Вашингтон Б. Т.

Воспрянь от рабства. Автобиография. Публицистика

Этот том посвящен моей жене Маргарет Джеймс Вашингтон и моему брату Джону Х. Вашингтону, чье терпение, верность и трудолюбие во многом способствовали успешной работе института Таскиги

Предисловие

Этот том является результатом серии статей, посвященных случаям из моей жизни, которые были опубликованы одна за другой в журнале «Аутлук»*[1]. По мере того, как они появлялись в этом журнале, я постоянно удивлялся количеству обращений ко мне со всех уголков страны с просьбой навсегда сохранить статьи в виде книги. Я очень благодарен «Аутлук» за разрешение удовлетворить эти просьбы.

Я пытался рассказать простую, откровенную историю, без прикрас. Я сожалею лишь о том, насколько несовершенной была моя попытка сделать то, что я пытался сделать. Большая часть моего времени и сил уходит на работу в Педагогическом и Индустриальном Институте Таскиги*, а также на поиски средств, необходимых для поддержки этого учреждения. Многое из того, о чем я рассказал, было написано в поезде, в гостиницах или на вокзалах, пока я ждал поездов, или в те редкие моменты, которые мне удавалось выкроить из плотного рабочего графика в Таскиги. Без кропотливой работы и великодушной помощи господина Макса Беннета Трашера* я не смог бы достичь сколь-либо удовлетворительного результата.

Букер Т. Вашингтон

Введение

Подробности ранней жизни мистера Вашингтона, откровенно изложенные в книге «Воспрянь от рабства», не дают полного представления о его образовании. Он действительно получил образование, доступное цветному молодому человеку в Хэмптоне, о чем и написано в автобиографии. Но читатель не сможет сделать из этого вывод о его интеллектуальном наследии, поскольку для самого мистера Вашингтона это, возможно, не столь очевидно, как для человека со стороны. Правда в том, что в самый восприимчивый период жизни он прошел весьма необычную подготовку, которую посчастливилось получить лишь немногим представителям его поколения. Для понимания важности этого образования нужно начать с Гавайских островов, за полвека или более до настоящего момента[2]. Там Сэмюэл Армстронг*, чьи родители были миссионерами, заработал достаточно денег, чтобы оплатить свою учебу в американском колледже. Вооружившись этой небольшой суммой и подобающей делу серьезностью, он поступил в Уильямс Колледж*, ректором которого был Марк Хопкинс*. В то время в Уильямс Колледже было много хорошего для молодежи, как и сегодня, но самым главным преимуществом этого учебного заведения была сильная личность его знаменитого ректора. Не каждый студент способен извлечь пользу из общения с великим учителем, но, возможно, под влияние доктора Хопкинса никогда прежде не попадал ученик, способный научиться столь многому у своего наставника. Армстронг жил в семье ректора Хопкинса, и такое обучение никак нельзя назвать обычным; этот опыт непосредственно повлиял на формирование его собственного волевого характера, оригинальность и силу которого мы только начинаем осознавать.

В свою очередь, Сэмюэл Армстронг, основатель Хэмптонского института*, стал заниматься просвещением молодежи. Ему приходилось работать с очень сырым материалом, и, несомненно, большинство его учеников не смогли получить от него величайших уроков; но так же, как он сам когда-то был исключительно восприимчивым учеником доктора Хопкинса, так и Букер Вашингтон* стал его на редкость способным учеником. Таким образом, на становление личности мистера Вашингтона оказали влияние миссионерский пыл Новой Англии* и сила одной из наиболее выдающихся фигур в современном образовании, а также всеохватывающие моральные принципы самого генерала Армстронга. Эти влияния и по сей день легко прослеживаются в характере Букера Вашингтона теми людьми, которые знали доктора Хопкинса и генерала Армстронга.

Я получил представление о характере мистера Вашингтона из очень простого инцидента много лет назад. Я никогда его не видел и мало что о нем знал, кроме того, что он был директором школы в городе Таскиги, штат Алабама. У меня был повод написать ему письмо, в котором я обратился к нему «Ваше преподобие Букер Т. Вашингтон». В его ответе не было упоминания о моем обращении к нему, как к священнослужителю. Но когда в своем следующем письме я продолжил обращаться к нему подобным образом, в его ответном письме был постскриптум: «Я не претендую на титул “Ваше преподобие”». Я был знаком с большинством цветных людей, которые являлись в то время выдающимися лидерами своей расы, но все они были либо политиками, либо священнослужителями; и я не слышал ни об одном директоре крупной школы для цветных, который не был бы проповедником. «Новый тип человека в цветном мире, – сказал я себе, – новый тип человека, несомненно, если он рассматривает свою задачу как экономическую, а не богословскую». Я написал ему письмо с извинениями за то, что принял его за священнослужителя.

Когда я впервые приехал в Таскиги, меня попросили выступить с обращением к школе в воскресенье вечером. Я сидел на платформе в большой часовне и смотрел на тысячу цветных лиц, а хор из ста, а то и более человек позади меня пел знакомую религиозную песню, и все присутствующие с удовольствием присоединились к хору. Я был единственным белым человеком в помещении. Эта сцена и пение произвели на меня неизгладимое впечатление. Мистер Вашингтон встал и попросил их петь одну за другой старые песни, с которыми я был знаком всю свою жизнь, но я никогда раньше не слышал этих песен в исполнении тысячи голосов, и тем более из уст образованных чернокожих. Я ассоциировал их с черными прошлого, а не с черными, которые стремились достичь лучшего положения. Мне на ум приходили образы плантации, хижины, раба, а совсем не вольноотпущенника, стремящегося получить образование. Но на плантации и в хижине эти песни никогда не пели так, как их пела эта тысяча студентов. Я вспомнил все старые плантации, которые мне доводилось видеть, вся история чернокожих пронеслась у меня в голове; и я как никогда прежде ощутил невыразимый пафос их жизни, нашедший отражение в этих песнях.

Чего ждать от будущего? Передо мной были амбициозные юноши и девушки, которые трудились с усердием, которое может посрамить студентов большинства учебных заведений. Еще одна песня взмыла под своды часовни. И как только наступила тишина, я оказался перед этим необычайным скоплением людей, думая не о них, а о той долгой и безотрадной главе в истории нашей страны, причиной которой стала одна существенная структурная ошибка отцов-основателей Республики. Я думал об извечной серьезной проблеме, вызвавшей ожесточенные споры у целых поколений государственных деятелей, из-за нее сражался миллион человек, и она настолько мешала развитию огромного количества англичан в южных штатах, что они на сто лет отстали от своих товарищей во всех других частях света – в Англии, Австралии, северных и западных штатах; я думал о той мрачной тени, что легла на каждого государственного деятеля с широкими взглядами от Джефферсона до Линкольна. Тысячи молодых мужчин и женщин, окружающих меня, стали жертвами этой проблемы. Я тоже был ее невинной жертвой. Вся страна пострадала от этой фундаментальной ошибки – ввоза чернокожих рабов из Африки в Америку. Я твердо придерживался своего главного убеждения, что Республика обязана решительно отстаивать принцип справедливого голосования; но я вспомнил, к какому ужасному беспорядку привела Реконструкция; я вспомнил о низком уровне жизни общества во всех «черных» штатах. Кажется, что все усилия филантропов потерпели неудачу, все попытки пресечь случаи жестокого обращения имеют сомнительную ценность, а расовые трения, по ощущениям, лишь усилились. Вот она, вековая проблема со всем своим изобличительным пафосом, – сидит и поет передо мной. Кого следует жалеть больше, этих невинных жертв давней несправедливости или меня и таких, как я, кто унаследовал эту проблему? Я давно отбросил в сторону иллюзии и теории и был готов встретиться с фактами лицом к лицу и сделать всё, на что способен человек во имя Господа, чтобы избавить следующее поколение от этого тяжкого бремени. Но двадцать лет практически бесполезных размышлений, наблюдений и чтения камнем лежали у меня на душе, ведь старые проблемы никуда не исчезли, а новые прибавились. И вдруг мне стало ясно, что выход из целого столетия неудач предложил человек, который стоял рядом со мной и знакомил меня с этой аудиторией. Люди, сидящие передо мной, – это тот материал, с которым он работает. Всё, что меня окружает, – бесспорное доказательство того, что он нашел естественную линию развития. Он указал направление, в котором нужно двигаться. Время, терпение, поддержка и труд сделают всё остальное.

Именно тогда я, как никогда раньше, осознал патриотическую ценность работы мистера Вашингтона. Именно этого представления о его деятельности и о нем самом я с тех пор и придерживаюсь. Именно на этом основано его право на нашу благодарность.

Можно научить чернокожего читать, будь то на английском, греческом или иврите, но красивыми словами сыт не будешь. Можно заставить чернокожего работать – это то, к чему с одной стороны его принуждал хозяин, а с другой – голод; но и то и другое привело Юг к той жизни, которую мы видим там сейчас. Однако научить чернокожих выполнять свою работу искусно, как это делали люди всех рас, которые многого добились, способствовать тому, чтобы они получили образование и стали сильными личностями, и, что самое важное, сделать так, чтобы чернокожие обучали других чернокожих тому, чему научились сами с миссионерским рвением, способным затмить любые обычные филантропические усилия – значит кардинально изменить экономическую основу жизни и характер народа.

Сам план не новый. Он был разработан в Хэмптонском институте, но в Хэмптоне это сделали белые. На самом деле план не раз был изложен в теории теми, кто внимательно изучает жизнь Юга. На самых эффективно управляемых плантациях ремеслам обучали и во времена рабства. Тем не менее Таскиги – это совершенно новая глава в истории чернокожих и в истории самой сложной проблемы, с которой нам когда-либо приходилось сталкиваться. Этот институт не только делает «плотника из человека; он делает человека из плотника». Поэтому в определенном смысле Таскиги имеет большую ценность, чем любое другое учебное заведение для мужчин и женщин от Кембриджа до Пало-Альто. Это практически единственное место, о котором можно сказать, что оно прокладывает дорогу в новую эпоху для значительной части населения страны.

Разработать план на бумаге или на расстоянии – это одно дело. Для белого человека составить такой план – тоже не проблема. Разработать подобный план для цветного на Юге, где в период его создания он неизбежно сталкивался с непониманием как со стороны своего собственного народа, так и белых, и где ему на каждом шагу приходилось подстраиваться под напряженные расовые отношения – это совершенно иное и намного более сложное дело, и страна еще долго будет признательна человеку, который справился с этой задачей.

Эта задача не была и не является исключительно образовательной. Любой может обучить мальчиков ремеслам и дать им начальное образование. Так поступали с самого начала существования цивилизации. Но эту задачу предстояло выполнить с использованием наисырейшего сырья в рамках цивилизации доминирующей расы, и не преступая при этом расовые и социальные границы, которые играют определяющую роль в обществе. Это необходимо было сделать на благо всего общества. Более того, задачу пришлось выполнять без помощи местных жителей, в условиях крайней нищеты, прося милостыню, и вопреки невежеству одной расы и предрассудкам другой.

Прежде никому не доводилось сталкиваться с более сложным вызовом, с задачей, которая потребовала бы столько мудрости, для того чтобы сделать всё правильно. Таким образом, истинным мерилом успеха мистера Вашингтона является не то, что он преподает в Таскиги, и даже не получение пожертвований от филантропов издалека, а то, что он добился искреннего признания ценности своего труда от каждого белого южанина, обладающего сильным характером и мудростью, и даже от тех, кто до сих пор придерживается мнения, что простое книжное образование для чернокожих жителей Юга в нынешних условиях является абсолютным злом. Эффективность идеи Хэмптон-Таскиги является неоспоримым доказательством ценности демократических институтов, даже несмотря на непреодолимые трудности.

