Открываем дверь без стука, как меня всегда учит Назаров. Он говорит: «Зачем стучать в дверь моего рабочего кабинета? Я не могу здесь заниматься ничем таким, чему ты можешь помешать. Ну, то есть могу, но для этого случая существует замок».

Меня заставляет улыбнуться воспоминание о Вадиме с его по-детски добродушным лицом, а вовсе не столпотворение в маленьком помещении. Семь заводов в корпорации, по два представителя от каждого — это уже четырнадцать человек, кроме того, здесь собрались наши потребители, точнее, руководители отделов технического контроля предприятий, которым мы поставляем продукцию. Их тут тьма-тьмущая, и я уверена, что ещё не все прибыли.

Ведущий этой специализированной лекции пока не явился, поэтому в конференц-зале стоит такой галдеж, что можно подумать, что присутствуешь на матче английской премьер-лиги по футболу. Остается только надеяться, что хозяева в ближайшем будущем не забьют гол в ворота соперника, ибо оглохнуть не входило в мои планы.

«Уже начинаешь ненавидеть Прайса?» — спрашиваю я у Дениса.

«Есть такое».

Парень выглядит растерянно. Мы проходим вперед в поисках свободного места. Занимаем пустующие сидения, которые находятся ближе всего к сцене, как раз в тот момент, когда в зал вваливается очередная группа из шести или даже восьми человек. Одновременно с ними появляется Парчевский — ведущий маркетинговый специалист, которому с огромным трудом удается установить в помещении что-то путь и очень отдаленно напоминающее тишину, потому что некоторые продолжают переговариваться шепотом. Убедившись, что может говорить, а не орать, чтобы быть услышанным, Парчевский начинает свою презентацию.

Глава тридцать три

Выйдя на улицу, на вечерний морозный воздух, ощущаю себя так, словно вырвалась из Преисподней. Презентация продолжалась полтора часа, и из нее я не узнала ничего более-менее полезного для себя, а уж за то, что Денису пришлось присутствовать там, я несколько раз перед ним извинилась. Парчевский совершенно не способен рассказывать что бы то ни было. Ну, нет у него таких способностей, и я завидую Максиму, которому на этот раз удалось избежать пытки, хотя на каждом из предыдущих двух дней качества, на которых я присутствовала, он прилежно дремал под звуки голоса своего глубокоуважаемого коллеги.

«Я с большим удовольствием сейчас прижмусь к гостиничной подушке, — посвящает меня в свои планы Денис, — спать хочу ужасно. Надо вызвать такси».

«Езжай, а я пройдусь пешком, тут же не очень далеко».

«Ну, в общем, да».

Оставляю Дениса одного, а сама думаю над тем, почему эта двухнедельная пытка называется «днём» качества. Кругом обман. А в пятницу придется ещё и на ужин идти. Можно, конечно, не ходить, это дело добровольное, но выяснить что-то компрометирующее можно только там.

На улице очень холодно, северный ветер продувает мои брюки насквозь. Хорошо, что мне пришло в голову взять с собой пуховик. Он — настоящая преграда ветру. В этом районе Москвы, рядом со станцией Дубровка, особо некуда любоваться, поэтому самое время задуматься о чем-то своем — покинутом, но не забытом.

Из-за суеты, связанной с отъездом, приездом, презентацией и постоянным присутствием рядом Дениса, у меня не было возможности подумать о Фарбере. Хотя тут есть о чем, подумать. Начну с того, что Роберт неожиданно вызвался провожать меня в аэропорт, то есть не только меня, но и Дениса, конечно. В ожидании посадки мы сидели втроём в кофейне, и молодые люди разговаривали между собой. Я всё ещё ощущала некоторую неловкость перед Фарбером за свой неуместный и двусмысленный жест, поэтому заговаривать с ним не решалась. Мы уже прошли регистрацию, когда Денис пошел в уборную, оставив нас с Робертом вдвоем.

«Вы были в Москве?» — спросила я, потому что молчание показалось мне тогда худшим вариантом.

«Да, пару раз», — был ответ.

Я допила остававшийся в чашке кофе, после чего услышала:

«Постарайся держаться там на ногах, не думаю, что найдется много желающих тебя поймать».

«Постараюсь», — серьезно ответила я, потому что за этим безразличным тоном мне послышалось искреннее беспокойство.

Больше мы не сказали друг другу ни слова, я даже не съязвила напоследок, о чем очень теперь жалею. Мы поднялись по лестнице на второй этаж к терминалу внутренних перелетов, когда Фарбер вдруг развернул меня и обнял так, как в фильмах обычно обнимают младших братьев, к примеру, едва прикоснувшись и крайне небрежно. В этом жесте не было ни капли романтики, и всё же Роберт быстро отстранился, как будто уже пожалев о сделанном. Он крикнул Денису: «Я пошел», взмахнул рукой в его сторону и действительно ушел, не сказав мне ни слова.

Как я ни стараюсь теперь, не могу припомнить тот момент, когда наши отношения вдруг стали такими сложными. Даже сейчас, как бы ни хотелось мне услышать голос Фарбера, я все же ни за что не решусь позвонить ему. Есть ещё и Вероника, чувства которой мне стоит уважать, потому что она замечательная девушка. Она умная, забавная и они друг друга уже много лет знают. Не могу же я стать причиной их ссоры!

Внезапно сворачиваю с дороги, ведущей к гостинице. Мне нужен кофе, потому что без него я начинаю видеть окружающие меня вещи жуткими. Может быть, это просто усталость и после длительного здорового сна всё пройдет? Дойдя до ближайшей кофейни, захожу внутрь, и ко мне тут же подбегают две совсем юных официантки. Они обе настолько хорошенькие, что я начинаю жалеть о том, что Дениса здесь нет. Ему бы такое обслуживание пришлось по душе, полагаю.

Как бы то ни было, едва я заказываю классический латте и банановый чизкейк, из моей сумки раздается голос Эндрю Хойзера, который просит взять его с собой в церковь, потому что там его должны принять таким, какой он есть. Аминь. Песня-то, конечно, отличная, но она звучит, потому что мне звонит мой брат, а это значит, что длинноволосого паренька из Ирландии придется прервать.

«Приветствую тебя! — слышу нетрезвый голос в трубке. — Как ты долетела?»

«Не сказать, что плохо, — отвечаю, — но сегодня же понедельник, так в честь чего ты пьешь?»

«В честь новоселья».

Давид говорит так спокойно и уверено, что мне начинает казаться, что я, должно быть, что-то упустила. Может быть, брат уже сообщал мне, что собирается переезжать, да я забыла? Хотя зачем ему, он ведь и так живет один.

«Ты меня прости, конечно, но кто куда переселился? Я никак не уясню».

В трубке смех, потом звон стаканов, звук отодвигающего стула.

«Согласен, довольно неожиданно вышло. Я открываю дверь вчера вечером, ближе к ночи, если точнее, а там гость. И главное, я подумал, что сейчас разборки начнутся, а вместо этого слышу: «Поживу у тебя дня три? Не против?». Как камень с души упал!»

«Подожди, Давид, — чем больше он говорит, тем меньше я понимаю, — ты сейчас ни разу мне ничего не объяснил. Соберись с мыслями! Кто к тебе пришел?»

«Как кто? Начальник ваш! — выдает брат, как будто это само собой разумеется, и больше не на кого невозможно было подумать. — Ну, то есть начальник твоего сектора… или не твоего, а его сектора… запутался я. Фарбер, короче!»

Кофе каким-то образом начинает мешать моему дыханию, и я кашляю, громко и продолжительно, настолько, что Давид начинает беспокоиться:

«Что там у тебя? Московский воздух настолько вреден для твоих хрупких органов дыхания?» — спрашивает он уже как будто протрезвевшим голосом.

«С какой радости Фарбер решил поселиться у тебя?»

«Понятия не имею!» — радостно сообщает брат.

«Ясно, — говорю, хотя ничего абсолютно не ясно, — ты там не забывай, что завтра на работу. Фарбер в таком же состоянии? Ему ведь раньше вставать…»

И снова в трубке смех.

«Да он уже давно спит. Я пью один, как самый настоящий алкоголик, представляешь!»

Брат веселится, ему все происходящее кажется забавным. Но почему вдруг он обзавелся таким соседом, совершенно непонятно. Возможно, что у Фарбера в нашем городе пока нет собственного жилья, но ведь где-то он жил с Вероникой все это время. Вдруг картина начинает проясняться, и я говорю Давиду:

«Скажи, чтобы возвращался домой. Передай ему именно это от меня».

Не дождавшись ответа, вешаю трубку, потому что мне тяжело продолжать наш разговор. Откидываюсь на спинку кресла и выглядываю в окно. Каждый день приносит мне множество переживаний, происходят события, на которые я не знаю, как реагировать. Новость о том, что Фарбер переехал от Вероники к моему брату, должна была бы меня обрадовать, но вместо этого на сердце у меня потяжелело. Конечно, у меня появляется мысль, что Роберт совершил этот поступок из-за того, что между нами что-то происходит. Но я не достойна таких жертв, потому что вряд ли смогу сделать счастливым такого мужчину, которому нужна спокойная семейная жизнь, надежный тыл и всё иже с ним причитающееся.

«С ума сойти», — говорю вслух, и подошедшая официатка переспрашивает:

«Вы что-то сказали?»

«Да, счет принесите, пожалуйста».

Дорога от кофейни до отеля занимает не больше получаса, и всё это время я думаю о том, какой все-таки потрясающий человек Фарбер. У него куча недостатков, но его честность перед собой и его ближайшим окружением поражает. Мужчины же, случается, живут десятилетиями на две, да что уж там — и более, семьи, а у него возникло что-то неясное, непонятное на стороне, и из-за этого он рушит все создаваемое годами. И главное: Фарбер же понимает, что я его недостойна, поэтому и напился, поэтому и ведет себя так, словно происходящее — огромное испытание для него. Нет, это нужно прекращать.

Оказавшись в своем чрезмерно строгом, оттого неуютном номере, снимаю пуховик. Мои руки из-за слабого кровообращения мерзнут даже в перчатках, поэтому мне требуется некоторое время для того, чтобы пальцы начали шевелиться. Как только они приходят в чувство, беру в руки телефон и принимаюсь писать сообщение.

Глава тридцать четыре

Вообще-то, я была бы не прочь полетать по ночной Москве — это наверняка завораживающее зрелище, но вместо этого лишь вижу сны, причем весьма осмысленные, но при этом не менее странные. Сейчас передо мной сидит Максим Шнайдер. Положив руки на стол, он покачивается в кресле, как будто волнуясь. Он что-то говорит, но из его слов, я разбираю только четыре буквы К, О, П, З, которые он произносит отчетливо, в отличие от остальных, которые сливаются в однородную массу. Максим берет в руки ручку, чтобы подписать какой-то документ, и так резко ставит точку в конце, что именно от этого я просыпаюсь.

Сегодня пятница. Прошла уже одна рабочая неделя, и настал пятый день наших с Денисом мучений. Кажется, мы узнали друг о друге всё, что только было возможно, но компромата ни на кого другого нарыть не удалось. Вообще наше общение с Кьюсаком, наши прогулки по вечерней Москве — самое увлекательное из того, что произошло за четыре дня. Похоже, сегодня, что нам предстоит не только снова четыре часа присутствовать на конференции, но и пройти пытку званым вечером, который устраивает Чеботарев. Мне ещё нужно успеть купить платье, про которое я совсем забыла.

Умываюсь, чищу зубы, надеваю брюки и водолазку, после чего выхожу на балкон, чтобы оценить температуру окружающей среды, так сказать, на собственной шкуре. Как ни странно, на улице заметно теплее, чем было в понедельник, в день нашего приезда. Денис утверждает, это потому, что скоро выпадет снег.

Хотелось бы. Как там: «Поскорей бы пришла зима и замела всё это: города, человеков и, как обычно, зелень». Кто-то сказал, что Бродский писал не то, что думал, а то, что хорошо звучит. Если ещё точнее, он думал то, что хорошо звучит. Но ведь главное не это, а то, что теперь, когда, например, я, потому что за себя могу говорить с определенной уверенностью, вижу перед собой что-то прекрасное, мне то и дело вспоминаются стихи Бродского. У него всегда находится для меня нужная строчка, и я не уверена, что меня завораживает больше: открывающийся передо мной вид или слова, звучащие в моей голове.

«Сегодня ты отсидишь со мной до конца, — говорит мне Денис приказным тоном, когда мы одетые уже спускаемся вниз, — больше отдуваться за нас обоих я не собираюсь».

«Вчера я ушла всего на полчаса раньше…»

«Во-первых, на полтора, а во-вторых, в это время как раз началась самая неинтересная часть. Полтора часа слушать про Казахстанский Объединенный — это как… даже не знаю с чем сравнить! Однажды мама водила меня на балет в Самарский театр оперы и балета, так вот там я хотя бы поспал, а вчера и это было невозможно!».

«Впереди два выходных, — напоминаю я, имитируя оптимистичный настрой, — так что отдохнем немного».

«До них ещё нужно дожить», — напоминает Денис, состряпав на лице кислую мину.

До завода мы теперь ходим пешком. Вообще с такой загруженностью прогулки — единственное наше развлечение. Сама не знаю, как так получается, но слова Дениса вдруг обретают для меня смысл, которого он и не вкладывал. Останавливаюсь на дороге как вкопанная.

«Казахстанский Объединенный Подшипниковый Завод — так ведь правильно называется?»

«Да, КОПЗ. По-моему, не очень хорошо звучит».

«И что же Парчевский говорил про него?» — спрашиваю, надеясь, что Денис все-таки не уснул во время конференции.

«Ну, он отзывался неплохо. Сказал, что, несмотря на невысокий уровень квалификации рабочих, брака там почти нет. Что-то около 1 % в месяц, в то же время и уровень претензий за последнее время снизился почти в пять раз. Кажется, объемы продаж настолько же выросли. Честно, я не очень хорошо запомнил, потому что Парчевский говорил таким монотонным голосом».

«Как и всегда», — я двигаюсь с места, начиная жалеть, что вчера покинула конференц-зал раньше обычного, потому что хотела переговорить с Полиной — моей давней знакомой из Управляющей Компании.

Она занимается бухгалтерской отчетностью. Не всей корпорации, конечно — таких, как она в отделе человек двенадцать. Тем не менее помучить девушку стоило. От неё, спустя час непринужденной беседы я узнала, что прежнее предприятие, которое возглавлял Рахман, обанкротилось, и теперь его почти из руин восстанавливают на деньги остальных заводов. Полина говорила об этом так спокойно, словно вообще ничего особенного не происходит, а у меня внутри кровь кипела. Ручаюсь, появись в тот момент Рахман поблизости, я бы задушила его собственными руками, ну, или, во всяком случае, попыталась, потому что он ведь огромный и ужасный, а я маленькая и хрупкая.

Но теперь знания о том, в чем состоит секрет успеха завода в Казахстане, могли бы мне пригодиться. Если верить моему сну, то Шнайдер как-то связан с КОПЗ, и мне стоит двигаться именно в этом направлении.

На крыльце бывшего завода я останавливаю Дениса затем, чтобы попросить его:

«Будь внимателен с Воскресенским, Чеботаревым и Парчевским, слушай, что они говорят и постарайся следить за тем, что они делают здесь и на ужине».

В ответ Денис неуверенно кивает, и мы заходим внутрь. Прежнего галдежа уже пару дней как нет, видимо, все подустали к выходным. Разница ещё и в том, что сегодня на месте лектора стоит Шнайдер. Он выглядит так же, как в моем сне, даже этот его серый костюм «с иголочки» на нём, и волосы уложены больше на правую сторону. Увидев меня, Максим снова расставляет руки, как для объятий, но ничего не говорит на этот раз. Закатываю глаза и отворачиваюсь — вся моя реакция.

Постепенно все рассаживаются по местам, и Шнайдер начинает говорить. Одновременно с его голосом на экране огромного плазменного жидкокристаллического монитора, висящего у Максима над головой, появляются изображения — варианты возможной рекламы подшипников. Нужно отдать рассказчику должное — сегодня всех клонит в сон явно меньше обыкновенного, даже Денис выглядит заинтересованным. Возможно, и я могла бы присоединиться к благодарным слушателям, если бы не понимала, насколько бесполезной работой занимается стоящий перед нами молодой человек.

Где-то через минут сорок Пачевский прерывает Максима и просит рассказать о Казахстанском заводе, входящем в корпорацию. Я внимательно слежу за Шнайдером, поэтому сразу подмечаю, что ему не особенно хочется делиться с присутствующими этой историей успеха, отчего только убеждаюсь в том, что если куда-то стоит подкапнуть, то в эту сторону.

В перерыве, сделанном для того, чтобы каждый из нас мог выйти «воздухом подышать», то есть покурить и подумать: какого черта он проделал такое расстояние и слушает в течение нескольких часов пять дней подряд всякую белиберду. После окончания мероприятий каждый заречется сюда приезжать в следующем году, но на деле лица здесь мало переменились с прошлого и даже позапрошлого года.

Я же использую данное мне свободное время по-своему. Захожу в кабинет, Полины, но никого там не обнаруживаю, только заваленные документами столы. Упустить такой шанс было бы настоящим преступлением.

Для входа в систему, где хранятся все отчетные документы корпорации, необходим логин и пароль. Пробую свои, хотя почти не сомневаюсь, что доступа к данным КОПЗ таким образом получить не смогу, просто каждый вход в базу фиксируется, и у меня будет оправдание на случай, если меня здесь застанут. Скажу, что хотела последить, сделала ли Римма за меня какой-нибудь важный отчет или нет.

Однако мои данные для входа оказываются действительными, и я захожу в систему. Просматриваю файлы из каждой папки, но пока ничего стоящего не замечаю. А тем временем прошло уже больше пяти минут. Не успеваю подумать о времени, как дверь открывается. Я вздрагиваю, но делаю беспристрастное лицо. Женщина с короткими мелированными волосами застает меня на месте преступления, хотя я его ещё не совершила.

«Вы кто? — спрашивает она, вытаращив глаза. — Вы что тут делаете?»

«Здрасьте, — говорю, — и протягиваю ей свой гостевой пропуск».

Внутри начинаю паниковать, слабо соображая, пытаюсь придумать, как выйти из положения достойно, да ещё и не с пустыми руками.

«Так, ответ на первую часть моего вопроса получена, — говорит женщина, возвращая мне пропуск, — дело за второй: что Вы тут делаете?»

Игнорируя заготовленный ответ, вслух я произношу другое:

«Максим просил для презентации отыскать данные по сдаче Казахстанского Объединенного завода».

«Какие именно?» — спрашивает женщина теперь больше с усталостью, чем с сомнением в голосе.

Она садится за стол у окна, оказываясь напротив меня.

«В общем, речь идет о том, какая именно продукция пользуется наибольшим спросом в Казахстане».

«Номенклатура что ли нужна? — ужасается собеседница. — Он там с ума вообще сошел?! Столько макулатуры! За какой период хоть?»

«За тот, в который было совершено больше всего продаж», — отвечаю, наблюдая, как женщина щелкает кнопкой мышки.

Внезапно она останавливается и смотрит на меня испытывающе. У меня возникает опасение, что она сейчас снимет трубку и позвонит Максиму, чтобы уточнить, какое именно распоряжение он отдавал. Но женщина только громко вздыхает и эмоционально замечает:

«Целый месяц! Это листов на двадцать не меньше! Шнайдеру лишь бы похвастаться!»

«Да», — соглашаюсь, хотя и знаю, что как раз в том, что касается успехов конкретно этого предприятия, Шнайдер непривычно скромен.

Бумаги действительно уходит много, как и времени. В кабинет с перерыва возвращаются остальные работницы.

Если честно, сомневаюсь, что данная информация — именно то, что мне нужно, и всё же терпеливо жду, когда из принтера появятся одна за другой все нужные бумаги. На свое место возвращается и Полина. Она испуганно смотрит на меня, полагая, вероятно, что я пришла и дальше мучить её расспросами, но я едва обращаю на неё внимание.

Когда процесс печати подходит к концу, на поддоне оказывается приличная стопка. Только что с ней делать дальше, не имею представления.

Глава тридцать пять

«Может, уже закончим с этим? — спрашивает Денис. — Нам пора на ужин идти. Ещё целая неделя впереди, так что успеем расшифровать эти тайные письмена».

И он, между прочим, прав, потому что, склонившись над отчетами, мы битый час пытаемся отыскать в них хоть что-то подозрительное, но без успеха. Работники кафе «Му-Му» уже начинают смотреть на нас неодобрительно, потому что мы заказали всего лишь по чашке чая, разложили свои бумаги на большом столе и не торопимся уходить. Сейчас я ощущаю себя тупой и беспомощной. К тому же, со всей этой суетой напрочь забыла про платье, а начало мероприятия уже через пару часов.

«Да, ты прав, — говорю Денису, собирая все листки обратно в стопку, — надо идти. Я так и не купила платье, так что, может быть, ты пойдёшь один?»

«Опять хочешь улизнуть? — Денис, оказывается, может разговаривать и сердитым тоном. — Я же сказал: больше со мной этот номер не пройдет».

«Готова ручаться — там будет веселее, чем на конференции. Ненамного, наверное, но зато еда бесплатная», — улыбаюсь я оптимистично.

Кьюсак смотрит на меня, изображая глубочайшее сомнение на этот счет. Мне приходится согласиться. После этого мы встаем, одеваемся и выходим из кафе.

На улице сегодня пасмурно, но без осадков. Мы быстро доходим для ближайшего торгового центра. Обычно к выбору одежды я подхожу со всей ответственностью молодой и незамужней девушки, но сейчас время ограничено, поэтому в первом же бутике беру три платья на выбор. В конечном счете меня радует, что Кьюсак оказывается рядом, потому что именно он помогает определиться. Мы покупаем голубое платье-миди из плотной ткани с воротником, отделанным черными бусинами, которые продавщица упорно называет жемчужинами.

Дом одного из акционеров корпорации находится в коттеджном поселке «Агаларов Эстейт», поэтому дорога туда влетает нам в копеечку. Обычно москвичи говорят: «Повезло, что вообще доехали», поскольку большинство таксистов с городом знакомо лишь понаслышке, а GPS, случается, откалывает такие номера, что запросто можно нечаянно оказаться где-то посередине Москвы-реки.

Наше десятиминутное опоздание не привлекает внимания, и Чеботарев лично здоровается со мной и Денисом. Мы обсуждаем погоду, конференцию, последние новости, касаемые нашего завода, после чего устроитель торжества нас покидает и идет к другим гостям. Попробовав пару закусок, я теряю всякое желание экспериментировать дальше, потому что приятного в этом занятии нахожу мало, да и несварение не хочется получить на память о званом ужине.

Не скажу, что выпивки здесь особенно много: шампанское стоит на отдельном столике, и, видимо, где-то наливают алкоголь покрепче, потому что некоторым мужчинам удивительнейшим образом удается набраться. Мой взгляд ловит пятерых сильно шатающихся руководителей. Выглядят они забавно, но представление продолжается недолго: их скоро выводят под руки трезвые коллеги, чтобы усадить на такси и отправить домой.

Денис отходит от меня только затем, чтобы взять для себя новую порцию еды, потому что я предпочитаю держаться от столов как можно дальше. Скучающим мой подопечный не выглядит, скорее, наоборот: его глаза с интересом следят за перемещением приглашенных на ужин. Почти каждый из представителей заводов-потребителей нашей продукции останавливается возле нас и разговаривает так, словно до этого мы не виделись.

«А, как вы думаете, можно будет увеличить объем месячного производства интересующего нас типа, скажем, в полтора раза?» — этот вопрос в различных интерпретациях я слышу уже раз пятый или шестой, и всё же нахожу в себе терпения ответить:

«Директор Прайс не уполномочил нас делать какие бы то ни было прогнозы, поэтому давать обещаний я не могу, но обязательно передам своему руководству Ваши пожелания».

Во время очередной моей уже вполне заученной реплики к нам подходит генеральный директор. Он выглядит сегодня выше всяких похвал, хотя, кажется, особых перемен в нем не произошло, если не считать таковой замену галстука бабочкой. Когда же Воскресенский произносит:

«Ну-с, Ксения», — замечаю, что он позволил себе набраться.

Представления не имею, что значит его «ну-с», но, как и, наверное, все люди, чья совесть нечиста, немного напрягаюсь. Это не мешает мне, однако, улыбнуться.

«Как Вы проводите время? — спрашивает генеральный, неестественно выпрямив спину, словно желая выглядеть выше и стройнее. — Знаю, Вы считаете бесполезной тратой времени неделю качества, и, тем не менее, мы обязаны соблюдать те или иные правила, да и свои традиции у организации должны же существовать, Вы не находите?»

Пусть у меня и создается впечатление, что генеральный в большей степени пытается убедить в сказанном самого себя, чем меня, всё же киваю и говорю:

«Безусловно».

Воскресенский повторяет мои движения головой. Он чуть запрокидывает её назад и смотрит на окружающих как бы снизу вверх, то есть, по крайней мере, старается так смотреть, потому что с его невысоким ростом, боюсь, это технически невозможно. К нам присоединяется Денис, кажется, перепробовал тут уже все угощения.

«Знаешь, — произносит Воскресенский, по-прежнему глядя перед собой так, что не совсем понятно, к кому он обращается, — мне всегда нравилось в вашем коллективе то, что вы стоите друг за друга горой. Редко такое встретишь. В основном всех заботит только собственное благополучие. За возможность прикрыть свою, я извиняюсь, жопу они отдадут что угодно. Если бы у меня была возможность выбирать, где работать, я выбрал бы ваш завод».

Чувствую, что должна что-то сказать, поэтому объясняю:

«Наши руководители, за редким исключением, начали строить карьеру на заводе ещё в нежном возрасте, Вы же это знаете. Нам некогда и негде было испортиться. К тому же коллектив — это вторая семья, а для некоторых и первая. Прайс так всегда говорит…»

«Прайс — человек достойнейший, — прерывает меня Воскресенский быстро, будто я подозревала его в том, что на самом деле он придерживается противоположного мнения, — держитесь и дальше друг друга, пожалуйста!»

Произнеся эту странную и, по большому счету, ненужную просьбу, Воскресенский задерживает мою руку между своих ладоней на несколько секунд, при этом даже не глядя в мою сторону, после чего отходит в сторону.

«Что это было?» — спрашивает Денис.

«Не слышал разве? Держись меня — тебе сказали!» — отшучиваюсь.

Наставление генерального директора напоминает мне о том, что я являюсь частью команды, хотя и пытаюсь справляться со всем самостоятельно. Одна голова хорошо, а две лучше — гласит известная пословица. Значит, мне стоит разделить разгадку головоломки с человеком, чья рассудительность и способность логически мыслить превосходят мои. Что ж, мне известен один такой.

«Думаю, теперь можно уйти, не вызвав осуждения, — обращаюсь к Денису, — если ты, конечно, попробовал все, что планировал».

Денис кривится, показывая своим видом, что моя ирония угодила в цель. Поблагодарив Чеботарева и его супругу, каждого в отдельности, за теплый прием, мы уходим. Уже почти одиннадцать, да и добираться отсюда до отеля не меньше часа.

Снова едем в такси, сидя в котором, я размышляю, каким способом лучше связаться с Фарбером: позвонить или написать сообщение — у каждого из них есть свои плюсы и минусы. Плюсы звонка в возможности услышать голос Роберта, пусть даже и недовольный. К тому же в разговоре, можно донести больше информации и убедиться, что она понята правильно. Способ «написать сообщение» же лучше тем, что для меня отсутствует опасность забыть, как составить из отдельных слов связное предложение. Это-то и произошло во время прошлой встречи с Фарбером. Ещё у меня существует сложившееся мнение о том, что пишу я немного лучше, чем говорю.

На повороте машину немного заносит, и на плечо мне падает голова Дениса, причем небрежно, словно отрубленная. Но хозяин её спит так крепко, что не просыпается и от удара, в то время, как у меня возникает ощущение смещения плечевого сустава. Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу автомобиля и думаю о том, чем сейчас может заниматься Фарбер. Сами по себе, каким-то таинственным образом мои мысли начинают рифмоваться и образуется что-то подобное стихотворению:

От него бьет статическим электричеством

без касаний и кнопки «off»,

смотрит точно,

словно прицел оптический

встроен в окружность зрачков.

Его имя — заклятье и кстати, и всуе

для примера живого ума

и успеха,

ведь он свою подпись рисует

в нижней части всех важных бумаг.

Или ходит среди грома с запахом СОЖи

злющий, словно сидит в нём бес

персональный,

хотя сам до милого схожий

с котом из «Страны чудес».

И порыв, если ветер он, а не дуновение,

океан, но никак не моря,

так несдержан —

сыплет ругательства, оскорбления,

ни единого, впрочем, зря.

Записываю в телефон строчку за строчкой и сохраняю в заметках. Никогда бы не подумала, что снова вернусь к стихосложению спустя столько лет. Первое своё «творение» я написала в тринадцать и некоторое время занималась тем, что рифмовала глаголы направо и налево, изображая из себя поэтессу, но потом эта мания прошла сама по себе.

Бужу Дениса, когда ехать остается не больше пяти минут. Как ни странно, просыпается он быстро, хотя всю дорогу его голова подскакивала на каждой кочке, а он будто этого не замечал. Трудовые будни, безусловно, утомительны, но все эти светские мероприятия буквально валят с ног — думаю я, глядя на то, как заспанный Кьюсак слегка пошатываясь, направляется ко входу в отель.

Мы расстаемся в коридоре, после чего каждый направляется в свой номер. Огромная кровать как будто ожидает того, что я завалюсь на неё ничком. Рядом со мной приземляется мой новенький клатч, приобретенный специально к этому вечеру вместе с платьем.

Одной рукой я нащупываю телефон в единственном кармашке. Не смотрю на время, но чувствую, что уже поздновато для рабочего звонка, поэтому на первом же гудке меня так и тянет сбросить набор и не допустить разговор. После второго же я даже убираю телефон от уха, во время третьей мой большой палец дотягивается до красной кнопки… Как оно часто бывает, именно в решающий момент на дисплее высвечивается таймер, начавший отсчет продолжительности соединения и раздается:

«Да».

Два звука, окунающих в спокойствие.

«Здравствуйте», — говорю.

«Привет».

С объяснениями не тороплюсь, но междугородний звонок обязывает к тому, чтобы человек скорее собирался с мыслями. Когда я оказываюсь почти готова поведать Фарберу о своем первом опыте шпионажа, он меня опережает.

«Ты пишешь мне смс, в котором требуешь, чтобы наши отношения ограничивались впредь лишь решением рабочих проблем и задач, а теперь сама звонишь мне за полночь. Как мне тебя понимать?»

«Что я звоню по рабочему вопросу, — тихо сообщаю я, — так и понимайте».

«В пятницу вечером? Хм, а тебе не кажется, что последнее, о чем мне сейчас хотелось бы думать — это заводские дела?»

«Извините», — бормочу я, чувствуя, что заливаюсь краской.

Мне стоило усомниться, к тому ли человеку я обратилась за помощью, но я, не раздумывая, сделала бы такой же выбор снова.

«Я раздобыла кое-какие документы. Пришлю Вам фото по mms, попробуйте найти нестыковки. Я почти уверена, что они там есть, нужно только поискать».

«Если ты думаешь, что хоть как-то прояснила мне ситуацию, то просто знай: ничего подобного», — произносит Фарбер устало.

И действительно я излагаю обстоятельства дела отрывисто и запутанно, совсем не так, как планировала. Совсем сбитая с толку, зачем-то вдруг спрашиваю:

«Вы уехали от Давида?»

Снова пауза. Мой сотовый оператор будет доволен длительностью этого междугороднего разговора. Слышу тяжелое дыхание и, наконец, ответ:

«Лучше спроси у него. А с твоими бумажками я разберусь. Спокойной ночи».

Не успеваю ничего ответить — вызов прерывается. Фарбер злится на меня за то, что я вмешиваюсь, за то, что высказываю свою точку зрения. Он привык действовать самостоятельно, а тут лезу я со своими сообщениями. А ведь я всего лишь хочу предостеречь Роберта от ошибки.

«Спокойной ночи, Роберт», — говорю, уже лежа под одеялом, то, что не успела сказать несколькими минутами ранее.

Глава тридцать шесть

Быстрый стук в дверь будит меня. Хотя «будит» — это не совсем верное слово. Сегодня ночью я почти не спала, так, скорее, дремала. Тревожные мысли мешали мне погрузиться в полноценный сон. То одно, то другое — так до самого утра. Выходит, стук меня не будит, а просто заставляет подняться с кровати. Открываю дверь, на пороге стоит Денис.

«Привет, — говорит он, заходя в мой номер, — у нас сегодня, наконец, появилась возможность отведать положенный нам завтрак».

В будни попасть на него мы не имели возможности, так как покидали отель слишком рано.

«И ты решил ради него разбудить меня ни свет ни заря в выходной?»

«Между прочим, уже почти девять часов».

Принимаюсь застилать постель.

«Для человека со столь стройной фигурой ты слишком большое значение придаешь завтраку».

«Так он же входит в стоимость номера», — справедливо замечает Кью.

Надеваю первое, что попадается под руку, а именно — леггинсы и длинный свитер, и мы спускаемся на первый этаж. Начинаю радоваться тому, что завтраки мы обычно пропускаем, поскольку в ресторане людей битком набито. Здесь не только жильцы номеров и обслуживающий персонал, очевидно, сюда без особого труда может попасть любой желающий.

«До ближайшего «Сабвэя» рукой подать», — как бы намекаю Денису, но тот остается непоколебим.

«Входит в стоимость», — напоминает он.

Так, стоя в очереди не менее десяти минут, я ощущаю себя реально жадной до денег особой. Впрочем, испытываемое мною чувство неловкости немного смывается, когда я пробую еду и понимаю, что здесь на самом деле готовят довольно вкусно. Это, кстати, может объяснить и возникшее столпотворение. К тому же мне удается развеселить рядом сидящих молодых людей, когда на вопрос официанта, какую чашечку с кофе мне подать: стандартную или объемом двести пятьдесят миллилитров, вежливо интересуюсь:

«А литровой у Вас нет?»

Таковой не оказывается, поэтому приходится довольствоваться имеющимся. И все-таки я пару раз ещё бегаю за добавкой, хотя с эспрессо, конечно, шутки плохи. С каждым сделанным мною глотком у Кью от ужаса глаза делаются все больше и больше.

«Куда хочешь сегодня пойти?» — спрашивает он.

«У меня в Москве один маршрут — книжный магазин», — говорю.

«Серьезно? А музеи и выставки? Я про клубы уж и упоминать не стану?»

«Нет, — твердо стою на своём, — только книжные. Завтра хочу в Измайлово съездить, я тамошний дворец не видела. Лучше бы летом на него взглянуть, но пока как-то не выходило. Ты чем займешься?»

«Мы в четверг организовали группу для похода в боулинг, забронировали дорожку на три часа. Мне сразу показалось, что тебе это занятие по душе не придется, поэтому хотел убедиться, что ты не будешь скучать одна. Или, может, ты хочешь пойти?»

Стараюсь выглядеть так, будто всерьез обдумываю предложение Дениса, но, на самом деле просто размышляю над тем, что надеть на улицу. Видя, что моего ответа ожидают, я быстро отвечаю:

«О, нет, я не большая любительница боулинга…»

«Как и вообще всех развлечений в принципе», — добавляет Кью.

Вернувшись в номер, принимаю решение не мучиться с выбором наряда, а оставить всё как есть. Вполне непринужденный вид, в Европе, говорят, только так и одеваются — чем проще, тем лучше.

В Москве у меня есть два любимых книжных магазина: «Библио-Глобус» на Мясницкой и «Дом книги» на Арбате. Выхожу из отеля и иду в сторону метро. Нам каждый раз снимают номер в одном и том же отеле, и он мне очень нравится, потому что от метро его отделяет не больше десяти минут спокойной ходьбы. По выходным вообще вся Москва немного замедляется как и на земле, так и под ней. Люди уже могут позволить себе не бежать, и это кажется мне особенно прекрасным. Сама я не люблю торопиться, потому что это отнимает много энергии, а её и без того никогда не бывает достаточно.

Сегодня нет дождя, но зато над городом повис густой туман, из-за которого сложно ориентироваться в пространстве. Близится полдень, но ощущение такое, словно совсем скоро настанет вечер.

В московской подземке обычное столпотворение. Каждый раз, спускаясь сюда, я вспоминаю Дмитрия Глуховского и его постапокалиптический роман «Метро 2033». Так как москвичи огромную часть своей жизни проводят в метро, то можно подумать, что апокалипсис от них не так далеко, как кажется. Встаю на первую ступеньку эскалатора, смотрю вниз, и не вижу конца этой движущейся лестницы. Сложно представить, какой объем работы пришлось проделать при строительстве таких колоссальных объектов. Все эти спуски, станции и переходы, облегчившие жизни миллионам современных жителей — результат титанического труда их предков.

Что заставляло рабочих отдавать столько сил строительству объекта, которым им самим едва ли суждено было воспользоваться в полной мере? О Сталине можно спорить бесконечно, и кем он был в действительности теперь, по прошествии стольких лет, судить сложно, потому что он оставил вот такие доказательства своей не побоюсь этого слова «крутизны». Тиран, садист — возможно, но его участие в массовых репрессиях ещё можно оспорить, тогда как высотки, метро, победа в войне — видимые результаты.

В одном паблике, посвященном Москве, я наткнулась однажды на пост о том, как парень встретил в метро иностранца. Он спросил, как проехать на станцию «Арбатская» синей линии. Столичный житель почувствовал некоторую неловкость, объясняя человеку, что в столице Российской Федерации есть две станции метро с одинаковым названием, и линии, на которых они расположены, в большей или меньшей степени обе синие. Иностранец тогда заметил, что Обама точно не победит. Может быть, доля правды в подобных рассуждениях есть.

Сейчас вот мне тоже необходимо попасть на станцию «Арбатская» той ветки, которая является синей в меньшей степени. Она даже как-то снилась мне в одном из самых живописных моих кошмаров. Когда двери распахиваются, и я выхожу из вагона, сон предстает перед глазами во всех деталях.

Тогда я была уверена, что спускаюсь в наше местное метро, но уже внизу обнаружила, что выглядит станция как-то непривычно. Уже от этого стало страшно. Я медленно перешла на левую сторону платформы, как делаю это каждое утро по пути на работу. Вскоре подъехал поезд. Сиденья в вагоне располагались не вдоль, а поперек, как в автобусе или пригородных электричках. Испытывая глубочайший страх, я села на ближайшее место у окна. Двери закрылись и женский голос объявил: «Следующая станция Сердобская». Это название я услышала тогда впервые, и, естественно, такой станции у нас в городе никогда не было, да и нет.