Рассмотрим изменения, которые произошли за двадцать лет в обсуждении проблемы чернокожих. Два или три десятилетия назад социальные философы и статистики, а также благонамеренные филантропы все еще говорили и писали о депортации чернокожих, или об их поселении на ограниченной территории, или о том, что они расселились по всем частям Союза*, или о том, что черные деградируют из-за пренебрежительного отношения к своим детям, или о том, что их скоро станет так много, что они вытеснят белых с Юга, а также о другой полнейшей ерунде. Ответом на эту критику стало внедрение простого плана обучения неблагополучных классов обеих рас по системе Хэмптон-Таскиги. В известном смысле «проблема» исчезла. В будущем скорость развития населения и земель Юга будет зависеть от скорости развития такого рода обучения. Именно это изменение взглядов и является подлинным мерилом работы мистера Вашингтона.

Вклад черного населения Америки в литературу колоссален – начиная с политических выступлений и аболиционизма до романов «Хижина дяди Тома» и «Хлопок – король»* – огромное количество книг, на чтение которых многие люди (и я в том числе) потратили лучшие годы своей жизни; но единственные произведения, которые я прочел второй раз или когда-либо захочу прочесть снова из всего этого длинного списка книг (большинство из которых написаны скучными и неуравновешенными «реформаторами»), – это «Сказки дядюшки Римуса»* и «Воспрянь от рабства», ибо это дейсвительно великая литература о жизни чернокожих. В одной книге собрано всё лучшее из прошлого, другая – предрекает лучшее будущее; и авторы этих произведений – единственные люди, писавшие с той полной откровенностью, идеальным знанием и исключительным достоинством, которые иначе можно назвать гениальностью.

Мистер Вашингтон завоевал всемирную славу в раннем возрасте. Думаю, что история его собственной жизни уже переведена на большее количество языков, чем любая другая американская книга; и я полагаю, что круг влиятельных людей, с которыми он лично знаком, у него шире, чем у любого ныне живущего человека.

То, как Букер Вашингтон преподает в Таскиги, – уникально. Он читает своим лучшим ученикам лекции по искусству правильной жизни, которые основаны не на учебниках, а на жизненном опыте, а затем отправляет их в деревни, где они встречаются с негритянскими семьями. Такой студент вернется с подробнейшим отчетом о том, как живет семья, с которой он встречался, каков ее доход, что в ней делают хорошо, а что плохо; и сможет объяснить ей, как улучшить свою жизнь. Такой ученик составит конкретный план по улучшению положения этой отдельно взятой семьи, исходя из имеющихся у нее ресурсов, и, если он умен, получит больше пользы от этого опыта, чем от всех книг по социологии и экономике, которые когда-либо были написаны. Я разговаривал с юношей из Таскиги, который провел такое исследование, и не мог удержаться от того, чтобы сравнить его знания и энтузиазм с тем, что я слышал в аудитории университета для чернокожих в одном из городов Юга, где руководствовались идеей о том, что учеба в колледже спасет душу. Здесь класс декламировал урок из заумного учебника по экономике, механически повторяя заученные фразы с такой очевидной неспособностью усвоить материал, что было жаль потраченных впустую усилий.

Много лет назад я спросил мистера Вашингтона, что он считает самым важным результатом своей работы, и он ответил:

«Я не знаю, что поставить на первое место, эффект от работы Таскиги на чернокожего или его влияние на отношение белого человека к черному».

Разрыв между расами в условиях плохой системы образования быстро увеличивался. Под влиянием идеи Хэмптон-Таскиги белые и черные начали больше симпатизировать друг другу, их отношения стали более достойными и полезными. По мере того как чернокожий обретает экономическую независимость, он начинает играть активную роль в жизни Юга, и таким образом получает признание со стороны белых. И это заложено в самой природе вещей. В этом нет ничего искусственного. Это совершенно естественный путь развития. И белые южане не только признают этот путь, но и копируют его при обучении неблагополучных групп населения своей собственной расы. Так вышло, что школа стала оказывать более прямое и продуктивное воздействие на жизнь Юга, чем где бы то ни было в стране. Образование не находится в отрыве от реальности – это не «система», не философия, это самое что ни на есть непосредственное обучение тому, как жить и как работать.

Сказать, что мистер Вашингтон снискал благодарность всех думающих белых южан, – значит сказать, что при работе над серьезной конструктивной задачей он проявил величайшую житейскую мудрость, ибо ни один план по развитию вольноотпущенников не смог бы увенчаться успехом, если бы противоречил мнению южан. Заручиться поддержкой южан и оказывать вляние на формирование их мнения было неотъемлемой частью работы Букера Вашингтона. Он настолько хорошо справился с этой сложной задачей, что заслужил искреннее и глубокое уважение Юга. Однажды мистер Вашингтон сказал мне, что помнит тот день, и вспоминает его с благодарностью, когда стал относиться к белому южанину так же, как он относится к белому северянину. Это – добрый знак для нашей общей страны, что настало время, когда мистера Вашингтона и его работу стали так же высоко ценить на Юге, как и в любой части Союза. Я думаю, что ни одному нашему современнику не удалось добиться более значительного успеха; и это стало возможным благодаря высоким моральных принципам и волевому характеру человека, который оказал огромную услугу нации.

Уолтер Х. Пейдж*

Глава I. Раб среди рабов

Я родился рабом на плантации в округе Франклин, штат Вирджиния. Точного места и времени своего рождения я не знаю, но где-то и когда-то я должен был появиться на свет. Насколько мне удалось узнать, это случилось неподалеку от почтового отделения под названием «Гейлс Форд»* в 1858 или 1859 году. Я не знаю ни месяца, ни дня моего рождения. Мои самые ранние воспоминания – это плантация и кварталы рабов – последние были частью плантации, где находились хижины невольников.

Моя жизнь началась посреди самого убогого, запущенного и удручающего окружения, но не потому, что мои хозяева были особенно жестоки по сравнению с другими, напротив, они отнюдь не были такими. Я родился в типичной негритянской хижине, площадью четырнадцать на шестнадцать квадратных футов, и жил там с матерью, братом и сестрой вплоть до окончания Гражданской войны*, когда всех нас объявили свободными.

О своем происхождении я практически ничего не знаю. Когда я жил в квартале рабов, да и позднее тоже, я слышал, как цветные люди шепотом рассказывали о пытках, которым подвергались рабы, и в том числе, несомненно, мои предки по материнской линии, пока рабовладельческий корабль вез их из Африки в Америку. Из своей семьи я не знал никого, кроме матери. Но у нее, насколько мне известно, были сводный брат и сводная сестра. Во времена рабства семейной истории и семейным архивам не придавали большого значения, по крайней мере в семьях чернокожих. Моя мать, по всей видимости, приглянулась какому-то плантатору, который впоследствии стал моим и ее хозяином. Когда она пополнила ряды рабов на плантации, это привлекло не больше внимания, чем покупка новой лошади или коровы. О своем отце я знаю еще меньше, чем о своей матери. Даже его имени я не знаю. Ходили слухи, что он был белым человеком, который жил на одной из близлежащих плантаций. Кем бы ни был мой отец, он ни капельки не интересовался мной и не принимал участия в моем воспитании, но я не виню его в этом. Он просто был еще одной несчастной жертвой института, который в то время, к несчастью, был навязан ему страной.

Хижина была не только местом, где мы жили, но и использовалась в качестве кухни для всей плантации, где мать работала кухаркой. Окна в хижине были без стекол – это были простые отверстия в стене, которые пропускали как солнечный свет, так и холодный, промозглый зимний воздух. Внутрь входили через дверь (точнее, через нечто, называемое дверью) – ненадежные петли, на которых она висела, и большие щели в ней, не говоря уже о том, что она была слишком маленькой, делали хижину крайне неуютной. Помимо отверстий в стене, в правом нижнем углу комнаты находилось еще одно – «кошачий лаз», который был практически в каждом доме или хижине в Вирджинии в довоенный период.

«Кошачий лаз» – это квадратное отверстие, размером примерно семь на восемь дюймов, предусмотренное для того, чтобы кошка при желании могла беспрепятственно входить и выходить из дома ночью. В нашем случае я никогда не мог понять целесообразность такого лаза, поскольку в доме и так было с полдюжины дыр, куда могла запросто пролезть кошка. Полом в хижине служила голая земля, а в центре была большая яма, прикрытая досками, в которой мы зимой хранили сладкий картофель*. Эта яма отчетливо врезалась в мою память, поскольку при закладывании и извлечении оттуда картофеля мне часто перепадала пара штук, которые я жарил и уплетал с огромным удовольствием. На нашей плантации не было плиты, и всю еду для белых и рабов моя мать готовила в открытом очаге, в основном в котелках и на сковородах с длинной ручкой. И если зимой мы страдали от холода и сквозняков, то летом не меньшим испытанием был жар из открытого очага.

Первые годы моей жизни, проведенные в маленькой хижине, ничем не отличались от жизни тысяч других рабов. Моя мать, конечно же, не могла уделять много времени воспитанию своих детей в течение дня. Она выкраивала несколько мгновений, чтобы позаботиться о нас ранним утром перед началом работы и ночью после завершения рабочего дня. Одно из моих самых ранних воспоминаний о том, как мама готовит поздно ночью цыпленка и будит нас, своих детей, чтобы накормить. Как и где она раздобыла цыпленка, я не знаю, но предполагаю, что она взяла его с фермы нашего хозяина. Некоторые могут назвать это воровством. Если бы подобное произошло сейчас, я бы и сам осудил такие действия. Но учитывая то, где, когда и по какой причине это произошло, никому не удастся убедить меня в том, что моя мать – воровка. Она просто была жертвой системы рабства. Я не припомню, чтобы мне приходилось хоть раз спать в постели, прежде чем наша семья была объявлена свободной в соответствии с Прокламацией об освобождении рабов*. Трое детей – Джон, мой старший брат, Аманда, моя сестра, и я – спали на убогом тюфяке на грязном полу, или, если быть более точным, мы спали на полу в куче грязного тряпья.

Не так давно меня попросили рассказать о том, в какие игры я любил играть в детстве и каким спортом увлекался. До этого момента я даже не задумывался о том, что в моей жизни вообще не было периода, когда я играл. Сколько я себя помню, я почти каждый день трудился с утра до вечера, хотя мне кажется, что от меня сейчас было бы куда больше пользы, если бы в детстве я находил время для игр. Пока я находился в рабстве, я был еще слишком мал для серьезной работы, но все же я почти целый день был занят уборкой дворов, носил воду мужчинам в полях, а раз в неделю отвозил зерно на мельницу. Мельница находилась приблизительно в трех милях от плантации. Я всегда боялся этой работы. Тяжелый мешок с зерном закидывали на спину лошади, стараясь равномерно распределить тяжесть; но каким-то образом почти каждый раз во время этих поездок зерно пересыпалось на одну сторону, и, когда нарушалось равновесие, мешок падал с лошади, а вместе с ним и я. Поскольку я был недостаточно силен, чтобы загрузить мешок обратно на лошадь, я порой ждал по нескольку часов, пока меня не выручит случайный прохожий. Часы ожидания я обычно проводил в рыданиях. Из-за упущенного времени я опаздывал на мельницу, и когда я возвращался домой с молотым зерном, была уже глубокая ночь. Дорога была пустынной и часто шла сквозь густой лес. Мне всегда было страшно. Ходили слухи, что в лесах полно солдат, дезертировавших из армии, и я слышал, что если дезертиру в руки попадался чернокожий мальчик, то он первым делом отрезал ему уши. К тому же я знал, что за опоздание домой мне грозит выговор, а то и порка.