Дальше началось самое странное: метро двинулось с места, но поехало не по темным туннелям, не по проложенным для него рельсам, а так, как ему вздумается, наподобие волшебных саней Санта Клауса. К сожалению, не помню, чем этот сон закончился, но он произвел на меня столь сильное впечатление, что я до сих пор помню всё в подробностях.

Поэтому, когда я первый раз оказалась на «Арбатской» голубенькой линии, сразу узнала ту самую станцию из моего кошмара. Сказать, что мне стало не по себе — это ничего не сказать, но я мирюсь со своими страхами или лучше сказать — сталкиваюсь с ними лицом к лицу, потому что отсюда лежит самый короткий путь до одного из любимых книжных магазинов.

Первое, что в который раз отмечаю, оказавшись на улице — исполинских размеров табло, на котором высвечиваются яркие изображения рекламного характера. Но моё внимание привлекает даже не оно, а то, как красиво отражается свет, исходящий от изображений, в окнах дома напротив. Создается впечатление, что здание в мгновение ока перекрашивается, меняет оттенок с одного на другой, потом на третий и так далее. Пока я иду по улице, не могу отвести взгляд. В такие моменты понимаешь, что выражение «путешествия расширяют сознание» вовсе не пустой звук. Сейчас я чувствую себя, как никогда, возвышенной и легкой как перышко, способной улететь или совершить что-то невероятное и великое. Такое состояние редко сопутствует мне, поэтому хочется продлить его хотя бы до конца дня, и, я надеюсь, что окружение книг мне в этом поспособствует.

Когда Денис упрекнул меня в том, что я избегаю всяких развлечений, то он был не совсем прав. То есть, в привычном смысле, отдыхать я, конечно, не умею. Обычно любой затеянный мной же праздник, надоедает мне ещё на этапе приготовления к нему, а уж на самом мероприятии я чувствую себя вымотанной и, как правило, остаюсь недовольна. Так, после стольких лет мытарства и попыток понять, что же со мной не так, я просто смирилась с тем, что ничто не способно развлечь меня в большей степени, чем хорошая книга.

В магазине, как и следовало ожидать, море из людей, но книг ещё больше. В «Призраках» Паланик очень точно подметил: «А я так считаю: кто может, тот делает, кто не может, тот критикует». Из этого можно смело заключить, что я ни на что не способна, потому что придираться — это то, что я делаю чрезвычайно охотно и с несвойственной мне энергией.

Так, я качаю головой, оказавшись рядом с очередной новинкой Пелевина, удивляясь тому, что кто-то до сих пор читает его книги, текст которых имеет тенденцию становиться все более некачественным раз от раза. Про лидеров продаж не стоит и упоминать, потому что я даже не знаю, кого считать более отвратительным: основоположницу эротических романов с уклоном в БДСМ или Бориса Акунина. Присутствие книг Джона Грина, конечно, радует глаз, но что-то мне подсказывает, что самому американскому писателю подобное соседство явно пришлось бы не по душе.

Затавляющий поклонников томиться в ожидании новой книги Джордж Мартин занимает собой в виде многочисленных произведений почти целый шкаф. Надеюсь, ему хватит здоровья и сил, чтобы завершить эту эпопею, поскольку, в противном случае, масштабы трагедии могут оказаться катастрофическими.

Среди новинок отмечаю книгу англоязычного японца Кадзуо и англичанина Хорнби и решаю наведаться в отдел естественных наук. В книжных моего города научно-популярной литературе по физике, например, отведена одна полка, заставленная книгами лишь наполовину. Здесь же им отведен целый стеллаж и ещё некоторое количество выложено на столике рядом. Рассматриваю каждое издание и с ужасом понимаю, что мне хочется купить и «Новые теории всего» Бариноу, и «Радуга Фейнмана» Млодинова, и «Супперсимметрию» Гордона Кейна, потому что каждая из этих работ стоит того, чтобы быть прочитанной. Вообще необычайно радует, что домохозяйки среднего возраста с компьютерами и кашей в голове не добрались ещё до научного книгоиздания. На глаза мне попадается Пенроуз! В смысле, не он сам, но, пожалуй, с его-то сочинения под названием «Циклы времени» мне и стоит начать приобщение к миру физики.

Хватаю эту книгу необычного формата и направляюсь с ней на кассу. Очередь тут приличная, поэтому успеваю задуматься над тем, можно ли с точки зрения науки объяснить то, что со мной происходит. Имею в виду все эти выходы из тела. Существует же теория о параллельных вселенных, в которых мы существуем в других ипостасях или вовсе не существуем, так почему бы ученым не заняться изучением так называемого Тонкого мира?

«С Вас пятьсот семьдесят девять рублей», — объявляет мне кассир, и одновременно со звуком её голоса телефон в сумке начинает «ня-ня-някать» голосом Эрика Картмана. Женщина смотрит на меня подозрительно, словно обдумывая, какова вероятность того, что я ношу ребенка в своей сумочке. После того, как расплачиваюсь за покупку, достаю телефон и читаю пришедшее сообщение.

«With a view of Moscow-city where all roads meet waiting for you[1]», — читаю я и не уверена, что могу полностью довериться собственным глазам. Бросив книгу в сумку, вылетаю пулей из магазина и бегом устремляюсь в сторону метро.

Глава тридцать семь

У новой, современной станции метро «Выставочная» только один недостаток: приходится преодолеть немало лестниц и переходов, чтобы выйти к смотровой площадке «Москва-Сити». У меня даже возникло впечатление, что чем больше я тороплюсь, тем дольше мне ещё предстоит добираться до цели. Но вот он мост «Багратион» с мутными стеклами, как будто призванными испортить впечатление от открывающегося вида. Выхожу в вертящуюся дверь и сворачиваю направо.

Только увидев Фарбера именно на том самом месте, где и ожидала его застать, позволяю себе замедлить ход и отдышаться. Роберт стоит у плиточного парапета в своей куртке типа «Аляска» и смотрит на небоскребы.

Приближаюсь к нему, и с каждым шагом надеюсь, что он вот-вот повернется, и мне не придется привлекать к себе его внимание нарочно. В этой обстановке урбанистического торжества он кажется совершенным. В нашем городе Фарбер кажется драгоценным камнем, зажатым в тиски, здесь же его как будто разместили на раскрытой ладони, чтобы я смогла вдоволь полюбоваться.

Он стоит, такой прямой и высокий, засунув руки в карманы. Его волосы приводит в движение ветер. На открытом воздухе они оказываются более светлыми, чем я привыкла их помнить. И у меня возникает ощущение, что мы не виделись слишком давно, а когда виделись, это происходило словно в другом мире, сильно отличающимся от этого. Здесь же я замечаю, как Роберт перекатывается с носков на пятки своих синих кед, как много напряжения в его профиле. И у него такая ровная кожа, по крайней мере, на той части лица, которую я вижу, будто он вообще никогда не хмурится и не улыбается.

На пятом моем шаге Роберт поворачивается. По его лицу никаким способом невозможно выяснить, рад ли он меня видеть или нет, но сам факт того, что он здесь, говорит мне о многом. Подойдя ближе, замечаю, что Фарбер в наушниках, один из них он достает из уха и протягивает мне, когда я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки.

«Песня Хойзера, которую ты ещё не слышала», — говорит Роберт, и это вполне может сойти за приветствие.

Стараюсь не задавать вопросов, потому что происходящее кажется мне сном, и просыпаться совсем не хочется. Мы вдвоем в столице стоим на смотровой площадке грандиозного проекта «Москва-Сити» и любуемся произведениями искусства из стекла, металла и бетона, а ещё — песня ирландского певца, которую я действительно никогда ранее не слышала, звучит саудтреком. Сложно определенно сказать, о чем она, потому что в смысл фраз не позволяет вникнуть охватившее меня волнение. Даже не уверена в том, что отличаю звук ударных от стука собственного колотящегося сердца.

«Sedated», — произносит Фарбер, когда песня заканчивается.

Смотрю на него, не совсем понимая, чего ради вдруг он перешел на английский. Но все проясняется:

«Название песни».

Из-за того, что пасмурно, темнеет раньше обычного, и в башнях уже то тут, то там включают электричество.

«Практически in the night waiting for you», — замечаю я, как бы намекая, что пора уже объясниться и рассказать о цели столь внезапного визита в столицу.

«Я просмотрел бумаги, — в который раз Роберт улавливает ход моих мыслей, — и кое-что вправду удалось найти. Тебе понравится».

Выключив музыку, он протягивает ладонь, чтобы я вернула наушник. Мне кажется, он смотрит на меня с некоторой гордостью во взгляде. От любопытства и беззвучной похвалы в свой адрес меня бросает в жар, хотя на дворе уже конец ноября.

«Документы принесла? Там всё оказалось до крайности просто: ты бы и сама догадалась, если бы могла предположить, что кто-то решится не подобную дерзость».

«Кажется, Вам доставляет удовольствие мысль о наличии в коллективе корпорации аферистов, — замечаю я, — слишком уж радостным выглядите».

Губы кривятся в привычной усмешке.

«Можно и так сказать. Когда я увидел полную картину всей этой мегамахинации, сразу вспомнил песню «Моя любовь» «Сплина». Ты, конечно, слышала её».

Согласно киваю и думаю о том, что необходимо не забыть сказать Даниле, что его теория вовсе не давала сбой, просто полученная им информация оказалось неполной, и тяжелую музыку Фарбер всё-таки слушает, пусть и не настолько тяжелую, как, возможно, Даниле хотелось бы.

«Так вот, — звучит в продолжение рассказа, — там есть такая строчка: «Если ты хотела спрятать это дерево, то спрячь его в лесу». Здесь поступили точно так же: необходимо было спрятать цифры, и их спрятали в подробнейшем отчете, среди им подобных. Скажи мне, какие столбцы интересовали тебя больше всего?»

«Я сравнила количество как принятой военным представительством продукции с отправленной по факту, потом сверила всех заказчиков и соответствие указанной стоимости с реальной».

Фарбер сопровождает кивком, каждое моё слово, подчеркивая тем самым, что я сделала всё так, как он и полагал. Затем он смотрит на меня прищурившись и интересуется:

«На последнюю колонку ты, насколько я понимаю, даже внимания не обратила, так?»

Достаю из сумки отчеты, которые так и не выложила со вчерашнего дня. Позже я намеревалась взглянуть на них ещё раз. Вот теперь они пришлись очень кстати. Предусмотрительность — моё второе имя, как говорится.

«Что у нас в последней колонке? Даты? — удивленно поднимаю голову, чтобы посмотреть на Фарбера. — Разве с датами может быть что-то не так? Если их даже перепутали, то доказать, что они неправильные невозможно без подтверждающих документов, которых у нас нет».

Здесь Фарбер доходит до пика снисходительности. Возникает ощущение, что он вот-вот погладит меня по голове или потреплет по щеке, приговаривая: «Ты ж моя бестолочь». Необязательно, конечно, он использует притяжательное местоимение, но что-то в таком духе. В свою очередь, я понимаю, что обидно мне в этом случае не станет. Любое подтверждение Фарберовского ума кажется мне ещё одним плюсом не только в его, но и в мою пользу.

«Нам приходится, — соглашается Роберт, — использовать только то, что есть, а есть у нас дата приемки продукции военным представительством и дата отправки продукции потребителю. Так?»

«Да», — отвечаю, все ещё не особо понимая, о чем речь.

Фарбер забирает у меня документы, быстро пролистывает их. Хорошо, что ветра сегодня почти нет, иначе они уже все разлетелись к чертовой матери. Найдя то, что искал, Фарбер указывает мне на одну дату, потом находит один из отчетов в самом конце стопки и подносит указательный палец к другой дате. Разница между ними в два дня. Документы возвращаются в мои руки, и я, достав нужные страницы, пытаюсь сравнить числа между собой.

Один и тот же тип подшипника, редкий тип, количество всего восемь штук, так что ошибиться, решив, что это одна и та же партия, невозможно. Тем временем замечаю, что Фарбер куда-то отошел, и мне приходится соображать дальше. Приемка, отправка — вроде всё верно, хотя… Меня осеняет не сразу только потому, что некоторое время мозг просто отвергает такую возможность. Как и говорил Роберт, который, кстати, возвращается с чем-то напоминающим подушку в руках, я бы просто не могла поверить, что возможно провернуть такой обман.

Не задавая никаких вопросов, Фарбер берет меня за руку чуть выше локтя и тянет за собой к парапету. Мы спускаемся по ступенькам, ведущим к реке. Я слышала, что здесь была предусмотрена лодочная пристань, как и на другом береге. Предполагалось, что человек, живущий в одном из небоскребов, предпочтет передвигаться именно по воде. Мы же по очереди перешагиваем парапет, чтобы сесть на него и оказаться лицом к комплексу башен. Фарбер кладет на бетон меленькую подушечку, которую, видимо, принес из машины, чтобы было тепло сидеть. Смотрю, предусмотрительности он тоже не лишен.

«Как военные могли принять партию через два дня после отгрузки?» — спрашиваю, присаживаясь, хотя яснее ясного, что ответ на этот вопрос — никак.

«Наобум, — говорит Фарбер, поежившись то ли от холода, то ли от своего открытия. — Сначала я подумал, что кто-то просто допустил ошибку, но на всякий случай решил проверить остальные числа. Так я нашел еще тринадцать подобных неточности и ещё, что окончательно утвердило меня в моих подозрениях. Первое ноября».

Эту дату Фарбер произносит так, словно я тут же должна что-то понять из неё, но я, как обычно, торможу.

«Первое ноября?» — переспрашиваю.

«Мы в тот день с Разумовским позвонили Назарову, — вспоминает Роберт, — и попросили, чтобы он послал кого-нибудь принять в качестве недогруза злосчастные двести восьмые, а он нам ответил, что сегодня приемки быть не может, и это приказ свыше по всей стране. А тут я обнаружил восемь партий, принятых первого ноября».

Не могу не напомнить:

«Казахстан — другая страна».

«Я тоже так думал, но оказалось, что нет. Ну, то есть Казахстан, разумеется, отдельное государство, но завод их работает преимущественно на Министерство обороны Российской Федерации, поэтому там должны действовать те же правила. Чтобы уточнить, пришлось позвонить Назарову и аккуратно расспросить. Вроде бы он ничего не заподозрил».

«Он вообще, — говорю, — человек не подозрительный. И ведь начальники тамошних подразделений могли организовать представителя заказчика на работу в этот день, стимулировав его финансово. Разве нет?»

«Конечно, могло быть и такое, и если бы тех тринадцати случаев оплошности я не нашел, то так бы и подумал. Однако в настоящих обстоятельствах почти не сомневаюсь, что даты проставляются случайно. Точнее, не так… Скорее всего, за это отвечают как минимум двое, и один от балды пишет что в голову взбредет, не посчитав нужным запариваться по поводу такой ерунды, на наше счастье. Каждый месяц никто не обращает внимания, не задает вопросов, он и продолжает вносить случайные данные день за днём».

Разглядываю «Эволюцию» окошко за окошком и спрашиваю себя, зачем кому-то включать неправильные данные в отчеты, и понимаю, что подобная необходимость может возникнуть лишь в одном случае — при отсутствии реальных данных.

«Они продают продукцию, не принятую военными! — громко заключаю я, находясь в потрясенном состоянии. — Но как такое возможно?»

В своих мыслях я уже прикидываю, что скажу Шнайдеру при личной встрече. Фарбер пожимает плечами, отвечая на мой вопрос.

«Не имею ни малейшего представления, но как-то отправляют, и какого качества продукция уходит заказчику, непонятно. Что из этого, — Роберт глазами указывает на пачку отчетов, — реально принято военными определить почти невозможно. Если ты хочешь вывести кого-то на чистую воду, то придется просить потребителей вернуть паспорта, потом сверять…»

«Не хочу никакой чистой воды. Это дело акционеров и министра обороны — следить за своими подчиненными, чтобы те выполняли свои обязанности правильно».

«Но…», — начинает Фарбер, однако я останавливаю его:

«Давайте не будем, ладно? Я Вам очень благодарна, но я нашла другое применение этой информации. С помощью неё я хочу обеспечить защиту для себя и для других».

Видимо, мои слова достигли цели, потому что Фарбер больше ничего не говорит и не задает вопросов. Мы просто сидим, наблюдаем, как солнце, почти невидимое за толстой пеленой туч, медленно подкрадывается к линии горизонта.

«Ты замерзла?», — спрашивает Фарбер.

«Нет», — говорю, хотя это и не совсем правда.

«А я замерз».

«Всё потому что кто-то слишком восхищен собственной шевелюрой, поэтому не соблаговолит надеть даже капюшон», — ворчу я.

Мысль о том, что Фарбер проехал тысячу километров, чтобы посидеть здесь со мной, должна меня безгранично радовать, но я чувствую вину за то, что он подвергается неудобствам. Именно это чувство заставляет меня сказать:

«И вообще, можно было написать сообщение или позвонить».

Конечно, я уже через секунду начинаю жалеть о произнесенном, потому что Роберт явно понимает все не так, как оно есть. Удивительно, как хорошо он умеет порой понять ход моих мыслей, но только не тогда, когда дело касается его самого. Фарбер поднимается с места и бросает мне холодно:

«Идем в машину», — после чего уходит вперед, а я бегу следом с подушкой в руке.

Сначала кажется, что в салоне холоднее, чем на улице, но после того, как Фарбер включает печку, воздух быстро прогревается.

«Где отель?» — спрашивает Роберт, и я называю адрес.

Словно прощаясь, он бросает взгляд на башни, после чего трогается с места, одновременно вбивая адрес в навигатор. Мне хочется спросить про завод, про сектор, про поведение Онорина, но я боюсь, что атмосфера станет ещё напряженнее. Поворачиваю голову и долго всматриваюсь в лицо Фарбера, надеясь, что он тоже посмотрит на меня. Но у него перед глазами только дорога. Мне ужасно хочется сейчас прикоснуться к Роберту, его шее, щекам, запустить пальцы в его волосы, вдохнуть запах его кожи… Но я не могу. Есть Вероника, есть множество моих недостатков, среди которых то, что я от собственной матери отказалась, поэтому мне и нечего думать о таком человеке. Нет, думать я себе разрешить могу, но не более того, нет. Окончательно определившись, я отворачиваюсь и тоже начинаю смотреть прямо, и тут Фарбер обращается ко мне:

«Ты слишком негативно восприняла новость о том, что я поселился у твоего брата, и мне нужно было выяснить, почему. Подумал, что лучше поговорить лично. Твою ж мать!»

Поначалу мне даже кажется, что последнее восклицание тоже относится, ко мне, но вскоре понимаю, что оно вызвано тем, что мы попали в пробку, небольшую по столичным меркам, но внушительную для таких провинциалов, как мы с Фарбером. Роберт бессильно опускает руки, и правильно: на руле они ему в ближайшее время не понадобятся.

«Просто я знаю, что значит Ваш переезд, — решаю все выговорить без утайки, дабы потом не возвращаться к этой теме, — и та роль, которую Вы мне отводите в Вашей жизни — я для неё не гожусь».

Понимаю, что звучу, почти как один из героев Э. Л. Джеймс, но ничего не могу с собой поделать. Предполагаю, что Фарбер тоже заметит, как пафосно прозвучала моя реплика и поднимет меня на смех, но он отвечает даже слишком серьезно и даже грустно:

«Я знаю».

У меня сжимается сердце, и слезы наворачиваются на глаза. Конечно, он знает, что я его недостойна, нельзя и думать иначе, поэтому и переживает из-за возникшей между нами «связи», как называет это Алла. Чего уж тут радоваться? Заполучить меня — это тебе не выигрыш в лотерею. Скорее наоборот, похоже на взваливание на свои плечи тяжелого и бесполезного груза, который не только мешает идти, но и придирается к твоей манере ходьбы.

Мы молчим, продвигаясь вперед в час по чайной ложке. Слышно, как беспрестанно друг другу сигналят автомобили. Солнце уже зашло, и включены все фары. Слева от нас строй светлых огоньков, впереди и справа — красных. В салоне пахнет яблоком и корицей. Стараюсь запомнить все детали, потому что не исключаю того, что совершаю сейчас огромнейшую ошибку в своей жизни, и этот день останется одним из тех немногих, что будут напоминать мне о счастье.

«Мне жаль, что пришлось Вам такое говорить», — шепчу я.

И мне хочется, чтобы вот сейчас Фарбер сказал, что все не так, что я замечательная, что он во мне не сомневается, и всё такое, но вместо этого — тишина. Потихоньку пробка рассасывается, и мы начинаем двигаться всё быстрее и быстрее, и вот Фарбер останавливает машину неподалеку от входа в отель.

«Может, Вы отдохнете, — предлагаю я, — перед тем, как возвращаться? Я могу предоставить свой номер во временное пользование».

Возникает впечатление, что Роберт некоторое время колеблется, но потом отвечает уверенно:

«Нет, я думал заехать к университетскому приятелю. У него и передохну».

«Хорошо», — говорю.

Открываю дверь, выхожу из машины медленно, как только могу, но всё равно получается слишком быстро. Машу Роберту рукой, а он только кивает в ответ.

Глава тридцать восемь

У Максима Шнайдера серо-голубые глаза, которые кажутся всегда немного более печальными, чем сам их обладатель. Если же посмотреть на него в профиль, первое, что бросится в глаза — длиннющие ресницы.

Чем дольше наблюдаю за ним, тем лучше понимаю, что, примерно, вдохновило группу «Братья Гримм» на написание строчки: «Хлопай ресницами и взлетай». Никогда я раньше не замечала этой вопиющей длины, и здесь нет ничего удивительного. Как обладательница русых волос, сама знаю: пока ресницы не подкрасишь тушью, они выглядят так, словно их почти и нет. А у Шнайдера они ещё и светлее волос, так что оценить их в полном масштабе можно лишь при падении на них света под определенным углом. Пока я размышляю над всякой чепухой, Максим беседует с представителем рекламного агентства по телефону, а мне ничего не остается, кроме как ждать и разглядывать его.

«В прошлый раз ты сделал неудачный баннер, — Максим со всеми разговаривает, расплываясь в улыбке, которая предполагает не дружелюбное отношение к человеку, а, скорее, насмешку, — Генрих, ты сам посуди: на картинке шарики оказались отдельно от подшипника — это вообще как понимать? Они у тебя горой там валяются, как неприкаянные…»

Хорошо представляю себе, о какой картинке идет речь, над ней мы неслабо посмеялись в своё время, поэтому нахожу нужным заметить довольно громко:

«К тому же шарики явно от другого типа подшипников, не того, который там изображен».

Ожидаю, что Максиму не понравится моё замечание, но он, напротив, даже повторяет его в трубку Генриху. Имя-то какое! Прямо напоминание о династии Валуа! Или, может быть, это какое-то прозвище, производное от имени, столь распространенное у дизайнеров, в том числе и рекламных. В таком случае, я даже боюсь представить, как Генриха зовут на самом деле.

«Давай, дорогой, надеюсь, в этот раз ты все сделаешь так, как нужно. Пока!» — говорит Максим и вешает трубку.

«Могу ему подшипник укомплектовать, если нужно», — сообщаю я.

В лучших традициях топ-менеджмента, Шнайдер откидывается на спинку рабочего кресла и закидывает ноги на стол, развернувшись при этом в мою сторону.

«Решила принять моё предложение? — спрашивает он. — Могу тебе гарантировать: ты не пожалеешь».

«Что? — не сразу соображаю я, но потом, вспомнив наш прошлогодний разговор, я морщусь. — Фу, нет, конечно!»

Максим изображает грусть только мгновение, после чего его лицо вновь озаряет улыбка.

«Что тогда? Хочешь на работу сюда? Могу устроить. Не волнуйся, совершенно на безвозмездной основе. Я вовсе не такой придурок, каким кажусь, и с легкостью могу отличить хорошего специалиста от… ну, ты поняла».

Его комплименты не действуют на меня должным образом. Спокойно проговариваю:

«Вынуждена отклонить Ваше предложение. А сюда я пришла с неприятным разговором».

«С неприятным могла бы и не приходить», — замечает Максим.

Он продолжает улыбаться, и я смотрю на него не без некоторого восторга: сыграл на своем везении и таланте, и вот сидит здесь, в кожаном кресле с годовым доходом не менее десяти миллионов «чистыми». Но при всех своих талантах на деле Максим не стоит и Фарберовского ногтя. Думая об этом, сразу перехожу к сути:

«Я пришла объявить Вам, что мне известно о Ваших махинациях в КОПЗ».

Кто бы знал, что одного упоминания комбинации из этих четырех букв будет достаточно, чтобы убрать вечную улыбку с лица Шнайдера, а также — ноги с его стола. Максим садится прямо, кладет руки перед собой на стол. Опираясь на них, чуть наклоняется вперед. Смотрит он прямо перед собой, хотя там никого нет — я нахожусь справа.

«Интересно», — вот и весь ответ.

Достаю из сумки пачку документов, аккуратно кладу её на стол рядом с правой рукой Максима.

«Текстовыделителем там помечены все нестыковки, — объясняю, — Максим, я, конечно, не собираюсь Вам нотации читать. Я здесь не за этим, но всё же призываю Вас подумать головой, прежде чем продолжать это дело».

Медленно, словно нехотя Шнайдер просматривает страниц десять, потом складывает листы обратно в стопку. Задает вопрос:

«Позволь уточнить: то есть ты мне сейчас в моем собственном кабинете пытаешься угрожать?»

«Нет, я просто хочу вести с Вами диалог на равных. Чтобы не только Вы имели рычаги давления на нас, но и чтобы мы обладали возможностью воздействовать на Вас. Разве когда собеседники находятся в равном положении, это не сказывается благотворным образом на качество делового общения?»

В ответ Шнайдер фыркает и отворачивается. Он выглядит напуганным, и мне даже становится немного совестно. Но подобное чувство сохраняется равно до того момента, как Максим задает мне вопрос, который я, в общем, ожидала услышать:

«Ты представляешь, сколь серьезных врагов можете нажить себе, Ксения?»

И, естественно, на него меня готов ответ:

«Вполне. Но ни Министра Обороны, ни Верховного Главнокомандующего Российской Федерации среди них не будет».

Шнайдер рывком поднимается с кресла и принимается расхаживать взад-вперед по кабинету. Скрестив руки на груди, словно ожидая туда удара с моей стороны, он интересуется:

«И теперь ты собираешься опуститься до шантажа, чтобы принимать участие в управлении корпорацией?»

«Я приличная девушка, — отвечаю обиженным тоном, — господин Шнайдер, зачем мне столько власти? Я просто хочу, чтобы Вы уменьшили своё вмешательство во внутренние дела нашего завода и гарантировали мне свою протекцию».

Брови моего оппонента удивленно ползут вверх. Сегодня я стала свидетельницей того, каким разнообразием может отличаться мимика Максима в критической ситуации.

«Твою? — переспрашивает он, недоверчиво покривившись. — Прайс только что пылинки с тебя не сдувает, а вышестоящим лицам до тебя дела нет. От кого защищать-то?»

Пожимаю плечами:

«Вам же лучше, если защита не понадобится. Будем считать это подстраховкой на всякий пожарный. В Ваших же интересах и то, чтобы я и все руководители сборочных секторов оставались на своих должностях, как можно, дольше, ибо в противном случае…»

«Можешь не продолжать», — отрезает Шнайдер.

Он достает сигарету и закуривает прямо в кабинете. Существует миф, что курение успокаивает, хотя на самом деле вещества, содержащиеся в сигарете, негативно воздействуют на нервную систему человека, и он со временем становится в большей степени подвержен стрессам. Однако самовнушение — великое явление, из-за которого многие курильщики чувствуют, как успокаиваются, вдыхая отравленный дым. С Макимом происходит нечто подобное. Он делает пару затяжек, после чего поднимает на меня взгляд, вернувший себе былую игривость в некоторой степени, и произносит весело:

«Могла бы, кстати говоря, меня просто попросить».

«Будем считать, что я постеснялась».

Максим запрокидывает голову назад и театрально хохочет, потом резко делает серьезное лицо и почти по-философски изрекает:

«Что ж, требовать всегда проще, чем просить».

«Не поняла, это значит, что Вы согласны?»

«Разве, — усмехается Шнайдер, — ты предложила мне альтернативу?»

Из кресла я встаю со смешанными чувствами. С одной стороны, у меня есть повод радоваться тому, что я в кое-то веки осуществила запланированное, но с другой — слова о том, что я могла бы просто попросить, свели на нет всё чувство гордости, которое я испытывала за себя и за Фарбера.

«Ладно, я пошла», — сообщаю Шнайдеру, который по-прежнему зажимает между указательным и средним пальцами то, что осталось от сигареты.

«Иди. Завтра уезжаете?»

«Да, — пересекаю кабинет, — наконец-то».

Открываю дверь и оборачиваюсь, чтобы ещё раз взглянуть на Максима. Задумчивый и всё ещё слегка печальный, он смотрит в окно. Весь его вид подталкивает меня к тому, чтобы сказать:

«Вы бы завязывали со всей этой хернёй, господин Шнайдер! Вам повезло, что мы об этом узнали, но раз смогли мы — смогут и другие. Стоит только захотеть».

Произнеся такое вот напутствие, выхожу в коридор, чувствуя себя уже не так неловко.

Глава тридцать девять

На обратном пути из лаборатории в свой кабинет, слышу, как кто-то называет меня по имени, и поворачиваюсь. Один из слесарей нашего сектора решил вдруг завести со мной беседу. Кажется, зовут его Андрей, и он странно улыбается, приближаясь ко мне.

«Привет, — говорит он, — рад, что ты вернулась. Как там Москва?»

«Отлично, — отвечаю без особого желания, — процветает».

«Да ну, мне вот лично Москва не нравится. На огромный муравейник похожа».

Высказавшись, Андрей словно ждет от меня какой-то реакции на его замечание, но я молчу. Не хочется просто вступать в спор с человеком, который едва ли был в столице больше одного раза, и вряд ли способен был и в ином случае оценить всё великолепие этого города. Да, несмотря на то что я за полторы недели пребывания в Москве невероятно устала и несколько дней отсыпалась после путешествия, тем не менее считаю, что периодически стоит посещать этот город. Он стремительно меняется, опережая в своём развитии другие города на несколько лет вперед, поэтому, оказываясь там, ты, в некотором смысле, перемещаешься во времени. Но человеку, чей образ жизни не выдерживает никакой критики, я не собираюсь ничего разъяснять просто потому, что это тяжелый и бесполезный труд. Если бы кто-то, узнав о подобных моих соображениях, счел бы меня снобом, не стала бы его особенно винить.

Смирившись, видимо, с тем, что тему Москвы развить не удалось, Андрей задает следующий вопрос:

«Как тебе наш новый начальник?»

Пожимаю плечами, заподозрив, что вот сейчас начнется самое интересное. Так и происходит, потому что Андрей говорит:

«Припиз… тый он какой-то!»

«Аах!» — изображаю, что вот-вот упаду в обморок, услышав подобное выражение.

«Извини, — быстро ориентируется Андрей, — но он тут такое вытворяет…»

Вместо того чтобы рассердиться на негативное отношение к Фарберу, я готова рассмеяться. Приходится себя сдерживать. Мы уже дошли до поворота, но мне так хочется узнать, что происходило в секторе в моё отсутствие, поэтому уточняю:

«Что вытворяет?»

Андрей морщится, будто начальник заставил его съесть целую гору слизней, а потом говорит:

«Лишил Влада премии за то, что он опоздал на час, потом меня за то, что я в курилке сидел не в то время. Ещё и наорал на нас так, что за территорией завода было слышно. Короче, неадекватный тип. Такого у нас ещё не было».

И Фарбер мог бы действительно показаться не слишком приятной личностью, но я-то знаю, что Влад опаздывает на работу каждый день. Нет, точнее, он не опаздывает, он просто ходит к десяти. Его бы по-хорошему уволить давно пора, а не премии лишать, так что Фарбер обошелся с ним весьма милосердно. Стоящий же передо мной Андрей, вообще занимается на работе только тем, что преодолевает расстояние от слесарки до курилки и обратно. Про его увлечение разнообразными наркотическими вещами, находясь под действием которых, он вообще становится неспособен выполнять и элементарную работу, вообще молчу. Сдается мне, что та денежная сумма, которую Андрей обычно получает, неимоверно завышена, учитывая его столь небольшой вклад в наше общее дело. В какой-то момент я не выдерживаю и начинаю смеяться. Андрей бросает на меня возмущенный взгляд.

«Это не смешно, — говорит он, — между прочим, я на семь тысяч меньше получу в этом месяце».

«А в следующем будешь аккуратнее со своими техническими перерывами, да?»

Не того человека для сочувствия своему положению Андрей нашел, не того. Его озадаченный моим вопросом вид только веселит меня ещё больше, и, смеясь на ходу, я оставляю своего собеседника и ухожу к себе в кабинет.

По пути, однако, заглядываю через стекло к начальнику сектора и вижу, что Фарбер уже здесь и снимает куртку возле шкафа. Захожу внутрь, приветливо улыбаясь. В предбаннике все увлечены работой, и только Шафров отрывает голову от разбросанных по его столу бумаг, чтобы спросить:

«Слышала что-нибудь про увеличение зарплаты?»

«Нет, — изображаю сочувствие, — но поговаривают об её уменьшение для замов по тех. части».

Шафров закатывает глаза, слушая, как все остальные смеются над моей шуткой.

«Было бы куда уменьшать», — ворчит он.

Подхожу к двери, отделяющей меня от Фарбера. Она стеклянная, и я могу видеть, как он, разговаривая по сотовому, ищет какие-то документы на полке. Открываю дверь, прохожу и сажусь за стол, который стоит как бы особняком. Мы им пользуемся во время оперативки. Фарбер резко оборачивается, заметив меня, но вскоре возвращается к поискам. Весь его разговор по телефону ограничивается однозначными ответами: «да», «нет» и «ясно». Только в конце он говорит:

«Я подумаю, что можно сделать с этим», — после чего вешает трубку.

Его взгляд как бы проскальзывает по мне, пока он подходит к своему столу. Садится в кресло, сплетает пальцы обеих рук в замок и спрашивает:

«Время перепутала?»

Пересказываю Фарберу только что состоявшийся разговор, не называя имен.

«Хочу поинтересоваться, — спрашиваю я в завершение речи, — у Ваших репрессий уже есть результаты?»

Несмотря на то что вопрос я задала с целью узнать, как мы продвинулись по части производства или дисциплины, начальник сектора почему-то заостряет внимание на слове «репрессий».

«Я посчитал нужным, — отвечает он мне, немного подавшись вперед, — вычесть из зарплаты тех рабочих, которые целый день занимаются чем угодно, кроме работы, некоторую сумму и добавить тем, кто действительно выполняет свои обязанности, благо таких в нашем секторе немало».

Слова Фарбера звучат не как оправдание. Из обороны он уже готов перейти в наступление. Чтобы этого не произошло, я предпочитаю молчать, но и тут Роберт находит к чему придраться. Он поднимается на ноги, и таким тоном, будто я вступила с ним в ожесточенный спор, спрашивает:

«Ты хочешь мне сказать, что я неправ?»

Резко встаю, в то время как Фарбер не успевает полностью выпрямиться, и некоторое время наши лица находятся друг против друга. Заметив, что воротник халата начальника немного задрался с одной стороны, пододвигаюсь ближе, чтобы его расправить. Прикасаясь к белой хлопковой ткани, произношу:

«Я хочу сказать: продемонстрируйте результат».

«Тебе?», — спрашивает Фарбер, и я замечаю, что он нижняя губа у него немного дрожит.

Не знаю, зачем делаю это, ведь у меня имеется уже неприятный опыт, но пододвигаюсь ещё ближе и говорю почти на ухо Роберту:

«Всем».

Мы смотрим друг другу в глаза, и всё, что находится за пределами мира, сосредоточенного в этих карих окружностях, расплывается, как фон портретной фотографии, и теряет какое бы то ни было значение. Мои пальцы всё ещё поправляют воротник, хотя он и без того идеально расправлен, а запястье касается плеча Фарбера. Через ткань клетчатой рубашки и белого халата чувствую тепло его тела. Стоять так вечно, хотя подобное и видится одной из привлекательнейших жизненных перспектив, все же невозможно, и первым это осознает Фарбер. Он бережно берет меня за запястье, и убирает мою руку со своего плеча.

«Оперативка начнется через полчаса, — деловым тоном сообщает он, — подготовь все необходимые отчеты, будь добра».

Моё поведение иначе как странным не назовешь: то я самостоятельно и твердо отталкиваю этого человека, то вдруг начинаю выделывать такие вот выкрутасы. Неудивительно, что Фарбер принимает решение сосредоточиться на рабочих вопросах. Я и сама, вообще-то, планировала вести себя подобным образом, но иногда совершенно выхожу из-под контроля собственного разума.

Ладно, полчаса — совсем небольшой промежуток времени, если учитывать, что мой рабочий стол в мое отсутствие усыпали всякого рода сведениями: исходящими, служебными записками и тому подобными бумажками. Так что нужно постараться их разгрести. Ничего больше не говорю Фарберу, а он даже не интересуется, чем закончилась моя Московская операция. И чёрт с ним!

Глава сорок

Прайс выслушивает мой рассказ о поездке в Москву молча и терпеливо. Он не задает вопросов, а просто сидит, сложив руки на столе перед собой, как первоклассник. В кабинете, несмотря на то что на дворе конец ноября, довольно душно. Я здесь одна, видимо, Денис подвергся допросу ранее или же вообще был освобожден от этой процедуры. Заканчиваю пересказом состояния дел в корпорации на прошлый четверг, отчет о котором обнаружила на столе Воскресенского во время завершающего посещения его кабинета.

«Из всех заводов самый большой процент чистой прибыли — у нашего. Дела Казахстанского хотя и определенно идут в гору, но до нас им далековато. Остальные работают с минимальной прибылью, Саранский же — в убыток».

«Воскресенский сказал, что Волкова оттуда будут убирать, — первое, что произносит Прайс за время моего устного отчета, — так что скоро дело поправится. С другой стороны, он сказал, что ему нужен на то место человек с опытом. Догадываешься, откуда он его возьмет?»

Чувствую некоторую неловкость: мне известно даже больше, чем исполнительному директору.

«Вообще-то, — говорю, — он сказал мне, что кандидатура Литвака кажется ему наиболее подходящей».

Взгляд Прайса наполняется ужасом:

«Только этого мне не хватало! Значит, дело уже решенное?»

«Одно из двух: или решенное, или Воскресенскому нужно, чтобы Вы полагали, что всё решено, что Вы ни на что не способны повлиять. В любом случае Литвака заставить они не смогут, полагаю, и если он откажется, то ничего не состоится».