Пока я был рабом, меня ничему не учили, но я помню, что несколько раз провожал до дверей школы одну из своих юных хозяек, неся ее книги. Вид нескольких дюжин мальчиков и девочек, занимающихся в классе, произвел на меня неизгладимое впечатление, и мне казалось, что попасть в школу и учиться там – это почти такое же блаженство, как попасть в рай.

Насколько я сейчас помню, первое понимание того, что мы были рабами и что обсуждалась возможность нашего освобождения, пришло ко мне однажды ранним утром, когда я проснулся от того, что мама, стоящая на коленях над своими детьми, горячо молилась о том, чтобы Линкольн и его войска одержали победу и чтобы однажды она и ее дети смогли обрести свободу. В связи с этим я никогда не мог понять, каким образом рабы по всему Югу, в массе своей совершенно невежественные и далекие от чтения книг или газет, могли быть так прекрасно осведомлены о важных вопросах, волновавших страну. С тех пор, как Гаррисон*, Лавджой* и другие начали выступать за отмену рабства, рабы по всему Югу внимательно следили за развитием этого движения. Хотя я был еще ребенком в период подготовки к Гражданской войне и во время самой войны, но сейчас вспоминаю, что слышал, как моя мать и другие рабы с плантации много раз по ночам шепотом вели дискуссии. Из этих обсуждений становилось ясно, что они понимали ситуацию и оставались в курсе событий благодаря сообщениям, передаваемым по так называемому телеграфу «виноградная лоза»*.

Во время предвыборной кампании, когда Линкольн впервые выдвинул свою кандидатуру на пост президента, рабы на нашей далекой плантации, находящейся в милях от любой железной дороги, большого города или ежедневной газеты, отлично понимали, как важно для них его избрание. А когда началась война между Севером и Югом, каждый раб на нашей плантации чувствовал и знал, что главным поводом для нее, хотя были и другие, стало рабство. Даже самые невежественные представители моей расы на отдаленных плантациях в глубине души знали с уверенностью, не подлежащей сомнению, что освобождение рабов будет единственным великим результатом войны, если армии Севера одержат победу. За каждой победой армии Союза и каждым поражением сил Конфедерации* чернокожие наблюдали с самым пристальным и живым интересом. Рабы нередко узнавали о результатах великих сражений раньше, чем белые. Новости, как правило, сообщались цветным человеком, отправлявшимся на почту. В нашем случае почта находилась примерно в трех милях от плантации, а письма приходили раз или два в неделю. Человек, которого посылали в почтовое отделение, задерживался там достаточно долго, чтобы прислушаться к разговорам белых, обсуждающих последние новости после получения писем. На обратном пути к дому хозяина посыльный, само собой, делился новостями с другими рабами, и таким образом они часто узнавали о важных событиях раньше белых господ в «большом доме», как называли дом хозяина.

За всё мое детство и отрочество я не помню, чтобы мы хоть раз сидели вместе за столом, просили Божьего благословения и обедали цивилизованным образом. На плантации в Вирджинии и позже дети получали еду, как глупые животные. То перепадет ломоть хлеба, то мясные обрезки. Здесь достанется чашка молока, там немного картошки. Порой одна часть нашей семьи ела из сковороды или котелка, а другая из оловянной миски, стоящей на коленях, причем зачастую еду брали прямо руками, не используя столовые приборы. Когда я достаточно подрос, мне было поручено ходить в «большой дом» в обеденное время, чтобы отгонять мух от стола с помощью целой системы висящих над столом бумажных опахал, управляемых с помощью шкива. Главной темой обсуждения у белых людей, естественно, было освобождение чернокожих и война, и я многое усвоил из их бесед.

Я помню, что однажды увидел, как две мои юные хозяйки и несколько дам, приехавших в гости, ели во дворе имбирные пряники. Тогда эти пряники казались мне самыми заманчивыми и желанными лакомствами из всех, что я когда-либо видел, и в тот момент я решил, что если я когда-нибудь стану свободным, то пределом моих мечтаний будет раздобыть имбирные пряники и есть их так, как эти барышни.

Чем дольше затягивалась война, тем сложнее белым людям становилось обеспечить себя продовольствием. Я думаю, что рабы меньше ощущали лишения, чем белые, поскольку обычной пищей рабов были кукурузный хлеб и свинина, а их можно было выращивать на плантации, но кофе, чай, сахар и другие продукты, к которым привыкли белые, невозможно было вырастить на плантации, а в условиях войны достать их зачастую не удавалось. Белые нередко оказывались в очень стесненном финансовом положении. Вместо кофе использовали обжаренные зерна кукурузы, а вместо сахара – черную патоку. Часто так называемые чай и кофе вообще ничем не подслащивали.

Я помню, что моя первая обувь была деревянной. Верхняя часть башмаков была сделана из грубой кожи, но вот подошва, толщиной около дюйма, была деревянной. Когда я шел, ботинки издавали страшный грохот и, кроме того, были очень неудобными, поскольку подошва не сгибалась при ходьбе. Носивший такую обувь человек выглядел крайне неуклюже. Но самым суровым испытанием для меня было ношение льняной рубашки. В той части Вирджинии, где я жил, при пошиве одежды для рабов было принято использовать лен. Тот лен, из которого изготавливалась наша одежда, в основном представлял собой очески – самую дешевую и грубую часть сырья. Я с трудом могу себе представить пытку, за исключением, пожалуй, выдергивания зуба, равносильную той, что я испытывал, впервые надев новую льняную рубашку. По ощущениям это сравнимо с тем, что в вашу плоть впивается дюжина или более каштановых колючек или сотня крошечных иголок. И по сей день я отчетливо помню муки, которые я испытывал, надевая . Как назло, моя кожа была очень чувствительной и нежной, отчего боль ощущалась еще сильнее. Но выбора у меня не было. Я должен был носить льняную рубашку или не носить никакой, и, будь моя воля, я бы предпочел ходить голым. Впрочем, мой старший брат Джон не раз оказывал мне величайшую услугу, на которую способен раб ради своего родственника: когда мне приходилось надевать новую льняную рубашку, он великодушно соглашался поносить ее несколько дней вместо меня, пока она не «разносится». Такие рубашки оставались моей единственной одеждой до тех пор, пока я не стал юношей.

Из того, что я рассказал, может сложиться впечатление, что мой народ ненавидел белых, потому что большая часть белого населения сражалась на войне, которая привела бы к сохранению рабства в случае победы Юга. Такого нельзя сказать о рабах на нашей плантации, как и о значительной части рабов Юга, если хозяева обращались с ними достойно. Во время Гражданской войны один из моих молодых хозяев был убит, а двое были тяжело ранены. Я помню, как скорбели рабы, когда они услышали о смерти хозяина Билли. Их горе было не притворным, а искренним. Некоторые из рабов нянчили хозяина Билли, другие играли с ним, когда он был ребенком. Хозяин Билли заступался за рабов, когда надзиратель или хозяин их били. В квартале рабов хозяина Билли оплакивали не меньше, чем в «большом доме». Когда двух молодых хозяев привезли домой ранеными, сочувствие рабов проявлялось во многом. Они так же стремились помочь в уходе, как и родственники раненых. Некоторые рабы даже умоляли позволить им дежурить ночью у постели раненых хозяев. Такая любовь и участие со стороны тех, кто находился в рабстве, свидетельствует о доброте и незлобливости чернокожих. Рабы были готовы отдать свою жизнь, чтобы защитить и уберечь женщин и детей, остававшихся на плантациях, когда белые мужчины ушли на войну. Ночевать в «большом доме», защищая домочадцев в период отсутствия мужчин, считали за честь. Любому, кто попытался бы причинить вред «молодой хозяйке» или «старой хозяйке» ночью, пришлось бы сначала убить ее раба. Я не знаю, многие ли это заметили, но, на мой взгляд, факты свидетельствуют о том, что чернокожий, будь он рабом или свободным человеком, очень редко не оправдывает доверия.

Как правило, представители моего народа не только не испытывали неприязни по отношению к белым, как до, так и во время войны, но напротив, существует множество примеров того, как рабы нежно заботились о своих бывших хозяевах и хозяйках, которые по каким-то причинам обеднели и нуждались в поддержке после войны. Мне известны примеры, когда бывшие рабы в течение многих лет помогали своим бывшим хозяевам деньгами, чтобы те не терпели нужды. Были случаи, когда бывшие рабы помогали растить и воспитывать детей своих бывших хозяев. Был один случай на большой плантации на Юге, где белый молодой человек, сын бывшего хозяина поместья, настолько обнищал и спился, что превратился в жалкое существо, а бывшие невольники, живущие на этой плантации, несмотря на собственную бедность, уже много лет снабжают этого белого молодого человека всем необходимым: один посылает ему немного кофе или сахара, другой – немного мяса, и так далее. Цветным людям ничего не жаль для сына «старого хозяина Тома», и юноше никогда не позволят страдать, пока на плантации есть кто-то, кто был лично или понаслышке знаком со «старым хозяином Томом».

Я уже упоминал о том, что представители моей расы очень редко обманывают возложенное на них доверие. Одно из лучших тому подтверждений – это история одного бывшего раба из Вирджинии, с которым я недавно познакомился в маленьком городке в штате Огайо. Выяснилось, что этот человек заключил договор со своим хозяином за два или три года до Прокламации об освобождении рабов, согласно которому ему дозволялось откупиться на свободу, выплачивая выкуп по частям ежегодно, работать и жить при этом он мог где хотел. Узнав, что он может заработать больше в Огайо, он переселился туда. Когда было объявлено об освобождении рабов, он всё еще был должен своему хозяину около трехсот долларов. И несмотря на то, что Прокламация об освобождении снимала с него всякие обязательства перед хозяином, этот чернокожий человек пешком прошел большую часть пути до того места, где жил его старый хозяин в Вирджинии, и вручил ему всю оставшуюся сумму долга вплоть до последнего цента, да еще и с процентами. Рассказывая мне об этом, этот человек пояснил, что он, разумеется, знал о том, что не обязан платить эти деньги, но он дал хозяину слово, а своего слова он никогда не нарушал. Он чувствовал, что не сможет наслаждаться свободой, пока не выполнит свое обещание.

Кое-что из того, что я сказал, может навести на мысль о том, что некоторые рабы не хотели свободы. Это не так. Я никогда не встречал невольника, который не желал быть свободным, никого, кто добровольно вернулся бы в рабство.

Мне до глубины души жаль любую нацию или народ, которым не посчастливилось запутаться в сетях рабства. Я уже давно не питаю обиды на белых южан из-за порабощения моей расы. Ответственность за внедрение рабства нельзя целиком возложить на какую-то одну часть страны, к тому же оно в течение многих лет признавалось и защищалось органами государственного управления. Как только рабство обвило своими щупальцами экономическую и социальную жизнь Республики, – избавление от этого института стало крайне непростой задачей для страны. Лишь избавившись от предрассудков и расизма, посмотрев фактам в лицо, мы будем вынуждены признать, что, несмотря на жестокость и моральную несправедливость рабства, десять миллионов чернокожих, населяющих эту страну и прошедших наряду со своими предками школу американского рабства, находятся в более благоприятном и обнадеживающем положении – материальном, интеллектуальном, нравственном и религиозном, чем такое же количество чернокожих в любой другой части земного шара. Это верно до такой степени, что черные из этой страны, которые сами или чьи предки имеют за плечами опыт рабства, постоянно возвращаются в Африку в качестве миссионеров, чтобы просвещать тех, кто остался на родине. Я говорю это не с целью оправдать рабство (напротив, я осуждаю его как институт, поскольку все мы знаем, что в Америке он создавался исходя из корыстных и финансовых соображений, а не из миссионерских побуждений), а чтобы привлечь внимание к фактам и продемонстрировать, как Божественное провидение нередко использует людей и институты для достижения какой-либо цели. Когда люди спрашивают меня сегодня, как, находясь в условиях, которые порой кажутся безнадежными, мне удается сохранять веру в будущее моего народа в этой стране, я напоминаю им о пустыне, через которую нас провел и из которой нас уже вывел Божий промысел.

С тех пор как я достаточно повзрослел, чтобы думать самостоятельно, я всегда придерживался мысли о том, что, несмотря на причиненные нам ужасные страдания, белые пострадали от рабства не меньше черных – пагубное воздействие этого института распространялось на всех. Жизнь на нашей собственной плантации – наглядное тому свидетельство. Весь механизм рабства строился на том, что труд, как правило, рассматривался как признак деградации и неполноценности. Следовательно, труд был тем, чего обе расы на плантации старались избегать. Рабовладельческая система на нашей плантации во многом стала причиной того, что белые разучились полагаться на собственные силы и самостоятельно решать свои проблемы. У моего старого хозяина было много сыновей и дочерей, но никто из них, насколько я знаю, не овладел ни одним ремеслом и не освоил ни единой отрасли производства. Девочек не учили ни готовить, ни шить, ни заботиться о доме. Всё это делали рабы. Рабы, конечно, не были лично заинтересованы в процветании плантации, а их невежество не позволяло им научиться выполнять свою работу качественно и тщательно. В результате такого отношения заборы ломались, ворота наполовину свисали с петель, двери скрипели, в окнах не было стекол, осыпавшуюся штукатурку не заменяли, двор зарос сорняками. Как правило, еды хватало и белым, и черным, но в убранстве дома и на обеденном столе хозяева хотели изысканности и утонченности, которые создавали ощущение уюта и комфорта, в результате чего, увы, впустую расходовалось много лишней еды и других материалов. После освобождения рабы были почти так же готовы к началу новой жизни, как и их хозяева, разница была лишь в отсутствии образования и собственности. Рабовладелец и его сыновья не научились ничего производить. Они бессознательно прониклись чувством, что ручной труд был ниже их достоинства. Рабы же, напротив, чаще всего владели каким-то ремеслом, никто из них не стыдился, и мало кто не хотел трудиться.

Наконец война закончилась, и настал день освобождения. Это был знаменательный и торжественный час для всех на нашей плантации, все ждали его с нетерпением. Свобода витала в воздухе уже в течение нескольких месяцев, и каждый день мы видели, как возвращались домой дезертиры. Мимо нашей плантации регулярно проходили те, кого демобилизовали из армии или чьи полки дали обязательство не участвовать в военных действиях. Телеграф «виноградная лоза» работал днем и ночью, перенося с плантации на плантацию вести о великих событиях. Из-за страха перед вторжением «янки»* доверенные рабы вынесли из «большого дома» столовое серебро и другие ценности, закопали их в лесу и сторожили. Горе тому, кто попытался бы потревожить зарытое сокровище. Рабы давали солдатам янки еду, питье, одежду – всё, кроме того, что было специально вверено их заботе. По мере приближения великого дня в кварталах рабов пели больше, чем обычно. Пение было смелее, звучнее и продолжалось до поздней ночи. Почти все песни были о свободе. Правда, их пели и раньше, но тогда все уверяли, что речь идет о свободе души в загробном мире. Теперь же певцы постепенно сбрасывали маски, не боясь во всеуслышание заявлять, что «свобода» в их песнях означала свободу тела на этом свете. Вечером накануне важного дня рабам сообщили, что следующим утром в «большом доме» произойдет что-то необычное. В ту ночь мы почти не спали. Всех томило волнение и ожидание. Рано утром следующего дня всем рабам, старым и молодым, было велено собраться в доме. Вместе с мамой, братом, сестрой и множеством других рабов я отправился в дом хозяина. Все члены семьи нашего хозяина собрались на веранде дома, откуда они могли наблюдать за происходящим. На их лицах читался живой интерес, быть может, грусть, но не злоба. Когда я сейчас вспоминаю то впечатление, которое они произвели на меня, то понимаю, что в тот момент они выглядели грустными не из-за потери имущества, а скорее из-за того, что им придется расстаться со старыми, верными слугами, которые были им дороги и близки. Отчетливее всего я помню, как какой-то незнакомый человек (я полагаю, офицер армии Соединенных Штатов) произнес небольшую речь, а затем зачитал довольно длинный документ, думаю это была «Прокламация об освобождении рабов». После прочтения документа нам объявили, что мы все свободны и можем уйти когда и куда захотим. Моя мать, стоявшая рядом со мной, наклонилась и поцеловала нас, по ее щекам катились слезы радости. Она объяснила нам, что всё это значит: наступил тот самый день, о котором она так долго молилась, но боялась не дожить до него.

Несколько минут царило безудержное ликование: люди благодарили Бога, буйно выражая свой восторг. Злорадства никто не испытывал. На самом деле рабы сочувствовали своим бывшим хозяевам. Дикая радость освобожденных чернокожих продлилась совсем недолго, я заметил, что, когда они вернулись в свои хижины, их настроение уже изменилось. Видимо, они осознали, какая огромная ответственность легла на их плечи вместе с обретенной свободой. Они поняли, что отныне должны самостоятельно принимать решения, планировать свою жизнь и жизнь своих детей. Это можно сравнить с тем, как если бы ребенок десяти-двенадцати лет внезапно оказался в большом мире, где он должен сам себя обеспечивать. Всего за несколько часов этим людям предстояло решить сложнейшие вопросы, с которыми англо-саксонская раса бьется уже несколько веков. Это были вопросы о жилье, средствах к существованию, воспитании детей, образовании, гражданстве, о возведении и поддержке церквей. Стоит ли удивляться, что через несколько часов неистовое ликование в кварталах рабов сменилось глубоким унынием? Теперь, когда они действительно обладали ею, свобода показалась многим куда более серьезной вещью, чем они ожидали. Некоторым рабам было семьдесят или восемьдесят лет, и их лучшие дни уже прошли. У них не было сил зарабатывать на жизнь в незнакомом месте и среди чужих людей, даже будь они уверены, что найдут для себя новое место жительства. Для этой категории проблема стояла особенно остро. Кроме того, в глубине души у них была необъяснимая, бессознательная привязанность к «старому хозяину», «старой хозяйке», а также к их детям, и расстаться с ними было очень нелегко. Почти полвека они прожили бок о бок, и вдруг нужно проститься навсегда! Постепенно, один за другим, пожилые рабы прокрадывались в «большой дом», чтобы потолковать о будущем со своими бывшими хозяевами.

Глава II. Мое детство

После освобождения почти все вольноотпущенники на нашей плантации, да и по всему Югу в целом, как я слышал, единодушно решили, что, во-первых, необходимо изменить свои имена и, во-вторых, покинуть старую плантацию хотя бы на несколько дней или недель, чтобы ощутить себя по-настоящему свободными.

Каким-то образом среди цветных людей сложилось мнение, что им совсем не пристало носить фамилию своих бывших хозяев, и большинство из них взяли себе другие фамилии. Это стало одним из первых признаков свободы. Во времена рабства цветного человека называли просто «Джоном» или «Сьюзан». Редко представлялся случай использовать при обращении к рабу нечто большее, чем одно имя. Если «Джон» принадлежал белому человеку по фамилии «Хэтчер», то иногда его называли «Джон Хэтчер» или так же часто «Джон Хэтчера». Но складывалось ощущение, что «Джон Хэтчер» или «Джон Хэтчера» – ненадлежащее обращение к освобожденному человеку, поэтому во многих случаях имя «Джон Хэтчер» меняли на «Джон С. Линкольн» или «Джон С. Шерман», причем инициал «С» не означал никакого имени, это просто часть того, что цветной человек с гордостью называл своим «титулом».

Как я уже отмечал, большинство цветных людей покинули старую плантацию, по крайней мере на некоторое время, судя по всему, чтобы убедиться в том, что они действительно могут уйти и почувствовать, каково это – быть свободным. После недолгого отсутствия многие рабы, особенно пожилые, вернулись на насиженные места и заключили некий договор со своими бывшими хозяевами, который позволял им остаться на плантации.

Муж моей матери, который был отчимом моему брату Джону и мне, принадлежал другим хозяевам и редко бывал на нашей плантации. Я помню, что видел его в лучшем случае раз в год, ближе к Рождеству. Каким-то образом во время войны, повидимому, убежав с плантации и последовав за солдатами Союза, он добрался до нового штата – Западной Вирджинии. Как только было объявлено об освобождении рабов, он предложил моей матери приехать к нему в долину Канава*. В то время подобное путешествие через горы в Западную Вирджинию было довольно утомительным и порой болезненным предприятием. Ту немногочисленную одежду и домашнюю утварь, которая у нас была, мы сложили в телегу, но мы, дети, большую часть пути длиной несколько сотен миль шли пешком.

До тех пор никто из нас не бывал так далеко от плантации, и долгое путешествие в другой штат было целым событием. Прощание с бывшими хозяевами и представителями нашей собственной расы на плантации далось нам нелегко. С момента расставания и до самой их смерти мы вели переписку с прежними хозяевами, а в последующие годы поддерживали связь и с их детьми. Наше путешествие длилось несколько недель, и бóльшую часть времени мы спали под открытым небом и готовили еду на костре. Однажды ночью мы расположились на ночлег рядом с заброшенной хижиной, и моя мать решила зайти внутрь, чтобы приготовить ужин в очаге, а затем сделать «тюфяк» для сна на полу. Как раз когда огонь хорошо разгорелся, из дымохода выпала большая черная змея метра полтора длиной и поползла по полу, разумеется, мы пулей вылетели оттуда. Наконец, мы добрались до места назначения – маленького городка под названием Молден, который находится примерно в пяти милях от Чарльстона, нынешней столицы штата.

В то время добыча соли была важной отраслью промышленности в этой части Западной Вирджинии, и маленький городок Молден был окружен солеварнями. Мой отчим уже устроился работать на одну из солеварен, а также подыскал для нас жилье – маленькую хижину. Новое жилище было ничуть не лучше прежнего на старой плантации в Вирджинии, а в одном отношении даже хуже. Пусть наше жилище на плантации и было плохоньким, но мы, по крайней мере, всегда дышали чистым воздухом. Наш новый дом был окружен множеством стоящих вплотную друг к другу хижин, и поскольку никаких санитарных норм не существовало, всё вокруг было завалено грязью и отбросами. Некоторые из наших соседей были цветными, другие – самыми бедными, невежественными и опустившимися белыми. Это была довольно разношерстная компания. Пьянство, азартные игры, ссоры, драки и ужасающе аморальное поведение были обычным делом. Все, кто жил в маленьком городке, были так или иначе вовлечены в соляной бизнес. Хотя я был еще ребенком, это не помешало отчиму отправить нас с братом работать на одну из солеварен, и нередко я начинал работать уже в четыре часа утра.

Во время работы на солеварне я впервые попробовал учиться читать. У каждого упаковщика соли был номер, который он ставил на бочках. Моему отчиму был присвоен номер 18. В конце рабочего дня приходил начальник упаковщиков и помечал цифрой 18 каждую нашу бочку, так что вскоре я стал узнавать эту цифру, где бы она мне ни встречалась, а через некоторое время даже научился ее писать, однако о других цифрах или буквах я ничего не знал.