Прайс качает головой и произносит с горечью в голосе:

«Вряд ли Демьян откажется. Это совершенно другие деньги, иной опыт, возможности на порядок выше. От таких предложений не отказываются. Да и зачем Воскресенскому водить меня за нос? Ты же сама сказала, что на ужине он отзывался обо мне весьма лестно. Да я и сам всегда чувствовал, что он одобряет меня и мои методы управления».

За окном идет снег, и я внимательно слежу, как кружатся в воздухе снежинки. Заметив, куда устремлено моё внимание, Прайс тоже поворачивается в сторону окна. Буквально через мгновение губы его растягиваются в улыбке, а в глазах появляется то особенное светящееся выражение.

«Красиво, — выдыхает директор, — первый снег. Мы уже заждались».

Не знаю, как долго мы сидим и наблюдаем вертикальное движение белых хрупких хлопьев, но, думаю, каждый на это время забыл о том, что конец месяца на дворе, что корпорация пытается навязывать правила, которыми загоняет нас в угол, что лично я допустила непростительную ошибку в отношении Фарбера, а Прайс… ну, я уверена, он тоже жалеет о чем-то. Но всё это не в то время, пока мы смотрим в окно.

Выводит из состояние похожего на транс нас музыка Баха — рингтон телефона директора. Мы оба вздрагиваем, когда начинают звучать первые аккорды. Увидев, кто ему звонит, Прайс говорит мне:

«Ксения, возвращайся пока в сектор, а лучше — иди домой, от директорки я вас с Фарбером освобождаю. Я подумаю над тем, кого можно поставить на место Литвака, и, кстати, подсматривать в бумаги директоров без их ведома — всё-таки не очень хорошо».

После этого замечания он отвечает на звонок, а я выхожу из кабинета и думаю: хорошо ещё, что Прайсу неизвестно о Максиме…

Оказавшись на свободе, звоню брату. Он отвечает как-то нервно, и по его такому тону я понимаю, что он ещё на работе.

«Можешь прийти за ключами или подождать минут тридцать-сорок. Как хочешь», — говорит Давид и вешает трубку.

Интересно, хоть кто-нибудь соскучился по мне? Такое ощущение, что после моего двухнедельного отсутствия, я только стала больше всех раздражать. Я даже не узнала, съехал ли Фарбер или нет, и могу ли я придти, не боясь столкнуться с ним? Тут в голову мне приходит мысль: если Роберт займет место Литвака — а теоретически такая возможность существует — то нам не придется иметь друг с другом каких-то рабочих дел, что, несомненно, будет выгодно нам обоим.

Чтобы попасть на слад, где работает Давид, нужно пройти всю территорию завода, потом выйти на улицу, миновать службу охраны, проходную, и только затем окажешься в отдельно стоящем двухэтажном здании с табличкой над одной из дверей «ТОРГОВЫЙ ДОМ». Дорога занимает около десяти минут, и всё это время я думаю о том, как сделать Фарбера главным претендентом на должность заместителя директора. Работает он недавно, поэтому опыт — это не то, чем можно было бы козырять. Однако его умение увидеть картину целиком, тогда как другие начальники секторов не выглядывают дальше собственного угла, должно сыграть на руку. Еще, конечно, можно сделать упор жесткость, с которой он относится к подчиненным — в дирекции такое любят. Думаю, у Роберта найдется еще много качеств, которые можно выставить на обозрение Прайса и других акционеров в выгодном свете. Осталось только оповестить самого Фарбера о том, что ему нужно постараться ради повышения.

Едва открыв дверь, ведущую на склад, понимаю, почему Давид разговаривал со мной так нервно и недовольно: обстановка здесь напоминает настоящий дурдом: грузчики туда-сюда передвигают ящики, зачем-то выносят их в коридор, кладовщицы недуром орут, словно им внутренности вытаскивают. Совершенно не понимаю, что происходит, пока не захожу на сам склад и не обнаруживаю там Назарова с Эльдаром. С ними стоит Давид, и по его лицу можно заключить, что он весьма сожалеет, что не взял ничего из своей оружейной коллекции сегодня по пути на работу. Полагаю, он с большим удовольствием сейчас разрядил бы обойму в одного из наших глубокоуважаемых представителей заказчика.

«Ты за ключами?» — спрашивает брат.

Вадим и Эльдар, поняв, что начальник складов явно обращается не к ним, оборачиваются на меня посмотреть.

«О, Ксеня приехала! — радостно замечает Назаров. — А мы отгрузку тут остановили».

В такой ситуации не имею представления, кому стоит ответить в первую очередь, поэтому молчу. Видок у меня, наверное, потрясенный и оттого забавный — этим можно объяснить то, что Эльдар так и не соизволил отвести от меня взгляд.

Давид уже сходил за ключами, и теперь протягивает их мне. Ключи я беру, но при этом говорю:

«Я всё же подожду тебя».

Ситуация становится слишком интересной. Назаров слоняется по складу, тогда как Эльдар стоит, как вкопанный, точно по центру и продолжает смотреть на меня.

«Вы, должно быть, в курсе, — обращается он ко мне, — что у Вас сопроводительная документация заполнена ненадлежащим образом».

И кидает на стол, рядом с которым я стою, пачку паспортов. На первый взгляд, их в стопке пятьдесят или шестьдесят. Просматриваю один за другим, после чего спокойно замечаю:

«Здесь нет ни одного паспорта со знаком сектора А. Ничего удивительного, поскольку исправлений в них мы не допускаем. А свои претензии Вы можете предъявить госпоже Тышлер или другим представителям отдела технического контроля сектора С».

За спиной Эльдара, который забирает свою пачку паспортов назад, я вижу своего брата, который довольно ухмыляется.

«Я не знал», — бормочет дотошный майор.

«А надо было бы знать, — говорит Давид, своему кузену, — прежде чем обвинять человека».

Пока они выясняют отношения, я подхожу к Назарову, чтобы узнать у него:

«Что тут происходит?»

«Начальство лютует, — шепчет Вадим, — Канкрин придрался к пункту из инструкции, в котором говориться, что на упаковочной таре должен быть указан потребитель. И вот ведется спор уже полтора часа о том, что значит это слово «потребитель»: город или название организации».

«Они всю жизнь пишут там только город», — говорю.

«В том-то и дело, но по логике, сама посуди: не целый же город получает подшипники, а отдельная организация, так ведь?»

Неохотно киваю: чувствую, Давида ждать придется ещё очень долго.

«Вот, — продолжает шептать Назаров, — он и отгрузку остановил, и паспорта ходит с ящиков сдирает. Откуда в секторе С вообще такие бланки паспортов взялись? Это же буквально прошлый век».

«И Вы не можете это остановить?»

«Могу, — вздыхает Вадим, — но на каком основании? У нас без оснований нельзя. Ладно, этот, но как я Тимонову буду своё решение объяснять, если, в общем, действия Канкрина правомерны?»

«Жесть, — произношу обреченно, — брата мне всего замучили! На складах и так черт ногу сломит, а теперь ещё и новая продукция осела. Когда вопрос решится?»

Тут до нас доносится перебранка между Эльдаром и Давидом. Если один доказывает, что он имеет право в связи с несоответствием документов и тары принять подобные меры, то другой угрожает ему тем, что большая часть этих ящиков окажется в кабинетах военного представительства, если отгрузка не будет разрешена. Глядя на них, Назаров отвечает на мой вопрос:

«Не сегодня».

Нам остается только, по технологии Роберта Дауни-младшего, закатить глаза.

Глава сорок один

Завариваю чай со специальным успокоительным сбором трав, который купила в аптеке. Давиду нужно успокоиться хотя бы потому, что у него в дачном чулане около трех десятков ружей и винтовок, а также патроны к ним. По этой причине, я делаю заварку особенно крепкой.

На дворе поздняя осень, и обычно Давид в это время уже возвращается к родителям, потому что в доме становится прохладно, а отопление для такого большого помещения обходится недешево, но в этом году он до сих пор живет на даче. Подозреваю, что всё дело в Инне, которая, хотя и живет в другом городе, но часто приезжает.

«Как вы тут втроем уживались, — интересуюсь, когда мы садимся пить чай, — когда Инна приезжала?»

«Чувствовалось некоторое напряжение, — отвечает Давид, — не без этого, но, в общем, Фарбер нормальный, неназойливый, не болтливый, с ним даже бывало весело».

«И давно он переехал?»

Давид задумывается.

«Наверное, в прошлую среду или четверг — точно я не помню. О своем переезде он ведь меня не предупредил, как и тогда, когда заезжал, впрочем. Самое интересное — о том, что Роберт уехал от Вероники, не знает никто: ни Шафров, ни Разумовский, ни Онорин. Даже Инна не знала, она до смерти перепугалась, когда я привез ее с вокзала в пятницу вечером, и она обнаружила, что её брат по дому ходит…»

«Ты бы хоть предупредил», — упрекаю я, но Давид только плечами пожимает.

«Был уверен, что она в курсе».

«Ну, теперь неважно, — говорю, немного успокоившись после выпитого чая, — всё равно они уже помирились, так что ни к чему и узнавать».

Чай оказывает и расслабляющее действие. Мне хочется лечь, растянуться и уснуть. Готова даже увидеть во сне, как Фарбер счастлив без моего вмешательства в его жизнь и убедиться, что я приняла верное решение. Но тут Давид заявляет:

«Не думаю, что они помирились. Зачем тогда Фарбер снял квартиру?»

«Снял квартиру?» — былой расслабленности как ни бывало, а вместо неё — очередная порция сомнений и недовольства.

«Да», — спокойно подтверждает брат.

«Всё это не твоё дело, Ксения, — мысленно убеждаю я саму себя, — теперь уже точно не твоё».

Мы пьем чай, и Давид рассказывает мне про Инну. Оказывается, она работает в танцевальной студии преподавателем. Наша с Давидом мама тоже, помнится, танцевала в молодости, причем неплохо, даже несколько раз ездила на соревнования — так рассказывала мне бабушка. Но в девятнадцать она забеременела. Давида она рожала очень тяжело, были осложнения, и врачи сказали, что она не только больше не сможет родить, но и любые виды активности ей строго запрещены: поднимать тяжести, бегать подпрыгивать, а, следовательно, и танцевать — с того момента это стало не для неё.

Вскоре, вопреки всем прогнозам, родилась я. С тех пор и вся моя жизнь проходит вопреки всему. Всё, что выбивает из колеи любых других людей, я переношу с легкостью, также без особых проблем приспосабливаюсь к изменениям. Но бывает и так, что я не готова с ними смириться, и тогда способна идти на крайние меры, чтобы вернуть всё на круги своя, пусть даже это может показаться безрассудным.

После легкого ужина мы с Давидом перемещаемся в гостиную. Брат открывает маленький шкафчик рядом с телевизором, достает оттуда DVD-диск не в коробке, а в таком специальном конвертике, целый набор таких я давным-давно покупала в Ашане, и говорит:

«Может быть, наконец-то начнем смотреть первый сезон Ганнибала».

«Да!» — быстро и чрезвычайно эмоционально реагирую я.

Желание посмотреть этот сериал возникло у меня уже давно. Его советуют всем любителям «Декстера», и, прочитав краткое содержание в Википедии, я действительно заинтересовалась.

В ожиданиях обмануться мне не пришлось, и мы с Давидом в течение вечера поглощаем половину первого сезона серия за серией. Классический сюжет: безжалостный убийца — людоед по совместительству — убивает людей по причине пока непонятной, но явно корнями уходящей в социопатию так или иначе. Преступления расследует, естественно, чрезвычайно талантливый работник ФБР — специалист по составлению профилей убийц. Он способен на какое-то время, впадая в некоторое подобие транса, влезать «в шкуру» убийцы и видеть произошедшее его глазами. Действие пропитано атмосферой урбанистического нуара, где почти каждое высказывание героя отсылает к тому или иному философскому учению.

Впрочем, главные герои хороши не только в философии. Лектору, кажется, известно все на свете, но при этом, в отличие от многих других экранных негодяев — взять того же Декстера, например — он не вызывает ничего похожего на симпатию. Кроме того, во время просмотра нельзя не отметить и классическое музыкальное сопровождение, благородство интерьера, а также великолепие созданных кулинарных произведений. В общем, несмотря даже на громкое сопение Давида, заснувшего после первой половины сериала, не прерываю просмотр до того момента, когда понимаю, что спать мне остается всего пару часов.

Но и эти сто двадцать минут не проходят спокойно. За последние несколько недель я ни разу не совершала своих паранормальных путешествий, если, конечно, тот мой сон, связанный с Шнайдером, не считать чем-то подобным. Полагая, что напрочь утратила свою экстраординарную способность, я, впрочем, совсем не переживала, потому что мне всё равно каждый раз становилось не по себе от происходящего. Но вот именно сейчас, когда спать мне остается всего ничего, меня снова охватывают вибрации. Я так вымотана, что пытаюсь от них избавиться.

У тех людей, что оставляли комментарии в интернете, выходить из тела получалось с большим трудом после длительного настроя, медитаций и вхождения в транс. У меня же всё происходит непроизвольно, даже против моего желания, потому что я предпочла бы сейчас поспать да и вообще — быть нормальным человеком, которому нечего скрывать. Любой, кто узнает о моих приключениях, сочтет меня помешанной. С другой стороны, я всегда могу преподнести доказательства реальности моих перемещений, но их тоже можно интерпретировать по-всякому.

Провоевав со своим внутренним «я» за право распоряжаться собственным телом, поднимаюсь с кровати ровно через два часа после того, как там оказалась, не уснув ни на секунду. У Давида рабочий день начинается на два часа позже, поэтому я в одиночестве пью собственноручно сваренный кофе, заедая его бутербродом и невольно вспоминая кулинарные изыски, увиденные ранее в сериале. Хотя, по большому счету, дома я редко готовлю что-то сложнее молочной каши или рыбного супа, так что, можно сказать, ко столь бесполезному и даже вредному завтраку я приучена.

Добираться с дачи до работы проблематично вовсе не из-за пробок — в такое раннее время их ещё нет — а потому, что нужно дождаться одну маршрутку, ехать на ней в течение десяти минут, затем пересесть на автобус или трамвай, и трястись в общественном транспорте как минимум полчаса. Забыла упомянуть, что от самого дома до остановки идти также не меньше пятнадцати минут.

Утренний воздух, конечно, великолепен, и, несмотря на морозец, особого дискомфорта во время пути я не ощущаю. Светает уже довольно поздно, а фонарей — раз, два и обчелся, поэтому я иду почти наугад. Мимо изредка проезжают машины, и в свете фар я вижу, как блестит в темноте тонкий слой выпавшего за ночь снега. Кажется, зима подбирается вплотную.

В маршрутке много свободных мест, и я сажусь у окна, чтобы прижаться лбом к стеклу — в поездках мне это особенно нравится. Смотрю вперед, и чем выше от Волги мы поднимаемся, тем больше огней становится видно. Здесь и фонари, и подсветка торгового центра, рекламных баннеров. Во многих домах в квартирах уже горят лампочки. Мне отчего-то становится совсем тоскливо, и даже приходится себя сдерживать, чтобы не заплакать.

Меня заставляет отвлечься книга Дэнни Кинга «Дневник киллера» и её герой — Иан, который мирится с одиночеством особом способом. Чтение возвращает мне прежнюю уверенность в том, что я сама по себе — хоть и небольшая, но ценность.

На той остановке, где мне нужно сделать пересадку, нет ни единого человека. Начинаю подмерзать и проклинать весь общественный транспорт в совокупности за то, что он медлит с прибытием. Однако средство передвижения приходит оттуда, откуда я его никак не ждала: возле меня вдруг останавливается автомобиль отечественного производства, который в слабых лучах рассвета видится мне зеленоватым. Стекла опускаются, и в окне показывается лицо Данилы. Он широко улыбается — он всегда улыбается либо так широко, чтобы показать всем зубы мудрости, либо вообще никак.

«Садись», — говорит он мне.

Меня не нужно долго уговаривать, когда речь идет о спасении от холода, хотя, нужно признать, к незнакомцу я бы не подсела даже под страхом смерти. Даже если речь идет о таком незнакомце, как Данила. Он ведь у нас настоящий красавчик: высокий, стройный, с прямыми светлыми волосами и этакими огромными глазами, в которых при желании можно утонуть, как бы пошловато это ни звучало.

Ещё Данила обладает легким характером. Спокойный — своеобразная смесь из удава и танка — и рассудительный, с развитой, не хуже, чем у любой женщины, интуицией, он быстро все схватывает как по работе, так и по жизни вообще.

«Пока тебя не было, ко мне заходил Фарбер, узнавал, какую максимальную надбавку может получить сектор, и что для этого необходимо сделать. Я ему сказал, что он должен написать заявление, в котором подробнейшим образом будет указано, кого и за что он собирается поощрить…»

Данила внезапно замолкает. Я спрашиваю:

«Ну, и? Он написал?»

«В том-то и дело! Он странный. Я работаю в бухгалтерии уже третий год, так? Ещё два раза практику проходил по несколько месяцев, и не могу припомнить ни одного такого заявления. Когда Фарбер свой вопрос задал, я даже не знал, что ему ответить, потому что никогда с таким не сталкивался. Обычно начальники в том, что касается рабочих, не выходят за рамки бюджета сектора. То есть если Прайс выделил, грубо говоря, на десять человек сто тысяч, так?»

«Что-то маловато», — ворчу я.

«Это не маловато, это весьма условно».

«Ты бы лучше оперировал реальными цифрами, а то, пожалуй, оброню где-нибудь в секторе, что в этом месяце выделили по десять тысяч на человека».

Данила смеется, сворачивает с главной дороги налево и говорит:

«Ладно. Допустим, в секторе В пятьдесят восемь человек рабочих. ИТР в расчет не берем, там свои премудрости. Вот на них выделено было, к примеру, за август что-то около семисот тысяч российских рублей. Ясно, что наладчики и сборщики получают больше всех, так?»

«Не все из них, но, в общем, да. Но что если Чичерин уговорил кого-то из станочников поработать несколько лишних часов и пообещал за это определенную сумму. Откуда она появится у него?»

«Сверхурочные оплачиваются отдельно, так что это плохой пример».

«Но Чичерин мог же пообещать не обычную часовую ставку, а, например, утроенную, чтобы стимулировать».

«Об этом я и рассказывал, когда ты меня перебила! Я так понимаю, что общую сумму Чичерин и Онорин делят по отделениям, а если им нужно кого-то поощрить, то у одного забирают, а другому добавляют».

«И Фарбер так же. Он мне сам сказал, что лишил премии слесарей, чтобы кто-то из нормальных работников получил больше».

«Видимо, ему показалось этого недостаточно, потому что одобрения от Прайса на добавку он все-таки добился. Если честно, я не поверил в его добросовестность».

Остановившись прямо около завода, Данила забирает свою сумку с заднего сидения. Вабравшись из машины, вижу, что начало светать. Когда мы идем по узкой дорожке прямо ко входу на завод, Данила продолжает:

«Когда все подсчеты закончились, я решил посмотреть, каким образом Фарбер рассчитал себя и увидел, что у него почти ничего лишнего в расчетном листе не имеется».

«Почти?» — переспрашиваю я, когда мы проходим КПП.

«Ну, если б знать наверняка, какую добавку они с Прайсом обсуждали, я бы мог сказать точнее, плюсанул ли Фарбер себе лишних денег или нет, но судя по общей сумме, сильно сомневаюсь, что он занимался этим».

«Поэтому ты решил, что он странный?» — уточняю я.

«Я же в хорошем смысле. Отклонение от того, что принято считать нормой, именно так и называют — странностью. В том числе и тогда, когда человек действительно добросовестно подходит к выполнению обязательств. Но посмотрим, как он справится в декабре, когда Прайс отдаст приказ премировать несколько человек на довольно внушительные суммы, но, при этом, посоветует уложиться в рамки обычного бюджета, как это бывает из года в год».

Мы уже стоим на лестнице, когда я с обидой в голосе заключаю:

«Так вот почему в декабре такая маленькая зарплата вечно».

Данила в ответ только плечами пожимает и улыбается своей коронной широченной улыбкой. Мы расходимся: Данила поднимается наверх, на пятый, а я иду дальше, направляясь в свой кабинет. Мысль о том, что Фарбер проявляет заботу о подчиненных, поднимает мне настроение, как ничто другое бы, наверное, не смогло. И я ещё раз убеждаюсь в том, что лучшего кандидата на место Литвака Прайсу не отыскать.

Глава сорок два

Мы сидим в кабинете у Прайса уже почти двадцать минут, а его всё ещё нет, и меня это начинает раздражать. Вот уже месяц я каждый день помогаю Фарберу блистать на директорке во всей своей красе, и сегодня вознамерилась сделать то же самое. На самом деле, чтобы начальник одного сектора оказался осведомлен обо всех заводских происшествиях, проблемах и заботах, нужно изрядно постараться.

Усилий требуется особенно много ещё и потому, что сам объект о целях, поставленных перед ним, ни сном, ни духом. Наше общение на протяжении нескольких недель ограничивается тем, что когда Прайс поднимает на совещании какой-то вопрос по снабжению или заготовительным секторам, я пишу на бумаге карандашом сведения, касающиеся данной темы, и пододвигаю её Фарберу. Каждый раз, прочтя написанное, он поднимает на меня свои темные глаза, смотрит с непонятным выражением, а затем произносит все слово в слово, вряд ли понимая до конца, зачем вообще это делает. Роберт предпочел не разговаривать со мной, но зато научился доверять.

Мне остается только ловить обрывки фраз, сказанных в моём присутствии, слушать замечания и похвалы Привалова и Прайса — надо же мне знать, имеют ли мои действия хоть какой-то смысл. Наверное, если бы дело касалось не Фарбера, а какого-то другого человека, то вероятность неудачи была бы более высокой. Но Роберт и сам не промах. Он выстроил совершенно новую модель руководства, которая, хотя и предполагалась самой структурой управления, никогда на практике не применялась.

Говорю, о сферах ответственности и уровнях влияния. Фарбер за два месяца совершенно искоренил привычку руководства вмешиваться в производственный процесс. Мастерам надлежит раздавать задания и до конца смены оставлять рабочих в покое, только изредка наведываясь, чтобы решать возникающие проблемы. В конце смены подводится итог, который выносится на следующий день на оперативное совещание. С учетом полученных результатов планируется дальнейшая работа.

Месячная номенклатура не сходит у Фарбера с уст, и, кажется, он готов до потери сознания гонять мастеров по всем — а особенно по аварийным — типам. Из-за этого время оперативки увеличилось, но я покидаю кабинет начальника в обыкновенное для себя время, потому что знаю, что Роберт не станет выказывать своего недовольства.

После каждой командировки мои отношения с Прайсом становились всё более дружественными, но, казалось, что им некуда более продвигаться после того, как директор раскрыл передо мной все карты. Однако сейчас мы беседуем наедине иногда по полчаса после каждого совещания. Первые несколько дней я чувствовала себя крайне неловко, когда Прайс отпускал всех, а меня, как Штирлица в том скучном, но почему-то так любимом многими фильме, просил остаться. Затем я смирилась, и по окончании заседания теперь просто не поднимаюсь со своего места.

Несмотря на преданность производству, карьеристкой себя я не считаю. Предпочитаю просто делать свою работу, выполнять её так качественно, как могу. Высокая оценка приложенных усилий, конечно, важна, но не является для меня конечной целью. И вовсе не из-за того, что лелею надежду продвинуться по карьерной лестнице выше, выслушиваю директора каждый день.

На самом деле, какую бы тему Прайс ни затронул, он часто говорит правильные вещи. Ну, может быть, не совсем правильные, но, по крайней мере, с его словами сложно поспорить. Подозреваю, что ему во мне как раз приглянулась наша общность взглядов. Человеку, на плечах которого лежит огромный груз ответственности, нужен рядом кто-то, кто будет не просто поддакивать и заверять, мол, да-да, ты всё правильно сделал, но ещё и способен как-то аргументировать свое мнение. В общем, беда с этими директорами да и только!

Пока Прайс не торопится появиться на совещании, я вспоминаю, как во время нашего разговора на днях он сказал:

«Рахман знает о том, что скоро у нас может освободиться место. Чувствую, он попытается пропихнуть своего человека».

Нервно, словно только что, оценив угрозу по достоинству, Прайс резко опустил ладонь на стол. Раздался громкий хлопок, после чего директор принялся гладить деревянную поверхность с какой-то нежностью.

«Даже не желаю знать, что там за претендент! — эмоционально сообщил директор. — Мы не можем позволить себе пропустить на завод ещё одного такого…»

Либо Прайс оказался неспособен подобрать слово, которое наиболее точно характеризовало бы Рахмана, либо просто сдерживал себя в моём присутствии. Он поднял указательный палец кверху, потряс им почти у меня перед лицом:

«Ты у нас в самом подвешенном положении. Нужно непременно это исправить?»

«В смысле?» — только спрашиваю я.

«При желании тебя с твоей должности смести не составит труда».

Мне стало немного обидно, и пришлось сдержаться от того, чтобы не рассказать о поддержке, которой я заручилась, находясь в Москве. Но я же обещала Максиму, что буду молчать, и, если не сдержу слово, какой ему смысл держаться своего?

«Ты уже, наверное, понимаешь, что я имею в виду. В том случае, если меня лишат полномочий, я должен был уверен, что все топ-позиции на заводе занимают мои люди. Чтобы уволить кого-то из дирекции, понадобится одобрение всех акционеров и куча волокиты. Привалову до пенсии осталось всего три года, поэтому его место предложить тебе не могу. Но то, о котором мы уже говорили, считай, твоё».

Прайс открывл ключом верхний ящик своего письменного стола, достал оттуда листок бумаги и протянул его мне. Так я прочитала приказ о назначении меня на должность Управляющего Отделом Технического Контроля всего завода, то есть приказ о моём повышении. Кроме того, что я теперь буду начальницей мадам Тышлер, стану неприкосновенной, и вообще — моя работа станет намного интереснее, ещё и оклад увеличивается почти в два раза. Ну, неплохо — что я могу ещё сказать?!

«Спасибо, — произнесла я, ознакомившись с документом, — Ваше доверие мне очень приятно».

Прайс потряс головой, словно говоря: да ничего особенного, надо будет ещё повышение — обращайся! И мне действительно оно требуется, но только не для себя, и я осторожно спрашиваю:

«А что с должностью Вашего зама? Вы определились?»

Прайс посмотрел в окно, как обычно. К тому времени земля покрылась толстым слоем снега, а Волга издалека казалась лишь огромным и длиннющим белым покрывалом.

«Я хотела Вам просто сказать, что Фарбер…», — начала я, но оборвала мысль.

Дело в том, что раз я уже получила повышение, по большому счету, мы с Робертом почти не будем иметь общих дел. Получается, я добилась, чего хотела, и продолжать ни к чему, но что-то заставляет меня закончить:

«Вполне способен справиться с обязанностями».

«Не знаю, — ответил Прайс, — я пока не готов ему доверять, хотя Литвак тоже уверяет меня, что надежнее Фарбера человека мне не найти».

Выслушав Прайса, я подумала тогда о том, не слишком ли мы все на него сильно давим? Вдруг он возьмет и нарочно выберет другого на место своего зама только потому, что про то, какой замечательный у нас Фарбер ему уже осточертело слушать. На всякий случай я не стала говорить ничего конкретного, просто напомнила:

«Определиться нужно чем быстрее, тем лучше, иначе Рахман постарается сделать выбор за Вас».

Директор посмотрел на часы и воскликнул:

«Кто бы мог подумать, что ты сидишь тут со мной уже почти час! Советую тебе немедленно плюнуть на меня и уйти домой и простить мне то, что я совершенно потерял счет времени».

Все мои попытки объяснить, что я совсем никуда не торопилась, привели только к тому, что Прайс чуть ли не выставил меня за дверь. А вот теперь его сидит и ожидает шестнадцать человек, на встречу с которыми директор, видимо, совсем не торопится попасть.

Но скоро дверь открывается, и Прайс заходит в кабинет. Беглого взгляда достаточно, чтобы определить: чувствует он себя неважно. Мало того что бледнющий, как мертвый аристократ, так ещё и идет от двери до своего места такой же походкой, как у трупаков в фильме «Тепло наших тел».

При появлении директора все шестнадцать человек замолкают, как по команде. Прайс медленно садится в кресло. Удобное положение он принимает ни сразу, и некоторое время ворочается, как я в постели во время бессонницы. Наконец, он осматривает присутствующих, останавливает взгляд на мне и говорит:

«Ксения, ты можешь впредь не приходить на эти собрания».

Все взгляды устремляются в мою сторону. Люди словно ожидают, что я растворюсь в воздухе, как заправский иллюзионист. Нерешительно, но все-таки поднимаюсь с места. Несколькими кивками Прайс словно подбадривает меня. Собираюсь развернуться, когда он, наконец, решает разъяснить всем остальным, что же собственно происходит:

«Я вчера подписал приказ о назначении Ксении на должность Управляющего отделом технического контроля. Это место долго пустовало, и в связи с увеличением производства, а, следовательно, и объема продаж Привалов уже не может в одиночку справляться с таким количеством работы. Поэтому с нового года Ксения разделит с ним обязанности. Можете её поздравить».

«Поздравляем!» — говорят все вразнобой.

Все, кроме Фарбера, естественно. Онорин посылает мне воздушный поцелуй, а Прайс продолжает:

«Остальные девочки тоже могут идти. Мы будем обсуждать потенциального кандидата на другую должность, которая вот-вот освободится».

Почему-то в этот момент я обращаю внимание на Тышлера. В его глазах светится какой-то радостный, а потому неприятный для меня огонек. Не знаю, есть ли у него причина ощущать подобное воодушевление, но снова мысленно я возвращаюсь к тому, не назначит ли Прайс его своим замом только потому, что мы с Литваком слишком настойчиво убеждали директора отдать предпочтение Фарберу.

Как бы то ни было, я выхожу в коридор, затем спускаюсь по лестнице. Мои коллеги из других секторов о чем-то шушукаются между собой, но я почти не обращаю на них внимания. Меня беспокоит состояние Прайса и именно о том, как получить точные сведения о его самочувствии, я сейчас и размышляю.

Проходя мимо автомата с газированной водой, я как-то вдруг понимаю, что ужасно хочу пить. Залпом выпив первый стакан, наливаю второй, делаю несколько глотков и вдруг слышу:

«Привет!»

Поворачиваюсь, едва не поперхнувшись, бросаю на стоящего передо мной парнишку, которого вижу первый раз в жизни, возможно, несколько неодобрительный взгляд. Непроизвольно с губ срывается:

«Ты ещё кто, мать твою?»

Не знаю, насколько я похожа на тех героев американских фильмов, которые ко всем словам прибавляют это «мать твою», но у обратившегося ко мне высокого брюнета глаза от удивления становятся огромными.

«Меня зовут Рустам, — отвечает он, — мы ездим иногда на работу вместе… ну, как вместе… в одном вагоне просто. Вот я решил подойти познакомиться».

«Мило», — бросаю я, возвращаясь к газировке.

Допиваю второй стакан и думаю над тем, стоит ли наливать третий, когда этот Рустам говорит:

«Я работаю электриком у вас в секторе уже второй месяц».

«А, — догадываюсь, — ещё один недовольный методами управления Фарбера».

Пытаясь сохранить на лице улыбку, Рустам морщится, и глубокая складка как будто рассекает его лоб на две части. Я никогда ещё до этого не видела у молодого человека такого старческого лица.

«А чему тут быть довольным?»

И снова вместо ответа я закатываю глаза. Мне уже надоело спорить с теми, кто Фарбера, так что, боюсь, скоро весь мой словарный запас сократится до закатывания глаз.

«Не очень-то приятно, когда всякие ничего из себя не представляющие мажоры повышают на тебя голос и говорят тебе гадости типа того, что мы все тупые лентяи — и это ещё самое безобидное!»

Рустам и Андрей даже выглядят одинаково — оба высокие, худые, и оба предполагают, что я оценю по достоинству их высказывания в адрес начальника сектора, лучшего из тех, кто тут был, кстати говоря. Как в девятнадцатом и начале двадцатого века все революционные настроения брали своё начало в Университетах, так теперь у нас организуется кружок протестующих в слесарной мастерской с участием электриков.

Бросив взгляд на воротник клетчатой рубашки, торчащей из-под синей робы Рустама, я говорю устало:

«Знаешь, Фарбер — очень умный молодой мужчина, и если он что-то говорит, то, скорее всего, так оно и есть».

Бросаю одноразовый стаканчик в мусорную корзину и ухожу, не сказав более ни слова. Я действительно делаю успехи в том, что касается самообладания.

Глава сорок три

В день корпоратива, посвященного празднованию Нового года мы с Назаровым начинаем выпивать уже с утра. Каждый час я захожу к нему в кабинет и заправляюсь фирменным коктейлем триста третьего военного представительства — ромом с колой, смешанных в пропорции «на глаз».

Часто к нам присоединяется кто-нибудь ещё. И так, до обеда я успеваю уже выпить с Онориным, Ревелевым — замом Чичерина — и Ореховым. Сейчас же, как только захожу в кабинет, первое, что мне бросается в глаза — это присутствие Эльдара. Мы обмениваемся приветствиями, после чего он с ужасом наблюдает за тем, как Назаров наполняет для меня стакан.

«Скажи Фарберу, — обращается ко мне Вадим, — что приемка сегодня будет идти ровно до трех и ни минутой дольше. Позже пусть даже не обращается».

«Он со мной не разговаривает», — объясняю заплетающимся языком.

Да, меня уже вполне можно назвать захмелевшей, потому что ром с колой под весьма символическую закуску в виде шоколадки и фруктов — это вам не шутки. Неудивительно, что я быстро пьянею и начинаю, мало того что жалеть себя сама, так ещё и желать, чтобы это делали другие.

«Как это?» — спрашивает Эльдар.

Мне хочется ответить, но сформулировать свои мысли я не могу, да и опасаюсь, что ляпну что-нибудь лишнее, поэтому просто пожимаю плечами.

«Сложный он человек, — говорит Назаров, — но толковый. Таких у нас осталось мало».

«Да», — соглашаюсь.

Вадим всегда мне нравился своей объективностью. Несмотря на то, какие отношения его связывают с тем или иным человеком, он способен здраво взглянуть на его достоинства и недостатки. Наверное, такое качество он приобрел благодаря внимательности к своему ближайшему окружению. У меня не всегда так получается, но я стараюсь.

«Вы там план делаете? — спрашивает Вадим. — Онорин говорит, ему всего десять миллионов осталось».

«Неплохо, — соглашаюсь, — а начет нашего сектора понятия не имею».

Кстати, я нисколько не привираю. Дело в том, что последнюю неделю я совершенно перестала посещать оперативки. То есть, если раньше я просто уходила раньше на десять минут, то теперь я там не появляюсь вовсе. А причина вот в чем: организаторы Новогоднего корпоратива повадились являться прямо во время совещания. Они заходили и начинали распределять нас по разным конкурсам. Естественно, для меня это стало настоящей пыткой, и все силы уходили на то, чтобы придумать себе оправдание, чтобы не участвовать в «празднике жизни». В конце концов, я начала прятаться, и когда однажды зашла в кабинет к Кьюсаку и увидела на нем балетную пачку, поняла, что всё правильно сделала.

«Это не совсем то, что ты думаешь», — сказал мне заместитель сепараторного производства в белой юбке из тюли.

«Даже не хочу знать, что это всё значит», — ответила я ему.

Теперь мне уже страшно идти на корпоратив, поэтому каждое утро, в течение часа, примерно с девяти до десяти, я отсиживаюсь в кабинете Данилы или Назарова. Пьем мы не каждый день — сразу говорю.

Сегодня только в честь наступающего праздника решили позволить себе лишнего. Ну, я-то точно переборщила, потому что начинаю подозревать, что потеряла способность сдерживать свои эмоции. Так, от мысли о том, что Фарбер игнорирует меня больше месяца, к глазам подступают слезы, и мне стоит большого труда удержать их. Да ещё этот Эльдар впился в меня взглядом, как комар — в кожу, несмотря на то, что Вадим увлеченно рассказывает ему, как вчера на Ново-Садовой его подрезал какой-то мудак. Произнеся не слишком-то культурное слово, Назаров бьет себя по губам и опасливо оглядывается на меня, словно я Третейский судья, и могу распять его, если что. Пытаюсь улыбнуться, и, видимо, удается мне это неплохо, потому что руководитель военных подсаживается ко мне поближе, поднимает одной рукой за плечи и говорит:

«Кто меня всегда радует, так это наша Ксюнечка. Странно, что ты до сих пор не замужем, ты ведь такая милая».

И он улыбается так, что со своими ямочками на покрытых веснушками щечках становится гораздо более милым, чем я вообще когда-либо могла бы быть. Эльдар продолжает смотреть точно в мою сторону, и своим взглядом начинает вызывать во мне опасения. Назаров несколько раз высказывал предположение о том, что Эльдар на меня запал, и если это так, то вполне может быть, что в состоянии алкогольного опьянения он попытается выразить мне свою симпатию в неподобающей форме.

Наверное, мне должно льстить, что взрослый мужчина, занимающий весьма приличную должность, проявляет ко мне интерес. Но теперь такая симпатия ничего, кроме раздражения, у меня не вызывает. Да и не верю я в эти внезапно вспыхивающие чувства. Если на то пошло, я вообще никому не верю, кроме Фарбера. Вот, кому не нужно меня ни в чем убеждать, потому что я все вижу сама. Все его ощущения как эхом отдаются в моей собственной душе — это как раз и есть то, что Алла называет «связью».

«Ладно, — поднимаюсь со своего места, — мне пора возвращаться в сектор, узнать, что там и как. Надеюсь увидеть вас всех на сегодняшнем корпоративе. Судя по тому, что я видела и слышала, готовится грандиозное шоу».

«Да уж, — смеется Назаров, — Карину спросили, не хочет ли она станцевать «забавный стриптиз». Представляете? Что это вообще такое — «забавный стриптиз»? Типа девушка раздевается, а под одеждой у нее что-то смешное?»

«Третья грудь?» — моё предположение порождает гром хохота.

На такой вот позитивной ноте я покидаю кабинет Вадима, спускаюсь вниз и прямиком направляюсь на сборку. Прохожу на сборку. Фарбер стоит в дверях, но мне не кажется хорошей идеей наша встреча в эту секунду. Поэтому я делаю вид, что не вижу его, и прохожу мимо. Однако не успеваю даже дойти до своих контролеров, как позади меня раздается оглушительный грохот. Не остается ничего другого, как обернуться. Передо мною предстает следующая картина: начальник сектора со слишком уж напряженным для невинного человека лицом стоит возле стола с браком. Точнее, этот стол теперь пуст, так как весь брак благополучно оказался рассыпан возле ног Фарбера.

Осознавая, что шумиха была поднята только ради привлечения моего внимания, решаю, что безопаснее для всех будет, уделить начальнику сектора минутку-другую. Подхожу к нему и только для того, чтобы как-нибудь начать разговор, говорю:

«Назаров просил передать, что приемка будет идти ровно до трех, не стоит и пытаться вести разговор о её продлении».

«Да что ты!» — резко отвечает Фарбер.

Черт, необязательно так рявкать, можно просто было ответить, что это уже не новость. Нет, Фарбер, если не наорет на кого-нибудь за весь день, наверное, ночью потом спать спокойно не сможет. А я всего лишь пыталась завести ни к чему не обязывающую беседу. Не можем же мы вечно молча приветствовать друг друга, избегать встреч и все такое. Получается, Фарбер звал меня только для того, чтобы выразить своё недовольство мной. Громко вздыхаю, поворачиваюсь и уже делаю пару шагов, отходя от него, когда слышу:

«Смотрю, ты уже начала праздновать. Неудивительно, что Назаров вводит именно тебя в курс дела, коли вы пьете там на брудершафт».

Останавливаюсь как вкопанная, оборачиваюсь и произношу очень тихо:

«Ревность? Это что-то новенькое».

Теперь уже Фарбер разворачивается и уходит, а я остаюсь стоять посреди участка сборки. Не знаю, сказывается ли на мне действие алкоголя, или мысль о том, что Фарбер злится из-за моего общения с Назаровым, но вдруг начинаю видеть окружающее иначе. Смотрю на сидящих за длинными столами сборщиц, которые привычным жестом закладывают один за другим все шарики между двумя кольцами подшипника. Прямо на моих глазах рождается что-то новое, а я как будто вижу это всё впервые. Мне нравится, нет, точнее, я горда тем, что я стою сейчас здесь, что принимаю участие в создании чего-то механическим точного и правильного. И хочется только смотреть на этот раз за разом повторяющийся процесс, как на огонь, бесконечно долго.

Но я ухожу к представителям заказчика, до конца рабочего дня которых остается уже менее полутора часов. Сегодня на приемке у нас две девушки: Снежанна и Ольга. Они никак не реагируют на моё появление в комнате, а это может значить только одно — претензий у них нет никаких, и я могу вздохнуть спокойно. Не зря я выписала дополнительную премию именно контролерам сборки, хотя остальные и остались недовольны.

В этом недостаток моей должности — для всех хорошей быть не получится. Да я, если честно, и не стараюсь. В том, что меня кто-то недолюбливает, не вижу ничего неприятного. Особенно в преддверии того, что очень скоро не буду иметь никаких дел непосредственно с этим коллективом, только с их новой начальницей, которую, кстати говоря, мне предстоит оставить после себя.

Столько дел, а я позволяю себе пить на работе. Наверное, Фарбер прав, и это не очень-то правильно. А ещё впереди корпоратив! Надеюсь, меня без моего ведома не определили вместо Карины участницей в «забавный стриптиз».

Глава сорок четыре

Когда поднимаюсь в столовую, вечеринка уже идет полным ходом. Верхнее электричество выключено, и помещение освещается только лампочками на гирляндах. А ещё на каждом столике горит две свечи. В воздухе витают сопутствующие наступлению Нового года ароматы мандаринов и зеленого горошка из салата Оливье.

Почти на ощупь я передвигаюсь по столовой, пока кто-то не хватает меня за руку и не усаживает за свободное место. Когда елочная гирлянда в очередной раз мигает, то сиреневая лампочка показывает мне лицо Разумовского, который, собственно, и предоставил мне это место, а сам сел слева от меня. Повернув голову вправо, обнаруживаю Фарбера, освещенного синим. Его карие глаза смотрят, как всегда, точно, так, словно они ни в чем не сомневаются. Взгляд их статичен и направлен в мою сторону. Интересно, каким цветом свечусь я сама?

Знакомые голоса привлекают моё внимание к происходящему на сцене. Там уже появились Прайс и Литвак. Директор просит, чтобы в зале стало немного светлее, и его желание чудесным образом исполняется. Теперь могу определить довольно точно, с кем сижу за одним столом, и выяснить, кто расположился по соседству.

Видимо, места были распределены по рабочему признаку, потому что вокруг меня — все наши. Здесь все ИТР-овцы, а также четверо рабочих и два контролера — Ульяна и Рая. Как они здесь оказались, я ума не приложу. Такое ощущение, что из-за нашей гулянки с Назаровым ранним утром, я выпала из реальности, а сейчас снова вернулась в нее, и пытаюсь разобраться, что произошло во время моего отсутствия.

А тем временем Прайс говорит со сцены:

«Я вас всех благодарю за то, что вы старательно и порой даже самоотверженно, — он бросает на меня проникновенный взгляд, — потрудились на благо нашей общей цели в этом году. Посоветовавшись с начальниками секторов, мы пришли к единодушному мнению относительно того, кого сегодня стоит поощрить».

Прайс произносит имена и фамилии, указанные на одной из тех бумаг, что он держит в руках. Поочередно люди встают со своих мест и подходят к нему за грамотой. Премию они уже получили переводом на банковскую карточку. Возможно, кто-то даже успел её потратить. Но то, что твоё имя во всеуслышание произносит директор завода само по себе приятно, думаю.

«Результаты, точными данными о которых вы, господа, меня ещё порадуете тридцатого числа, говорят о росте производства в связи с увеличивающимся спросом на нашу продукцию как со стороны отечественных, так и зарубежных потребителей. Эта тенденция, безусловно, положительный момент в истории нашего предприятия. Но в уходящему году не обошлось и без печальных событий. Например, сейчас я объявлю для того, кто по каким-либо причинам ещё не в курсе: господин Литвак покидает наш завод. Для нас это огромная потеря, но для него самого, конечно, успех, потому что буквально с десятого января он вступает на должность исполнительного директора нашего Саранского филиала. Несмотря на то что мне безмерно жаль с тобой расставаться, друг мой, — Прайс поворачивается к Литваку и протягивает к нему руки в таком умоляющем жесте, — я поздравляю тебя, мой мальчик с таким грандиозным событием в твоей жизни, огромным шагом вперед в твоей карьере. Все эти пятнадцать лет каждый день я был свидетелем твоего личного и профессионального роста и даже, смею предположить, принимал в нем участие. И вот сегодня хочу тебе пожелать оставаться таким же целеустремленным и стойким, быть справедливым и чутким руководителем, использовать острый ум и твоё природное обаяние только во благо нашему общему делу».

Прайс замолкает, раздаются громкие аплодисменты. За все время работы я относилась к Литваку довольно равнодушно. Мы с ним особенно близко не общались, пару раз сталкивались лбами ещё в то время, когда он был начальником нашего сектора, ещё до Пюрешки. Его профессионализм я всегда считала лишь очевидным следствием того, что долгое время он был тенью своего предшественника на посту заместителя директора, а затем и самого Прайса. Он наблюдал всю их работу в непосредственной близости, запоминал, применял на практике, а теперь вот успешно использует полученные знания самостоятельно.

Тем временем новоиспеченный директор завода в Саранске продвигается ближе к микрофону. Люди перестают хлопать.

«У меня перед глазами был прекрасный пример для подражания, — отвечает Литвак, как бы объясняя этим все свои таланты, — и я постараюсь и дальше в своей жизни следовать вашим инструкциям, директор Прайс. А всем остальным хочу сказать спасибо за работу, за проблемные ситуации, за их решения, за грубости, за комплименты, в общем, за всю ту атмосферу, которая порой казалась мне чудесной ровно настолько, насколько отвратительной — в остальное время».

Раздается негромкий смех, по которому я узнаю Онорина. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он чувствует мой взгляд, и тоже смотрит в мою сторону, подмигивает мне, улыбается, затем отворачивается.

«Что бы ни случилось, я всегда буду считать это место своим домом, — заканчивает Литвак обращение к народу, — и не исключаю того, что когда-нибудь настанет момент моего возвращения».

Здесь он явно намекает на то, что Прайс не вечен, но сам директор не видит в подобном объявлении ничего предосудительного. Его бы воля — он в жизни не отдал бы своего драгоценного Литвака. Борьба за него и поражение в итоге подкосили директора. В его походке уже нет былой твердости, а во взгляде ощущается бесконечная скорбь. Глядя на него, невольно задумаешься о том, что неплохо бы самому директору подготовить себе преемника.

Снова очередь Прайса говорить в микрофон. Среди своих бумаг он некоторое время отыскивает нужную, находит её и произносит:

«Окончательное решение о назначении человека на место моего заместителя по производству было принято позавчера. Приказ уже подписан, но я сомневаюсь, что многие из присутствующих осведомлены о том, что в нем написано».

Да, он прав: я вот вообще не в курсе. Разыскиваю глазами Тышлера, чтобы получить от него какую-нибудь подсказку, пока Прайс разворачивает листок. Все это напоминает вручение премии американской киноакадемии. Того и гляди, Прайс прочитает написанное и сообщит нам всем: «Oscar goes to…» Отыскать Тышлера я не успеваю, потому что директор говорит:

«Решение принималось независимо от Управляющей Компании, но час спустя от Максима Шнайдера пришло подтверждение о согласии акционеров с назначением. Итак, Роберт, позвольте мне поздравить Вас!»

Боковым зрением я слежу за тем, как Фарбер медленно поднимается со своего места. Теперь уж он на меня не смотрит. Его взгляд опущен вниз, и я не могу определить, каково его отношение к происходящему. Проходя мимо фотографа нашего заводского журнала, он говорит ей так тихо, что мне приходится читать по губам:

«Даже не вздумай!»

Фарбер имеет в виду, чтобы ей не пришло в голову его фотографировать. Он явно не считает свое назначение главной новостью или же самого себя — фотогеничным. Кто его разберет? Он поднимается на сцену, пожимает руку Литваку и встает рядом с Прайсом. Не могу сказать, что я недовольна решением. Макса стоит поблагодарить отдельно, хотя выбора у него особенно не было.

«Хочу присоединиться к пожеланиям в адрес господина Литвака, который всего за пару дней смог ввести меня в курс дела. Тяжело пока осознавать происходящее, потому что все меняется в моей жизни с бешеной скоростью и пока непонятно, в какой момент можно будет сделать остановку и перевести дух. Надеюсь, что однажды возможность преоставится, а вам всем я желаю в наступающем году новых побед как коллективных, так и личных».

Снова аплодисменты. Фарбер во время своего выступления придерживался правила: не знаешь, куда деть руки, обхвати ими микрофонную стойку. И теперь его пальцы всё ещё касаются этой металлической конструкции. Отвлекает меня от наблюдения за их движением только то, что Разумовский сильно толкает меня в левый бок.

«Что?» — поворачиваюсь и смотрю на него.

Наверное, теперь Артур станет начальником сектора. И это, в общем, здорово.

«Онорин зовет», — говорит он.

Смотрю туда, где сидит начальник сектора С, который, продолжая хитро улыбаться, делает мне знак рукой: щелкает указательным пальцем сбоку в том месте, где у человека находятся гланды. Известный жест, означающий призыв к началу веселья. Для меня — к продолжению. Я киваю.

С того момента, как все директора со всеми своими бывшими и нынешними замами покидают сцену и свет снова выключается, начинается развлекательная часть. За нашим столиком нет свободных мест, поэтому Онорин присаживается рядом со мной на один стул. Так и сидим: он, я и бутылка шотландского односолодового вискаря, так что нам втроем вполне уютно.

Виски чистоганом — не мой напиток, даже если это «Хайленд Парк», так что я пью не так много, как Онорин. Делаю глоток за глотком с одним желанием: почувствовать горечь во рту, а не на душе. Всеми рецепторами, расположенными на языке, ощущаю этот вкус алкоголя, и мне становится хорошо. Но тут со сцены раздается голос:

«А сейчас для следующего конкурса мы выберем добровольцев из зала».

Меня охватывает ужас, который заставляет нырнуть под стол вместе со своим стаканом за секунду до того, как включается свет. Отсюда все звучит и видится по-другому. Вот я смотрю на темные брюки Фарбера… его черные ботинки… Это довольно забавно, но становится на самом деле весело, когда ко мне присоединяется Онорин. Как ящерица или недлинная змея, он сползает под стол и садится на пол рядом со мной:

«Привет», — говорит.

В это время край скатерти поднимается, и перед нами оказывается лицо Разумовского. Он смотрит на нас то ли испуганно, то ли восхищенно — разобраться сложно.

«Вы спятили оба?» — задает он весьма оправданный вопрос.

Мы пожимаем плечами и начинаем смеяться. На фоне общего веселья, наше поведение не сильно выделяется, но все же скатерть приводят в движение и на другой стороне стола. К нам заглядывает и Фарбер. Он ничего не спрашивает, только крутит пальцем у виска и… присоединяется.

Мы выпиваем бутылку, следя за тем, как один конкурс сменяется другим. Каждый развлекается так, как хочет, и это мне нравится.

«Почему каждый корпоратив заканчивается тем, — спрашиваю я, — что мы с Вами, Кирилл Витальевич, где-нибудь вместе пьем вискарь?»

«Потому что вы оба крайне социопатичны?» — предполагает Фарбер.

«Звучит неплохо, — отзывается Онорин, хотя я бы социопатом его не назвала, — но ещё не конец. Сползаю-ка я за другой бутылкой».

Он оставляет нас с Фарбером вдвоем. Наедине, под столом под звуки хора из пьяных голосов, который требует появления Снегурочки мы с Робертом сидим и таращимся друг на друга нетрезвыми глазами.

«Поздравляю», — говорю я.

«Благодарю, — отвечает он, — тебя же тоже повысили. Почему Прайс не сказал об этом сегодня? Почему не дал тебе слово?»

«Ну, он знает, что я всё это терпеть не могу. И мне нечего сказать. Вообще говорить у меня получается, наверное, хуже всего остального».

«Да уж», — соглашается Фарбер.

Он смеется, и на щеках появляются эти милейшие ямочки, от которых я с трудом отвожу взгляд, да и то только потому, что Онорина нет уже довольно долго, и нужно узнать, что там наверху происходит. Выглядываю из-под поверхности стола. На сцену как раз поднимается Денис в своей балетной пачке. Меня уже не особенно интересует, чем он там собирается в ней заниматься. Важнее то, что я обнаруживаю Онорина пойманным его собственным подвыпившим замом, который объясняет что-то невероятно, по его мнению, важное и пресекает на корню любую попытку побега.

«У Онорина проблема, — объясняю Фарберу, — он в заложниках у Зарецкого».

«Значит, нужно его спасать?» — предполагает Роберт.

«Да, но мне очень хочется… удалиться по очень важным делам, так что Вам придется заняться его освобождением самому».

«Ну, естественно, — саркастично замечает Фарбер, — собутыльник он твой, а спасать его должен я».

«Так герой же Вы, а не я», — говорю, на корточках пробираясь между стульями.

Глава сорок пять

Ближайший туалет в этом крыле административного здания находится на втором этаже, поэтому я спускаюсь вниз по лестнице, поворачиваю налево. Думаю о Фарбере, потом о Прайсе. И поглощенная мыслями на обратном пути встречаю Эльдара. Чуть не врезаюсь в него на полном ходу.

«Эй, можно сделать это нежнее», — говорит он, обнимая меня за талию.

Поднимаю голову и смотрю прямо в его глаза. Либо мне кажется, либо они действительно изумрудного цвета.

«Так странно да, — говорю, неизвестно к кому обращаясь, — что один взгляд переворачивает всё внутри тебя, а другой оставляет совершенно равнодушной».

Понимаю, что звучу настолько мелодраматично, насколько это вообще возможно, но срабатывает: Эльдар опускает руку. Наверное, ему становится не по себе.

«Ты в порядке?» — спрашивает он, нахмурившись.

«О, более чем!» — отвечаю, и, пользуясь полученной свободой, быстро убегаю.

То, что двигаюсь не туда, куда нужно, понимаю не сразу, а только когда оказываюсь у дверей собственного кабинета. У меня даже ключей от нех нет — они остались в кармане моего пальто, которое Разумовский повесил в свой шкаф перед началом всех этих празднеств.

Прохожу немного дальше, останавливаюсь у входа в кабинет начальника, дергаю ручку вниз и — о, чудо! Оказывается, кто-то забыл закрыть дверь на замок. Захожу внутрь, останавливаюсь возле шкафа, раздумывая над тем, стоит ли мне поехать домой сейчас или лучше подождать остальных. Поворачиваю голову и вижу стол и кресло Фарбера. Свою дверь он тоже не потрудился закрыть, поэтому ничто не мешает мне пройти в кабинет и занять рабочее место Роберта.

Стараюсь принять в нем позу развалившегося кота столь свойственную нашему начальнику. Оказывается, в ней и в самом деле очень удобно находиться. Закрываю глаза. Вспоминаю все моменты, связанные с Фарбером: мои фантастичные посещения его у него дома, встречу в Москве, разговор в машине, а затем — каждый его взгляд. И все представляется мне настолько явным, что я почти не удивляюсь, когда, открыв глаза, обнаруживаю Роберта сидящим напротив меня.

«Ты сбежала, — напоминает он мне, — полагаю, для того, чтобы немного побыть начальником сектора, пока никого нет».

«Вы меня подловили, но вообще это не единственная причина».

Немного подумав, я всё же рассказываю ему о своей встрече с Эльдаром и недвусмысленном намеке. Фарбер выслушивает меня спокойно, а когда я заканчиваю историю, говорит:

«Что ж, тебе в будущем тебе будет полезно заключать такие выгодные союзы».

«Вовсе нет, — выпрямляюсь в кресле, — единственный союз, который имеет значение — тот, который будет заключен между нами. Который образуем Вы и я».

Фарбер встает. Одну руку он засовывает в карман, а другой — прикасается к голове так, как если бы его мучила сильнейшая мигрень. Если она и правда появляется, то у этой головной боли моё имя. Фарбер проводит ладонью по лицу и сдержанно произносит:

«Ты сообщила мне о своем отношении как минимум два раза…»

«Это не имеет значения», — говорю я.

Но Фарбер будто не слышит, он продолжает:

«Если, по-твоему, я сам по себе ничего не значу, то какой тебе нужен союз?»

«Это не имеет значения, — повторяю, поднимаясь со своего места, — то, что я говорила. У нас общие цели, и для того, чтобы их достигать раз за разом, нам нужно эффективно взаимодействовать, а мы даже не разговариваем толком».

Отойдя на пару шагов назад, Фарбер хмурится.

«Ты вообще слышишь, что ты говоришь? Эффективно взаимодействовать — это вообще что значит? Сначала ты говоришь, что я тебе вовсе не нужен, потом, в Москве, утверждаешь, что я тебя недостоин, а после этого ты выпрашиваешь для меня повышения у Прайса так, как будто сам бы я никогда не получил его. Теперь же выясняется, что всех очень важно наше взаимодействие! Так что сейчас совсем не понимаю, что ты несешь!»

Последнюю фразу Фарбер выкрикивает во весь голос, и я искренне радуюсь, что мы сейчас наедине. Вдвоем во всем секторе. Роберта не должны видеть таким. И мне, с одной стороны, лестно, что его чувства ко мне стали причиной того, что сейчас он в таком состоянии. С другой же стороны, в Роберте мне всегда нравилось именно то, что он излучает уверенность. Я чувствовала себя спокойно в его обществе, как в пуленепробиваемом танке даже на поле боя, и это ощущение не покидает меня даже сейчас.

Подхожу ближе и прикасаюсь рукой к щеке Фарбера. Она горячая, просто огненная, если сравнивать с моей ладонью.

«Роберт, успокойся, — я впервые обращаюсь к нему на «ты», — мы просто разговариваем. Тебе не нужно мне ничего доказывать. Я не отрицаю твоих обвинений, кроме одного: я не говорила тебе в Москве, что ты недостоин меня. Конечно же, я имела в виду, что я тебя недостойна. Для меня это было очевидно. А теперь, пожалуйста, успокойся».

Не только слышу, но и чувствую, как Роберт несколько раз глубоко вздыхает.

«Продолжай!» — говорит он уже совершенно ровным голосом.

«Я просто не хотела оставлять на твоей жизни хоть какой-либо след, потому что все, к чему я прикасаюсь, превращается в развалины так или иначе. Но я никогда не желала, чтобы ты страдал, правда, полагала, что вы с Вероникой помиритесь, и все будет здорово, как раньше, как и должно быть у такого человека, как ты. А здесь всё и так слишком сложно и без того, что происходит между нами…»

Фарбер отводит взгляд в сторону, затем убирает мою руку со своего лица и произносит:

«Знаешь, больше всего меня бесит, когда кто-то пытается навязать мне свою точку зрения. Но тебе ведь удалось даже не это. Ты вообще расписала всю мою жизнь, разложила в ней все по полочкам, решила, кем мне быть, с кем мне быть и даже где быть. Так, как тебе нравится. И я скажу тебе следующее: к черту тебя!»

Если по мере того, как я слушала слова Фарбера, внутри меня все холодело, то теперь и вовсе оборвалось. В своем желании сделать как лучше, я упустила момент, когда стала диктатором. Что бы он ни сказал сейчас — я это заслужила.

«К черту тебя и твои желания!» — повторяет Роберт, и я жду, что он развернется и уйдет, потому что обычно люди после этих слов поступают как-то так.

Но Фарбер не обычный человек, поэтому он говорит ещё раз:

«К черту тебя!»

И, наконец, происходит то, что, наверное, могло бы произносит уже несколько десятков раз — он меня целует. Это вовсе не тот случай, когда подобное происходит со злости, которая перерастает в страсть. Скорее, маневр был тщательно продуман.

Фарбер легко поднимает меня в воздух, и я обвиваю его талию ногами. Слышу, что со стола падают какие-то вещи, но больше меня волнует то, что я наконец-то могу запустить пальцы в его волосы. Они оказываются приятными на ощупь. Роберт осторожно сажает меня на стол, не переставая целовать. Ощущаю его теплое и сбивающееся дыхание, чувствую слабый запах виски. Ещё одно движение — и я уже лежу на столе.

Но вдруг Фарбер останавливается. Открываю глаза и вижу его улыбающееся лицо.

«Ты права, — говорит он, — сейчас это всё только больше усложнит. Дождемся момента, когда будет проще».

Он помогает мне подняться. Голова идет кругом, и я не уверена, что приду в себя в скором времени. Иду к шкафу, достаю оттуда куртку, надеваю её.

«Будет тебе твой союз», — слышу вместо прощания.

Глава сорок шесть

Тридцатого, в последний день моего нахождения на своей прежней должности, мы сдали всё подчистую. Невостребованными остались только совсем старые кольца от подшипников, которые давно никому не нужны. Склад же на упаковке после нашего с Фарбером посещения и вовсе принял вид разграбленного банка: кое-где валяются обрывки бумаги — оторвавшиеся кусочки от наружных паспортов — а в остальном — шаром покати.

Так что тридцать первого мы приходим на работу только для составления итоговых отчетов. Плюс ко всему нам с Фарбером нужно передать дела. Вот здесь и кроется самое неприятное. В общем-то, я и остаюсь после того, как все документы готовы, только затем, чтобы попытаться уговорить Разумовского занять кресло начальника сектора. Кажется, Фарбер уже смирился с тем, что этот пост займет его второй зам, а я нет. Шафров не то чтобы мне никогда не нравился, но с Артуром его не сравнить.

Посоветовавшись с Приваловым, мы решили, что вместо себя я оставлю Викторию. Она молода, но не настолько, чтобы в ближайшее время уйти в декрет. Вряд ли она вообще туда пойдет в третий раз. Кроме того, у неё большой опыт работы не только в нашем секторе, что в принципе и определило выбор. Считаю, что совершенно необходимо понимать весь процесс в целом, а не какие-то отдельные его части. С подобными знаниями вероятность допущения ошибки минимальна.

Шафров и Сааров в роли нового зама по техчасти — один бог знает, что из этого получится! После заполнения годовых отчетов и сверки результатов, распечатываю данные на десяти листах. В мой кабинет заходит Фарбер. Выглядит он сегодня праздничнее обыкновенного: светло-серая атласная рубашка и темно-серые брюки — наряд, в котором ещё вчера я не смогла бы его себе даже представить. Фарбер заглядывает во все собранные мною коробки с вещами для переезда в новый кабинет.

«Я тоже уже все собрал, — говорит он, — не думал, что за несколько месяцев успею обжиться сколькими вещами. Но ты, безусловно, превзошла мои достижения раз в десять».

Действительно, коробок набралось больше, чем я смогла бы унести зараз, даже будь у меня восемь рук вместо двух. Если никто не поможет, придется возвращаться в этот кабинет ещё не единожды. Достаю из принтера напечатанные документы и отдаю их Фарберу:

«Подпишите, пожалуйста».

Он послушно берет в руки ещё теплые листы бумаги, садится за стол и подписывает в нижней части каждой страницы в строго отведенном для этого месте. Меня всегда радовало заполнение официальной документации именно тем, что там все учтено и имеет границы. Подпись — здесь, дата — здесь. Все четко и нет необходимости принимать какие-то решения, что-то выдумывать.

Но эта определенность заканчивается в тот момент, когда Фарбер откладывает ручку в сторону и поднимает свой взгляд на меня. Не имею ни малейшего представления, что и как мне теперь ему говорить. Мы вроде как стали ближе, но и отдалились одновременно. Совершенно непонятно, чего же сейчас Роберт от меня ожидает.

«Думаю, нам всем будет лучше собраться в загородном доме сегодня. Ты ведь не возражаешь? Или у тебя есть другие планы?»

«Меня Алла пригласила в тайм-кафе. Там будет ее новый парень, и она хочет нас познакомить».

«А Тышлер в курсе?» — спрашивает Роберт, чуть нахмурившись.

Я фыркаю.

«Будто кого-то интересует мнение этого придурка. Уже нет».

В кабинете становится так тихо, что слышно как за соседней стенкой Сааров предлагает в будущем кабинете Шафрова поставить отдельный шкаф, потому что им в одном всем вместе тесно.

«Его вообще давно пора уволить, — ворчит Фарбер недовольно, и его слова явно касаются ведущего инженера, — а с этими перестановками он ещё и повышение получит».

«Мне нравилось с вами работать. Со всеми. Если бы я могла выбирать состав того кабинета, то я бы ничего не поменяла. Каждый находился на лучшем для себя месте».

«Сама все испортила, — напоминает Фарбер, — ты, Ксения, из тех людей, которым всегда стоит быть настороже в отношении своих желаний».

«Я рассчитывала на Разумовского, — пожимаю плечами, — а Вы воспитали его неблагодарным мальчиком».

Фарбер, сделав несколько оборотов на стуле, смеется, останавливается, садится прямо и спрашивает:

«Я что так сильно похож на няньку?»

«Не сильно, но что-то есть».

Фарбер щурится, изображая злость, и я спрашиваю:

«Вы ожидали, что я приеду к брату, поэтому злитесь?»

«Я всегда злюсь на тебя, — признается он, — меня злит то, что ты почти всегда права, а если ты ошибаешься, меня и это выводит из себя. Ужасно раздражает, что я от тебя завишу и бесит неимоверно, что тебе об этой зависимости прекрасно известно, потому что приходится быть начеку — следить за тем, чтобы ты не начала пользоваться своим положением».

Его слова звучат как строчки знакомого, но давно забытого белого стихотворения. В ответ я лукаво улыбаюсь, заявляя:

«Да, это и впрямь сложно и… очень на меня похоже».

Фарбер довольно хмыкает. Теперь мы сидим и пялимся друг на друга, как будто у нас тут проходит финал чемпионата мира по игре «Кто кого пересмотрит».

«Ладно, — Фарбер поднимается, — нужно ещё в магазин съездить. Если ты вдруг и впрямь надумаешь не являться домой на Новый Год, то заранее с наступающим!»

«И Вас с наступающим, Роберт!», — отвечаю я и наблюдаю, как носитель этого красивейшего имени вздрагивает, словно его током шибануло.

Ага, пусть побудет теперь в моей шкуре. Застывает в дверях, поворачивается. Наверное, всякая девушка может сказать, что есть на свете парень, у которого взгляд «такой особенный», и я теперь готова поверить любой из них.

Появление Данилы на пороге, однако, заставляет нас обоих вернуться на завод, в тридцать первое декабря в мой кабинет, из которого мне предстоит в ближайшем времени переехать.

Данила смотрит на нас, подозрительно прищурившись:

«Я пришел с коробками помочь», — напоминает он.

«Что по бухгалтерии за год?» — интересуется Фарбер.

«Идеально, — оживляется парень, он выглядит и впрямь гордым, — рекордные показатели по прибыли. То, что не удалось сэкономить на закупках, компенсировалось за счет снижения количество бракованной продукции. Прежде всего, кстати, в вашем секторе. Согласно отчетам, вы работаете с самыми низкими показателями за последние лет десять. Что ж браво!»

Данила пожимает Фарберу руку, тот выглядит смущенным. А моё ощущение приближающихся неприятностей только усиливается. Из-за этих показателей теперь все захотят получить полный контроль над курицей, несущей золотые яйца. Алчные и бесполезные дядьки из Управляющей Компании, как пить дать, сметут всех и вся на своем пути ради получения прибыли.

«Надеюсь, что Вы, Роберт, будете помогать господину Шафрову удерживать производство в Вашем секторе на должном уровне», — добавляет Данила.

Удивляюсь тому, сколько в нём энтузиазма. Вчера он ушел с завода около одиннадцати вечера, а сегодня явился спозаранку, закончил заполнять свои бумаги, и тут же примчался помогать мне с коробками, хотя я не просила, только упомянула вскользь.

«Я тоже могу помочь», — заявляет Фарбер, когда Данила берет первую порцию вещей в руки.

Соглашаюсь, потому что на часах уже перевалило за полдень, а это значит, что до Нового года остается меньше двенадцати часов, а мне ещё нужно поспать, одеться, накраситься и всякое такое. Учитывая то, что мой новый кабинет находится в другой части завода, разумеется, втроем мы сможем покончить с переездом гораздо быстрее.

Мужчины берут по две коробки, я — одну, и мы выходим в коридор. Он тянется вперед, заканчиваясь воротами, ведущими на улицу. В секторе тихо и темно, как будто жизнь здесь замерла. Рабочие на производственном участке сегодня не работают, только ИТР и несколько человек на упаковке. Из моих контролеров только двое — Инга и Виктория, которая готовится к вступлению в новую должность.

Именно потому, что почти никто не работает, меня удивляет, что мимо нас проходят сразу четверо рабочих: слесаря и электрики из нашего Сектора и сектора С. Все они еле слышно здороваются с Фарбером, тот делает вид, что вовсе их не замечает, хотя, конечно, прекрасно видит, потому что Рустам чуть ли не обтирается об него, когда проходит мимо. В том, как Роберт с коробками в руках отворачивается от этих парней, распускающих про него грязные слухи, есть что-то невероятно привлекательное. Он нравится мне таким, высокомерным и гордым, потому что так я, наверное, чувствую собственную элитарность. Думаю, если бы он был дружелюбным и любезным, как Данила, например, то я никогда бы не смогла почувствовать к нему того, что чувствую сейчас.

«Никто не работает, что тут делают эти бездельники? — решаюсь спросить я. — У них дома чай закончился?»

Фарбер ухмыляется. Видимо, его представления об этих людях совпадают с моими.

«Шафров позвал наших, чтобы проверили электричество. Мы же тут не появимся дней пять. Кстати, шестого на работу, ты в курсе? Ещё они график дежурства устанавливают вроде».

Уже шестого работать. На новой должности. Эта непонятная и не вполне осознанная ответственность. И нервозность, связанная с неуверенностью в собственной компетентности и силе.

«Только не паникуй, — говорит Фарбер, наверное, прочитав что-то на моем лице, — никто не годится для этой работы лучше. Если не тебе, то никому такое не под силу. А ведь это даже не директорская должность, напомню».

Это напоминает мне о том, что ему самому предстоит окунуться в более серьезное дело, хотя он-то точно к такому не готов. То есть Фарбер думает, что не готов, но на деле, сравнивать его и меня невозможно: я уступлю по всем параметрам. Теперь я даже опытнее не кажусь, несмотря на то, что работаю здесь значительно дольше.

А вот и мой новый кабинет. Он меньше, но зато окно с видом на Волгу. Теперь для того, чтобы любоваться снегопадом, мне не нужно будет ходить к директору на посиделки. Внезапно я задумываюсь над тем, какие отношения теперь установятся между нами. Прайс достаточно долго был самого высокого мнения на мой счет, а сидя здесь, в этом кожаном кресле, я могу всего за пару недель его разочаровать. С тоской окидываю кабинет взглядом и говорю:

«Спасибо, что помогли. Остальное — потом».

«Да? — отзывается Данила. — Тогда я поеду домой. Встретимся в «Гараже».

Он уходит, я выхожу из кабинета и закрываю дверь на ключ.

«В гараже?» — переспрашивает Фарбер.

«Да, это название тайм-кафе», — уточняю.

Мы медленно бредем обратно, хотя я собиралась поторопиться. Фарбер ещё раз спрашивает, почему я не хочу быть с братом в Новый год, хотя подразумевает в вопросе себя, а я ещё раз отвечаю, что обещала подруге, что познакомлюсь с её парнем сегодня, потому что это важно для неё.

Глава сорок семь

В коридоре я слышу мужской голос и шелест целлофана. Алла отвечает, что мы уже почти собрались, хотя я-то сама готова уже давно, и чуть меньше часа сижу здесь в ожидании. А вот ей предстоит ещё как минимум надеть колготки и сапоги. Это в том случае, если подруга не решит разыскать какие-нибудь винтажные сережки в недрах своей кладовой. Наконец, дверь в гостиную, в которой я сижу, открывается, и туда заходит молодой мужчина. Из-за его спины показывается улыбающаяся Алла с букетом герберов, розовых, как часть моего розово-черного платья. Не то чтобы я вспомнила 2007 год — хотя вся его прелесть оставила в моей душе неизгладимое впечатление — и надела наряд эмокида. Нет, это скорее приглушенный, бледно-розовый цвет, который неплохо сочетается с черным. Во всяком случае, в магазине мне так показалось.

«Это моя лучшая, читай: единственная, подруга — Ксения, — представляет меня Алла своему поклоннику, — Ксения, это Мирослав».

«Какое красивое имя», — говорю я, пожимая теплую мужскую ладонь.

На самом же деле в этот момент передо мной почему-то возник образ Мирослава Клозе, а это, пожалуй, один из немногих несимпатичных мне футболистов в моей любимой сборной Германии. Хотя внешне парень Аллы на того Мирослава похож не сильно: высокий брюнет, глаза карие, телосложение среднее, спортивное. Издалека вполне можно перепутать его с Тышлером, но это ведь ни о чем не говорит, правда?

«Можно на «ты», — произносит Мирослав, — у нас, может быть, присутствует некоторая разница в возрасте, но мы ведь с сегодняшнего дня не чужие друг другу люди».

Алла не выдерживает и прыскает со смеху, и её парень смущается от ощущения того, что он сказал что-то чересчур напыщенное. Несмотря на то что так оно, в общем, и есть, я всё же спешу заверить, что насмешка была предназначена только мне.

Однако я не считаю нужным рассказывать, что всего за час до прихода Мирослава, мне звонил бывший начальник нашего сектора под благовидным предлогом, и моей лучшей, из двух имеющихся, подруг показалось очень забавным, что я обращаюсь к нему на «Вы». Особенно после всего, что между нами произошло. В объяснения я пускаться отказываюсь, потому что они могут занести меня куда угодно, и ограничиваюсь таким ответом:

«Работа отнимает большую часть моего времени, поэтому моя социальная жизнь практически сведена к нулю. В деловой обстановке же я предпочитаю обращаться уважительно и к начальству, и к подчиненным. Я попробую строить свою речь иначе, но если вдруг собьюсь, не стоит считать это пренебрежением к твоей просьбе, Мирослав, а только лишь данью привычке».

«О, я бы даже не подумал предположить что-то такое», — отвечает гость Аллы.

По выражению его лица понимаю, что он слегка заблудился в моих витиеватых выражениях, и решаю говорить сегодня как можно меньше.

Улыбающаяся и счастливая Алла, какой я ее уже не видела пару лет, скрывается в комнате, чтобы завершить сборы, и мы с Мирославом остаемся наедине. Естественно, я подозревала, что это произойдет рано или поздно, и разработала некий план, по которому смогу общаться с парнем своей подруги, а именно: говорить с ним так, как будто он — мой новый коллега. Если представить все таким образом, общение должно протекать просто.

«Чем занимаешься?» — спрашиваю для начала.

«Я работаю на нефтеперерабатывающем заводе в конструкторском бюро. Строго говоря, я начальник там», — Мирослав улыбается, отвечая.

Предполагаю, кем работаю я, ему известно. Какое счастье! Будь он менеджером по продажам, боюсь, надолго моего воодушевления на действия по плану, не хватило бы.

«Совершенствуете там старые механизмы для переработки?» — уточняю.

«Или создаем новые. Как получится».

Впечатляет. Мало того что такая работа чрезвычайно важна, так ещё и есть простор для творчества.

«Какой же уровень отходов? А объемы снизились с учетом падения цен на нефть? А с качеством теперь как обстоят дела? Провоцирует ли снижение стоимости барреля ухудшение качества?»

Сыплю вопросы один за другим, чем привожу Мирослава в замешательство, но очень скоро он будто вспоминает что-то и усмехается:

«Ты точно такая, какой тебя описывала Алла, но, должен признаться, я сначала ей не поверил, когда она сказала, что тебя, возможно, придется уводить в сторону от разговоров о производстве. Это удивительно».

«Тебе не нравится твоя работа?»

«Нет, — Мирослав активно качает головой, — дело не в этом. В принципе я доволен тем, чем занимаюсь, но не настолько фанатично отношусь к нефтепеработке, чтобы обсуждать её в деталях в новогоднюю ночь».

«Понятно».

«Так что позволь мне исполнить просьбу своей девушки и увести нас всех в другую сторону. Расскажи мне, например, кто будет присутствовать в кафе из ваших с Аллой друзей».

Принимаюсь смеяться, и долго не могу остановиться, чтобы ответить.

«С возвращением! — говорю, немного успокоившись. — Тебе не удалось сдвинуть меня с этой точки, поскольку все, кто будут в кафе — мои коллеги».

«Серьезно? — Мирослав и впрямь выглядит удивленным. — Но Алла ведь не работает с тобой, просто удивительно, что благодаря тебе она так сблизилась с ними!»

Мне остается только догадываться, что Алла рассказала ему о своем прошлом, а о чем предпочла умолчать. Благодаря мне, ага, как же! К счастью, в этот момент сама Алла возвращается, и теперь в случае возникновения у Мирослава интереса к составу гостей, ей придется объяснять всё самой.