С тех пор как я начал думать осознанно, у меня было одно заветное желание – научиться читать. Еще будучи совсем маленьким, я твердо решил, что, даже если я ничего бо́льшего не добьюсь в жизни, я обязательно найду способ получить образование, достаточное для того, чтобы читать обычные книги и газеты. Вскоре после того, как мы более-менее обустроились в Западной Вирджинии, я убедил маму достать для меня книгу. Как и где она ее взяла, я не знаю, но ей как-то удалось раздобыть старый экземпляр «Синего Букваря»* Вебстера, там был алфавит, за которым следовали такие бессмысленные слоги, как «ab», «ba», «ca», «da». Я сразу же зачитался этой книгой, и думаю, что это была первая книга, которую я когда-либо держал в руках. Услышав от кого-то, что для того, чтобы научиться читать, сначала нужно выучить алфавит, я пытался учить его всеми возможными способами, разумеется, самостоятельно, поскольку помочь мне было некому.

В то время рядом с нами не оказалось ни одного представителя моей расы, который умел бы читать, а обратиться с этой просьбой к белому человеку мне не хватало смелости. Так или иначе, за несколько недель я освоил бóльшую часть алфавита. Мама поддерживала мое стремление научиться читать и помогала, чем могла. Хотя она и была абсолютно безграмотна, но возлагала большие надежды на своих детей и была щедро одарена от природы здравомыслием, которое позволяло ей приспосабливаться к любым условиям и преодолевать все трудности. Если я и сделал в жизни что-то, заслуживающее внимания, то я уверен, что способность к этому я унаследовал от матери.

Пока я изо всех сил старался совладать с алфавитом, в Молден приехал цветной юноша из Огайо, который умел читать. Как только об этом узнали, чернокожие тотчас раздобыли газету, и в конце почти каждого рабочего дня этого молодого человека окружала толпа мужчин и женщин, жаждущих узнать, что происходит в мире. Как же я ему завидовал! Мне казалось, что в целом мире нет человека, который может гордиться своими достижениями больше, чем этот парень.

Примерно в это время представители моей расы начали обсуждать необходимость создания в нашем городке школы для цветных детей. Поскольку она должна была стать первой школой для чернокожих детей в этой части Вирджинии, ее открытие было большим событием, а дискуссия вызвала настоящий ажиотаж. Главная сложность состояла в том, чтобы найти учителя. Рассматривалась кандидатура вышеупомянутого юноши из Огайо, но он был слишком молод. В разгар дискуссии об учителе в городе появился другой чернокожий из Огайо, отставной солдат. Когда выяснилось, что он хорошо образован, ему предложили стать учителем в первой школе для цветных. Поскольку бесплатных школ для цветных еще не существовало, каждая семья согласилась вносить ежемесячный взнос на содержание школы, и, кроме того, все по очереди кормили учителя, то есть он каждый день обедал в разных домах. Учитель от этого только выигрывал, поскольку каждая семья в день его прихода старалась угостить своего гостя всем самым лучшим. Я помню, что всегда с нетерпением и большим аппетитом ждал «дня учителя» в нашей маленькой хижине.

Этот опыт, когда целый народ впервые в жизни отправляется в школу, представляет собой одно из самых интересных явлений во всей истории человечества. Кто не видел этого своими глазами, не может представить, как страстно мои соплеменники жаждали получить образование. Как я уже говорил, в школу пыталась пойти вся раса. Мало кто оказался слишком юным, и никто не считал себя слишком старым, чтобы попытаться учиться. Как только нашлись учителя, до отказа заполнились не только дневные школы, но и вечерние. Главным чаянием пожилых людей было успеть научиться самостоятельно читать Библию перед смертью. И ради этого вечерние школы нередко посещали мужчины и женщины в возрасте от пятидесяти до семидесяти пяти лет. Вскоре после того, как рабы обрели свободу, появились воскресные школы, но главной книгой, которую там изучали, был букварь, а не Библия. Дневная школа, вечерняя школа, воскресная школа всегда были переполнены, и многим приходилось отказывать в обучении из-за нехватки мест.

Однако мне открытие школы в долине Канава принесло одно из самых горьких разочарований в жизни. Когда я несколько месяцев проработал на солеварне, мой отчим понял, что я могу приносить деньги. Так что, когда школа открылась, он решил, что не может позволить мне бросить работу. Это решение стало крушением всех надежд. Разочарование усугублялось тем, что место моей работы располагалось там, где я мог видеть счастливых детей, идущих в школу утром и возвращающихся из нее после обеда. Но, несмотря на это разочарование, я твердо решил, что всё равно чему-нибудь научусь, и бросил все силы на изучение «Синего Букваря».

Мама сочувствовала моему горю, всячески стараясь утешить меня и помочь найти способ учиться. Через некоторое время я смог уговорить учителя иногда заниматься со мной вечером после работы. Эти вечерние уроки были настолько желанными, что за вечер мне удавалось узнать больше, чем другим детям за целый день. Таким образом я на собственном опыте убедился в пользе вечерних школ, в которых я сам в дальнейшем преподавал как в Хэмптоне, так и в Таскиги. Но моей детской мечтой всё еще было пойти в дневную школу, и я не упускал ни одной возможности добиться своего. Наконец мне удалось уговорить отчима, и он разрешил мне в течение нескольких месяцев посещать дневную школу при условии, что я буду вставать рано утром и работать на солеварне до девяти часов, затем бежать в школу и возвращаться на солеварню сразу же после окончания уроков, чтобы отработать еще по крайней мере два часа.

Школа была достаточно далеко от солеварни, и поскольку я должен был работать до девяти часов, а школа открывалась тоже в девять, я оказался в затруднительном положении. Занятия всегда начинались прежде, чем я успевал добежать до школы, и мой класс к этому моменту зачастую уже успевал ответить урок. Чтобы решить эту проблему, я поддался искушению, за которое большинство людей, полагаю, меня осудят; но поскольку так всё и было, не стоит об этом умалчивать. Я безоговорочно верю в силу и влияние фактов. Редко удается добиться долговременного результата, утаивая факты. В маленькой конторке при солеварне висели большие часы. По этим часам все сто или более рабочих определяли, когда им начинать и заканчивать свой рабочий день. Мне пришла в голову идея, что для того, чтобы успеть вовремя добежать до школы, нужно перевести стрелки часов с половины восьмого на девять часов. Я проделывал это каждое утро много дней подряд, пока начальник солеварни не заметил, что с часами творится что-то неладное, и не стал запирать их в футляр. Я не хотел причинять неудобств, просто мне нужно было вовремя добраться до школы. Однако, оказавшись в школе, я столкнулся с двумя новыми трудностями. Во-первых, я обнаружил, что все дети носили шляпы или кепи, а у меня не было ни того ни другого. По правде говоря, я не помню, чтобы я вообще когда-либо носил головной убор до тех пор, пока не пошел в школу, ни я, ни кто-либо другой просто не видели надобности покрыть голову. Но, конечно, когда я увидел, что все остальные мальчики ходят в головных уборах, мне стало весьма неловко. Как обычно, я пришел со своей проблемой к матери. Она объяснила мне, что у нее нет денег на покупку шляпы-котелка, которая в то время была относительно новым аксессуаром у представителей моей расы и была в моде как среди молодых, так и пожилых, но пообещала, что найдет способ помочь. С этой целью она взяла два куска «домотканой материи» (джинсы) и сшила их вместе, и вскоре я стал гордым обладателем своего первого кепи.

Урок, который в тот раз преподала мне моя мать, я запомнил навсегда и изо всех сил старался научить этому других. Вспоминая о случившемся, я всегда испытывал гордость за то, что мама обладала достаточной силой характера, чтобы не поддаться искушению казаться той, кем она не являлась – она не пыталась произвести впечатление на моих одноклассников и других людей тем, что могла позволить себе купить мне котелок, хотя на самом деле ей это было не по карману. Я всегда гордился тем, что она отказалась влезть в долги, которые не смогла бы выплатить. С тех пор у меня было много разных кепи и шляп, но ни одну из них я не носил с такой гордостью, как ту, что сшила мама из двух обрезков ткани. Отмечу также тот факт, нет нужды добавлять, что без удовольствия, что несколько мальчиков, моих одноклассников, которые начали свою карьеру с котелков и были среди тех, кто высмеивал мой самодельный головной убор, окончили свою жизнь в тюрьме, а другим сейчас вообще любая шляпа не по средствам.

Вторая трудность была связана с моей фамилией, точнее, с ее отсутствием. Сколько я себя помню, я был просто Букером. До того как я пошел в школу, мне никогда и в голову не приходило, что необходимо или уместно иметь еще одно имя. Во время школьной переклички я заметил, что у всех детей было по крайней мере два имени, а у некоторых – целых три, что казалось мне совершенно излишним. Я был в глубоком недоумении, потому что знал, что учитель потребует назвать по меньшей мере два имени. К тому моменту, когда пришло время вносить в список мое имя, я уже придумал, как выйти из этого затруднительного положения, и когда учитель вызвал меня, я спокойно представился: «Букер Вашингтон», будто меня всю жизнь так и называли, и с тех самых пор меня знают под этим именем. Через много лет я узнал, что вскоре после моего рождения мама дала мне имя «Букер Талиаферро», но потом это второе имя как-то забылось. Узнав об этом, я снова стал носить его, и моим полным именем стало «Букер Талиаферро Вашингтон». Я думаю, что в нашей стране не так много людей, которые имели честь назвать себя так, как я.

Я не раз пытался представить себя на месте мальчика или мужчины с уважаемой и выдающейся родословной, уходящей корнями в глубь веков, представлял, что унаследовал не только имя, но и состояние и родовое гнездо; и всё же у меня иногда возникало ощущение, что если бы я имел всё это и принадлежал к более популярной расе, то наверняка поддался бы искушению рассчитывать на то, что мое происхождение и цвет кожи сделают за меня то, что я должен делать сам. Много лет назад я решил, что раз у меня самого нет никакой родословной, то мой долг – оставить после себя след, которым могли бы гордиться мои дети и который вдохновил бы их на еще бо́льшие свершения.

Мир не должен судить чернокожих и особенно молодежь слишком опрометчиво или слишком строго. На пути черного юноши встречается множество препятствий и разочарований, ему приходится бороться с искушениями, о которых люди, не находящиеся в его положении, не имеют представления. Когда белый юноша берется за дело, априори считается, что он преуспеет. И напротив, если успеха добивается черный, люди обычно удивляются, заведомо ожидая от него провала. Тем не менее влияние родословной играет важную роль в продвижении вперед любого отдельного человека или расы в целом, если на нее не возлагать слишком больших надежд. Те, кто постоянно обращают внимание на нравственные слабости чернокожего юноши и сравнивают его прогресс с достижениями белого молодого человека, не учитывают влияние воспоминаний, которые неразрывно связаны с родовым поместьем. Я понятия не имею, кем была моя бабушка. У меня есть или были дяди, тети, двоюродные братья и сестры, но я не знаю, где сейчас большинство из них. То же самое можно сказать и о сотнях тысяч чернокожих в любой части нашей страны. Сам факт, что белый мальчик осознает, что в случае, если он потерпит неудачу в жизни, он опозорит всю семейную историю, охватывающую многие поколения, имеет колоссальное значение, помогая ему противостоять соблазнам. Тот факт, что за плечами человека семейная история, внушающая гордость, и его повсюду окружают родственные связи, – это дополнительный стимул, помогающий ему преодолевать препятствия на пути к успеху.