Оказывается, нас у подъезда уже ожидает такси. Мирослав не стал отпускать машину, на которой приехал. По мне, так этот жест характеризует его как не скупого человека. Уже неплохо.

Пока мы спускаемся, я не могу удержаться и не провести параллель с тем, каким было моё первое впечатление при встрече с Тышлером. Пожалуй, он понравился мне тогда, почти семь лет назад, даже больше, чем сейчас Мирослав. Я видела красивого голубоглазого брюнета, который бы в жизни не отказался разговаривать о работе. Мы обе возлагали на него огромные надежды, каждая — свои, но ничьи он не оправдал.

Сажусь в синий «Пежо», и мне вспоминаются наши с Тышлером общие приколы, фразы, которые мы заканчивали друг за друга. Долгое время мы общались только намеками, чтобы не посвящать других в суть нашего разговора. И так происходило ровно до того момента, как однажды я перестала его понимать.

Это случилось вдруг, за несколько месяцев до развода с Аллой. Однажды я, идя на обед, увидела, как Тышлер разговаривает с рабочим на повышенных тонах. Он материл его с головы до ног. Я громко поздоровалась, чтобы сообщить о своем присутствии, но никто не удостоил меня внимания. Тышлер продолжил с помощью изощренных матерных выражений доказывать токарю, насколько крут. Рядом с ним тогда стояла Сабина, но я не придала этому значения. Несколько дней я старалась оправдать или хотя бы объяснить произошедшее, но не смогла.

Вскоре начали ходить слухи о романе, о которых я тоже не знала, что и думать. Затем случилось ещё многое конкретно между мной и Эдмундом, и в тот момент, когда я уходила из сепараторного сектора, во мне не осталось никаких теплых чувств по отношению к этому человеку. В связи с этим ещё более удивительным теперь выглядит то, что я вспоминаю о нем сейчас.

«Я знаю, о чем ты думаешь», — заявляет мне Алла, когда мы уже сидим вдвоем на заднем сидении.

Она говорит шепотом, но все же я сомневаюсь, что Мирослав на переднем сидении нас не слышит, поэтому не собираюсь произносить ничего определенного.

«Ты теперь мысли читаешь», — пытаюсь отшутиться.

«Скорее, лица. Твоё, знакомое мне так хорошо, уж точно могу прочесть».

«Извини, я не должна была. И не знаю, почему так произошло».

Алла молча кивает, она выглядит уже не столь радостной, какой казалась всего пять минут назад. Вечно я все порчу, хотя даже не стараюсь. Мало того что говорю всё не то, теперь ещё и думаю слишком громко и отчетливо.

«Я два года задавалась вопросом, почему так произошло, тогда как ты — сегодня первый раз. Получила ли ты ответ?»

«Нет», — отвечаю я, рассматривая затылок Мирослава и гадая, подозревает ли он, о чем ведется речь за его спиной?

«Тогда я прошу тебя оставить эту тему раз и навсегда. Ладно?»

«Ладно».

За окном идет снег — лучшее, что может произойти в новогоднюю ночь. Наш город весь украшен разноцветными огнями и лампочками. Их свет отражается в окнах домов напротив и на снегу, из-за чего возникает ощущение, что огоньков даже больше, чем есть на самом деле. Весь наш путь усыпан разноцветными отражениями.

«Почему ты не пригласила его?» — врывается в мои мысли Алла.

Она не называет Фарбера по имени не из-за неуважения, а потому что это просто ни к чему.

«Все сложно», — отвечаю я.

«Эта фраза для обозначения семейного положения, а не для ответа на вопрос, почему ты отказалась провести праздничный вечер с единственным, с кем хотела бы его провести».

«Ты сама меня попросила! — напоминаю чуть ли не с возмущением. — Сказала, что хочешь, чтобы я приехала и…»

«Я отчетливо помню, что я говорила, но я не сомневалась, что ты предложишь ему отпраздновать с нами. В конце концов, там и его знакомые будут».

«Все сложно», — повторяю я, и Алла раздраженно щелкает языком.

Вероятно, она бы продолжила свою пытку, но мы подъезжаем к конечной цели. Тайм-кафе находится в старой части нашего города. Так, прогуливаясь, по одной из центральных улиц, можно свернуть во двор и оказаться у дверей небольшого здания, которое по виду действительно напоминает гараж.

На входе нас встречает Дед Мороз, рядом с которым уже стоит подвыпивший Данила, и стремится ухватиться за пышную бороду, чтобы узнать, что за лицо скрывается под ней.

«Это выступление Дениса — нашего коллеги — в балетной пачке на корпоративе оказало на Данилу такое действие, — объясняю Алле и её парню. — Данила, отвлекись, пожалуйста, на минутку!» — прошу я, и он действительно переводит взгляд на нас.

Представляю мужчин друг другу. Мирослав выглядит слегка шокированным, и я его понимаю. Мы проходим дальше сквозь толпу. Да, народу сегодня набралось порядочно. Меня замечает администратор, он кричит:

«Ваши в десятом», — имея в виду номер комнаты, в котором расположилась наша компания.

Надеюсь, у них много шампанского. Сегодня мне хочется основательно напиться. Вот и дверь под номером десять. Кьюсак режется в приставку с программистами Валерой и Павлом. Один из Тышлеровских мастеров — Юрочка — машет мне рукой с подоконника. Девушка, сидя на диванах, играют в настольную игру типа «Монополии». Непонятно, кто говорит, но гул стоит ужасный. Мне приходится разуться, залезть на стол и громко похлопать в ладоши.

«Внимание, господа, — говорю я, — во-первых, здравствуйте тем, кого я не имела удовольствия сегодня видеть. Во-вторых, чтобы быстрее покончить со всем этим, поздравляю вас с Новым годом и желаю успехов, прежде всего, на профессиональном поприще, ну, и на личном, наверное, тоже».

Все смеются, и я слышу, как кто-то из девчонок заявляет, что от меня не стоило ничего другого ожидать. Впрочем, замечание звучит вовсе не как укор, а как комплимент, поэтому я продолжаю:

«И позвольте представить вам спутника Аллы. Она бы сделала это сама, но у неё не хватает смелости, как у меня, залезть на стол, чтобы привлечь ваше внимание. Так вот, мужчина с чудесным редким именем Мирослав!»

«Как Клозе, — произносит Денис, — я как раз за него играю».

Все парни отрываются от своего занятия, чтобы пожать новому знакомому руку, а я ищу шампанское. Нахожу пять бутылок. И это неплохо, учитывая состояние Данилы. Кью открывает для меня бутылку. Наливаю всем присутствующим шампанского в приготовленные пластиковые стаканчики.

«Проводим год ушедший», — объявляет Мирослав, хотя и так понятно, за что мы пьем.

Стаканчики глухо ударяются друг о друга. На часах уже десять часов, а я только начала пить. Это совсем на меня не похоже. Рада, что Денис присоединился к нам в этом году, что удалось избавить его от разрушительного влияния, которое, возможно, мог бы оказать на него Тышлер. Шампанское приятно обволакивает небо и язык. Унести куда-то в бесконечность и оставить там на несколько мгновений — это то, что с нами делает брют. По внутренностям распространяется его специфическая кислота.

Мои предположения, к счастью, подтверждаются, и уже после третьей порции игристого все заметно оживляются. Наступает пора настоящего веселья без той скованности, что существует между людьми, плохо знакомыми с особенностями друг друга. Алкоголь сводит ее на нет. И разговоры теперь становятся более живыми и увлекательными, шутки — острее, замечания — точнее и откровеннее.

В какой-то момент мы дорастаем до решения перебраться в общий зал, что тут же и делаем всей толпой. Наверное, это и есть дух единения или как он там называется. Выйдя из нашей отдельной комнатки, я врезаюсь в незнакомого полного молодого человека. Прошу прощения. Он улыбается, но я, не задерживаясь, иду дальше. Народу порядочно даже в коридоре, и приходится буквально проталкивать себя вперед. У входа в общий зал я вижу знакомое лицо. Не сразу вспоминаю, где я его уже видела. А когда узнаю, то думаю, что лучше бы и не узнавала.

«Вероника», — выдыхаю я, и она оборачивается на звук своего имени.

С того времени, когда мы видели друг друга первый и последний раз, прошло уже месяца четыре, и Вероника очень изменилась. Она отрастила челку, которую сейчас заколола набок, открывая лоб. Я и забыла, насколько они с Фарбером похожи, а теперь, наблюдая эту схожесть заново, начинаю мучительно размышлять, что же послужило причиной их расставания.

Меньше всего на свете мне хочется быть этой самой причиной, но по тому, каким взглядом встречает меня Вероника, я понимаю, что для неё такое столкновение не входит в разряд приятных событий. На ней зеленое платье и комплект золотых украшений, так что она немного напоминает новогоднюю елку.

«Привет, — Вероника здоровается первой, затем быстро заглядывает мне за спину, внимательно смотрит по сторонам, — вот это встреча, да?»

Голова начинает кружиться от выпитого алкоголя. Возникает ощущение, что если я заговорю, то меня непременно вырвет. Поэтому просто молча киваю. Убедившись, что Фарбер не прячется где-то за моей спиной, Вероника окидывает меня взглядом и говорит:

«Красивое платье».

Тут мне приходится собраться с силами и выдавить из себя:

«Ты тоже хорошо выглядишь».

Но после этого, держась за стену коридора, начинаю медленно сползать вниз, пока не оказываюсь сидящей на полу. Любопытные взгляды направлены в мою сторону, но никто не интересуется, что же собственно происходит. Никто, кроме Вероники, которая подбегает ко мне, наклоняется и спрашивает:

«Тебе плохо?»

«Голова кружится», — признаюсь я.

«Выпила лишнего?»

«Не больше, чем обыкновенно».

«Тогда, возможно, это из-за духоты. Здесь ужасно много народа. Пойдем на улицу выйдем».

Пока Вероника помогает мне спуститься по довольно большой лестнице, я вспоминаю, что всего два или три дня назад в разговоре о Фарбере сказала Яне:

«Мне нравится его девушка. Она вроде хорошая и умная».

На это подруга ответила мне:

«Не может быть в ней ничего хорошее. Она должна быть для тебя последней тварью, если ты хочешь получить его!»

Но я так не могу. Вероника явно лучше многих моих знакомых. От неё исходит какая-то невероятно сила, почти как у Фарбера. И моё отношение можно счесть ещё более странным, если учитывать то, что все знакомые Владлена не нравились мне по самому определению. Всякая его подруга вызывала во мне жуткую неприязнь и нервные содрогания. Все внутри противилось общению с каждой девушкой из той компании, хотя ни одну из них с ним не связывали романтические отношения. Но любая, связанная с Робертом, мне нравится. Не только его сестра, которая сперва показалась мне особой с неимоверными запросами, а с течением времени завоевала моё расположение, но и бывшая девушка, талантливая, великодушная и доброжелательная, не вызывает в моем организме никакого отторжения. Убеждаюсь в этом, когда на улице на свежем воздухе мне становится гораздо лучше, а Вероника вовсе не торопится уходить.

«Извини, — говорю, отдышавшись, — я не хотела, чтобы так получилось, не стремилась к этому».

Вероника поджимает губы, потом, махнув рукой, несколько раздраженно бросает:

«Да знаю я».

Она садится рядом со мной на ступеньки. Не знаю, как Вероника, а я без верхней одежды, как ни странно, не мерзну. Тошнота проходит, но мы продолжаем сидеть и не мерзнуть. Наверное, это выглядит странно. Да это и есть странно, честно говоря.

«У меня все нормально, не волнуйся. Ну, если ты, конечно, волнуешься», — говорит она, смеясь.

Ее веселье заразительно, и я тоже улыбаюсь, и это тоже сбивает с толку. Пытаюсь представить себя на месте Вероники и не могу: вряд ли бы однажды кто-нибудь увидел меня, сидящей на лестнице с новой девушкой Владлена и интересующейся её самочувствием. Когда рассказываю о своих мыслях нечаянной собеседнице, она задорно пожимает плечами и предполагает:

«Ну, бьюсь об заклад, у тебя есть другие достоинства».

Не знаю, как насчет достоинств, а вот подняться на ноги, не пошатнувшись, получается неплохо.

«Ты решила пойти доплясать?» — предполагает Вероника, обхватив себя руками.

Она явно начала подмерзать, но почему-то стойко выносит неудобства, чтобы не смущать меня. Но это действует как раз наоборот, и я готова провалиться в землю от стыда.

«Пойдем быстрее, — говорю, — потом я, наверное, поеду домой».

Мы заходим обратно в тайм-кафе. Кажется, музыка стала играть громче. У меня возникает желание сказать Веронике, что мы с Фарбером не вместе, и у неё есть шанс все вернуть, но кричать об этом во все горло, чтобы оказаться услышанной, вовсе не хочется. Так что я просто говорю:

«С Новым годом!»

«С Новым годом!» — отвечает Вероника.

Тут появляется темноволосый молодой человек в клетчатой рубашке. Он подходит к Веронике и говорит:

«А, вот ты где! Я везде тебя ищу».

Машу рукой, прощаясь, и выхожу на улицу. Мне до сих пор не верится в то, что наша с Вероникой встреча прошла так просто только что общалась с кем-то подобным Веронике. Пишу смс Алле о том, что ушла, а сама не имею ни малейшего представления о том, как буду добираться домой.

Глава сорок восемь

Главная улица города сегодня выглядит как длинный светящийся проход, выстланный белой ковровой дорожкой. Обычно снег здесь быстро убирается дворниками. Но сегодня новогодняя ночь, и все они уже дома — справляют праздник в кругу семьи. Мне отчетливо рисуется перед глазами эта картина: двое взрослых людей, пара детишек садится за круглый стол, уставленный салатами в стеклянных вазах.

Вряд ли дворники очень шикуют в обычные дни, но Новый Год — это повод потратиться, купить фрукты, шампанское, может быть, даже красную рыбу. Вдруг мне начинает мерещиться запах сельди под шубой, и я начинаю подозревать, что проголодалась. Достаю телефон из кармана, смотрю на экран: время уже одиннадцатый час, а я стою посреди улицы, мимо быстро пробегают редкие прохожие. Можно вернуться в «Гараж», но я почему-то сразу отметаю эту мысль. Иду в сторону центральной городской площади. В этом году елку там нарядили какую-то нелепую, слишком геометрически правильную, а потому выглядящую неестественно. Иду туда просто для того, чтобы быть где-то, быть причастной к празднику, который вот-вот настанет.

Звонит телефон. Это Давид. Долго думаю, брать или не брать. Слишком долго для любящей сестры. Наконец, отвечаю.

«Что-то у тебя там неожиданно тихо. Ты уже напилась и уединилась в дамской комнате?» — предполагает брат.

Сам-то он явно уже пригубил и не раз. Давид пьянеет медленно, но резко. Иногда достаточно пары глотков того же шампанского, чтобы перевести его из состояния «под шафе» в то, которое можно назвать «в кашу». Или как-нибудь более грубо.

«Я на улице, — говорю, — как у вас там всё проходит?»

«Звоню поздравить тебя, детка. Уверен, ближе к полуночи дозвониться вряд ли удастся, так как будет слишком много желающий, а ты должна знать, как я горжусь тем, что ты моя сестра».

Он замолкает, а я замечаю, что улыбаюсь, глядя в пустоту. В конце улицы, по которой я иду, поднимается ветер, и в воздухе образуется снежный вихрь. Снежинки совершают свой безумный хаотичный танец.

«Учитывая, что ты сейчас в доме с двумя десятками ружей и винтовок, я, пожалуй, тоже скажу, что очень горжусь тобой. Даже добавлю, что мне повезло заполучить себе такого брата…»

«С внушительной коллекцией огнестрелки, — смеясь, добавляет Давид, — просто на всякий случай».

«Да, так и есть!»

«Точно не приедешь? Хочу смотреть «Иронию судьбы» вместе. Не будет никакой праздничной атмосферы, если ты не сядешь вот здесь, перед телевизором, завернутая мною в плед…»

Не в силах больше слушать его я начинаю всхлипывать. Если бы сейчас здесь собралась группа психологов, сомневаюсь, что хоть один из них смог бы внятно объяснить мне самой и окружающим, что происходит. Не понимает этого и мой брат.

«Что случилось?» — спрашивает он встревожено.

«Хочу домой», — снова всхлипываю.

«Если хочешь, значит, я за тобой сейчас приеду. Ты только не реви. В этом году и так мало снега, а ты его растопишь своими горючими слезами».

«Ты не сядешь за руль», — говорю я как можно более уверенно, чтобы это некто звучало, как предположение.

«К нам едет Руслан, он трезв. Я его разверну и отправлю за тобой. Ты только никуда не девайся».

Он отключается, чтобы быстрее вызвонить Руслана. Если честно, если бы у меня были хоть какие-то параноидальные наклонности, то из всех друзей моего брата в жизни бы не села в машину именно к этому парню. Он внушает мне наибольшие опасения.

Возвращаюсь ко входу в кафе, по пути, завернув в алкомаркет, где приобретаю бутылку игристого. С ней всяко интереснее. Открывать бутылку я научилась ещё в школе, быстрее своих парней-одноклассников, так как всегда обожала этот напиток. Без особого труда и сейчас проделываю несложную, но довольно шумную операцию. Делаю глоток прямо из горла. Настоящий брют. Все вкусовые рецепторы сводит судорогой от кислоты. Шикарно. Праздник начался.

Руслан застает меня на полбутылки. Он подходит ко мне так тихо, что я его не сразу замечаю. Точно стоит его бояться. Смотрит на меня чуть ли не с восхищением:

«Ну, ты даешь!» — говорит голосом скандинавского героя мультика «Металапокалипсис».

А вот почему я все-таки доверяю Руслану — нас многое связывает. Например, отрочество с саундреком из песен российских рок-групп, школьный двор с нескончаемым потоком сплетен и вот мультик с брутальными героями — музыкантами, играющими блэк-метал.

Мы подходим к его серебристой «четырке», садимся. Пока Руслан следит за дорогой, рассматриваю его без тени смущения, попивая волшебный напиток из бутылочки. Давид учился с этим парнем все десять лет, и они были очень дружны, а я даже воображала, будто бы влюблена в лучшего друга брата. Руслан и сейчас красив, но теперь я будто вижу всю его сущность. У меня нет никаких оснований предполагать, что он сходит с ума от зависти к жизни моего брата, но я знаю это как то, что два плюс два равняется четырем. В том, как Руслан смотрит на Давида, я вижу, что он всегда хотел иметь таких родителей, как у него, такую же одежду, тех же женщин. Но эта зависть смешивается с благоговением, которое не позволяет разрушиться их двадцатилетней дружбе.

Руслан молчалив, а я не вижу смысла что-то говорить, потому что, сдается, человек, сидящий рядом, все равно не обратит внимания на мои слова. Он ни с кем не привык считаться, делает только то, что хочет, и нет никого в этом мире, о ком он хотел бы заботиться. Поэтому за все эти годы он до Давида так и не дорос.

Моя мнимая влюбленность и заигрывание закончились, кстати, «холодной войной». Дело в том, что однажды мы с девочкой с моего двора были в гостях у Руслана, и он намекнул, что не прочь уединиться со мной в спальне. Конечно, я и не думала соглашаться, но долго, что называется «мутила воду». За это время один из парней, бывших тогда тоже на квартире, позвонил брату и сообщил, что тут происходит.

Отчетливо помню тот момент, когда брат ворвался в квартиру Руслана, злой, как черт, сверкнул на всех глазами и увел меня из этого злачного места. После этого происшествия между парнями пробежал холодок. Прошло семь лет почти, а Давид и по сей день держит некоторую дистанцию. Моя любовь, кстати говоря, испарилась в тот же вечер, а Руслану все-таки кое-что перепало от той девушки, с которой я пришла. Через два дня он ее благополучно бросил.

Что ж за день сегодня такой?! Вспоминается то, о чем в остальное время и не думаю. Сначала Тышлер, теперь вот подробности неловкой ситуации с Русланом. И для чего? Всё же прошло. Не могу сейчас даже классифицировать события, как хорошие или плохие, они просто являются тем, что со мной когда-то случалось. У меня нет возможности вырезать ни один прошедший день, как кадр из кинофильма, так что остается принять, простить, отпустить. Владлена, кстати, тоже.

Чем ближе мы подъезжаем к даче, тем лучше я себя чувствую. О головокружении или тошноте речь уже не ведется. Руслан останавливается прямо у ворот дома, мы выходим. Настроение улучшилось настолько, что я даже завязываю борьбу с ещё недавним трезвенником-водителем за содержание бутылки. Руслану не терпится сделать глоток, а я никак не могу ему это позволить. Ну, то есть не хочу.

Мы толкаемся, я верчусь, Руслан пускает в ход сначала своё обаяние — безрезультатно — затем своими длинными руками пытается дотянуться до стеклянного сосуда, и это у него благодаря моим усилиям тоже не очень хорошо получается. От удовольствия закатываюсь смехом. Как раз в этот момент ворота открываются, и из них выходит Фарбер.

Вот, что бы я сегодня вспоминала про Фарбера, если бы до него дошла очередь, так это его суперспособность неожиданно возникать в пространстве как будто из ниоткуда. Вот и сейчас он как будто вырос из-под земли только затем, чтобы внимательно и укоризненно посмотреть на наши забавы, а затем сказать:

«Я, вообще-то, жду вас, чтобы ворота открыть, мерзну, а они тут выселятся вовсю».

Руслан сразу бросает бороться, забегает в ворота. Глядя на то, каким взглядом провожает его Фарбер, я фыркаю — он, оказывается, тот ещё Отелло. Сердито качает головой и поворачивается, чтобы уйти. Наверное, в шампанское мне подмешали что-то запрещенное, потому что я набираю горсть снега, леплю из него на скорую руку снежок и бросаю в Фарбера.

Он резко останавливается и начинает медленно поворачивать голову. То, какой я себе представляю его реакцию, вводит меня в состояние ужаса. Громко взвизгиваю и убегаю прочь от дома. Удивительно, что Фарбер действительно реагирует так, как я и ожидала, и устремляется в погоню. Она оказывается крайне непродолжительной, потому что Роберт, в отличие от меня, не избегает в жизни физических нагрузок. Ну, и он заметно трезвее. Поэтому он быстро настигает меня, хватает за руку и роняет в огромную кучу снега, после чего принимается активно засыпать меня им сверху. Да, с этим типом шутки плохи. Но, несмотря на то что я вся промокла, хохочу во весь голос. Проходит довольно много времени, но моё веселье не прекращается, и Фарбер насильно поднимает меня, ставит на ноги.

От холодного снега, попавшего мне под одежду, начинаю икать. Тут уже Фарбер принимается злобно хихикать, потом вдруг крепко обнимает меня и говорит:

«Пойдем в дом уже, пьянь трактирная. Давид сказал, что весь следующий год пойдет к чертям, если ты пропустишь его любимый момент в этом дурацком фильме».

Он имеет в виду тот, когда главный герой бегает вокруг дерева, бормоча под нос: «Надо меньше пить. Пить надо меньше».

Мы заходим в дом, и уже в коридоре слышу причитания братца:

«Она все пропустила! Год не задастся, надо полагать. Даже пить за него не буду».

Кто-то начинает спорить, но Давид стоит на своем. Уже боюсь проходить дальше в дом, но Фарбер перекрывает мне путь к отступлению, встав за моей спиной. Вот, теперь он ещё и подталкивает меня, чтобы быстрее шла дальше. Точно хочет моей смерти!

«Ну, наконец-то, — кричит Давид на всю комнату при виде меня, — что вы там делали так долго на улице? Русланчик успел уже половину всех салатниц опустошить, пока вы сюда шли! Ну-ка, марш за стол!» — командует брат.

Сажусь и Инна накладывает мне по меньшей мере пять различных салатов, угрожая ещё запеченным гусем с рисом и черносливом. Хотя я не ела уже порядка десяти часов, не уверена, что смогу поглотить все, что находится на моей тарелке.

По телевизору показывают Ипполита. Он уже довольно нетрезв, так что я действительно пропустила тот, определяющий момент. Паршиво. Если уж Давид решил, что наступающий год выдастся не самым хорошим — то, будьте уверены, он сам постарается, чтобы так оно и вышло. Моему брату просто не нравится оказываться неправым.

Новый год я встречаю, как мне и обещали, перед телевизором, туго завернутой в плед. Но здесь постарался не Давид, а Фарбер, который вспомнил, что забросал меня снегом на улице, и решил, что я могу простудиться. Так что моё праздничное платье отправилось сушиться вместе с колготками, а я надела свои домашние легинсы и футболку, после чего меня превратили в гигантский кокон.

В разговорах за весь вечер никто не коснулся работы, да и некому было затрагивать эту тему. Говорили о политике, музыке, спорте. Я отвлекалась от просмотра фильма и вступала в разговор только тогда, когда мне задавали вопрос. Ну, и ещё в тот момент, когда подруга Инны заявила, что женщины умнее мужчин. К её неудовольствию я опровергла данное высказывание, которое считаю только подтверждением женской глупости.

Учитывая отсутствие интереса к беседам, неудивительно, что я заснула уже часа в два или в начале третьего ночи. Готова ручаться, что это произошло в том самом кресле, но проснувшись, я обнаруживаю, что нахожусь в своей спальне. В этом доме пять комнат, три из которых обустроены как спальни. Одна из них — только моя.

Вылезаю из постели, выхожу в коридор, спускаюсь вниз, чтобы заглянуть в туалет. Уже светает, и вокруг не видно ни души. Как Давиду удалось разместить всех таким образом, чтобы я ещё оказалась в своей спальне в одиночестве? Ага, Руслан с подругой Инны здесь, в гостиной. Давид и сама Инна в той комнате, что слева от моей…

Меня почему-то начинает сильно интересовать, кто где находится, и я, как заправский разведчик, хожу по дому, заглядывая в каждое помещение. Все и впрямь разместились достаточно свободно. Вот и Роберт спит один в «бабушкиной комнате». Мы так называли её, потому что тут жила бабушка Давида. В начале весны она прямо здесь выращивала рассаду, и до кровати можно было добраться с большим трудом. Теперь здесь давно уже нет никакой рассады. В огороде в основном растут цветы и зелень, больше ничего. А на кровати спит Роберт, развалившись чуть ли не поперек.

Бесшумно приближаюсь к кровати, но, стоит мне дотронуться до одеяла, Фарбер просыпается. Открывает глаза, смотрит на меня, затем снова закрывает и отодвигается на край. Ложусь рядом с ним под одеяло. Лежу и смотрю, как мои волосы, разметавшиеся по подушке, приводит в движение дыхание Роберта — так близко он лежит. Он разворачивает меня спиной и с силой прижимает к себе.

«Благодаря Давиду, ты считаешь, что весь мир крутится вокруг тебя. Да?» — спрашивает Фарбер сонным голосом.

«Весь мой мир — это и есть я. Ну, и то, что я делаю».

«Вокруг есть и другие люди».

«Спасибо, что напомнили».

Звонкий смех, неожиданный для сонного человека, оглушает меня на пару секунд.

«Мы лежим в одной постели. Тебе не кажется, что сейчас уже можно перейти на «ты»?»

Задумываюсь.

«Наверное, можно, но не потому, что мы лежим вместе в кровати, а потому, что Вы, то есть ты, мне больше не начальник».

«Я им никогда и не был».

«Нет, был. В нашем секторе ничего не решалось без Ва… твоего участия».

«Да, особенно в тот момент, когда ты вывезла продукцию в сбыт на четырнадцать миллионов без моего ведома!»

Ну, такое мне нечем крыть. Хоть я и оказалась права в той ситуации, всё же поставила авторитет Фарбера под сомнение, и свело на нет все торжество. Знаю, что могу все испортить, но говорю:

«Я видела Веронику сегодня».

Разворачиваюсь, чтобы видеть его реакцию. Не потому, что ревную, вовсе нет, как ни странно. Просто мне хочется знать, как Роберт воспринимает всю эту ситуацию. Он молчит, и по его лицу невозможно угадать, о чем он думает.

«От духоты мне стало плохо, — добавляю, — она мне помогла. Я не ожидала. Помогла мне выйти на улицу. Пока я приходила в себя, мы разговаривали».

На лице Фарбера появляется улыбка, которую я ещё ни разу не наблюдала так близко. Глядя на неё, я смущаюсь. Возникает желание спрятаться под одеяло и никогда оттуда не вылезать.

«Вот это твое гипертрофированное чувство ответственности берет свои корни из установок, которое тебе дал твой брат. Если уж ты — центр Вселенной, то надо следить за тем, чтобы все шло так, как надо. А если система дала сбой, нужно все поправить, причем самой, да? Кто же ещё, правда? Мир же на твоих плечах, и он рухнет без такой мощной поддержки!»

Не понимаю, положительно или отрицательно Фарбер относится к тому, о чем говорит, но я нахожу, что в его словах определенно есть, по крайней мере, некоторая доля истины.

«Что, не так?» — на всякий случай уточняю я.

«Не уверен, что моё сознание готово заменить геоцентрическое представление о Вселенной на ксениоцентрическое», — замечает Роберт весело.

Затем он за секунду стирает с лица довольную ухмылку, и вмиг становится жутко серьезным. Он ложится на спину, и теперь наши предплечья соприкасаются. Фарбер глубоко вздыхает:

«Если ты хочешь услышать, что ты не имеешь отношения к нашему расставанию, то мне жаль тебя разочаровывать. Действительно, очень жаль. То, что произошло со мной в тот день, когда я оказался в этом доме впервые, и то, что продолжается по сей день… в общем, такое мне не свойственно».

«Что с тобой здесь произошло?» — не понимаю я.

«Здесь ты первый раз назвала меня по имени».

Стараюсь вспомнить, но ничего не получается. Кажется, мы почти не разговаривали в тот день, да и вообще я рано поднялась в спальню. Читала, потом уснула… Мне снилась Вероника. От удивления охаю:

«Я была уверена, что говорила во сне! Ты слышал?»

«Да, я принес тебе плед, потому что увидел с улицы, что окно открыто, а ночь тогда была прохладная. Когда я уже собирался закрыть дверь за собой, ты пробормотала… поздравила меня с днем рождения. И назвала по имени».

«Это сильно на тебя подействовало?»

«Сильнее, чем все слова, которые мне говорили когда-либо, да».

Снова борюсь с желанием спрятаться. Я сказала Веронике, что не стремилась понравиться Роберту, и сама думала, что это так. В тот момент я даже не была уверена, устраивает меня такой начальник сектора или нет.

«Как любой уверенный в себе и верный своим принципам человек, некоторое время я считал произошедшее наваждением, которое скоро пройдет. Даже самый сильный наркотик когда-нибудь отпускает. Но то ли мой организм мой слишком к нему толерантен, то ли у тебя с наркотиком мало общего… А Вероника поняла все, наверное, даже раньше чем я. Когда я уехал, она не особенно удивилась».

«У вас даже не было того самого серьезного разговора?»

«Если бы разговором можно было что-то изменить, то мы бы им не пренебрегли. Вероника не хуже меня знает, что если я что-то решил касательно своей жизни, то просто делаю это».

Внутри пробегает холодок, несмотря на то, что я лежу под толстым одеялом, да к тому же не одна. Удивительно, Фарбер покинул Веронику, чтобы быть со мной, я покидала саму себя, чтобы хоть мгновение провести рядом с ним. Не уверена, что об этом нужно упоминать, кстати говоря. Ни сейчас, ни когда-нибудь вообще. Не очень-то хорошо я понимаю, что со мной тогда происходило.

«Я переехал к твоему брату в расчете на то, что ты все узнаешь. Что мы можем общаться друг с другом без ощущения, что между нами кто-то стоит. Но ты тут завела свои песни о том, кто кого достоин, и все пошло не так».

Пока Фарбер говорит, я прокручиваю события в своей голове. Наверное, где-то в подсознании у меня всё же отложилась уверенность некоторых моих родственников, что, как человек, я ни на что не гожусь. Да и разрыв с Владленом не добавил мне уверенности в себе.

«А теперь все так?» — уточняю на всякий случай, хотя тот факт, что мы лежим в одной постели и разговариваем, как два адекватных человека, уже говорит сам за себя.

«Теперь, — отвечает Фарбер, — я думаю, стоит ли мне бороться с теорией о ксениоцентичекой Вселенной, или она мне нравится?»

Начинаю думать о том, что я весьма предусмотрительно почистила зубы сразу после пробуждения, когда поднимаюсь, перекидываю одну ногу через ноги Роберта и сажусь к нему лицом. Обхватив меня руками, он тоже усаживается, и мы смотрим друг на друга с сократившегося до минимума расстояния. Кажется, это я целую его, а не наоборот. На губах у Фарбера вкус кока-колы. Вот он уж точно на сколько-то процентов состоит из нее!

Ладонью, лежащей между лопатками Роберта, ощущаю, как отдает стук колотящегося сердца. Нет, я отнюдь не отметаю тот вариант, что между нами, кроме страсти, ничего больше нет. Но ведь и в этом случае лучше скорее удовлетворить её, чтобы прояснить ситуацию.

«Не молчи, — смеясь, обращаюсь я к Фарберу, — в тишине чувствую себя неловко».

«Что говорить?» — интересуется он.

«Ну, мне жутко нравится, когда ты умничаешь».

«Знаешь ли ты, что отличие поведения квантовых объектов от классических проявляется в соблюдении неравенства Белла, которое для квантовых объектов ведет себя так, как будто между некоторыми из них существует связь», — говорит он, стягивая с меня футболку.

Мы снова целуемся. Спускаюсь губами к шее Роберта, а он продолжает:

«На обоих концах этой связи проявляются согласованные корреляции. То есть в силу особенностей сути квантовой статики, изменения, коснувшиеся одной частицы, порождают аналогичные перемены в другой. Это явление называют квантовым запутыванием и оно сохраняется вне зависимости от расстояния или времени…»

Дребезжание телефона прерывает увлекательную лекцию на самом интересном месте. Историю о квантовой запутанности мне на самом деле хотелось бы дослушать до конца. Но игнорировать вибрирующий телефон невозможно. Тем более, когда это рабочий телефон нового заместителя директора.

Глава сорок девять

Так как я нахожусь в более удобном положении, то сама иду к креслу, на котором лежит аккуратно сложенная одежда Роберта. Телефон, судя по звуку, лежит в кармане его джинс. Фарбер не возражает, и я достаю смартфон, бормоча под нос:

«Кто вообще носит телефон в кармане брюк?» — и отдаю настойчиво вибрирующий аппарат в руки хозяина.

«Это Золотов», — объявляет Роберт с растерянностью.

Видимо, ранее наш главный инженер по охране труда не радовал Фарбера своими звонками. Чего ради это понадобилось сделать сегодня?

«Да, привет», — Фарбер отвечает на звонок, и внутри у меня сразу что-то обрывается.

Первое января, время около девяти утра. Вряд ли бы Золотов стал беспокоить замдиректора ради того, чтобы просто с Новым годом его поздравить. Видимо, Роберт думает также, поэтому быстро включает громкую связь, чтобы я могла слышать разговор.

«Мы ему звоним уже почти полчаса — сообщает голос на том конце, а я не понимаю, о ком идет речь, — а он не берет трубку. Я подумал, может, ты знаешь, как связаться с его женой, тещей, бабушкой, дочерью — да без разницы с кем, лишь бы он срочно приехал на завод!»

По голосу слышно, что Золотов не просто обеспокоен, он в панике.

«Зачем тебе вдруг понадобился Онорин?»

Фарбер изо всех сил пытается сохранять спокойствие. Он встает и начинает совершать осторожные попытки одеться, но с телефоном в руке сделать это непросто. Облегчаю задачу тем, что забираю смартфон себе. Держу его на таком расстоянии от Фарбера, чтобы он мог говорить и слышать. А зря, потому что в этот момент Золотов произносит то, чего лучше бы и не слышать:

«У него тут сборка горит».

«Что?» — переспрашивает Фарбер, хотя все прекрасно разобрал с первого раза.

«Сборка загорелась около часа назад. Выламывать двери мы, как ты знаешь, не имеем право, да и вряд ли у нас тут найдется Шрек. Без Онорина мы ничего не можем сделать, — Золотов наинает задыхаться от переживания, — а там подшипники, склад колец».

«Я за городом, — говорит Фарбер, — но я скоро приеду. По пути заеду к Онорину. Если он дома, то привезу его. Если нет, возьму на себя ответственность за то, что сборка будет вскрыта».

Он закрывает динамик рукой и спрашивает шепотом:

«Я же имею на это право?»

«Да», — отвечаю отрешенно.

Отдаю телефон в руки Фарберу, а сама бегу в комнату, быстро облачаюсь в высохнувшее платье, расчесываюсь и даже успеваю подкрасить ресницы до того момента, как Фарбер появляется на пороге:

«Вижу, ты тоже едешь. Это хорошо», — говорит он.

Пока мы спускаемся вниз, у меня появляется одна мысль. Не верю в то, что она сработает, но все же не использовать ту единственную возможность, которая у меня имеется, я не могу, поэтому набираю номер Вовочки — одного из слесарей, работающих у Онорина. Мы с ним раньше часто ездили на работу вместе.

К моей неимоверной радости, он отвечает уже после третьего гудка и звучит бодро, хотя по голосу слышно, что он нетрезв. Я пропускаю ту часть с поздравлениями и прочей малозначимой ерундой, и сразу перехожу к делу:

«У тебя же есть ключ от сборки, да, дорогой?» — спрашиваю, ловя на себе возмущенный взгляд Фарбера.

«Да, — отвечает ошарашенный Вовочка, — тебе он прямо сейчас понадобился?»

Мы садимся в машину. Господи, какого черта её нужно прогревать?

«У вас в секторе ЧП, срочно приезжай к проходной. Разумеется, с ключом».

«Это какая-то новогодняя шутка?»

«Сборка горит. Какие к черту шутки? Поторапливайся!».

«Я-то, конечно, потороплюсь, но я все равно не смогу открыть двери на сборку без разрешения начальника. Вы Онорина оповестили?»

«Оповестим», — уверяю и вещаю трубку.

Никогда не думала, что Фарбер способен так гонять, нарушая все ограничения скорости. Благо машин на улице не то что почти — их вообще нет. Вижу, как напряжены пальцы, держащие руль. Хочу сказать что-то не связанное с происшествием, но ничего не приходит в голову.

«Ты вчера познакомилась с новым парнем своей подруги?» — спрашивает Фарбер сам.

Хотя я понимаю, что ему не особенно интересно, все же собираюсь рассказать так подробно, как только могу. Это немного отвлечет нас обоих:

«Он работает инженером-конструктором на заводе по переработке нефти».

«Это не в городе, да?»

«В соседнем городке. Довольно большое предприятие, там работает около десяти тысяч человек. Самое интересное, что Алла уже выходила замуж за инженера однажды, и вот опять затевает нечто подобное».

«Но Тышлер совсем недолго был инженером», — замечает Фарбер.

Он все знает. Конечно, этого и следовало ожидать. Когда Алла приходила к нему, притворившись кандидаткой на трудоустройство, он, наверное, все сразу понял.

«Больше года, — только и остается уточить, — не у всех происходит такой стремительный взлет по карьерной лестнице, как у некоторых. Тышлер проработал на трех должностях, прежде чем стать начальником производства».

«Но ума так и не набрался», — замечает Фарбер.

«Я бы сказала иначе: он растерял его по пути. Раньше это был совершенно другой человек, и сейчас уже сложно сказать, что так изменило его в худшую сторону».

«Тебе не приходило в голову, что он может сожалеть о том, что он совершил? И деградация его — намеренная — своего рода способ наказать себя?»

«Никогда бы не подумала, что ты увлекаешься психоанализом!»

«Я не утверждаю, что так оно и было, но почему бы и нет?»

«Можно было бы рассмотреть этот вариант, если бы не тот факт, что Тышлер начал меняться задолго до того, как бросил Аллу».

«Тем хуже для него, — замечает Фарбер, — я было подумал, что для него ещё есть надежда».

Тем временем мы поворачиваем с шоссе на улицу, на которой живет Онорин, проезжаем дом, в котором находилась квартира Фарбера и Вероники. То есть она и сейчас на прежнем месте, но Фарберу уже не принадлежит.

Если и есть филиал ада в нашем городе, то это именно улица, по которой мы сейчас едем. Тут всегда невероятные пробки. Сто метров можно преодолевать в течение часа иной раз. Видеть её сегодня такой пустынной очень странно.

«Высади меня на перекрестке, — говорю я Роберту, — Вовочка вот-вот подъедет. Я встречусь с ним возле метро, а ты зайдешь за Онориным. Так мы быстрее сориентируемся. Пусть Кирилл сразу отзвонится и даст разрешение. Хорошо?»

Фарбер кивает и останавливается. Поколебавшись, быстро целую его в щеку и выхожу. На улице морозно, но я почти не ощущаю холода, потому что иду очень быстро. Звоню Вовочке, и тот действительно как раз только выходит из метро. Ехать ему всего десять минут, идти — пять. Получается, мы с Фарбером домчались от дачи до города всего за пятнадцать — двадцать минут. Не уверена, но всерьез полагаю, что это рекорд.

Вовочка оказывается трезвее, чем я ожидала. Или новость выветрила из него остатки выпитого алкоголя.

«Давай ключ, — говорю сходу без всяких там прелюдий, — и можешь ехать, если у тебя дела. Витальича уже ищут. Скоро найдут, так что разрешение будет, не волнуйся».

Вовочка смотрит на меня так, словно он видел, как я лично поджигала доверенное ему отделение:

«Мать, сборка горит, а ты думаешь, что я вот сейчас возьму и пойду домой? Спать лягу ещё, может?»

Возмущению парня, кажется, нет предела, но всё-таки он замолкает, когда видит дым, валящий из окна.

«Какого черта!» — не выдерживаю я и ускоряю шаг настолько, что Вовочка не поспевает.

Мы пролетаем проходную, не обращая внимания на работниц службы охраны, которые интересуются, как мы здесь оказались, и где вообще Онорин. У меня тоже есть к ним пара вопросов. Первый: на хрена они устанавливали камеры видеонаблюдения по всему заводу, между прочим, за наш счет, если они даже не смотрят записи и не могут своевременно заметить пожар. И второй: где, мать вашу, пожарные? Но выяснять это будем потом, сейчас главное — добежать до места.

Чем ближе мы оказываемся, тем страшнее становится. Звонит телефон, на экране высвечивается имя Роберта, и я первый раз в жизни недовольна тем, что это он, а не Онорин.

«Его нет дома, — говорит Фарбер в трубку, — ни его, ни жены — даже дверь не открыли».

Ощущаю, как колотится сердце.

«Что будем делать?»

«Если ключи у этого парня, пусть открывает. Скажи, что я велел. Под мою ответственность, естественно».

На ум мне приходит только то, что больше всего достанется Онорину, а никому другому, и только за то, что он уехал отмечать праздник с семьей, и не планировал пожар в списке своих дел на первое января. Из-за двери сборки валит темный дым. Оседая на поверхности, он оставляет на ней черные крупицы. Сажа. Мы опоздали: всё, что могло сгореть, сгорело. Но я говорю Вовочке все равно:

«Открывай».

Он колеблется. На глаза от дыма или по другой причине наворачиваются слезы.

«Что теперь будет?» — спрашивает Вовочка, протягивая мне ключ.

Поворачиваю ключ в замке, и дверь распахивается. Дым окутывает меня, но я спокойно стою и смотрю вглубь помещения, хотя не сказать, что дышать так уж легко.

Буквально сразу мне бросается в глаза переносная небольшая печь, которую мы используем для того, чтобы согревать сборку или зону контроля в холодное время года. Но сейчас выходные, так что эти печи делают здесь? Кого греют?

Вовочка быстро подбегает и пытается вытащить вилку из розетки. Еле успеваю перехватить его руку:

«Ты долбанулся?» — на всякий случай уточняю, хотя и так ясно, что парень немного не в себе.

Несостоявшийся самоубийца не успевает ничего ответить, потому что в этот момент в помещение вваливаются парни в форме пожарников. Осмотрев помещение, один из них заявляют:

«У вас тут ничего не горит, только тлеет».

«Ну, вы бы ещё дня через два подъехали, — не сдерживаюсь я, — неужели пробки? Первого января?»

«Вот именно, что первое января, — говорит другой, в огромной и нелепой каске, — праздник у всех…»

«Был вчера», — раздается голос за моей спиной.

Оборачиваюсь. Фарбер проходит внутрь и оглядывает помещение сборки. Тут и рассматривать особо нечего. Все черным-черно. Копоть, гарь — под ними ничего не видно.

«Если вы не собираетесь ничего делать, то можете валить отсюда», — говорит Фарбер пожарникам.

Те переглядываются удивленно, как будто переспрашивая таким образом друг друга, не ослышался ли каждый из них. Тем временем Роберт бросает на них свой коронный высокомерно-озлобленный взгляд и произносит:

«Если вы настаиваете… Ксения, принеси тряпки молодым людям, пусть отмывают здесьвсе углы, раз уходить не хотят».

Это предложение, видимо, оказалось не по нутру молодым людям, потому что они разворачиваются и покидают помещение, не дождавшись тряпок, и бормоча под нос ругательства. Фарбер поджимает губы:

«Дармоеды херовы. Похоже, не только на нашем предприятии такая напасть».

«Мы в России, — напоминаю я, и Роберт кивает, — так что пойду за тряпкой. Надо попробовать отмыть. Разумеется, одной мне это не под силу. Надо будет рабочих вызвать».

«Сегодня я тебе помогу, — заявляет Фарбер, — только если ты никогда и никому об этом не расскажешь. Мне надо сохранять репутацию высокомерного мажора».

«Само собой», — усмехаюсь я, поражаясь тому, что могу ещё усмехаться, стоя на этих руинах.

«Я тоже буду помогать», — заявляет Вовочка, напоминая о своем присутствии.

Мы с ним выходим, и он вдруг хватает меня за плечи, отодвигает в сторону и шепчет:

«Дай мне слово, что ты не позволишь им его сожрать?»

Слишком много личных местоимений, и никакой конкретики. Остается надеяться, что слово сожрать здесь было употреблено в переносном значении.

«Кого? Что?» — спрашиваю.

«Идем», — Вовочка ведет меня в слесарную мастерскую сектора С, чтобы взять там ключи от кладовой, в которой находятся тряпки.

Времена нынче жестокие — даже обрывки ткани, сохраненные для хозяйственных нужд, приходится в сейфе хранить. Когда сей драгоценный материал оказывается в наших руках, Вовочка сообщает:

«Это Онорин. Он отдал приказ вчера не отключать обогреватели».

«Что? — до этого момента я была уверена, что это заговор электриков, который подстроил Тышлер или Рахман, или ещё какой-нибудь мудак. Но сам Онорин… — Ты уверен?»

«Да, — Вовочка подтверждает свои слова активными кивками, — я ведь тоже должен был заступать на дежурство, только завтра утром. Он нас собрал, распорядился не отключать и бдить».

«Да твою ж мать! А он не объяснил, с какого перепуга он вам рекомендовал нарушить технику безопасности?»

«Сказал, что третьего числа выйдут девушки на сборку, и он не хочет, чтобы они там в холоде сидели. На эти выходные прогноз до -25 ведь».

Мне даже нечего сказать. Упрекать Онорина в том, что он оказался человечнее многих других я, пожалуй, не могу. В смысле могу, но не стану. Зато Прайс станет. Каким бы понимающим он ни был, влетит Виталичу — мама не горюй! Самое обидное в том, что за дело. Хотя нет, самое обидное, что человеку, который преследовал правильные по всем понятиям цели, так не повезло.

Мы берем тряпки и порошок и возвращаемся на пепелище. Зрителей здесь прибавилось. Одиночество Фарбера решили скрасить Литвак и Привалов. Заметив меня, бывший заместитель директора замечает:

«Ба, и ты здесь. Что тут делаешь?».

«И это он меня спрашивает», — бормочу я себе под нос так, чтобы Литвак услышал.

Действительно, как будто из нас двоих именно я стала исполнительным директором завода, находящегося в другом городе.

«Я праздновал Новый год с семьей в городской квартире», — поясняет Литвак, ну, то есть думает, что поясняет.

«А я с пледом в кресле, — огрызаюсь, — можно я уже начну убираться?»

«Пожалуйста», — следует разрешение.

«Я вас и не спрашиваю», — снова довольно резко говорю я.

«Ты что какая злая?» — спрашивает Ливак таким тоном, словно для раздражения и злости у меня нет ну ни одной единственной причины.

Даже не отвечаю, а просто мочу тряпку и начинаю мыть ближайший стеллаж.

«Ксении не нравится, когда кто-то встает на пути между ней и уборкой», — произносит Фарбер.

В другой ситуации я бы по достоинству оценила его остроту, да, если честно, и сейчас почти улыбнулась, но тут же беру себя в руки и обращаюсь к Фарберу довольно развязно:

«Мистер Главный Шутник, Вы, может, скажете, куда подшипники девать».

«Подшипники?» — оживляются Литвак и Привалов.

Беру обгоревший кусок ингибированной бумаги, поднимаю его, демонстрируя наличие подшипников в огромной кассете. Все они из закаленной стали. Говорю:

«Вот такие, примерно. Я думала, вы оба в курсе, чем мы тут все занимаемся».

Сама не понимаю, почему они оба вызывают у меня такую злость. Наверное, это от сожаления. Обо всем, что случилось и что случится. По крайней мере, с Онориным. Фарбер молчит. По его лицу невозможно определить, насколько он недоволен мной. Он вообще старается на меня не смотреть.

«Делать нечего, нужно вызывать машину, а затем — начинать освобождать помещение, иначе мы даже к 10 числу не успеем отремонтировать отопление. Нам приемку остановят из-за температуры».

Вот он — нормальный, адекватный начальник! Какие там девушки, работающие в холоде?! Кого это вообще интересует?! Вот военная приемка под угрозой — это да. И хотя ответ Фарбера предназначался не мне, а Литваку и Привалову, уверена, насчет приоритетов своих он не лукавит, и это меня радует даже. Говоря по правде, сомневаюсь, что меня бы так сильно привлек человек, который в первую очередь бы заботился о других людях, а не о деле. Такая уж я, такие уж мы оба.

И вот, глядя на сохраняющего завидное хладнокровие Фарбера, я возвращаюсь к мытью стеллажа. Пока решаю очищать от гари только доступные мне участки, а после того, как короба с подшипниками снимут отсюда — все остальное.

Тем временем два настоящих и один бывший заместители Прайса решают, кто сообщит директору отвратную новость. Никому не хочется брать на себя такую обязанность. А мне нужно подумать о том, стоит ли говорить кому-то о распоряжении Онорина или лучше сделать вид, что мне ничего не известно. Мне ведь и не должно быть что-либо известно, поскольку никакого отношения к сектору С не имею. Не знаю, зачем я тут даже убираюсь-то! Фарбер прав насчет моего гипертрофированного эго, которое проявляет себя не в попытках, скажем, завоевать весь мир, а в том, чтобы пытаться контролировать его сохранность и правильное функционирование во всех областях, тогда как в мои обязанности входит только присматривать за тем, чтобы подшипники крутились и не ржавели.

Задумавшись о собственном неврозе навязчивых состояний, пропускаю тот момент, когда Фарбер сообщает Прайсу по телефону о случившемся. Возвращаюсь в происходящее здесь и сейчас только тогда, когда Роберт, завершив разговор, произносит:

«Он скоро приедет».

Глава пятьдесят

Мне хорошо запомнился один вечер из собственного детства. Хотя детством этот возраст уже назвать сложно: мне было 13 или 14 лет. Однажды я ехала от двоюродной сестры в большом автобусе марки «Мерседес». Я сидела на переднем сидении, прижавшись лбом к стеклу в окне. На улице была зима, уже стемнело, поэтому я следила за пролетающими мимо огоньками встречных машин и мурлыкала себе под нос песню «Забери эту ночь». Тогда я впервые задумалась о том, как я люблю вечера, люблю искусственный свет, льющийся из окон домов, из уличных фонарей, с рекламных щитов. Я тогда ещё написала стихотворение:

Нескончаема смена лет,

непрерывно движение тока

поневоле поверишь Блоку

в том, что «исхода нет».

И что свет бессмысленен, тускл.

По запутанным напрочь законам

В субатомном мире фотоны

живут в виде волн и корпускул.

Желтым красят по вечерам

квадратики в стиле ретро

с точностью геометра

в оправах оконных рам.

«Электрический сон наяву»

подается сюда проводами

похожими на тетиву,

натянутую меж домами.

«И даже через четверть века»

все будет также — неизменно.

Настолько бытность человека

постоянна, сколь и тленна.

Сейчас тоже вечер, зима. Я сижу, прислонившись к стеклу лбом, и рассматриваю колею, проложенную автомобилями поверх снежного покрова. И не сказать, что в этом виде нет ничего прекрасного, но забирать эту ночь мне не хочется.

У меня в ушах до сих пор стоит грохот, с которым погоревшие подшипники и кольца, ссыпались на дно грузовика. Смотреть на это почему-то было тяжелее, чем на черную от гари сборку, в которой кое-где ещё тлела смазка, когда мы появились на её пороге. Прайсу не повезло, что он приехал именно в этот момент. Он зашел в дверь, ведущую в тот коридор, где происходила погрузка, и встал как вкопанный, не хуже той девушки с иконой.

Звук падения подшипников тогда был особенно оглушающим. Связано ли это с тем, что ни один станок на заводе не работал, или с тем, что в этом звуке слышалось что-то большее, чем столкновение металла с металлом, не знаю. Только, видимо, мы с Прайсом прочувствовали все одинаково, потому что я первая обратила внимание на то, что происходит с директором. Я видела, как он приложил руку к груди и даже помчалась к нему, чтобы удержать его от падения, но не успела: Прайс упал, и единственное, чем я помогла — это подложила руку под его голову, чтобы смягчить удар о металлические вставки в полу.

За секунду рядом оказалось много человек. Они что-то говорили и говорили без умолку, но их голоса сливались в бессвязный шум. Я не могла понять смысл их слов, потому что в тот момент прислушивалась к биению сердца директора. Мне показалось, что оно замедлилось, но, возможно, оттого, что сравнивала я со своим, а оно колотилось, как сумасшедшее. И каждая доля секунды промедления перед новым ударом вызывала панику.

Я отпустила Прайса только тогда, когда Фарбер наклонился ко мне и мягко, и даже как-то нежно сообщил, что приехали врачи, и двое довольно молодых мужчин забрали у меня из рук директора, положили его на носилки и увезли на машине «скорой помощи» в больницу. И вот прошло уже почти три часа, и на город опустился первый вечер нового года, а я стою на больничной лестнице, прислонившись лбом к стеклу, находясь в нервном ожидании чего-то, сама не понимая чего.

Фарбер тоже здесь, он только отошел, и вот возвращается с двумя стаканами кофе из Макдональдса. Ещё он купил что-то поесть, но я не уверена, что способна сейчас проглотить хотя бы кусок. Пока я пью, внизу лестницы раздаются шаги, которые сегодня редкость. Кроме нас, в больнице никого из посетителей нет: праздник всё же.

Шаги принадлежат человеку, которого я неплохо знаю. Это Ян — единственный сын Прайса. Он поднимается по лестнице подходит ко мне, обнимает, как если бы мы были большими друзьями, тяжело выдыхает и говорит:

«Прилетел ближайшим рейсом. Как он?»

Ян живет в Москве. Он юрист и лишь поверхностно знаком с делами корпорации.

«Врачи говорят, что риск остается» — отвечаю, хотя и не слишком понимаю, что это конкретно значит.

Затем представляю Роберта и Яна друг другу.

«А, господин Фарбер, — говорит Прайс-младший, вежливо сложив губы в улыбку, — я наслышан о Вас. Отец говорил, что Вы очень талантливы в своем роде».

Фарбер насупливается, как будто он считает такую похвалу неуместной, и даже как будто бы немного злится. Но это поверхностное впечатление, я-то знаю, что ему очень приятно, хотя он никогда не признается в этом.

«Что у тебя с телефоном, кстати? — спрашивает Ян. — По пути в больницу я разговаривал с Максом Шнайдером. Он говорил, что не может до тебя дозвониться».

«Наверное, зарядка села, — пожимаю плечами, — или типа того».

Ян достает свой Айфон и передает его мне.

«Позвони ему, у него что-то важное и срочное, раз он снизошел до того, чтобы связаться со мной».

Да, так и есть: эти двое не очень-то ладят. Дело, кажется, в том, что кто-то у кого-то кого-то там увел несколько лет назад. Вероятнее всего, имя той особы уже кануло во мрак, но непримиримая вражда по сей день имеет место.

«Ты звони, а я пойду проведаю отца».

Он уходит вверх по лестнице, а я набираю номер, после чего включаю громкую связь. Не сразу решаюсь на это, потому что не уверена, что Макс откажется от этих своих неоднозначных выражений. Но сейчас скрывать что-то от Роберта нет смысла. По крайней мере, для меня.

«Чего тебе Прайсик? — звучит вопрос на том конце трубки. — Ты нашел Ксюню или решил продолжить свои оскорбления? Если второе, то сейчас не самое подходящее для этого время».

«Нашел, — говорю, — что у тебя там за время?»

На том конце пауза. Слышно, как будто Макс куда-то идет, переходит из одного помещения в другое. С каждым его шагом становится все тише. Наконец, он отвечает шепотом:

«Слушай, сразу говорю: я пытался противостоять этому решению, как мог, потому что знал, что тебе это всё не понравится. Нашу договоренность я не нарушал, ясно?»

По спине бежит холодок. Никогда раньше я не слышала, чтобы Шнайдер говорил таким взволнованным и обеспокоенным голосом.

«Что случилось?»

«Совет уже подстраховывается на случай, если Прайс будет не в состоянии продолжать работу. Они решили, что исполнять его обязанности будет Рахман».

«Что? — вскрикиваю я, спрыгивая со своего места на подоконнике. — У Прайса есть два зама. Это их обязанность — замещать его на время болезни или отпуска, поэтому они и называются заместителями».

«Рахман тоже заместитель, — напоминает Шнайдер, — слушай, я сделал все, что мог, но у них там какая-то договоренность, против которой не попрешь. Мне самому это все не нравится».

Молчу, пытаясь переварить услышанное, и понять, что теперь с этим делать. Мне и хочется принять то, что я не обязана взваливать на себя заботу обо всем и обо всех, но я не могу оставить все так, как есть. Наверное, чтобы развеселить и подбодрить меня немного, Макс добавляет:

«Я был бы рад предстать перед тобой героем, решившим все проблемы одним движением руки, — это говорится уже совсем другим тоном, в котором на сто процентов угадывается знакомый мне Макс Шнайдер, — ты ведь знаешь?»

«Ага, — отвечаю, а сама замечаю, что Фарбер хмурит брови, — и лучше бы тебе так и сделать после всего того, что между нами было».

«Ну, я попытаюсь».

Мы прощаемся, и я откладываю телефон в сторону, ожидая от Фарбера вопросов. Но он молчит, и его молчание меня пугает. Боюсь, что он сделает собственные выводы, которые не понравятся ни мне, ни ему.

К нам спускается Ян.

«С ним все в порядке. Вы бы, ребят, поехали домой. Я, конечно, понимаю ваше беспокойство и благодарен вам за него, но папу напичкали снотворными, и ближайшие несколько часов он все равно в себя не придет, а на дворе праздник, так что… Приезжайте завтра, если хотите, а сегодня лучше отдохнуть».

Мы садимся в машину под звуки взрывающихся петард. У кого-то продолжается праздник. А у нас? Что у нас?

«Ничего не хочешь рассказать?» — спрашивает Фарбер, отвернувшись от меня.

Его голос звучит устало, да и выглядит он измотанным. Наверное, я тоже устала, но просто ещё этого не поняла.

«Ну, у меня сегодня был сложный день: несмотря на начавшееся вроде бы неплохо утро, я вынуждена была лицезреть пепелище, а потом стать свидетельницей того, как у моего директора случается сердечный приступ. Ах, да, ещё новость о том, что завод попал в руки алчного дегенерата, окончательно выбила меня из колеи. Что бы я хотела тебе сказать, так это попросить вернуть меня назад, в прошлый год, потому что этот мне вообще ни разу не нравится».

Фарбер поворачивает ключ зажигания, а я уже начинаю себя ругать, что слишком резко разговаривала с ним. Мог бы и прервать меня, осадить или даже накричать. Я была бы не против, потому что он это делает весьма умело. Но, вместо этого, Роберт дал мне договорить, и вот, что получилось. Меня часто заносит, так что проявление слабости в общении со мной чревато такими вот последствиями. Фарберу придется это понять, иначе наши отношения обречены. Пока я чувствую себя последним дерьмом, он выворачивает на главную дорогу и едет прямо. Потом вдруг съезжает на обочину, останавливается и тихо говорит:

«Выходи».

Вот она — его реакция. Чтобы я оценила все последствия своей грубости на собственной шкуре, так сказать.

«Прости, — говорю, — не надо было срываться на тебе, я не имею на это никакого права. Но сегодня был на самом деле тяжелый день».

«Не угадала, — произносит Фарбер в ответ, — выходи. И подумай над тем, что теперь от тебя зависит».

Ну, мне не остается ничего другого, как выйти на улицу, на двадцатиградусный мороз. Не сказать, что я одета по погоде, поэтому мгновенно замерзаю. На самом деле до остановки общественного транспорта идти всего метров двести, и ещё совсем не поздно, так что уехать труда не составит. Но я здесь не за этим оказалась, ведь так?

Мне необходимо определить, что я сделала не так. Если дело не в том, как я разговаривала с Робертом, тогда всё произошло раньше. Может быть, в больнице. Мой разговор с Максом был двусмысленным, если подумать, но после него Фарбер не пожелал уехать без меня, значит, что-то произошло позже.

Принимаюсь вспоминать все события в хронологической последовательности. Вот уже и остановка, но я прохожу мимо. Иду навстречу ледяному ветру, хотя сил осталось не так уж много. Слышится запах кофе, и я иду на этот аромат, как охотничья собака, напавшая на след. Вдалеке витрина кофейни. Я несколько раз проезжала мимо этого дома, но никогда не видела в нем кофейню. Может быть, её недавно открыли?

Захожу внутрь. Боже, как мне нравятся все эти запахи: горькие, терпкие, уютные и согревающие! Сажусь за столик у окна. Кроме меня, тут сидят ещё две парочки, и от их вида становится как-то печально.

Подходит совсем юная, ну точно моложе меня, официантка. Заказываю латте и черничный чизкейк. Она ничего не записывает, а просто говорит:

«Хорошо», — и уходит.

У меня села батарейка на телефоне, и нет возможности позвонить Роберту и сказать, что я осознала все. Может быть, он бы даже вернулся. Принимаюсь сочинять в голове текст сообщения, которое бы я ему написала. Что-то вроде этого: «Да не было у меня ничего с этим Шнайдером! Просто я выкрала документы из его отдела и пошантажировала его слегонца. Теперь у нас соглашение. Вот и все. Мне не хотелось, чтобы ты это знал, потому что такие поступки не из разряда того, чем можно гордиться».

Но телефон не подает признаков жизни, поэтому мне остается только дожидаться кофе.

Глава пятьдесят один

Первый раз с такой нерешительностью топчусь возле кабинета Прайса. Да, для меня это все ещё кабинет Прайса. Наверное, так будет всегда. С Рахманом общаться у меня нет никакого желания, но он зачем-то вызвал меня к себе. За эти несколько дней, в течение которых он находится в должности исполняющего обязанности директора, я видела его каждый день, но этого, видимо, ему показалось мало.

Прайс не поправляется, его состояние оставляет желать лучшего, и в скором времени его должны перевезти в заграничную клинику. Думаю, в Израиль или Швейцарию. Кажется, лучшие кардиологи мира собирались там. Мы с Яном общаемся каждый день почти, но после наших разговоров мне становится ещё тяжелее. Стыдно признаться, но никогда я ещё не переживала так за чье-то здоровье.

«Садись», — слышу я сразу после того, как вхожу в коридор.

Сажусь. Рахман сидит, развалившись в кресле, и заглядывает в бумаги, в которых я без труда узнаю своё личное дело. Главный энергетик завода, который теперь, видимо, стал правой рукой этого типа, тоже здесь. Он сидит за большим столом в очках с огромными стеклами. Вообще, он всегда казался мне неплохим дядькой, но теперь я не уверена. Его лицо приняло подобострастное выражение. Не рановато ли, господин Лесков?

«Итак, начинайте!» — говорит Рахман.

«Что начинать?» — спрашиваю я так спокойно, как только могу.

«Расскажите о пожаре, — подсказывает Лесков, — нам известно, что вы одной из первых приехали на место. Что вы увидели?»

«Закрытые двери. А не увидели — ни одного пожарного».

«Это понятно, — говорит главный энергетик так, как будто это действительно понятно, — но нас интересует, что было за дверями, когда вы их открыли?»

«И кто разрешил тебе это делать, — вмешивается Рахман, — тоже потрудись рассказать. Ответственность за это помещение ты не несешь. Но есть те, кто несут. Так вот объясни мне, какого хрена ты оказалась на заводе в тот день?»

В завершение он срывается на крик, и я уже обдумываю план атаки. Например, с большим удовольствием воткну вон ту ручку в его глаз. Отчетливо ощущаю, как она преодолевает все препятствия из слизистой, сетчатки и всего такого, как я проворачиваю там её несколько раз. Наверное, подобная фантазия придает мне уверенности, потому что я говорю:

«Я не собираюсь перед Вами отчитываться».

Рахман краснеет от гнева. Это происходит не постепенно, а зараз, будто кто-то облил его лицо красной краской. В гневе он выглядит ещё отвратительнее. Рытвины на его щеках, которые располагаются почти от самых ушей до носа, становятся выразительнее. Он напоминает зека, который только что освободился из тюрьмы. Нужно сказать, что обычно он и общается соответственно. Это мне почему-то повезло.

Словно желая исправить свою оплошность в виде чрезмерно мягкого обращения со мной, Рахман хлопает по столу рукой так, что удар приходится прямо передо мной.

«Перед тобой сидят директор завода и главный энергетик. Как ты смеешь разговаривать с нами таким образом?! Ты нам все скажешь, будь уверена! Мы вашу банду саботажников раскроем!»

Мысли об Онорине сопровождаются морозом по коже. Конечно, Рахман его имеет в виду. Думает, у нас заговор: Кирилл завод поджег, а я утром прилетела чуть свет следы заметать.

«Если Вы пытаетесь напугать меня, то зря: я ни в чем не виновата, поэтому бояться мне нечего. Как только господин исполняющий обязанности директора, — делаю акцент на словосочетании «исполняющий обязанности», — начнет со мной нормально разговаривать, я обязательно расскажу ему все, что знаю. А пока пойду, меня ждет работа».

Встаю и почти подхожу к двери, когда Рахман говорит:

«Идите, пока есть куда».

Закрыв за собой дверь, я несколько секунд просто стою, делая глубокие вдохи и выдохи. Интересно, где все-таки Онорин? Был он у них или нет. Я звонила ему все эти дни, но он не брал трубку. Сегодня первый официальный рабочий день, а я все ещё не могу определиться с тем, что мне делать дальше. Мало того что у меня новая должность, другие обязанности и чужой кабинет вдали от привычных для меня людей, с которыми я с таким трудом нашла общий язык, так ещё на месте директора сидит этот вот идиот.

Спускаюсь на второй, прохожу по длинному коридору в другую часть здания. Уже подойдя к лестнице, ведущей в мой новый кабинет, я разворачиваюсь и иду в сторону секторов. Онорин за десять с лишним лет не пропустил ни одного рабочего дня, не считая отпуска, конечно. Стоит ли думать, что он начнет отсчет прогулов сегодня? Оперативка через полчаса или час, так что я смогу поговорить с Онориным прежде, чем Рахман со своим подхалимом начнут снова меня мучить.

Найти Кирилла, как я и предполагала, труда не составляет. Как только я оказываюсь в секторе, он попадается мне на глаза. У него на лице отражается полнейшая постпраздничная прострация. И мне хочется ему врезать. Вообще, по-хорошему, стоило бы его отметелить как следует, но, с другой стороны, если Онорина бить, то что тогда делать с Рахманом? Потенциальными союзниками так разбрасываться нельзя, поэтому я даю себе слово держать себя в руках.

Онорин замечает меня, и я делаю ему знак головой, чтобы шел за мной следом. Где на этом заводе уже можно откровенно разговаривать, я не знаю, поэтому просто иду в его кабинет. Для этого нужно пройти весь сектор, выйти на лестницу, подняться на третий этаж, повернуть в противоположную от кабинета Назарова сторону. Даже не оборачиваюсь, чтобы узнать, идет ли Онорин за мной или нет, поскольку уверена, что поговорить со мной в его же интересах.

Останавливаюсь возле двери, рядом с которой прикреплена синяя табличка с надписью Онорин Кирилл Витальевич. Жду. Он подходит. Мы не говорим друг другу ни слова, как будто и вовсе не знакомы. Онорин просто открывает дверь своего кабинета, я захожу внутрь. Я была здесь всего раза три, ничего не изменилось: стол стоит там же, дверца шкафчика по-прежнему плотно не закрывается, на подоконнике красуются засохшие цветы в обрезанной пластиковой бутылке, а в воздухе стоит насыщенный запах табака.

«Я все знаю, — говорю, — кроме того, что Вы теперь будете делать. Сейчас вот иду от Рахмана, которого с какого-то перепуга назначили и. о. И он подозревает нас в сговоре. Предупреждаю сразу, что не уйду отсюда, пока Вы не ответите на мой вопрос».

С особенным любопытством Онорин рассматривает свои ногти на руках. Сейчас он видится мне совершенно другим человеком, не тем, кого я когда-либо знала. В одном теле может уживаться сколько угодно личностей, но открывать их — каждый раз как впервые. Вот и сейчас человек, которого я вижу почти каждый день на протяжении многих лет, кажется мне незнакомцем.

«Я вот думаю, — говорит Онорин, поднимая свои покрасневшие глаза на меня, — что это за жизнь такая, в которой нам приходится расхлебывать последствия решений, принятых из самых добрых побуждений?»

На его вопрос ответить невозможно.

«Так ведь в этом и весь смысл. Самое тяжелое — это не принимать решения, а жить с тем, что является его последствием. Разве не так? Поэтому обычно человек задумывается перед поступком, хотя предугадать, какое значение твой выбор будет иметь в будущем, невозможно».

«Если бы я предполагал, что Прайс в итоге ляжет в больницу, то заморозил бы всех самостоятельно, не сомневайся».

«Не сомневаюсь. Если бы я сомневалась, я бы сюда не пришла, а просто сдала тебя Рахману со всеми потрохами».

Онорин проходит по кабинету, доходит до окна, присаживается на подоконник. В кабинете и так холодно, отопление не наладили, и поэтому Кирилл не открывает окно, как обычно. Когда он закуривает сигарету, почему-то успокаиваюсь я. Вся ситуация начинает видеться мне под другим углом: не как катастрофа, а как небольшая неприятность, с которой мы сможем справиться если будем стоять друг за друга.

«Что мы будем делать? — спрашиваю. — Ты собираешься сознаваться? Или будем молчать? Потому что я, естественно, ничего не скажу. Но Рахман уже начал задавать вопросы, и я должна знать, что ему отвечать. Тебя он уже вызывал?»

Кивок. Пара затяжек. Понимаю, что ничего толком сейчас добиться не получится, поэтому собираюсь уходить:

«Ладно, — говорю, — я пошла. Держите меня в курсе, ладно? И берите трубку, когда я звоню!»

«Я знал, что ты все знаешь, — произносит Онорин, — ты всегда и обо всем догадываешься первой. Мне было стыдно. Мне и сейчас стыдно, хотя, если подумать, я проявил лишь немного беспечности, не больше, чем многие другие на моем месте. У меня нет пока ответов на твои вопросы, но я хочу предложить тебе кое-что».

Он тушить бычок в кружке с эмблемой «Пежо» — странным прямоходящим львом. Потом подходит и очень внятно и спокойно просит:

«Ударь меня».

На первых порах просьба кажется мне странной, но просить меня долго не нужно. Отвешиваю Онорину звонкую пощечину. Одновременно с движением моей руки открывается дверь кабинета и заходит Фарбер. Вездесущий Фарбер. Он застывает в дверях, не решаясь хоть как-то вмешиваться в ход сцены, свидетелем которой он стал. Наверное, ему кажется странным, что я просто говорю Онорину:

«Вот теперь я пошла», — и действительно ухожу.

В дверях мне приходится столкнуться с Фарбером, который, осведомляет меня, будто вспоминая только что:

«Кстати, там тебя твой друг московский разыскивает. Шнайдер».

«Благодарю», — отвечаю и выхожу в коридор.

Все, о чем я думала по пути сюда — разговор с Онориным, поэтому не замечала ничего особенного, но теперь вижу, как рабочие кутаются в свитера или даже куртки. Они надевают спецовки или халаты поверх жилетов и выглядят раздувшимися. Фарбер тоже сегодня не снял куртку. Мы с Онориным одеты как обычно, но мы любим холод. И все же даже я начинаю замерзать, хотя нахожусь в постоянном движении.

Градусник на входе в сектор показывает +15 градусов. Значит, возле дверей ещё холоднее. Пока иду в кабинет Шафрова, где, как мне кажется, находится Макс, встречаю удивленные взгляды людей. Несколько рабочих, здороваясь, интересуются, не холодно ли мне.

В кабинете Фарбера уже произошли изменения, хотя он съехал оттуда всего неделю назад. И главное: на стуле больше не висит его халат, да и древесно-кофейного аромата, который везде его сопровождает, здесь тоже уже нет. Зато Максим действительно сидит за круглым столом. Едва заметив меня, он поднимается со своего места:

«Что происходит? — спрашиваю я, хотя, если честно не думаю, что Шнайдер знает полный ответ на этот вопрос. — Ты решил мне отомстить или что?»

В кабинете находятся ещё Шафров и Разумовский. Они рассматривают нас обоих так, будто видят первый раз.

Первое, что делает Макс — выставляет руку вперед и призывает меня успокоиться.

«Никто никому не мстит, — говорит он, — и я думаю, что что-то в этой истории не так. Слишком складно все получается».

Шнайдер окидывает взглядом присутствующих в поисках поддержки, но те только недоуменно пялятся. Шафров и вовсе выглядит так, словно его мозг вот-вот сдетонирует. Мне хочется предложить ему выйти, но я не могу этого сделать, поскольку кабинет принадлежит ему. В это время снова заходит Фарбер, и я говорю Максу:

«Идем, не будем мешать».

И да, я знаю, что мой поступок обижает Роберта, но с ним мы выясним отношения потом. Но сейчас перво-наперво нужно разобраться с тем, что происходит.

«Тебе не кажется, что лучше поставить в известность всех присутствующих? — спрашивает Макс. — Или ты им не доверяешь?»

«Ставь», — говорю.

Мы остаемся, и Шнайдер рассказывает всю историю, не удерживая себя от того, чтобы незначительно приукрасить своё повествование. Там я выгляжу по-настоящему «коварной женщиной», как меня всегда называет Онорин, так что он бы порадовался сейчас. В общем же Макс держится в границах реальных фактов. Затем он переходит к той части, о которой и мне известно не все:

«Экстренное собрание акционеров состоялось первого числа. Насколько я знаю, никто не собирался доверять управление Рахману. У всех в голове был только Привалов. Как в итоге все свелось к обсуждению кандидатуры Рахмана, ума не приложу. Поэтому меня не покидает ощущение, что слишком все слажено. Случайностей таких не бывает. И ты, — Макс показывает рукой в мою сторону, — выяснишь, что произошло. Если возникнут затруднения, я всегда смогу тебя выгородить, так что не стесняйся. Кроме меня, ещё существует несколько заинтересованных человек в этом деле».

«И каков лично твой интерес?» — спрашивает Фарбер.

«Вам известна репутация Рахмана? Если нет, я вам расскажу вот что: наш обустроенный и модернизированный завод в Уфе приносит одни убытки. Объем производства падает с каждым годом, причем зарплата у рабочих только увеличивается. Ходят слухи, что он там до сих пор правит всем, и обещает должности своим любимчикам. Как вы думаете, что это за должности?»

Мы молчим, хотя каждый из нас, конечно, все понимает. Он хочет заменить всю дирекцию, сделать так, чтобы на всех руководящих должностях обосновались его люди. Самое странное, что Рахман проворачивает это все ещё при живом Прайсе. Ясно, что этот человек не остановится не перед чем, чтобы заполучить завод в свои руки.

«Помимо моей очевидной симпатии к некоторым представителям вашего заводоуправления, — Макс многозначительно улыбается мне. На Фарбера взглянуть я не решаюсь, — дело здесь ещё в обычном расчете. Вы приносите корпорации прибыль, уфимские ребята — нет. Эта информация тайной не является. Следовательно, если они будут управлять здесь всем, скорее всего, акции значительно упадут в цене, а это — последнее, что нам сейчас нужно. Как вам известно, я многим рисковал ради того, чтобы вывести корпорацию на новый уровень, поэтому мне совсем не хочется, чтобы все мои старания свелись на нет с легкой руки заговорщиков. В ваших же интересах сделать все возможное, чтобы дискредитировать Рахмана, как директора, и я предлагаю вам всем свою помощь и поддержку».