Я совсем недолго ходил в школу днем, да и нерегулярно. Вскоре мне и вовсе пришлось бросить дневную школу и вновь посвятить всё свое время работе. Я снова стал посещать вечернюю школу. На самом деле источником бóльшей части образования, полученного мною в детстве, была вечерняя школа, куда я ходил после работы. Найти хорошего учителя было непросто. Бывало, только я обрадуюсь, что нашел того, кто согласен заниматься со мной по вечерам, как вдруг оказывается, что учитель знает лишь немногим больше меня. Нередко я шел пешком несколько миль вечером, чтобы расcказать выученные уроки в вечерней школе. Но какой бы мрачной и унылой ни была моя юность, главная цель никогда не покидала меня – я во что бы то ни стало хотел стать образованным человеком.

Вскоре после того, как мы переехали в Западную Вирджинию, моя мать, несмотря на нашу бедность, приняла в нашу семью мальчика-сироту, которому мы дали имя Джеймс Б. Вашингтон. С тех пор он является членом нашей семьи. После того как я проработал некоторое время на солеварне, для меня подыскали работу на угольной шахте, в которой главным образом добывали топливо для солеварен. Я всегда боялся работы на угольной шахте. Во-первых, любой, кто трудился там, постоянно был грязным, по крайней мере во время работы, а отмыть кожу после окончания рабочего дня было очень непросто. Во-вторых, от входа в шахту до залежей угля нужно было идти целую милю, и конечно же, в кромешной тьме. Не думаю, что где-то еще есть такая непроницаемая темнота, как в угольной шахте. Шахта была разделена на множество разных «камер» или отделов, и будучи не в состоянии запомнить расположение всех этих «камер», я много раз терялся. Вдобавок к ужасу от того, что я заблудился, нередко гасла свеча, а поскольку спичек у меня с собой не было, мне приходилось бродить впотьмах, пока я случайно не натыкался на кого-то, кто мог зажечь мою свечу. Работа была не только тяжелой, но и опасной. Всегда существовал риск погибнуть при взрыве пороха, вспыхнувшего раньше времени, или быть погребенным под завалами сланца. Несчастные случаи по одной из этих причин происходили часто, и я жил в постоянном страхе. Многие дети самого нежного возраста были вынуждены, как тогда, так, боюсь, и сейчас, в большинстве угледобывающих районов, проводить бо́льшую часть своей жизни в этих шахтах, практически не имея шансов получить образование. И, что еще хуже, я часто замечал, что, как правило, маленькие мальчики, начинающие жизнь в шахте, отставали от своих сверстников в умственном и физическом развитии. Вскоре они теряли желание заниматься чем-либо иным, кроме работы шахтера.

В те дни и позже, в молодости, я пытался вообразить чувства и амбиции белого мальчика, чьи устремления и деятельность ничем не ограничены. Раньше я завидовал белому мальчику, которому ничто не мешает стать конгрессменом, губернатором, епископом или президентом просто по причине происхождения или расовой принадлежности. Я представлял себе, что бы я делал на его месте – как бы я начал с самого низа и постепенно поднимался всё выше и выше, пока не достиг бы вершины успеха. Спустя годы я больше не завидую белому мальчику, как когда-то, понимая, что успех человека измеряется не столько положением, достигнутым в жизни, сколько препятствиями, которые ему пришлось преодолеть на пути к этому успеху. Взглянув на ситуацию с подобной точки зрения, я пришел к выводу, что зачастую происхождение чернокожего мальчика и принадлежность к презираемой расе является преимуществом в условиях реальной жизни. За редким исключением, чернокожему юноше приходится работать усерднее и справляться со своими задачами даже лучше, чем белому юноше, чтобы добиться признания. Но в этой суровой неравной битве он обретает силу и уверенность, которых нет у того, чей путь был сравнительно гладким по причине происхождения и цвета кожи.

Как ни крути, я лучше останусь тем, кто я есть – представителем негроидной расы, чем буду претендовать на принадлежность к любой другой привилегированной расе. Меня всегда огорчало, когда я слышал, как человек претендует на права, или привилегии, или на определенные знаки отличия на том лишь основании, что он принадлежат к той или иной расе, независимо от своих личных заслуг. Мне жаль таких людей, поскольку я осознаю тот факт, что сама по себе принадлежность к так называемой высшей расе не сможет гарантировать успех человеку, если он ничего из себя не представляет, в то время как принадлежность к расе, которая считается низшей, в конечном итоге не сможет сдержать развитие человека, если он обладает ценными личностными качествами.

Утешением каждому притесняемому человеку или расе должен служить великий, вечный и общий для всех закон человечества, который гласит, что достоинство, независимо от того, каков цвет кожи его обладателя, в конечном счете будет признано и вознаграждено. Я говорю здесь об этом не ради того, чтобы привлечь внимание к себе как к отдельной личности, а к той расе, принадлежностью к которой я горжусь.

Глава III. Борьба за образование

Однажды, работая в угольной шахте, я случайно услышал, как два шахтера разговаривали о большом учебном заведении для чернокожих где-то в Вирджинии. Это был первый раз, когда я услышал что-то об учебном заведении, школе или колледже, которое было более претенциозным, чем маленькая школа для цветных в нашем городе.

В темноте шахты я бесшумно подкрался как можно ближе к двум беседующим мужчинам, чтобы лучше расслышать их разговор. Один говорил другому, что помимо того, что школа была создана для представителей любой расы, она еще предоставляла возможность бедным, но способным студентам полностью или частично платить за свой пансион работой, попутно обучаясь какой-то профессии или ремеслу.

Они продолжали описывать школу, и мне казалось, что это самое прекрасное место на земле, и даже небеса представлялись мне менее привлекательными, чем Хэмптонский Педагогический Сельскохозяйственный Институт в Вирджинии, о котором говорили эти люди. Я сразу же твердо решил поступить в этот институт, хотя понятия не имел, где он находится, в скольких милях отсюда, или как я буду до него добираться; помню лишь, что жил одной единственной мечтой – поехать в Хэмптон. Эта мысль не давала мне покоя ни днем ни ночью.

После того как я услышал о Хэмптонском институте, мне пришлось еще несколько месяцев проработать в угольной шахте. Работая там, я услышал о вакантной должности в доме генерала Льюиса Раффнера, владельца солеварни и угольной шахты. Миссис Виола Раффнер, жена генерала Раффнера, была «янки» из Вермонта, она была на всю округу известна своей строгостью по отношению к слугам, и особенно к мальчикам. Немногим удавалось продержаться у нее более двух-трех недель. И все уходили по одной и той же причине – она была слишком строга. Однако я решил, что лучше попробую работать в доме миссис Раффнер, чем останусь в угольной шахте. По просьбе матери меня взяли на вакантную должность с жалованием 5 долларов в месяц.

Я был так наслышан о суровости миссис Раффнер, что боялся взглянуть на нее и дрожал от страха, когда мне нужно было к ней подойти. Но уже через несколько недель я начал ее понимать. Она хотела, чтобы повсюду была безупречная чистота, чтобы все ее указания исполнялись быстро и систематически, а главным ее требованием к слугам была честность и прямота. Неряшливость и небрежность были недопустимы, каждая дверь и забор должны были содержаться в безупречном состоянии.

Не помню уже, сколько именно я проработал у миссис Раффнер до отъезда в Хэмптон, но думаю, что около полутора лет. Как бы то ни было, повторю еще раз, уроки, которые я получил в доме миссис Раффнер, были для меня не менее ценными, чем всё мое последующее образование. И по сей день стоит мне заметить клочки бумаги, разбросанные по дому или на улице, – сразу тянет их поднять. Увидев грязный двор, я хочу его подмести, отвалившийся от забора штакетник – закрепить, неокрашенный или непобеленный дом – покрасить или побелить; нет ни оторванной пуговицы на одежде, ни пятна жира на ней или на полу, на которые я не обратил бы внимания.

Вскоре я перестал бояться миссис Раффнер и научился видеть в ней одного из своих лучших друзей. А она, поняв, что на меня можно положиться, стала доверять мне безгранично. Пока я работал у нее, в зимние месяцы миссис Раффнер разрешала мне днем отлучаться на час в школу, но в основном я учился ночью, иногда самостоятельно, иногда под руководством учителя, которого мне удавалось нанять. Миссис Раффнер всегда поощряла меня и благожелательно относилась к моему стремлению получить образование. Именно в ее доме я начал собирать свою первую библиотеку. Я раздобыл ящик для галантерейных товаров, выбил одну из его стенок, прибил внутри несколько полок и начал складывать туда все книги, которые попадали мне в руки, этот ящик я называл своей «библиотекой».

Хотя мне и хорошо жилось у миссис Раффнер, я не отказался от идеи поступить в Хэмптонский институт. Осенью 1872 года я решил попытаться добраться туда, хотя и понятия не имел, где находится Хэмптон или во что мне обойдется путешествие туда. Не думаю, что кто-то искренне разделял мое стремление поехать в Хэмптон, разве что моя мать, но и ее терзал страх, что я гонюсь за несбыточной мечтой. Во всяком случае, отпустить меня она согласилась неохотно. Ту небольшую сумму, которую я заработал за эти полтора года, потратили мой отчим и остальные члены семьи, осталось лишь несколько долларов, так что у меня было очень мало денег на покупку одежды и оплату дорожных расходов. Мой брат Джон помог мне, чем мог, но это была совсем незначительная сумма, ведь он работал на угольной шахте и зарабатывал мало, и большая часть его заработка уходила на содержание семьи.

Пожалуй, больше всего обрадовало и тронуло, то, с каким интересом отнеслись к моему отъезду в Хэмптон многие пожилые цветные люди. Они провели свои лучшие годы в рабстве и вряд ли ожидали, что доживут до того момента, когда увидят, как представитель их расы покинет дом, чтобы учиться в школе-интернате. Некоторые из них дали мне никель*, другие – четвертак или носовой платок.

Наконец наступил великий день, и я отправился в Хэмптон. Из вещей у меня была лишь маленькая дешевая сумка, в которой было несколько предметов одежды, которые мне удалось раздобыть. Моя мать в то время была довольно слаба здоровьем, и я почти не надеялся увидеть ее снова, отчего расставаться было еще больнее. Она, тем не менее, держалась очень стойко. В то время не было прямого железнодорожного соединения между этой частью Западной Вирджинии и Восточной Вирджинией. Поезда курсировали только часть пути, оставшуюся часть расстояния преодолевали на дилижансах.

Хэмптон находился приблизительно в пятистах милях от Молдена. Я не пробыл вдали от дома и нескольких часов, когда стало совершенно очевидно, что моих денег не хватит на оплату проезда до Хэмптона. Один случай я запомню надолго. Большую часть дня я ехал по горам в старомодном дилижансе, а поздним вечером остановились на ночлег у ничем не примечательного, неокрашенного дома, который именовался гостиницей. Все остальные пассажиры, кроме меня, были белыми. По наивности я предположил, что маленькая гостиница была предназначена для размещения пассажиров, путешествующих на дилижансе. Я совсем не учел, какое значение имеет цвет кожи. Когда всех путешественников проводили в их комнаты и они начали готовиться к ужину, я робко представился мужчине за конторкой. У меня практически не было денег, чтобы заплатить за ночлег или еду, но я надеялся каким-то образом снискать расположение хозяина гостиницы, поскольку в то время года в горах Вирджинии было холодно, и я не хотел ночевать на улице. Даже не поинтересовавшись, есть ли у меня деньги, мужчина за конторкой категорически отверг саму возможность предоставлении мне пищи или крова. Я впервые на собственном опыте узнал, что означает цвет моей кожи. Пришлось провести ночь под открытым небом, постоянно двигаясь, чтобы не замерзнуть. Я был так одержим желанием попасть в Хэмптон, что просто не мог злиться на хозяина гостиницы.