В кабинете повисает тишина. Все обдумывают услышанное, а я смотрю на Максима, на его глаза небесного цвета, симметричное лицо и безупречно гладкую кожу персикового оттенка. С этой своей искренней озабоченностью происходящим он стал ещё более прекрасным. Как будто снял маску, которую годами носил, и из Шрека внезапно превратился в прекрасного принца. Превращение приятнее Кафкианского, должна заметить. Поразительно: как беда становится благоприятной почвой для преобразования человека. Как будто только несчастья способны нас воспитать… Когда Макс тоже поворачивается, чтобы на меня посмотреть, я киваю.

Глава пятьдесят два

Итак, Макс предоставил мне доступ к главной системе, и я уже больше недели пытаюсь в ней разобраться. Чтобы это занятие не отвлекало меня от основных обязанностей, мне приходится оставаться на заводе до девяти или десяти вечера. Но я не жалуюсь. Зимой все равно не случается ничего интересного.

Два раза в день мне приходится слушать Рахмана, и это приводит меня в отчаяние. Онорин признался в своей вине, и исполняющий обязанности директора поставил вопрос о его увольнении. В Москве поначалу согласились с доводами Рахмана, который уже нашел кандидата на роль нового начальника. Естественно. Максим оказался прав. Но затем из Управляющей Компании поступило предложение о том, чтобы просто понизить Кирилла в должности, и Фарбер быстренько перевел Разумовского в конструкторский отдел, освободив для Онорина место в секторе А.

У нас, то есть в моем бывшем секторе, Виталич блистает, как никогда ещё не блистал. Он выкладывается по полной, но отношения с Шафровым у него пока не складываются. Это сильно мешает претворению в жизнь плана Шнайдера. Знаю наверняка, что Рахман в ближайшем будущем добьется и смещения с должности начальника сектора В. Так, сектор А окажется единственным из сборочных, руководство которого состоит сплошь из местных управленцев. Поэтому нам нужно быть сплоченнее.

Стараюсь не рефлексировать, иначе боюсь впасть в отчаяние. Просто проживаю день за днем так, чтобы сделать все возможное и даже кое-что невозможное для нейтрализации действий Рахмана. Он похож на бешеного быка, которого запустили в вольер с лошадьми. Носится, нападает, уничтожает вокруг себя все нужное и полезное. Возражать ему не имеет смысла, потому что любое слово против порождает истерику и поток отборных оскорблений. Все, что остается — отмалчиваться, пока это возможно.

Теперь, в новой должности, моё утро начинается с того, что я обхожу все отделения технического контроля на заводе. Смотрю, как идет работа, не возникли ли какие-то проблемы. Чаще всего мы с Приваловым делаем это вместе. Он помогает мне, старается изо всех сил, но я вижу, что он тоже сбит с толку и напуган. Каждый раз он возвращается после встречи с Рахманом сам не свой. Остается только догадываться, какими гадостями его там осыпает новоиспеченный директор, да и Фарбера тоже.

Наши отношения за это время сводились лишь к кратким телефонным переговорам к решению вопросов по предъявлению. Назарову не нравится текущее положение вещей, и он борется с ним доступными только ему способами. Каждое утро я захожу в его кабинет, борясь с искушением выпить или уступая ему, после чего выслушиваю подробный отчет о нововведениях, которые предполагают внесение изменений в целую кипу старых документов. Иной раз начинает казаться, что я уже готова возненавидеть Вадима, но ему всегда удается этого избежать. Его отношение ко мне подкупает своей теплотой, которой мне теперь в отсутствие Прайса особенно не хватает.

Сейчас я иду рядом с Приваловым и смотрю на его осунувшееся лицо и думаю, чем же закончится наше с Рахманом противостояние. Знаю, что не сложу рук, но мне бы хотелось, чтобы у меня было чуть больше шансов на успех. Прайс уже неделю лечится за границей, и мы все очень надеемся, что в ближайшее время он к нам вернется и поставит наглого уфимского выскочку на место. Раз за разом представляю себе момент их встречи и торжество Прайса, но со временем делать это становится всё проблематичнее.

Мы заходим на шариковое производство. Здесь всем заведует Реутов. Он улыбается и выглядит вполне беззаботным, хотя на селекторном совещании вчера его обвинили в том, что он мямля. Теперь регламентируется не только то, что ты говоришь директору, но ещё и как. Если задумался, то тормоз, произнес неуверенно — мямля.

Контролеры здесь тоже бодрые и веселые. Некоторые даже, как я слышала, в восторге от Рахмана, говорят, им нравится его уверенность.

«Пришел вчера к нам и выкинул у рабочих чайник. Правильно, я считаю, теперь чай каждые пять минут пить не будут!» — сказала одна старая карга.

Хорошо, что таких, конечно, меньшинство, иначе освобождать их от чертова ублюдка не было бы никакого смысла. Да имеет ли организация право называться заводом, если в нем каждое утро не пьют чай?

«Все это отвратительно», — говорю Привалову, когда мы выходим из шарикового сектора.

«То ли ещё будет, — совершенно не утешает меня босс, и показывает в коридор, где ходит туда-сюда бригада рабочих, — ремонт уже затеял».

Конечно, надо поторопиться, учитывая, что место под ним шатается. Выпишут ему из Москвы денег на ремонт сборки сектора С и ещё, скажем, туалетов и столовой. Он быстренько наляпает все кое-как, обогатиться, а мы потом тут живи с кафельной плиткой по пять рублей за штуку.

Мы заходим в сепараторное отделение, и у меня сразу возникает ощущение, что я слышу голос Фарбера. Среди шума станков различаю знакомые нотки раздражения и даже злости. Пересекая отделения штамповки, мы с Приваловым выходим на перекресток, который отделяет друг от друга четыре отделения, и нашему взору, наконец, предстает Фарбер. Он беседует с Тышлером, хотя назвать их общение беседой едва ли можно. Эдмунд что-то рассказывает, а Роберт смотрит на него взглядом полным презрения.

Когда мы подходим ближе, к ним присоединяется слесарь, работающий в этом секторе уже очень давно. Его зовут Валера. Он говорит Фарберу:

«Да, проблема там была в том, что воду не слил кто-то. Пока не было отопления, она замерзла, а теперь, когда включили пробное, растаяла и залила все к херам».

«Почему Вашему слесарю известно о данной проблеме, а Вам нет», — спрашивает Фарбер так, что даже у меня мурашки бегут по коже от страха.

Но все же останавливаюсь, чтобы дослушать. Привалов уходит вперед один. Тышлер не придумывает ничего лучше, чем сказать:

«Так он мне ничего не говорил».

«Нет, — вмешивается Валера, — но я все написал в отчете, который положил Вам на стол ещё вчера утром».

«Утром? — Тышлер сверкает на подчиненного глазами. — Это когда это?»

«Ну, утро… это после ночи, но перед днём».

Не удерживаюсь, и мой смешок получается слишком громким. Все трое оборачиваются в мою сторону. Мы с Фарбером обмениваемся кивками, а с Тышлером — недовольными взглядами. После этого я ухожу. Кивки и выяснение того, кто должен уламывать представителей заказчика на этот раз — вот, к чему свелось наше общение с Фарбером. Что же, возможно, оно и к лучшему. Во всяком случае, Рахману не станет ничего известно, и он не сможет использовать нас по своему усмотрению.

Здесь недовольных новыми обстоятельствами контролеров гораздо больше. Они наперебой начинают рассказывать, как кого-то Рахман собственной персоной отловил в раздевалке в рабочее время и отчитал по полной программе.

«Спасибо, что хоть постучал», — говорит одна женщина, и только после этого начинается разговор о производстве, проблемах с военным представительством, спорах с руководством и так далее.

В действительности моя новая должность сильно напоминает прежнюю. Изменения коснулись лишь масштабов: если раньше я выполняла свои обязанности в пределах одного сектора, то теперь делаю то же самое на всем заводе. Ну, и подчиненных у меня прибавилось в восемь с лишним раз, а, следовательно, зона ответственности увеличилась в том же соотношении.

Уже после второго сектора я выхожу совершенно измотанной, как обычно и случается в последнее время. Мы с Приваловым проходим мимо того места, где стоял Фарбер, но ни его, ни Тышлера, ни Валеры на этот раз там нет. Теперь увижу Роберта только на вечернем совещании, где буду думать только о том, чтобы Рахман не сказал о нем никаких гадостей. В противном случае я могу не сдержаться.

Мы идем в сектор роликового производства, где ничего интересного. Если не ошибаюсь, там вообще уже года три не случалось ничего интересного. Посадили, правда, бывшего электрика за убийство, но на момент заключения он уже работал в секторе С мастером четвертого отделения.

После роликового нас ждет родной сектор А, где с каждым днем становится все холоднее. Мы заходим на сборку. Мимо пробегает Шафров без халата. Я ловлю его за рукав:

«Да я только на секунду забежал. После оперативки надену твой халат не волнуйся».

«Ну, мой-то вряд ли, Вы бы лучше свой надели, — говорю, — а вообще я с Вами о другом собиралась поговорить…»

«Да удалим мы эту коррозию! — нервно отвечает новый начальник сектора, хотя об этом я и не думала спрашивать. — Я же обещал! Завтра предъявим».

Он пытается вырваться, но я крепко уцепилась за его куртку:

«Ксения, меня там Фарбер ждет и грозится убить…»

«В таком случае предоставляю Вам отличный шанс оттянуть момент смерти на неопределенное время. Когда будет отопление? Вы не ремонтируете его что ли?»

«Я сам должен его ремонтировать? Ни электриков, ни слесарей! То есть осталось парочка электриков, но разве они быстро управятся? Конкин дал мне вон слесарей из сектора С, но они что-то не особенно торопятся, да и он их не особенно торопит».

«А зачем ему их торопить? Ты отвечаешь за это дело или кто? Не сдашь план, будешь виноват сам. Тебя быстренько уберут, и на твое место уфимского молодца посадят. Разве плохо?»

«Ксения, — Шафров смотрит на меня серьезно, — не нагнетай! И без тебя тошно».

«Где слесаря-то? И электрика же взяли одного ещё».

«Тот, которого взяли, уволился. А Анрей уехал в жаркие страны, другой дома болеет. И я бы не прочь оказаться отсюда подальше…»

«Фарбер слесарям, смотрю, не хило так зарплату поднял. Куда же он уехал?»

«В Испанию, вроде. Скоро вернется, спросишь у него, откуда у слесаря столько бабла, а я пойду на оперативку, пока могу ещё ходить».

Шафров уходит, оставляя меня в растерянности. Пока Привалов общается с контролерами, я ускользаю, чтобы зайти в слесарку. Там шаром покати, только инструменты лежат разложенные. У электриков оживленнее, но только потому, что они ругаются и выясняют, кто какую работу должен выполнять. Выясняют они это громко и нецензурно. Чтобы привлечь их внимание, приходится стучать в течение минуты. Наконец, один из них обращает на меня внимание.

«Ксения, здрасьте, — говорит он, — что-то хотели?»

«Хотела спросить, что тут у вас происходит? И где слесаря?».

«А, Влад заболел, а Андрей уехал в Испанию со своей невестой».

На слове «Испания» все мужчины ухмыляются. Я решаю поступить также за компанию, потом спрашиваю:

«Зарплату повысили им, да?»

Властелин электроэнергии отвечает шепотом, приложив ладонь ребром к губам:

«Ну, кому-то, видать, повысили. За особые услуги».

Меня как молнией бьет. Бегу в кабинет Шафрова, надеясь встретить там Фарбера. Оперативка проходит в привычной форме: все сидят за круглым столом. Только Роберт больше ни на кого не кричит. Выглядит он отвратительно, как будто не спит уже неделю.

Захожу в кабинет, подхожу к стеклянной двери, стучу. Первым меня замечает Фарбер. Он поднимает на меня темные глаза, и сморит совсем по-особенному, так что у мен даже появляется желание улыбнуться, хотя сейчас не самое подходящее для веселья время. Делаю знак рукой Роберту, чтобы он подошел.

Мы не разговаривали с ним с глазу на глаз уже, кажется, целую вечность, но я не чувствую себя растерянной. Рада, что дело о изобличении врагов сдвинулось с мертвой точки, что, скорее всего, Максим оказался прав в своих подозрениях.

«Я ведь не могу отследить денежные переводы, поступившие на счета работников со сторонних источников?» — спрашиваю я, едва Роберт оказывается в зоне слышимости.

От волнения я заламываю пальцы, но Фарбер останавливает меня. Он встает спиной к остальным, сидящим за стеклом, и берет мои руки в свои:

«Нет, — говорит он, — боюсь, что такую информацию может предоставить только банк или сам владелец карты или счета».

Если честно, я не надеялась, что он поймет — так запутанно говорила, но Роберт понял, он всегда меня понимает.

«Ладно, значит, будем ждать владельца, — говорю я, и мне не хочется убирать свои руки, но и бесконечно долго так стоять не представляется возможным, — у меня есть подозрения, что Шнайдер был прав».

При упоминании этого имени Фарбер разжимает пальцы, и на его лицо возвращается прежнее усталое выражение:

«Ну, естественно. Теория заговора существует, если Максимка так сказал».

«Надо же, я только что подумала, что ты понимаешь меня, ладно, пойду, не буду больше отвлекать».

Никто не пытается меня остановить, когда я выхожу. Возвращаясь на сборку, думаю над тем, зачем вообще решила делиться с Фарбером своим открытием. Вряд ли я надеялась, что его второй специальностью является хакерство, и он поможет мне взломать банковскую систему и получить информацию о переводах. Просто мне хотелось получить чье-то одобрение, а вышло наоборот. Наверное, стоит совершенно исключить Роберта из своей жизни и перестать ждать от него помощи и поддержки.

Глава пятьдесят три

Мы с Данилой пьем кофе третий раз за час, но все никак не можем придумать выход из сложившейся ситуации. Теперь я понимаю, что чувствуют детективы, которые точно знают, кто убийца, но не имеют возможности это доказать. Мы присоединяем Максима к своим раздумьям, но он по-настоящему хорош только в подколах:

«Увела закрытую информацию из-под моего носа прямо в моем собственном офисе, а с одним денежным переводом никак не справишься?» — интересуется он с иронией.

«Во-первых, их было как минимум два. А, во-вторых, в банке не такие дурачки работают, как в некоторых структурах».

«Так, господа, — вмешивается Данила, — прекращаем заниматься подобной ерундой. Ссориться будем после».

«Когда? — уточняю. — Если что, я в любое время готова обменяться колкостями с мистером Я-Подделаю-Отчеты-У-Дирекции-Под-Носом».

Макс ухмыляется с экрана компьютера:

«Взаимно».

«Можно попробовать привлечь налоговую, — вдруг заявляет Данила, — послать им информацию о неправильной сумме общих отчислений. Они будут обязаны проверить доход. Если есть знакомые, информацию можно получить без труда».

«Уже что-то, — говорю я, — хотя и это потенциально проблематично, поскольку искать нужно хорошего знакомого. У тебя, — обращаюсь к Максиму, — друзья-налоговики есть?»

«Только враги», — качает он головой.

«Вот-вот. Но мысль, конечно, хорошая, лучшая из тех, что у нас есть пока. Вы там наведите справки оба, и я тоже постараюсь. Стоит ли упоминать, что это нужно делать очень аккуратно?»

«Нет», — отвечают оба моих сообщника.

«Отлично, а теперь по домам. Потому что кофе этот уже ни фига не действует!»

«Точно», — подтверждает мой друг-бухгалтер.

Мы отключаем связь с Максимом, собираемся и выходим. На улице темно. Зима продолжается, пусть уже и не так холодно. Снег по-прежнему блестит своими кристалликами, создавая ощущение сказки. Мне почему-то вспоминается Вероника и то, как мы сидели с ней на лестнице у входа в тайм-кафе. Прокручиваю в голове то, что она говорила мне, и то, что я отвечала. Кажется, прошла целая вечность.

В метро тепло. У меня сегодня, как всегда, в голове сумбур и сумятица. Покой даже не снится, и это действительно пугает.

Если кто и может успокоить меня, то это Джейн Остин, у которой все всегда заканчивается хорошо. Если даже кто-то умирает, то другой в то же время обретает счастье. Кроме того, от её повествования веет уверенностью, которой мне так часто не хватает. Не в собственной правоте, а в том, как должно поступать, а как нет, и в том, что в итоге везет достойнейшему.

Обычно мне не нравятся полные морали сюжеты, потому что они предсказуемы и не слишком похожи на жизнь, но порой наступают такие времена, что хочется отдалиться от реальности. Когда возникает острая потребность уверовать в то, что всем воздается по их делам и намерениям. И страницы книг Остин — подходящее для этого место. Сейчас я читаю «Мэнсфилд-парк», потому что это единственный роман, который я ещё не прочитала. Он сильно уступает в привлекательности и «Эмме», и «Гордости и предубеждению» — моим двум любимым произведениям, но зато здесь отрицательные персонажи вызывают сильнейшую неприязнь, а не просто недовольство.

Дом, милый дом, в котором меня встречает моя одинокая кошка. С хозяйкой ей совершенно не повезло, и, наверное, она проклинает меня так часто, как только может. Мне жаль её, и первое, что я делаю — отрезаю кусок купленной вчера ветчины, которая показалась мне весьма съедобной. Сухого корма в миске достаточно, но меню не слишком разнообразное, поэтому кошка впивается в лакомство с жадностью, только что не рычит злобно. Сижу на стуле, смотрю на неё и завидую её аппетиту. После того случая с обмороком прямо на заводе я стараюсь питаться более-менее правильно. Чаще всего, у меня даже получается, но ем я без особенной охоты, да и вся пища кажется абсолютно безвкусной. Как там высказался Эдвард Каллен: «Что бы ты почувствовала, если бы ела землю?» Может, я превращаюсь в вампира? Или так неожиданно приходит старость?

У меня возникает ощущение, что в моей квартире даже холоднее, чем на улице, и мне совсем не хочется переодеваться в домашнюю одежду. Набираю ванную с горячей водой в надежде, что она позволит мне не только согреться, но и расслабиться.

Главное — постараться ни о чем не думать. То есть не думать ни о каких заведомо неразрешимых проблемах, какими я очень увлеченно загружала себя последнее время. Задерживаю дыхание и окунаюсь в воду с головой. Естественно, перед погружением закрываю глаза, и первое, что я вижу перед собой — лицо Фарбера, искаженное недовольством. Почему-то именно сейчас я ясно начинаю представлять себе, какие чувства ему пришлось испытать за эти три недели. Как обычно, я сконцентрировала всё свое внимание на решении глобальной проблемы, не задумываясь о том, что происходит совсем рядом, с близким человеком. Его злость не была злостью от ревности, иначе она бы распределилась между нами с Максимом равномерно. Однако к Шнайдеру Фарбер практически равнодушен, если не считать понятного раздражения. Со мной же все иначе. Я вела себя так, будто то, что думает Роберт, для меня не имеет значения. Позволила ему пребывать в неведении, которое могло быть более мучительным, чем я полагаю. Вспоминаю его слова: «Подумай над тем, что теперь от тебя зависит».

Выныриваю из воды только затем, чтобы, тщательно вытерев пальцы полотенцем, написать сообщение: «Все осознала. Я и Шнайдер — это немыслимо!», и отправить его на номер Роберта. Как только приходит отчет о доставке, у меня возникает ощущение, что с меня упал груз весом несколько десятков килограмм.

Быстро моюсь, спускаю воду, обтираюсь полотенцем и выхожу на поиски теплой кофты и штанов. В тот момент, когда я греюсь в своем наряде под одеялом, прочитывая последние страницы романа Джейн Остин, тишину разрушает звук гитары — новое оповещение о полученном сообщении.

Отправитель — Фарбер, а весь текст состоит из улыбающегося смайлика. Всматриваюсь в него, стараясь представить себе человека, который его прислал, с такой же вот улыбкой. Выходит забавно, так что я улыбаюсь тоже. Закрываю книгу, выключаю свет и пытаюсь уснуть. Завтра, кроме того, что пятница, тяжелый день еще и потому, что нужно будет находить новые пути к решению нашей проблемы. Но сейчас о них мне нельзя думать. Мозгу нужно хоть немного отдохнуть. Хорошо, что я приняла ванную, теперь мне тепло настолько, что даже уютно. Кошка принимается обнюхивать меня, ударяется своим лбом о мой, после чего спускается и ложится в ноги. Она совершает нечто подобное каждую ночь — обряд в своем роде.

Закрываю глаза и засыпаю мгновенно, а просыпаюсь от того, что на улице рассвело. Некоторое время пытаюсь сообразить, что происходит, после чего быстро хватаю телефон.

«Твою ж мать», — только и могу произнести, когда вижу, что на часах уже девять часов утра.

Мигом вскакиваю, бегу умываться. На ходу выпиваю черный несладкий кофе. Надеваю вчерашнюю одежду и выбегаю из квартиры, в незастегнутом пуховике. Сегодня теплее, чем вчера, а, значит, возможно, скоро температура поднимется и у меня дома. Вот тогда заживу! Хотя я всегда так говорю. Постоянно мне чего-то да не хватает до полного счастья.

Снова метро, как будто я никуда отсюда не уходила. Полные вагоны людей, уткнувшихся в телефоны и электронные книги. Глядя на них, почему-то задаюсь вопросом, что мне мешает так, как сегодня, спокойно и крепко спать каждую ночь? Совесть-то моя чище, чем у Рахмана, который, небось, на бессонницу не жалуется. Надо быть уверенной в себе, бодрой и довольной хотя бы назло ему — к такому выводу я прихожу, подходя к заводу.

Нужно признаться, я все же несколько теряюсь, когда встречаю Рахмана прямо на проходной. Он беседует с одним из конструкторов-ветеранов, когда я прохожу КПП. Смотрит на меня подозрительно. Быстро беру себя в руки, прохожу мимо, бросив взгляд полный презрения. К моему изумлению, Рахман как будто даже вздрагивает. Не здороваюсь, что, впрочем, совершенно неудивительно.

Моя наглость здесь и сейчас приносит плоды — Рахман ничего не говорит, не делает замечаний. И я иду дальше, предчувствуя, что сегодня будет знаменательный день.

Поднимаюсь на третий этаж: Привалов уже пошел по секторам. Странно, что он даже не позвонил, чтобы узнать, не случилось ли чего.

Насыпаю в кружку кофе, наливаю кипяток. Перебираю бумаги на столе, изредка поглядывая в окно. Все-таки непривычно работать при дневном свете, поэтому мне до сих пор сложно перестать щуриться. Вздрагиваю от стука, но дверь не открывается.

«Войдите», — говорю не очень уверенно.

На пороге появляется Фарбер с папкой для документов в руках. Настроение у него, пожалуй, даже лучше, чем у меня, хотя такое сложно было бы представить ещё вчера. Он проходит, садится напротив, осматривается:

«Мрачновато тут у тебя, — говорит, — хоть бы пару картин повесила, ещё горшки с цветами можно на подоконнике разместить».

«Слышал, Рахман ходит по кабинетам, распоряжается, чтобы цветов нигде не было? Говорит, что, мол, нужно на работе работать, а не цветами любоваться».

Фарбер усмехается. Он проводит рукой по папке, словно гладит её, потом аккуратно располагает на столе, прямо передо мной.

«Думаю, скоро его мнение можно будет не учитывать, так что ты вполне можешь вырастить что-то на подоконнике. Мне нравятся хризантемы. — Роберт взглядом указывает на папку, я открываю её. — Я тут вчера подумал насчет того, что ты говорила…»

«Серьезно? Я думала, что, по твоему мнению, у меня что-то вроде мании преследования или типа того».

«Так и есть, но… с некоторого времени я стараюсь серьезно относиться к тому, что ты говоришь, даже если в твоих словах присутствует легкий оттенок безумия».

«О, спасибо тебе большое», — отвечаю не без сарказма, а сама думаю о том, что бы сказал сейчас Роберт, если бы услышал о моих так называемых внетелесных переживаниях.

В папке оказываются распечатки внутренних переводов на расчетные счета Андрея и Рустама. В основном с этой информацией я уже была знакома.

«Мы уже проверяли заводские переводы, ничего подозрительного не нашли. Аванс и зарплата, как и у всех остальных работников. Но у нас появилась идея, как отследить…»

«У нас? — переспрашивает Роберт и корчит смешную рожицу. — Шнайдер не оставляет попыток, как я погляжу. То, что вы придумали, конечно, может впечатлить, но, боюсь, приводить план в исполнение не нужно. Ты листай дальше. Вы посмотрели переводы из Управляющей Компании, поскольку зарплату начисляют именно там. Но мне пришло в голову просмотреть операции по всей корпорации. И вуаля, мадемуазель!»

У меня замирает сердце, когда я вижу переводы на интересующие нас имена. В качестве отправителя указан один из корпоративных счетов нашей организации, я уверена в этом, так как все они сходны между собой. Если говорить, о сумме, то восемьдесят тысяч рублей на брата — вполне прилично, но я ожидала чего-то большего.

«Если твой мальчик-красавчик потрудится проверить номера счетов, то он убедится, что деньги поступили из Уфимского филиала. Более того, такая же сумма указана в отчете в графе: расходы на благоустройство. Там все, конечно, расписано, сумма поделена на части, но если все сложить, то получается как раз сто шестьдесят тысяч».

«Так вот, что Рахман делает — занимается благоустройством, попутно разваливая завод и карьеру некоторых людей».

Ещё раз я просматриваю информацию. Ввожу цифры в базу, получаю озвученный Фарбером результат:

«Ты, — говорю, — как Шерлок Холмс».

Он делается серьезным:

«Вовсе нет. Он бы справился с подобной задачкой за пару часов, а не тратил время на никому не нужную злость».

Встаю с места, обхожу стол, подхожу к Роберту.

«Я была неправа, — говорю, — насчет Макса. Мне стоило бы понимать лучше тебя, но… я слишком увлечена происходящим. Если честно, я отвыкла от того, что кому-то есть до меня дело. Поэтому не понимала, что для тебя это важно».

Фарбер смеется, и я рада, что наконец-то это напряжение между нами пропало. Он дотрагивается до моих пальцев, скользит вверх по руке, добирается до воротника моей блузки. Сидя он не может дотянуться дальше, поэтому встает и весело говорит:

«А я и не говорил, что для меня это важно».

«И не нужно. Я должна сама все видеть и замечать. Это и зовется взаимопониманием».

«Угу», — мычит Роберт.

Его пальцы уже перебирают мои волосы, которые я не успела утром собрать в хвост или косу. На этот раз я целую его, и почти физически чувствую, как рушатся границы между нами. Если Рахман считает, что комнатные растения отвлекают от работы, то, что бы он сказал на это? Потому что вскоре ситуация уже накаляется настолько, что никаких мыслей об исполнении своих служебных обязанностей уже не остается. И снова телефон начинает вибрировать. Вовремя или не вовремя — это смотря как посмотреть.

Увидев имя звонящего, Фарбер колеблется: брать или нет. Но в итоге отвечает. После непродолжительного и непонятного разговора он говорит мне:

«Селектор. Подключайся, уже пора».

А потом вдруг добавляет уже совершенно другим тоном:

«Давай оставим это все. Я так устал, и ты устала. Ведь перед нами целый мир».

Обнимаю его за шею и шепчу на ухо:

«Мы не можем. То есть, я не могу, не имею права. Прости. Твоё предложение прозвучало очень заманчиво, но… прости».

«Ничего. Так и думал, что ты ответишь нечто подобное».

Легко высвободившись из моих объятий, Роберт выходит из кабинета, а я нехотя запускаю программу для проведения совещания.

Глава пятьдесят три

Смотрю на экран отсутствующим взглядом, пока Рахман разбирается с Шафровым по селектору:

«Ты мне обещал к сегодняшнему числу подготовить триста восьмые. Слово пацана давал! Где они? Ты мне слово пацана давал».

Прикрываю глаза ладонью, но остается звук, исходящий из инамиков. Хочется заплакать, но именно сейчас стоит сдержаться. У меня в памяти возникает лицо Шнайдера, который объявляет подавленным тоном:

«Акционеры считают переданную нами информацию подозрительной, но они ясно дали мне понять, что её недостаточно для того, чтобы обвинить Рахмана в том, что он заплатил вашим работникам деньги за поджог. Они допрашивали этого Андрея Страшникова, и он все отрицает. Как ни странно, правда?»

Тогда Максу ответила только тишина. Мы с Данилой были в полнейшей прострации от услышанного. Больше Максим ничего не сказал. А дальше стало происходить что-то совершенно ужасное.

Рахман откровенно обворовывает рабочих, нисколько этого не стесняясь. Всем известно, что он снимает работникам столовой, последовавшим за ним с предыдущего места работы, квартиры, ежемесячная стоимость арендной платы за которые превышает зарплату среднестатистического станочника почти вдвое. Нужно ли говорить, что с приездом таких поваров и снабженцев обедаем мы теперь втридорога.

Помимо столовой, имеется другой способ отмывания денег в пользу директорского кармана — бесконечные ремонты. Во всех раздевалках теперь стоят новые ящики и пластиковые окна, в туалетах, воспользоваться которыми можно лишь при наличии пластиковых карточек — пока ещё блестящие белизной унитазы. Нет, я не полагаю, что всё это само по себе плохо, но когда рабочие, получив свою копеечную зарплату, увольняться толпами, в обустроенных раздевалках становится некому переодеваться.

Но поистратившийся Рахман теперь ощущает недостаток денежных средств, и прикручивает гайки до основания. Он приходит на работу раньше семи утра и отслеживает опоздавших, отлавливает задержавшихся в курилке, высматривает тех, кто появился на рабочем месте без бейджика с именем, фамилией, подразделением. Лично я никогда не ношу этот кусок пластика. А зачем он мне? Я пока ещё помню, как меня зовут, а если Рахман не в курсе, то это его проблемы.

Несмотря на своё состояние, отрываю пятую точку от кресла только затем, чтобы пойти в буфет и купить что-нибудь. Внезапно еда начала приносить мне некоторое удовольствие, и я теперь чаще готовлю дома. В буфете почти никого нет, что неудивительно: сам Рахман решил посетить это место сразу после окончания совещания, чтобы посмотреть, как проходит установка нового оборудования для приготовления пищи. Чуть ли не лоб в лоб сталкиваюсь с ним.

«Не рановато ли ты проголодалась?» — спрашивает он.

Пожимаю плечами. Он знает, что я копала под него, добывала изобличающую информацию, так что притворяться и любезничать с ним смысла нет. Если бы Рахман мог меня уволить, то уже давно бы это сделал. Но он не может, и неполнота власти ужасно его раздражает, так что исполняющий обязанности директора пытается сделать моё пребывание на заводе невыносимым. Не подаю вида, но у него получается задуманное.

«Что-то плечами-то пожимаешь? Ничего у тебя не треснет столько есть? Сейчас да и в обед ещё?»

Продавщица смущается, а я чувствую, как вскипает гнев внутри меня. Поворачиваюсь, одаривая ублюдка взглядом, в который постарались вложить всю свою ненависть. Потом отворачиваюсь. Не произношу ни слова, не делаю ни единого резкого движения. Наверное, поэтому меня начинает тошнить. Большого труда стоит сказать продавщице, что мне нужен салат и кофе, потому что даже просто говорить, зная, что за тобой присматривает пара этих наглых глаз, и то тяжело.

Ступать я стараюсь осторожно и медленно, рискуя тем самым, конечно, нарваться на новую грубость, но делать нечего: ноги не в полной мере меня слушаются. Зайдя в свой кабинет, закрываюсь внутри на замок и сажусь на пол, подперев спиной дверь. Опустив голову на колени, начинаю беззвучно плакать. Рахман разрушил мой мир, уничтожил место, которое я любила, в котором была счастлива, а теперь он топчется на руинах, пританцовывая в своё удовольствие.

Не знаю, сколько именно сижу таким образом, совершенно обессиленная, не способная ни встать, ни подвинуться. Дверная ручка вдруг приходит в движение. Не реагирую. Раздается громкий стук. Даже не шевелюсь.

«Ксения, — голос Фарбера приводит меня в чувство, — открой, если ты там, а то я привлекаю к себе внимание».

Мы договорились, что будем держать в тайне наши отношения, поэтому стараемся лишний раз не сталкиваться на территории завода, да и вне его тоже. На всякий случай. Такое вот появление Роберта здесь — редкость. Скорее всего, у него появилась новость, которую он желал сообщить лично. Учитывая, как складываются обстоятельства последние пару месяцев, новость эта ужасная.

Открываю дверь, и Фарбер заходит внутрь. Выглядит он изнуренно, но даже таким он — тот, кого мне хочется видеть каждую секунду своей жизни. Ну, или почти каждую. Не представляю, что бы я делала без него в такой ситуации.

«Что случилось?» — спрашивает Роберт, окидывая моё лицо подозрительным взглядом.

«Рахман случился, — отвечаю, выдавливая улыбку, — и довольно давно».

Фарбер поджимает губы, обвивает меня руками и притягивает к себе.

«Не вовремя я, значит. Но есть одна новость и чем раньше ты её услышишь, тем лучше».

«Что за новость?» — спрашиваю я, не отрывая лица от плеча Фарбера.

«Прайс увольняется».

Никогда не думала, что всего два слова могут произвести столько шума. Во всяком случае, в моей голове они прогремели полноценным грохотом.

«Он хотя бы приедет сюда?» — спрашиваю первое, что приходит в голову.

«Да. Он уже, наверное, здесь, поэтому я и пришел. Мы должны пройти с ним по секторам, попрощаться».

Молчу. Фарбер смотрит на меня. Удивительно, как у него хватает терпения для всего этого? Для меня с моими странностями? Для этой войны за место, которое для него ведь почти ничего не значит?

«Тогда нужно пойти», — соглашаюсь.

Мы идем вместе: в данной ситуации наше общество друг для друга не выглядит слишком подозрительным. Прайса, как всегда, я узнаю издалека по его уникальной походке. Он идет нам с Фарбером навстречу, но замечает нас гораздо позже, чем мы его. Заметив же, улыбается так, как умеет только один, словно мы все делаем правильно. Директор подходит к нам, останавливается.

Нам не приходится никуда идти, толпа сама собирается вокруг нас. Здесь и рабочие, и мастера, и инженера, и технологи. Все, кому приходилось или не приходилось лично сталкиваться с Прайсом, те, кто знает, и те, кто не догадывается, что он за человек — все здесь. Они стягиваются медленно, встают рядом друг с другом, образуя круг возле нас троих. Повторяю про себя, что последнее, что мне стоит сейчас сделать — это снова заплакать.

«Добрый день, господа, — начинает Прайс, и я с некоторой досадой ощущаю, как к горлу подкатывает комок, — я очень доволен тем обстоятельством, что мне представилась возможность лично поблагодарить вас всех за проведенную под моим руководством работу. Состояние моего здоровья, полагаю, уже не позволит мне осуществлять управление таким большим предприятием должным образом, поэтому мною было принято решение об уходе с должности исполнительного директора. Я абсолютно уверен, что сейчас здесь присутствуют люди, которые воспринимают мою отставку как личную трагедию, есть также и те, кто воспринял её с воодушевлением. Что же, первым я пожелаю стойкости характера, силы духа и умения управлять этой стихией, вторым же — научиться отличать зерна от плевел. Всем же еще раз большое спасибо за работу. Многих из вас я действительно очень уважаю и ценю. Удачи всем!»

Прайс разворачивается и уходит, я следую за ним, но не рядом, а позади. Вспоминается Литвак, который всегда преследовал его, как тень. Мы даже смели над этим смеяться когда-то. Кажется, прошло не меньше ста лет.

«Не ходи за мной, — Прайс останавливается и оборачивается, — тебе нужно учиться справляться без меня. И я знаю, что ты научишься».

«Не хочу я учиться», — произношу, стараясь скрыть своё истинное состояние под маской недовольства.

«А меня не интересует, что ты не хочешь. Ты должна и все тут. Завод теперь держится на таких, как вы», — Прайс кивает в сторону Фарбера.

«Не слишком ли это большая ответственность?»

«Я бы доверил тебе свою жизнь, если для тебя это имеет значение. Или этого мало? — я не отвечаю. — Вот, я сейчас уйду, а ты не посмеешь идти следом, потому что твой рабочий день ещё не закончился».

И он делает то, о чем сказал — уходит.

Глава пятьдесят четыре

Если время половина второго ночи, а я оказываюсь одна на улице, значит, что-то идет не так. Сегодня уже суббота, и я знаю, что для Роберта она рабочая, несмотря на то, что это первая суббота марта. Днем уже можно услышать, как хрустит лед под ногами, да и ночью пахнет весной. Я приехала к дому Фарбера на последнем метро, и вот стою, переминаясь с ноги на ногу, у его подъезда. Сама не понимаю, зачем приехала, и почему не могу зайти внутрь. Если разобраться, то это не очень-то правильно: Роберту осталось спать не больше пяти часов, а тут я появляюсь и разбужу его. Но, с другой стороны, вряд ли он станет особенно возражать. Я бы, например, не стала.

Наконец, доводы «за» перевешивают, и я достаю телефон. Несколько гудков — и мне отвечает встревоженный сонный голос:

«Слушаю».

«Ты меня пустишь?» — спрашиваю.

Некоторое время, видимо, Фарбер пытается сообразить, что я имею в виду, затем уточняет:

«Ты где?»

«Возле твоего подъезда».

«Бог мой! Набери на домофоне 41».

Следую указаниям, после чего тяжеленная железная дверь открывается. Сорок первая квартира располагается на первом этаже, и я уже слышу, как Фарбер отворяет замок. Когда я заглядываю внутрь, то вижу его в серой футболке без принта и спортивных штанах — такого непривычно уютного.

Захожу и только на пороге понимаю, зачем, собственно, я здесь. Дело в том, что моё так называемое «астральное тело» — мне ужасно не нравится это определение, но придумывать другое у меня пока нет настроения — всегда стремится сюда. Не в именно в эту квартиру, а туда, где находится Фарбер. Можно долго выяснять причину происходящего, но, пожалуй, лучше принять подобное обстоятельство как данность. Это сэкономит время для того, чтобы, отказавшись рядом с Фарбером, воспользоваться своей суперспособностью, чтобы заглянуть куда-то в другое место, хотя я и не вполне понимаю, куда именно, и понять, есть ли что-то ещё, что я могу сделать для того, чтобы изменить ситуацию.

«Я у тебя переночую?» — спрашиваю, разуваясь.

Фарбер стоит, прислонившись спиной к стене, и внимательно следит, как я расшнуровываю ботинки так, словно это и впрямь увлекательно.

«Что происходит?» — наконец, интересуется он.