Пешком, и время от времени прося подвезти меня на повозках и телегах, через несколько дней я добрался до города Ричмонд, штат Вирджиния, примерно в восьмидесяти двух милях от Хэмптона. Когда я прибыл туда, уставший, голодный и грязный, была глубокая ночь. Никогда прежде мне не случалось бывать в большом городе, что еще более усугубляло мое отчаянное положение. Когда я добрался до Ричмонда, денег совершенно не осталось. У меня не было ни одного знакомого в этом месте, я не привык к городской жизни и не знал, куда идти. Попытка найти жилье не увенчалась успехом – везде требовались деньги, а у меня их не было. Не зная, чем еще заняться, я бродил по улицам, проходя мимо многочисленных киосков с едой, манящих грудами аппетитных жареных цыплят и яблочных пирогов в форме полумесяца. В то время я был готов отдать всё, чем когда-либо буду владеть в будущем, за одну такую куриную ножку или пирог. Но мне не удалось отведать ни того, ни другого, да и вообще какой-либо еды.

Должно быть, я бродил по улицам до глубокой ночи и в конце концов так устал, что едва мог держаться на ногах. Я был изможден, голоден, но не терял надежды. Едва волоча ноги от истощения, я набрел на ту часть улицы, где деревянные мостки для пешеходов были значительно приподняты над землей. Выждав несколько минут и убедившись, что никто меня видит, я залез под мостки и устроился на ночлег прямо на земле, подложив сумку с одеждой под голову. Почти всю ночь я слышал топот ног у себя над головой. На следующее утро я проснулся немного отдохнувшим, но страшно голодным, потому что уже давно как следует не ел. Когда рассвело, я осмотрелся вокруг и обнаружил, что нахожусь рядом с большим кораблем, с которого, по всей видимости, разгружали чугун. Я сразу же подошел к капитану корабля и попросил его разрешить мне помочь разгрузить судно, чтобы заработать денег на еду. Капитан, который был белым, но добросердечным человеком, согласился. Я разгружал чугун, пока не заработал достаточно, чтобы купить себе завтрак, и никогда еще завтрак не казался мне таким вкусным.

Капитан остался доволен мною и предложил мне работать на него поденно за небольшую плату. Я охотно согласился и некоторое время работал на этом судне. Жаль только, что после покупки еды от моего небольшого заработка не оставалось практически ничего, что я мог бы отложить на оплату дороги в Хэмптон. Чтобы сэкономить побольше денег и как можно скорее добраться до Хэмптона, я продолжал спать под теми же мостками, которые стали моим укрытием в мою первую ночь в Ричмонде. Много лет спустя чернокожие жители Ричмонда любезно устроили прием в мою честь, на котором присутствовали по меньшей мере две тысячи человек. Этот прием проходил как раз неподалеку от того места, где я ночевал, впервые оказавшись в Ричмонде, и должен сознаться, что мои мысли были больше заняты этими мостками, нежели признанием моих заслуг, каким бы приятным и искренним оно ни было.

Скопив достаточную, по моему мнению, сумму, чтобы добраться до Хэмптона, я поблагодарил капитана корабля за доброту и снова отправился в путь. До Хэмптона я добрался без каких-либо происшествий, и у меня еще осталось лишних пятьдесят центов, чтобы начать обучение. Мое путешествие было долгим и мучительным, но, впервые взглянув на большое трехэтажное кирпичное здание школы, я был вознагражден за всё, через что мне пришлось пройти по пути туда. Если бы люди, которые давали деньги на строительство этого здания, могли узнать, какое впечатление произвел его вид на меня, а также на тысячи других молодых людей, это еще больше вдохновило бы их на совершение таких пожертвований. Я никогда не видел такого большого и красивого здания. Его вид вдохнул в меня новую жизнь. При виде его я почувствовал, что теперь начнется новая жизнь, что мое существование наполнится новым смыслом. Земля обетованная была передо мной, и я решил, что теперь ничто не сможет помешать мне достичь высшей добродетели в этом мире.

Добравшись до Хэмптонского института, я сразу же представился заведующей, прося зачислить меня в класс. Прожив столько времени без нормальной еды, ванны и смены одежды, я, конечно, не мог произвести на нее благоприятного впечатления. Было очевидно, что у нее возникли сомнения относительно целесообразности зачисления меня в институт. Едва ли ее можно в этом винить, я был похож на никчемного бездельника или бродягу. Какое-то время она не говорила ни да, ни нет, а я продолжал околачиваться рядом с ней, всеми возможными способами демонстрируя, что достоин зачисления в институт. А тем временем приходили другие ученики, которых она принимала, и это сильно меня огорчало, поскольку в глубине души я знал, что смогу справиться с учебой не хуже них, если только мне дадут шанс проявить себя.

Спустя несколько часов заведующая сказала мне: «Соседний класс еще не убран. Возьми метлу и подмети».

Вот он, мой шанс! Я страшно обрадовался этому приказу. Подметать я умею отлично, миссис Раффнер как следует меня этому научила.

Я подмел класс трижды. Потом взял тряпку для пыли и четырежды вытер пыль. Всю деревянную отделку стен, каждую скамью, стол и парту я протер тряпкой четыре раза, а еще отодвинул всю мебель, вычистил каждый шкаф и уголок в комнате. У меня было ощущение, что мое будущее зависит от того, какое впечатление произведет моя уборка. Завершив работу, я доложил об этом заведующей. Она была «янки» и знала, где искать грязь. Она зашла в комнату и осмотрела пол и шкафы, затем взяла носовой платок и провела им по стенам, а также по столу и скамьям. Не найдя нигде ни пылинки, она тихо сказала: «Пожалуй, Вы достойны поступления в этот институт».

Я был самым счастливым человеком на Земле. Уборка этого класса стала моим вступительным экзаменом в колледж, и ни одному юноше, поступившему в Гарвард* или Йель*, не приходилось испытывать столь же искренней радости. С тех пор я сдал много экзаменов, но всегда чувствовал, что этот был самым главным.

Так я поступил в Хэмптонский институт. Мало кто, если таковые вообще были, имели опыт, схожий с моим, зато приблизительно в то же время сотни молодых юношей и девушек пробивали себе путь в Хэмптон и другие учебные заведения, испытывая те же трудности, что и я, они были готовы на все, чтобы стать образованными людьми.

По всей видимости, то, как я подмел класс, проложило мне путь в Хэмптон. Заведующая мисс Мэри Ф. Маки, предложила мне работать уборщиком. Разумеется, я с радостью согласился, поскольку эта должность позволяла мне практически полностью покрыть расходы на пансион. Работа была тяжелой и утомительной, но я держался за нее. В мои обязанности входила уборка множества комнат, так что приходилось работать до глубокой ночи, при том что вставать я должен был в четыре часа утра, чтобы развести огонь и сделать уроки. Всё время, пока я оставался в Хэмптоне, да и впоследствии, когда я уже вышел в большой мир, мисс Мэри Ф. Маки всегда была моим близким и верным другом. Ее советы и моральная поддержка нередко помогали в самую трудную минуту.

Я упоминал о том впечатлении, которое произвело на меня здание и внешний вид Хэмптонского института, но еще более неизгладимое впечатление произвел на меня директор школы – человек редкой души и исключительного благородства. Я имею в виду ныне покойного генерала Сэмюэла Ч. Армстронга*.

Мне выпало счастье лично встретиться со многими из тех, кого считают великими людьми как в Европе, так и в Америке, но я с уверенностью могу сказать, что ни один из них не может сравниться с генералом Армстронгом. Для меня, недавно вырвавшегося из удушающей атмосферы рабовладельческой плантации и угольных шахт, возможность непосредственного общения с таким человеком, как генерал Армстронг, была глотком свежего воздуха. Я никогда не забуду, как впервые встретился с ним, он показался мне совершенным человеком, в нем было что-то сверхчеловеческое. Мне посчастливилось лично знать генерала с тех пор, как я поступил в Хэмптон, и до самой его смерти, и чем чаще я встречался с ним, тем больше я им восхищался. Если убрать из Хэмптона все здания, аудитории, учителей и обучение профессиональным навыкам и оставить ученикам возможность ежедневно встречаться с генералом Армстронгом – этого было бы вполне достаточно для того, чтобы они получили превосходное образование. Чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь в том, что образование, которое мы получаем из книг и с помощью дорогостоящего оборудования, никогда не сможет сравниться с тем, чему нас учит общение с выдающимися людьми. Как бы я хотел, чтобы вместо постоянного штудирования книг в наших школах и колледжах изучали людей и их дела!

Генерал Армстронг провел два из шести последних месяцев своей жизни в моем доме в Таскиги. В то время он уже был парализован и практически потерял контроль над своим телом и голосом. Но, несмотря на болезнь, он днем и ночью непрерывно работал на благо дела, которому посвятил свою жизнь. Я никогда не встречал настолько самоотверженного человека. Не думаю, что у него хоть раз в жизни возникали эгоистичные мысли. Он был так же счастлив, пытаясь помочь какому-то учебному заведению на Юге, как и когда работал в Хэмптоне. Хотя он и сражался с белыми южанами во время Гражданской войны, я никогда не слышал, чтобы он плохо о них отзывался впоследствии. Напротив, он всегда старался оказать им посильное содействие.

Трудно описать, какой авторитетной фигурой он был для учеников Хэмптона или как они в него верили. Ученики его боготворили. Мне и в голову не приходило, что генерал Армстронг может потерпеть неудачу в том, за что он взялся. О чем бы он ни попросил, его просьбу обязательно исполняли. Когда он был гостем в моем доме в Алабаме и был так сильно парализован, что его возили в инвалидном кресле, один из его бывших учеников однажды отвез его на вершину холма по длинному крутому склону, что потребовало от него больших усилий. Добравшись до вершины, бывший ученик, сияя от счастья, воскликнул: «Я так рад, что мне довелось сделать для генерала, пока он еще жив, что-то действительно трудное!»

Когда я был студентом в Хэмптоне, общежития были настолько переполнены, что мест для всех желающих не хватало. Чтобы помочь решить эту проблему, генерал предложил поставить во дворе палатки. Как только стало известно, что генерал Армстронг будет рад, если кто-то из старших учеников согласится пожить зимой в этих палатках, почти все студенты вызвались добровольцами, в том числе и я. Зима, которую мы провели в этих палатках, была очень суровой, и мы сильно страдали от холода, но я уверен, что генерал Армстронг так и не узнал, насколько тяжело нам было, потому что никто не жаловался. Нам достаточно было знать, что мы угодили генералу и дали возможность еще нескольким студентам получить образование. Много раз холодной ночью, когда дул сильный ветер, нашу палатку срывало, и мы оказывались под открытым небом. Но рано утром генерал обходил палатки, и его искренний, веселый, бодрый голос развеивал накатывающее на нас отчаяние.

Генерал Армстронг был удивительным человеком, и всё же он был лишь одним из многих мужчин и женщин, истинных христиан, которые сотнями приходили в школы для чернокожих в конце войны, чтобы помочь людям моей расы воспрянуть. В истории нет примеров более прекрасных, чистых и бескорыстных людей, чем те, которые работали в школах для чернокожих.

Жизнь в Хэмптоне была для меня постоянным откровением, она постоянно уносила меня в новый мир. Необходимость принимать пищу в определенное время, есть на скатерти, использовать салфетку, принимать ванну и чистить зубы зубной щеткой, а также застилать постель простынью – всё это было для меня в новинку.

Иногда мне кажется, что самое важное, чему я научился в Хэмптонском институте, – это принимать и ценить ванну. Именно там я впервые узнал, какое значение имеет ванна не только для поддержания здоровья тела, но и для повышения самооценки и укрепления добродетели. Во всех своих путешествиях по Югу и другим местам после отъезда из Хэмптона я всегда искал способ принять ежедневную ванну. Иногда, когда я гостил у представителей своего народа в крошечной хижине, сделать это было затруднительно, если только окунуться в какой-нибудь лесной ручей. Я всегда старался донести до своего народа, что место для купания должно быть в каждом доме.