«Не спрашивай, ладно, — говорю, — сегодня, по крайней мере. Завтра постараюсь объяснить».

«Сейчас уже завтра, — произносит Фарбер, после чего машет на меня рукой. — Я постелю себе на полу».

«Необязательно».

Наблюдаю за тем, как Роберт в замешательстве останавливается в дверях спальни. Он некоторое время стоит так и молчит, потом проходит внутрь.

«Я не пинаюсь, — уверяю, — если не нарываться».

Он ухмыляется и достает футболку с шортами из шкафа. Предметы одежды по очереди летят в мою сторону, и я хоть и неуклюже, но все-таки ловлю их. Быстро переодеваюсь и ныряю под одеяло к Роберту.

Всякий раз, когда я о нем вспоминаю, как будто вдыхаю этот запах древесины и муската. И сейчас я слышу его в реальности, осознаю, что стоит мне протянуть руку, можно дотронуться до источника.

«Не могу уснуть, — ворчит Фарбер, — когда ты на меня так пялишься. Нутром чувствую, что ты на меня смотришь».

«Прости», — говорю я и закрываю глаза.

«Спи уже, коли пришла».

Самое удивительное, мне это удается. Я отключаюсь и просыпаюсь только со звуками будильника, возвещающего о том, что Роберту придется меня покинуть. За время сна я смогла пододвинуться к нему ближе, поэтому теперь ему приходится высвобождать свою руку из-под моей шеи, в то время как я притворяюсь спящей, чтобы не начинать разговор с теми вопросами, на которые я не могу дать ответы. Мой план провалился, ничего не получилось. Теперь, чтобы не выдать себя, мне остается только повернуться к Роберту спиной.

Он долго возится на кухне: судя по запахам, что-то готовит. Мне странно представлять его, скажем, за плитой или даже рядом с холодильником. Кажется, тот Роберт, которого я знаю, совершенно не сочетается с этими вещами.

Прислушиваюсь к движениям в кухне, пытаюсь представить, что там происходит — все что угодно, лишь бы не размышлять о своей неудаче. Фарбер заглядывает в комнату, после чего уходит, стараясь не шуметь входной дверью. Я остаюсь лежать в растерянности некоторое время, после чего встаю, чтобы совершить прогулку по квартире.

Здесь слишком современно на мой вкус, как будто оказался в одной из презентаций магазина «Икея». Все снабжено складывающимися и раскладывающимися механизмами. Мебель выглядит формально. К офисному стилю я отнесла бы даже кровать — во всем какая-то неуместная строгость.

Это не та квартира, в которой они жили с Вероникой. Она бы такой обстановки точно не допустила. Мне снова в голову приходит мысль о том, что им не стоило расходиться. Но, к сожалению, за Роберта делать выбор я не могу, поэтому все так, как есть.

Книг в квартире почти нет. На столе рядом с ноутбуком валяется Азимов, на полке — собрание Брэдбери в одном очень толстом томе. Ещё здесь есть книга с названием «Курс эффективного менеджмента». Так вот как правильно называется это: «Я вас всех здесь сейчас убью!» — эффективный менеджмент. Ещё есть Фейнман, тот самый Фейнман, который остается в большом авторитете у физиков уже целый век. Вот его-то я и беру с собой, когда иду на кухню.

Я оказалась права: Фарбер приготовил завтрак: на каждую часть разрезанной пополам булочки положил по половинке колбасы, из огурцов сделал глаза, из маслин — зрачки. Кусок моркови стал носом. В итоге на тарелке расположились две злые птичьи морды в стиле «Angry birds» — прямо как мы с ним.

Нет, пожалуй, насчет Вероники я погорячилась. Не стану его никому отдавать! Мужчина, умеющий готовить и так редкость, а тут ещё и в комплектации много других полезных функций.

Одной рукой я ем, другой перелистываю страницы книги. Несмотря на характер информации, содержащейся в книге, сам текст увлекает с первых строчек — все благодаря писательскому дару мистера Фейнмана, который позволяет читателям дотронуться до неосязаемого.

«У нашего студента, пытавшегося совместить науку и религию, возникнет и вторая трудность: почему часто оказывается, что вера в Бога — по крайней мере, Бога религиозного характера — выглядит иррациональной? Думаю, что ответ следует дать с научной точки зрения — используя систему фактов (пусть и не совсем полную), изученных человеком.

Например, размеры Вселенной производят глубокое, ошеломляющее впечатление. Мы вращаемся на крошечном фрагменте, Земле, вокруг нашего Солнца, среди сотен тысяч миллионов солнц нашей галактики и среди миллиардов других галактик. Существуют близкие биологические связи человека и животных, одной формы жизни с другой. Что такое человек — персонаж, появившийся к концу гигантского спектакля, который был лишь прелюдией к главному действию?

Больше того — существуют атомы, из которых, по-видимому, построена вся материя. Ничто не может избежать той же конструкции; звезды сделаны из одного и того же материала, и животные тоже, и сам человек, но сложность их возросла — появилась тайна жизни.

Это великое приключение — созерцать Вселенную за пределами существования человека, осознать, как она развивается без человека; в подавляющей части Вселенной с ее бесконечно длинной историей нет биологической жизни. Когда окончательно сформируется объективный взгляд на Вселенную, станут понятны тайны и величие материи, тогда можно будет вернуться к объективному взгляду на человека, как на материю, увидеть жизнь, как часть глобальной загадки, ощутить опыт случайного набора признаков. Обычно нам остается только улыбнуться после тщетных попыток понять мироздание. Научные взгляды упираются в благоговейный трепет и тайну, за которыми скрывается пик неопределенности, но они кажутся настолько глубокими и впечатляющими, что теория, которая все просто расставляет по местам, выстраивая сцену для Бога, наблюдающего за битвой добра и зла, кажется недостаточной».

Доедаю, мою посуду, возвращаюсь в комнату, продолжая читать, ложусь на кровать. В моей голове возникают яркие образы из книги, и ощущение бесконечности Вселенной приходит вместе с умиротворением и радостью. Отложив книгу в сторону, я закрываю глаза. Происходит то, ради чего я приехала сюда посреди ночи и нарушила сон Роберта.

Представляю себе его лицо, и оно всплывает передо мной со всеми деталями. Наверное, я всегда буду стремиться к нему — этим можно объяснить ночной провал. Когда я рядом с Фарбером, идти мне некуда. Кажется, этой мысли я даже улыбаюсь.

Обычно я странствую вот так вот по городу ночью, поэтому сейчас все выглядит иначе, непривычно. Словно я лечу на каком-то беззвучном и невесомом летательном аппарате, с которого смотрю на привычные объекты.

Фарбер живет совсем недалеко от завода, на самом деле административный корпус было бы видно из окна, если бы хоть одно из двух выходило не на сторону Волги. Поэтому добираюсь я довольно быстро. Остается поражаться не тому, что переживая подобный опыт, я остаюсь в относительно здравом уме, а тому, что я знаю все наперед. Что-то внутри меня подобно голосу из навигатора подсказывает мне, куда идти.

Фарбер в кабинете Шафрова, поэтому я двигаюсь по знакомому пути. Все кажется настолько обычным, будто я и в самом деле нахожусь там целиком, и такое ощущение пребывает со мной ровно до того момента, пока я не встречаю Онорина. Он несет в руках два небольших подшипника и проходит мимо меня, не здороваясь. Это напоминает мне, что все не по-настоящему, но и не так, словно я умерла.

Двигаюсь дальше, и больше всего мне в таком состоянии нравится, что открывать двери необязательно. Для меня их, в общем-то, не существует. Жаль, что это правило распространяется на всю материю, а, значит, ударить Рахмана чем-нибудь тяжелым не получится, к сожалению.

Скоро начинаю жалеть об этом ещё больше, потому что, оказавшись внутри кабинета, застаю там Фарбера, Шафрова, Рахмана и Лесков. Судя по виду присутствующих, назревает серьезный конфликт.

«И что ты теперь всем тут начнешь заявления подписывать за моей спиной?» — спрашивает Рахман, добавляя к своему вопросу парочку крепких словечек.

«Не смею задерживать тех, — произносит Фарбер сквозь зубы, — кто бесполезен».

«А! Вот оно что! Бесполезен. Ну, ты тогда смотри в оба, а то вдруг сам станешь бесполезен».

Желание ударить Рахмана возрастает многократно. вижу, как Фарбер поджимает губы. О ком идет речь, не знаю, но за Роберта мне становится обидно.

«Я не знаю, как ты получил эту должность, — продолжает директор, вставляя распространенное русское вводное почти после каждого слова, — но на тебя и тебе подобных наглых сопляков управу найду».

Взгляд, который адресует исподлобья Фарбер Рахману, говорит о том, что тот перешел все возможные границы. Я тоже злюсь, хотя ещё пару минут назад не подозревала, что в подобном состоянии возможно испытывать гнев.

«Это мои подчиненные, и я буду сам решать, с кем я хочу работать, а с кем нет. И это не обсуждается, — Роберт начинает выходить из себя, — вы лучше электрикам втирайте про свой авторитет».

Рахман раздувается и краснеет, после чего выдает тираду длиной в минуту, из которой, как в том старом анекдоте, цензурными являются только предлоги. По мере того как изливание желчи директора подходит к концу, лицо Фарбер все больше искажается от испытываемого им отвращения. Но он держится: ни малейшего признака слабости, ни единого намека на то, что он не уверен в том, о чем говорит. Меня снова переполняет гордость за него, как будто в этом есть моя заслуга. Но все же, когда Рахман покидает кабинет, пытаюсь проследовать за ним и за его вечным спутником, чтобы выяснить, что теперь он собирается предпринять. Наверное, моё желание оказывается достаточно велико, потому что все получается.

Рахман идет в другой конец завода все такой же багряный. Он продолжает бормотать под нос ругательства, которые мне противно слышать. Но я терплю, поскольку хочу знать, что именно он теперь намерен предпринять.

Он поднимается по самой крайней лестнице на третий этаж. Идет, как я уже догадалась, в кабинет Тышлера. Лесков не отстает. Они заходят в хорошо знакомый мне кабинет, где Эдмунд собирает свои вещи.

«Какого… ты написал заявление?» — прямо с порога Рахман решает не сдерживать себя.

Тышлер пожимает плечами и продолжает складывать личные вещи по коробкам пока директор не бьет кулаком по столу.

«Я с тобой разговариваю, урод!» — напоминает он.

«Не думал я, что он подпишет. Хотел прибавку получить… Вы же мне отказали!»

«Прибавку? — начало казаться, что дело идет к рукоприкладству. — Да я тебе сейчас лично прибавлю, а потом догоню и ещё раз прибавлю».

Голос Рахмана начал давать слабину. Директор немного охрип, и это знание приводит его в чувство.

«Так, теперь слушай меня, — сипло говорит он, — ты вернешься в отдел кадров и отзовешь своё заявление, иначе я о тебе такие слухи пущу по городу, что тебя даже блевотину с унитазов не возьмут оттирать никуда. Ты меня понял?»

Тышлер бледнеет на глазах. Наверное, он начал уже сожалеть, что пошел против Прайса.

«А потом, — продолжает Рахман, — ты сделаешь так, чтобы этот сопляк больше не был помехой ни тебе, ни кому-либо на этом заводе».

«Я?» — уточняет Эдмунд.

«Ну-ка, Федя, — обращается Рахман к Лескову, — отдай ему документы».

Стопка из десяти или пятнадцати листов оказывается на столе рядом с Тышлером.

«Здесь должна стоять подпись этого козла, ты понял? Через два дня!»

«Фарбер всегда читает абсолютно все, что ему приносят на подпись».

Если честно, я не могла и подумать, что Эдмунд может осмелиться перечить Рахману, но он это делает.

«Мне насрать как, но ты это сделаешь! Иначе… я тебе уже говорил. Мне тут не хрена не сперлось, чтобы какой-то сопляк вмешивался в мои дела! Ты все понял?»

Глубоко вздохнув, Тышлер кивает.

Глава пятьдесят пять

Буквально силой я выдергиваю себя из этого состояния. Дрожат руки — первое, на что обращаю внимание. Но это не та дрожь, которую можно сравнить с вибрацией. Мне на самом деле становится жутко страшно. И дело даже не в угрозах в адрес Роберта. Ему, по сути, все равно, потому что увольнение сейчас для него, скорее, награда, чем наказание. Но дело в том, что мне вдруг представляется будущее завода под руководством Рахмана. Макс говорил, что с ним заключат пробный контракт как минимум на год. В случае если работа этого урода устроит акционеров и Управляющую Компанию, контракт будет продлен. Но даже за год Рахман превратит это место бог знает во что! Для него ни сам завод, ни рабочие ничего не значат, они — только источник прибыли как для себя самого, так и для московских боссов. Из-за его некомпетентности во многих вопросах, прибыль снизится, и он станет срывать злость на работниках, выжимать из людей все соки.

Встаю и иду на кухню, выбирая немного странный способ для того, чтобы успокоиться. Начинаю готовить еду для Фарбера, как бы в благодарность за завтрак, но на самом деле, потому что он заслуживает только лучшего за свою твердость и смелость.

Стоя под душем, я начинаю слышать аромат запекающейся курочки, который исходит от духовки. Через десять минут ее можно будет уже выключать — кое-что о готовке я все-таки знаю. Шум стекающей воды позволяет мне войти в своего рода транс и решить, как мне поступить дальше. Почему-то в возникающих за закрытыми глазами образах наиболее отчетливо различается один. Девушка по имени Лида.

Она не так давно работает на заводе, и, кажется, лично с ней общаться мне не доводилось, поэтому так странно, что теперь я вспоминаю именно её. Нас связывает лишь то, что мы вместе убирали наш сектор от последствий пожара. По всему заводу распространилась гарь. Она осела на шкафах, лестницах, столах и других поверхностях в виде черной пыли.

Затем я видела Лиду один раз в коридоре, и тогда до меня долетели её слова о том, что Рахману стоило бы побояться: если даже половина всех рабочих сложится хотя бы по тысяче рублей, на полученные деньги без труда смогут нанять киллера. Она рассмеялась своим словам и смутилась, когда заметила, что я достаточно близко, чтобы их услышать. От её слов меня сотрясает изнутри. У нас были всякие начальники на заводе: «железная леди» Сафронова, Лисин с его беспардонным обращением с женщинами, жаждущий физического выяснения отношений Тышлер, буквально приползающий на работу Сенин, который получал знатную сумму в зарплату, но занимался только тем, что постоянно спал. Всякие экземпляры встречались, многих часто хотелось ударить, некоторых — даже по голове. Но убить не возникало желания никого. До этого момента.

И дело, думаю, не в том, что люди стали радикальнее в своих настроениях. Просто каким-то внутренним чутьем они понимают, что Рахман не уступит такое выгодное место, по крайней мере, пока он не сделает так, что оно уже не будет являться таковым. Только его смерть способна изменить положение дел, дать надежду.

Закрываю кран, выхожу из-под душа, насухо вытираюсь полотенцем, оборачиваюсь им вокруг своего тела. Иду на кухню, и заманчивая мысль о смерти Рахмана сопровождает меня, выключает вместе со мной духовку, вдыхает аромат печеного куриного мяса. В общем, я постоянно думаю об этом, в том числе и тогда, когда возвращаюсь в спальню и беру в руки книгу. Хочу немного отвлечься с помощью чтения, но мысли только спутываются между собой, и итогом этого становится головная боль.

Звук поворачивающегося в двери ключа отвлекает меня. Интересно увидеть лицо Фарбера, когда он зайдет в свою комнату и обнаружит меня валяющуюся на кровати в одном полотенце. Это должно быть забавно.

«Они представят на Металлообработке обновленный универсальный круглошлифовальный станок», — говорит он кому-то по телефону, снимая ботинки в прихожей.

Затем он проходит в ванную, моет руки, рассказывая при этом:

«Модель из серии ЛЗ с автоматическим осцилированием на этапе выхаживания. Многие уже говорят о том, что управление эргономичное».

Дальше Роберт шагает на кухню, наливает себе воды в стакан, судя по звукам, выпивает её. Я лежу и смотрю на дверь. Даже не притворяюсь, что занята чем-то, чтобы не упустить из вида реакцию Роберта. И оно того стоит, надо признать. Фарбер заходит в комнату, бросает взгляд на кровать и буквально застывает с телефоном в руке. До меня доносится голос человека, который говорит ему что-то по телефону, но, полагаю, Роберт слушает уже не так внимательно как раньше. Он делает несколько шагов по направлению к кровати, потом в нерешительности застывает на месте.

Смущенный Фарбер выглядит даже забавнее, чем я себе могла вообразить, и я начинаю открыто посмеиваться. Пододвинувшись на край кровати, я протягиваю руки и принимаюсь медленно расстегивать ремень на джинсах Фарбера.

«Слушай, — говорит Роберт, перебивая собеседника как раз тогда, когда я перехожу к замку, — я тебе позже перезвоню, ладно?»

Он не ждет ответа и бросает смартфон на кровать. Я беру его в руки, подцепляю заднюю панель ногтями, открываю её, извлекаю на свет божий аккумулятор. Разобранный на части телефон оказвывается на безопасном расстоянии от нас обоих. Теперь уж нам точно не помешают всякие звонки, важные и не очень.

«Думала, может, ты расскажешь мне об этом ЛЗ», — предлагаю, медленно расстегивая пуговицы на рубашке Фарбера.

Чтобы снять её, я немного приподнимаюсь, достаточно для того, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Целую Роберта, а он только отвечает на поцелуй, не беря инициативу в свои руки. Освобождаю его от рубашки, после чего легко тяну за предплечье, чтобы он опустился на кровать. Роберт не оказывает сопротивления, но и не предпринимает что-либо самостоятельно, как будто предоставляя мне право делать все, что заблагорассудится.

«ЛЗ-269Ф10—01, если точнее», — говорит Фарбер невозмутимым тоном, когда я сажусь к нему на колени, настолько невозмутимым, что мне становится смешно.

«Ну, ему добавили какое-то особенное перемещение стола…», — продолжает он, и вдруг начинает разматывать полотенце, а закончив с этим, отбрасывает его в сторону.

Немного отстранившись, Фарбер осматривает меня таким наигранно придирчивым взглядом и добавляет:

«Что позволяет шлифовать детали с точностью осевых размеров до 3 мкм».

В ответ прижимаюсь к нему, и мои пальцы погружаются в его волосы.

Глава пятьдесят шесть

Вокруг дома снег почти растаял, только кое-где лежат куски, смешанные с грязью. Этой весной асфальт показался раньше обыкновенного.

Достаточно иметь ключ от ворот, чтобы пройти на участок. Под третьим камнем слева лежит ключ от дома. Не слишком надежно, но на этой территории работает охранное предприятие. В том случае, если ворота будут открыты не одним из наших ключей, сработает сигнализация, и здоровенные не слишком симпатичные парни в черном примчатся сюда через десять минут или даже быстрее. Я знаю это, потому что подобное случилось у соседей чуть меньше года назад.

Стараюсь быть осторожной: помимо всяких датчиков, здесь имеются также камеры видеонаблюдения. По идее, они должны тоже реагировать на движение, но наверняка я не знаю. В любом случае, хотя я и не собираюсь ничего красть, мне не нужно, чтобы я привлекла сегодня чье-то внимание, учитывая, что собираюсь сделать после того, как выйду отсюда.

Дом блестит чистотой — после нашей новогодней вечеринки здесь явно побывала Марианна. Только она могла так тщательно убрать это место. Но здесь я только затем, чтобы, отперев один из шкафов, взять ключ от сарая.

Выхожу, спускаюсь вниз по шатающейся лестнице. Нужно будет обратить внимание Давида на неустойчивость ступенек. Сарай с виду напоминает бомбоубежище: железная дверь, ведущая в помещение, которое будто бы находится под землей. На самом деле, все, конечно, не так, это только — умелая маскировка, которую придумал мой брат, чтобы данная постройка не привлекала особого внимания. То, что находится внутри, дорого ему не только материально: лучшие экземпляры его коллекции, старые, новые, российские, зарубежные, известных и не очень производителей.

Захожу в сарай и оказываюсь лицом к лицу, если так можно выразиться, с пирамидой из винтовок. Мне нужно выбрать самую легкую, разобрать её, положить в сумку. То есть предстоит вспомнить все уроки Давида и заодно сдать экзамен. Только вот одно беспокоит: брат не учил меня стрелять в живого человека. Сомневаюсь, что у него самого имеется подобный опыт.

Нового оружия здесь не так уж много, потому что каждый такой экземпляр влетает Давиду в копеечку. Мне же нужно быть уверенной, что винтовка выстрелит, а не рассыплется на части, когда я спущу курок. Останавливаю выбор на гражданской Remington 700 по трем причинам: она весит всего четыре килограмма, у неё достаточная дальность стрельбы, стрелять мне из нее уже приходилось и именно эта винтовка снабжена приличной оптикой.

В кино оружие часто носят в чехле для музыкальных инструментов — гитары или контрабаса. Я же решила использовать для этой цели спортивную сумку.

Фарбер звонит несколько раз, но я не беру трубку. Мне не хочется врать ему, рассказывая, что я пью чай с Аллой или смотрю, как Декстер потрошит очередного преступника. И вообще после того, что произошло между нами, его интерес должен был немного сбавиться. Во всяком случае, я предполагала именно такой расклад. Для самого Роберта так было бы лучше, ведь в противном случае после того, что случится завтра, его ждет разочарование и огорчение. Мне бы не хотелось для него ничего такого. Зачем же тогда я решила пойти на столь отчаянный шаг? Наверное, из-за все того же всепоглощающего чувства ответственности, которое заставляет меня спрашивать себя раз за разом: если не я, то кто?

Выхожу из сарая. От непривычно тяжелого груза меня чуть перекашивает вправо, тогда я перекидываю ремень через плечо. Теперь, надеюсь, я сойду за спортсменку, которая возвращается домой с тренировки. Главное — не привлекать внимания охраны.

На улице уже стемнело, и я решаю вызвать такси. Но сюда автомобилю будет сложно доехать, поэтому я поднимаюсь наверх. Нести подобную ношу тяжело как психологически, так и физически, поэтому двигаюсь медленно: одна ступенька, вторая. Выхожу на дорогу, по обеим сторонам стоят дома, чуть меньше нашего. Набираю номер службы такси. Пока объясняю, где меня нужно подобрать, выхожу к проезжей части. Вскоре приходит сообщение, в котором говорится, что такси приедет только через пятнадцать минут. За это время я захожу в магазин, покупаю банку колы, дохожу до остановки.

Стараюсь ни о чем не думать, но все же думаю: о том, какая я эгоистка. Хотя нет, не так. Эгоист — тот, кто думает только о себе, делает то, что выгодно лишь ему. Со мной другой случай: я просто вижу цель и иду к ней, не считаясь ни с кем и ни с чем на своем пути. В том числе и с собственными интересами. Разве же мне станет лучше, когда меня арестуют и посадят в тюрьму? Не думаю. Но все равно не отказываюсь от своего плана, потому что просто знаю, что должна поступить именно так, а не иначе.

Подъезжает такси — черный «Пежо» — и, сравнив номера с указанными в сообщении, сажусь на заднее сидение.

«Добрый вечер», — говорит таксист.

Тоже здороваюсь, после чего мы, наконец, едем.

Этот мужчина — хорошо могу рассмотреть только затылок с черными, как смоль, волосами — много говорит и тем самым отвлекает меня от дурных мыслей. Даже смеюсь над какой-то шуткой про правительство, но тут же её забываю. Шутки я вообще плохо запоминаю.

Он высаживает меня прямо возле подъезда, что приходится очень кстати, учитывая, что мне придется и так поднимать на третий этаж себя саму и четырехкилограммовый без учета оптики груз. Когда я, наконец, оказываюсь в квартире, чувствую приятную усталость и некоторое облегчение.

«Только не передумай, чтобы все было не зря», — говорю я самой себе, чтобы эта мысль прочнее въелась в голову.

Ужинаю остатками салата трехдневной давности. Вкуса у него почти нет, как и у большинства продуктов, и я с грустью вспоминаю приготовленную дома у Фарбера курицу. Кстати, он звонил четыре раза, когда я ещё была на даче. Чтобы ему не подумалось что-то раньше времени, я перезваниваю. Роберт отвечает буквально после двух гудков:

«Легче было бы дозвониться президенту, наверное, чем тебе, — ворчит он, — я начал думать, что тебя похитили пришельцы. Не без облегчения, конечно…»

Довольно быстро Фарбер меняет свой тон с недовольного на приветливый. Он рассказывает про сегодняшнюю встречу с сестрой и ее желание пойти работать по специальности в Вальдорфскую школу.

«Жуть какая-то — эта их система. Она никак не оправдана. В стране не хватает инженеров и ученых, а эта школа в течение многих лет выпускает технически заведомо беспомощных людей. И в чем смысл?»

«Да, обладатели дипломов гуманитарных специальностей нынче вовсе не в почете», — соглашаюсь.

«Мы ни за что не отдадим туда своих детей, и не спорь!»

Некоторое время я пытаюсь определить, послышалось мне это или нет. Никто не произносит ни слова, потому что я нахожусь в некотором шоке. Наконец, в трубке звучит хохот Фарбера:

«Черт, я бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас твое лицо!»

«Так себе шуточка», — отвечаю с некоторым облегчением.

Сама же размышляю о том, что Роберт скажет, когда узнает, что я сделала. Возможно, у него есть какие-то планы на наш счет, о которых мне никогда не удастся узнать.

«Я спать, наверное, пойду», — говорю.

«Что это за голос? — Фарбер звучит озадаченно. — Ты чем-то расстроена?»

«Не без этого. Все перевернулось вверх дном, а теперь еще и ты со своими шуточками».

«Я же тебе предлагал выход из ситуации: мы можем найти другую работу в этом городе или в другом. Уверен, проблемы никакой нет».

«Ни за что не доставлю Рахману такого удовольствия».

Роберт глубоко вздыхает и спрашивает:

«Ну, а мне?»

Черт, опять он за свое! Заставляет меня чувствовать себя виноватой. Что ж поделать, если я не могу так просто оставить место, которое стало так дорого для меня?

«Роберт, я…», — даже не знаю, чтобы такого придумать.

Видимо, он понимает это.

«Ладно, — говорит, — иди спать. Спокойной ночи. До завтра».

Он вешает трубку первым. Ну, хоть что-то в наших отношениях не изменилось. Меня пугает всякая дестабилизация — это нельзя отрицать. Значит, Инна начнет работать, и у Давида появится много свободного времени. Он непременно будет часто ездить на дачу и заметит пропажу, так что мероприятие откладывать не стоит.

Лучше всего дело провернуть в ближайшие два дня, иначе есть шанс быть раскрытой раньше времени, тогда я буду действительно выглядеть жалко и смешно. На ношение и хранение оружия у меня нет никаких прав, так что, строго говоря, меня могут задержать в любой момент. Поэтому план нужно начать разрабатывать прямо сейчас.

Глава заключительная

У дома, построенного как раз напротив завода, двеннадцать этажей. Коридор на каждом из них заканчивается небольшим балкончиком. Если смотреть с улицы, то выглядят они так, как будто пересекаются между собой. Подобное впечатление создается из-за находящихся на балкончиках лестниц, с помощью которых можно передвигаться между этажами.

Код от домофона мне давно известен, потому что в этом подъезде живет знакомый парень, с которым мы раньше были хорошими друзьями. Теперь для нас все изменилось, а вот код от домофона остался прежним. Да, чаще всего цифры более долговечны, чем человеческие отношения.

Поднимаюсь на пятый этаж, прохожу по коридору, открываю дверь, ведущую на балкон. Из сумки, тяжесть которой стала для меня удивительно привычной, я вынимаю старину «Ремингтона». Он красивый ровно настолько, насколько вообще может быть красивым оружие. Такой черный, обтекаемый и гладкий. Как мне было приятно держать его в руках во время обкатки, так и сейчас я чувствую себя какой-то одухотворенной что ли. Достаю затвор, вставляю патрон. Странно, но руки не дрожат. Обхватываю одной рукой приклад, а другой опускаю затвор. Раздается щелчок, и он, кажется, только добавляет мне решимости.

Темнеть начало ещё полчаса назад, а свет в кабинете Рахмана не горит. Сейчас он наверняка пытается воплотить в жизнь свои чудовищные планы касательно Фарбера. Одному богу известно, какие документы он приготовил Роберту на подпись. Если даже Тышлер, которого давно уже нельзя обвинить в порядочности, пришел в ужас, когда прочел содержимое, то дело действительно плохо. Но ведь если тебе угрожают тем, что твою карьеру превратят в пыль, а тебя самого смешают с грязью, ты стараешься этого не допустить, верно? Слабое оправдание для Тышлера, но сойдет.

Вечер сегодня на редкость безветренный, так что можно не делать скидку на погрешности. Если обойдется без вмешательства человеческого фактора, выстрел обещает быть точным.

Прицеливаюсь и понимаю, что нахожусь немного ниже того уровня, где будет расположена цель. Стрелять сейчас мне пришлось бы под углом, а такой расклад меня совсем не устраивает, поэтому я беру свое снаряжение и поднимаюсь по лестнице на шестой этаж. Небо темно-серого света нависло над Волгой и на его фоне заходящее солнце выделяется ярко-красной полосой.

Едва вступив на последнюю ступеньку, ощущаю вибрацию в кармане куртки. Как же вовремя, вашу мать! Звонит Давид. Варианта два: либо он заметил пропажу, либо потерял что-нибудь и никак не может найти. В любом случае сейчас не самое подходящее время для разговора с ним. Нажимаю боковую кнопку, и смартфон переходит в беззвучный режим.

Чем дольше всматриваюсь в темноту окна директорского кабинета, тем меньше ожидаю увидеть там Рахмана. Пальцы начинают подмерзать, но уходить я не собираюсь даже в том случае, если они вообще перестанут двигаться. Задействую губы, зубы, язык — чем дотянусь — в ход пойдет все. Продумывая свои действия в случае чрезвычайной ситуации, чуть не пропускаю тот момент, когда в кабинете Рахмана загорается свет. Как раз вовремя, а то я уже начала было нервничать.

Если прицел сделан на респектабельном производстве и стоит приличных денег, главное при стрельбе — не дергаться ещё до отдачи. Иначе куча долларов будет спущена в унитаз, а пуля — в молоко. Не то чтобы мой брат когда-нибудь учил меня стрелять из винтовки в живых людей, скорее, это был Дэнни Кинг.

Рассматриваю в прицельную сетку помещение. Самого Рахмана не видно, только тень скользит по стенам. Он мелькает в окне всего несколько секунд: проходит к столу и садится. Таким образом, мне видна только часть его затылка. Для того чтобы выстрелить я недостаточно уверена не в старине «Ремингтоне», конечно, но в себе самой. Нет, лучше целиться в само тело, а не в голову, так вероятность промаха значительно уменьшается. Да и отмывать все эти бесполезные мозги со стен кабинета занятие, должно быть, не из приятных. Хотя и кровь… В любом случае работки уборщицам я предоставлю достаточно.

Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. После того как я отключила вызов Давида, положила телефон на балконную перегородку, и теперь краем глаза замечаю, что экран загорается. Господи, мне сегодня дадут спокойно прикончить Рахмана или нет? Сообщение: «Ты где?» Отправитель: Фарбер. Ну, этому-то человеку лучше ответить, иначе он точно не отстанет. А если отключу телефон, так и вовсе — подастся в полицию.

Рассчитывая на то, что Рахман будет сидеть в течение неопределенного времени, набираю номер Фарбера. Нужно быстрее закончить наш разговор. Гудок. В очередной раз бросаю взгляд в прицел. Отсчет времени вызова начался, и я уже собираюсь сказать «алло», но в это время Рахман поднимается со своего места. От неожиданности дергаюсь, и телефон вылетает у меня из рук. Он падает на ступеньки, но не разбивается. Более того, вызов не заканчивается, и я слышу, как Фарбер зовет меня по имени.

Тем временем Рахман выпрямляется во весь рост. Большую часть окна занимает его спина. Более подходящий момент сложно себе вообразить. Из трубки в очередной раз раздается:

«Ксения?»

И я нажимаю на курок. По округе разносится громкий хлопок, с каким обычно взрываются петарды или фейерверки на Новый год, а через мгновение разбивается стекло.

* * *

Официант приносит нам клюквенную настойку в невысоком, но пузатом графине. Онорин мигом снимает крышку, вдыхает исходящий от настойки запах и довольно хмыкает.

«Не знаю, кто это сделал, — говорит он, впрочем, о другом, — но, как говорится, респект ему и уважуха!»

«Как говорится? — с сомнением в голосе переспрашиваю я. — Да так уже лет десять никто не говорит!»

«Как лет десять? Я же только что сказал! Да и какая разница, что говорить? Главное — от души!»

На радостях он обнимает меня и крепко стискивает ладонью плечо. От нестерпимой боли слезы наворачиваются на глаза. Хотя мне удается удержаться от вскрика, но все же моя реакция не ускользает от внимания Давида. Он сидит по диагонали от меня.

Если хоть какие-то сомнения относительно личности стрелявшего в Рахмана у Давида и имелись ранее, то болезненное состояние моего плеча окончательно укрепляет его в подозрениях на мой счет. Я далеко не первый человек, кто получил ушиб от приклада после отдачи, и уж кому, как не Давиду, об этом знать.

Мне приходится смотреть на него исподтишка, потому что взглянуть прямо я не решаюсь. Левая бровь у Давида приподнята, отчего все лицо имеет непонятное выражение, и я не знаю, чего мне теперь ожидать от собственного брата.

Мы сидим в заведении, которое носит название «трактир». Здесь подают лучшие во всей Вселенной ягодные настойки, одну из которых Онорин сейчас разливает по рюмкам.

«Может, дождемся Роберта», — предлагает Орехов.

«Догонит», — отвергает эту идею Онорин, продолжая свое дело.

Когда пустых рюмок не остается, каждый из нас берет свою и поднимает её вверх.

«Ну, — начинает Назаров, — предлагаю тост за то, что как бы далеко нас не завела эволюция, страх смерти все же одержал в господине Рахмане верх над алчностью».

«Будем надеяться, что он извлечет из этого урок», — вставляет Разумовский.

«Я бы особенно на это не рассчитывал», — отзывается Давид.

«Как бы то ни было, — пожимает плечами Чичерин, — это уже не наша проблема, не так ли? Куда он там, говорите, смылся?»

Привалов охотно отвечает:

«В Москву. Будет там бумажки разбирать. В надежно запертом кабинете…»

«Без окон», — добавляет Денис.

Все, кроме меня и Давида, смеются, и хохот разносится по всему помещению трактира.

«Нет, — перебивает всеобщее веселье Зарецкий, — ему всего-навсего плечо чуть задели, а он перепугался так, словно находился на волоске от гибели. Бросил тут все к чертовой матери. Ни одного дня не пожелал больше оставаться в городе».

«Он, наверное, теперь думает, — предполагает Шафров, — что за ним охотится профессиональный киллер, поэтому смотался, пока цел».

Брат фыркает.

«Чушь какая! Если бы его смерти желал профи, он вряд ли отделался бы ранением в плечо».

Не знаю, куда себя деть от пристального взгляда Давида, и уже начинаю подумывать о том, чтобы снова, как на нашем предыдущем мероприятии, незаметно сползти под стол и не казать оттуда носа, пока все не разойдутся. Но тут из-за моей спины слышится:

«Нам повезло, что Рахман не рассуждает так же логически связано, как ты, Дэйв».

Онорин оказался прав: Фарбер нас действительно догнал. Впрочем, со всей этой торжественной болтовней про выпивку уже почти забыли.

Роберт садится между мной и Онориным, заставив Витальича отовинуться в сторону. Наконец, мы бьем стеклянные рюмки друг о друга и выпиваем настойку. Она довольно крепкая, и после первой порции мне уже ударяет в голову. Неудивительно, что после пятой или шестой я с трудом могу говорить и чуть лучше — двигаться. В какой-то момент Давид бесцеремонно хватает меня за предплечье и ведет на улицу освежиться.

Мы отходим довольно далеко от трактира, и Давид прикуривает сигарету. Он выдыхает дым целенаправленно в мою сторону, а я только раскачиваюсь, как тростинка на ветру.

«Я спрошу тебя, — говорит брат слишком нервно, — и ты ответишь мне честно: у тебя с головой все в порядке?»

Честно пытаюсь ответить, но язык меня не слушается. Делаю несколько шагов, но не удерживаюсь на ногах и падаю прямо Давиду в ноги. Он не успевает меня поймать — ну, ни разу не Фарбер просто. Глядя на меня сверху вниз, брат начинает смеяться, потом машет рукой на меня и говорит:

«Да, впрочем, какая разница?»

Усаживаюсь на бордюр, располагаюсь поудобнее, собираюсь с мыслями и произношу:

«Бьюсь об заклад, сейчас ты мной даже немного гордишься».

Выходит даже почти внятно. Давид присаживается на корточки. Задумывается. Действительно, в своих чувствах порой разобраться непросто. Наконец, он отвечает:

«Степень моей гордости зависит от того, целилась ли ты изначально в плечо или просто промазала».

© Юлия Келлер, 2017

© Светлана Казакова, дизайн обложки, 2017

Примечания

1

Переделанная строчка из песни «Joy Division» «Shadowplay». В оригинале: «To the centre of the city where all roads meet, waiting for you»

Content

Юлия Келлер
Ценностный подход

Благодарности

Глава один

Глава два

Глава три

Глава четыре

Глава пять

Глава шесть

Глава семь

Глава восемь

Глава девять

Глава десять

Глава одиннадцать

Глава двенадцать

Глава тринадцать

Глава четырнадцать

Глава пятнадцать

Глава шестнадцать

Глава семнадцать

Глава восемнадцать

Глава девятнадцать

Глава двадцать

Глава двадцать один

Глава двадцать два

Глава двадцать три

Глава двадцать четыре

Глава двадцать пять

Глава двадцать шесть

Глава двадцать семь

Глава двадцать восемь

Глава двадцать девять

Глава тридцать

Глава тридцать один

Глава тридцать два

Глава тридцать три

Глава тридцать четыре

Глава тридцать пять

Глава тридцать шесть

Глава тридцать семь

Глава тридцать восемь

Глава тридцать девять

Глава сорок

Глава сорок один

Глава сорок два

Глава сорок три

Глава сорок четыре

Глава сорок пять

Глава сорок шесть

Глава сорок семь

Глава сорок восемь

Глава сорок девять

Глава пятьдесят

Глава пятьдесят один

Глава пятьдесят два

Глава пятьдесят три

Глава пятьдесят три

Глава пятьдесят четыре

Глава пятьдесят пять

Глава пятьдесят шесть

Глава заключительная

Примечания