Одно время, когда я учился в Хэмптоне, у меня была только одна пара носков, я носил их до тех пор, пока они не становились грязными, а ночью стирал их и вешал сушиться у огня, чтобы надеть их снова следующим утром.

Плата за мой пансион в Хэмптоне составляла десять долларов в месяц. Часть этой суммы я обязан был платить наличными деньгами, а остальное отрабатывать. Когда я прибыл в институт, из наличных денег у меня было всего лишь пятьдесят центов. Кроме тех нескольких долларов, которые мой брат Джон присылал мне время от времени, у меня не было денег, чтобы заплатить за проживание и питание. Поэтому я с самого начала решил стать настолько незаменимым в качестве уборщика, что без моих услуг не смогли бы обойтись. И я так преуспел в этом, что вскоре мне сообщили, что плата за мою работу полностью покроет расходы на пансион. Стоимость обучения составляла семьдесят долларов в год. Раздобыть такую сумму я бы точно никогда не смог. Если бы меня обязали платить семьдесят долларов за обучение в дополнение к плате за пансион, мне пришлось бы покинуть Хэмптонский институт. Однако Генерал Армстронг любезно попросил мистера С. Гриффитса Моргана из Нью-Бедфорда, штат Массачусетс, взять на себя расходы за весь период моего обучения в Хэмптоне. После того как я окончил Хэмптонский институт и занялся делом своей жизни в Таскиги, я несколько раз имел удовольствие бывать у мистера Моргана.

Пробыв некоторое время в Хэмптоне, я оказался в затруднительном положении, поскольку у меня не было ни книг, ни одежды. Проблему с книгами я обычно решал, одалживая их у тех, кому в жизни повезло больше, чем мне. Что касается одежды, то, когда я добрался до Хэмптона, у меня ее практически не было. Все мои вещи помещались в маленькую сумку. Мое беспокойство по поводу одежды усилилось из-за того, что генерал Армстронг лично проверял выстроившихся в ряд молодых людей, чтобы убедиться в их опрятности. Он не терпел неначищенных ботинок, оторванных пуговиц и пятен жира на одежде. Постоянно носить один комплект одежды как на работе, так и в классе, и при этом держать его в чистоте – задача не из легких. Я кое-как с этим справлялся, а когда учителя поняли, что я настроен серьезно и намерен добиться успеха, они любезно позаботились о том, чтобы меня частично обеспечили подержанной одеждой, которую нам отправляли в бочках с Севера. Эти бочки оказались благословением для сотен бедных, но достойных студентов. Без них я сомневаюсь, что мне удалось бы окончить Хэмптон.

До того как я попал в Хэмптон, мне никогда не доводилось спать на кровати между двух простыней. В те дни корпусов было мало, и местом в комнате очень дорожили. Так что в одной комнате со мной жили еще семь мальчиков. Большинство из них, однако, проучились в Хэмптоне дольше меня. Я никак не мог разобраться, как пользоваться простынями. В первую ночь я спал, укрывшись обеими, во вторую ночь – поверх них, но, наблюдая за другими мальчиками, я сообразил, что нужно делать, и с тех пор сам сплю между двумя простынями и объясняю другим, что нужно делать, если они не знают.

В то время я был одним из самых юных учеников в Хэмптоне, в основном там учились взрослые мужчины и женщины, некоторым из них было уже за сорок. Когда я сейчас вспоминаю свой первый год обучения, я понимаю, как редко выпадает возможность каждый день видеть триста-четыреста мужчин и женщин, всей душой стремящихся к знаниям. Каждый час был посвящен учебе или работе. Почти у всех у них за плечами было достаточно жизненного опыта, чтобы убедиться в ценности образования. Многие люди старшего поколения в силу возраста уже не могли полностью усвоить материал учебников, и мне зачастую было грустно наблюдать за тем, как тяжело им дается учеба, но их усердие возмещало недостаток способностей. Многие из них были так же бедны, как и я, и боролись не только с наукой, но и с бедностью, которая не позволяла им обеспечить себя даже самым необходимым. У многих на иждивении находились престарелые родители, у других были жены, которых тоже нужно было как-то обеспечивать.

Нас всех объединяла общая цель – получить образование, чтобы помогать учиться другим – тем, кто остался дома. Никто не думал о себе. А какими незаурядными людьми были наши преподаватели и администрация института! Из года в год днем и ночью, они занимались с учениками, и только тогда казались счастливыми, когда могли им чем-нибудь помочь. Когда об этом напишут, а я надеюсь, что это произойдет, та роль, которую учителя «янки» сыграли в обучении чернокожих сразу после войны, станет одной из самых выдающихся страниц истории нашей страны. Недалек тот день, когда весь Юг оценит эту заслугу, хотя пока этого не произошло.

Глава IV. Помощь другим

В конце первого года обучения в Хэмптоне я столкнулся с другой проблемой. Большинство студентов отправились на каникулы домой. У меня на это не было денег, но надо было куда-то уехать, потому что в то время очень немногим ученикам разрешали оставаться в школе на время каникул. Я тосковал по дому и с грустью наблюдал за тем, как другие студенты собирают вещи и уезжают. Моих средств не хватало не только на дорогу домой, но и вообще на поездку куда-либо. Однако я смог достать лишнее подержанное пальто, которое, как мне казалось, было довольно ценным, и решил его продать, чтобы выручить немного на путевые расходы. Я был полон ребяческой гордости и, как мог, пытался скрыть от других студентов тот факт, что у меня не было денег и мне некуда было податься. Я рассказал кое-кому в городе, что у меня есть пальто на продажу, и после долгих уговоров один цветной человек пообещал зайти, чтобы примерить и принять решение о покупке. Это очень воодушевило меня. Рано утром на следующий день пришел потенциальный покупатель. Внимательно осмотрев пальто, он спросил меня, сколько я за него хочу. Я ответил, что оно стоит три доллара. Казалось, что цена его устроила, но потом он будто между делом добавил: «Я тебе вот что скажу, я сейчас пальто заберу и дам тебе за него пять центов наличными, а остальное отдам, как только смогу». Нетрудно представить, что я тогда чувствовал.

Разочаровавшись, я потерял всякую надежду уехать из Хэмптона на каникулы. Мне хотелось отправиться туда, где можно было найти работу и заработать достаточно, чтобы купить одежду и другие нужные мне вещи. Через несколько дней практически все студенты и преподаватели разъехались, и я совсем упал духом.

После нескольких дней поисков работы в городе Хэмптон и его окрестностях мне наконец удалось устроиться в ресторан в Форте Монро*. Жалования, правда, едва хватало на пропитание. Зато по вечерам и в промежутках между трапезами у меня было много времени для учебы и чтения, чем я с удовольствием летом и занялся.

После года обучения в Хэмптонском институте за мной оставался долг в шестнадцать долларов за пансион, который я не успел отработать. Мне очень хотелось скопить летом достаточно денег, чтобы выплатить этот долг. Для меня это было делом чести, и неловко было даже помыслить о возвращении в институт, пока не погашу задолженность. Экономить приходилось на всем – сам стирал свое белье и не покупал необходимую одежду, и всё же летние каникулы подходили к концу, а мне так и не удалось накопить эти шестнадцать долларов.

Однажды, в последнюю неделю моей работы в ресторане, я нашел под одним из столов новую хрустящую десятидолларовую банкноту и чуть не запрыгал от радости. Но поскольку заведение было не моим, я счел своим долгом сообщить о своей находке владельцу ресторана. Так я и поступил. Он обрадовался не меньше меня, но невозмутимо объяснил мне, что, поскольку деньги найдены в его ресторане, он имеет право оставить их себе, что, собственно, и сделал. Признаюсь, это был еще один довольно тяжелый удар для меня, но при этом не могу сказать, что я упал духом. Оглядываясь назад на свою жизнь, мне трудно припомнить, чтобы я хоть раз сник и отступился от своей цели. С самого начала меня сопровождала вера в успех, и я не терплю людей, которые всегда настроены пессимистично. Смирившись с неизбежным, я в конце недели отправился к казначею Хэмптонского института, генералу Дж. Ф. Б. Маршаллу*, и откровенно рассказал ему о своем положении. К счастью, он разрешил вернуться в институт и сказал, что не сомневается в том, что долг будет возвращен мной при первой возможности. Весь второй год я продолжал работать уборщиком.

Знания, которые я получил в Хэмптоне из учебников, – это лишь малая толика того, что мне довелось там узнать. На втором году обучения меня до глубины души потрясла самоотверженность наших учителей. Было трудно понять, как человек может быть так счастлив, работая ради других. К концу года я уже начал понимать, что самый счастливый человек тот, кто больше всех делает для других. С тех пор стараюсь никогда об этом не забывать.

В Хэмптоне я извлек еще один ценный урок, познакомившись с лучшими видами домашнего скота и птицы. Думаю, что ни один ученик, у которого была такая возможность, не смог бы, выйдя в большой мир, довольствоваться плохими породами.

Но, пожалуй, самым ценным опытом, приобретенным мной на втором году обучения, было понимание того, какую значимость представляет Библия и как ею пользоваться. Любить Библию меня научила мисс Натали Лорд, учительница родом из Портленда, штат Мэн. Раньше я никогда не интересовался Библией, но потом научился ценить ее не только как источник духовного утешения, но и как литературное произведение. Уроки, которые я извлек оттуда, так повлияли на меня, что теперь, будучи дома, независимо от того, насколько бываю занят, стараюсь всегда придерживаться правила читать главу из Библии или какую-то ее часть утром перед началом рабочего дня.

Каким бы искусным ни было мое ораторское мастерство, частично я обязан этим мисс Лорд. Заметив мою склонность к произнесению речей, она стала давать мне частные уроки по технике дыхания, интонации и артикуляции. Само по себе умение говорить публично меня никогда не привлекало. На самом деле, я считаю, что нет ничего более пустого и бесполезного, чем абстрактная публичная речь. Но с самого раннего детства я мечтал сделать мир лучше, а затем поделиться своим опытом с другими, для чего мне и нужно было овладеть умением выступать на публике.

Дискуссионные клубы в Хэмптоне были для меня постоянным источником радости. Встречи проходили в субботу вечером, и за всё время учебы в Хэмптоне я не пропустил ни одного собрания. Участвуя в еженедельных дебатах, я также сыграл определенную роль в создании еще одного клуба. После ужина и перед началом вечерних занятий было примерно двадцать минут, которые молодые люди обычно тратили на пустые пересуды. Двадцать учеников, включая меня, объединились в группу, чтобы использовать это время с пользой для прений или состязаний по ораторскому искусству. Мало кому удавалось извлечь столько радости и пользы из столь короткого промежутка времени.

В конце моего второго года обучения в Хэмптоне благодаря деньгам, присланным мне матерью и братом Джоном, а также небольшому подарку от одного из учителей Хэмптона мне представилась возможность поехать на каникулы домой в Молден, Западная Вирджиния. Вернувшись домой, я обнаружил, что солеварни не работают, а угольная шахта не эксплуатируется из-за того, что шахтеры устроили «забастовку». Такое обычно происходило, когда у мужчин было достаточно сбережений, чтобы прожить на них два или три месяца. В ходе забастовки они, разумеется, тратили всё сэкономленное и часто возвращались к работе, погрязнув в долгах, за ту же зарплату. Бывало, работники переходили на другую шахту, понеся значительные убытки. В любом случае мои наблюдения убедили меня в том, что в результате протестов шахтерам становилось только хуже. До начала забастовок в этой части страны я знал рабочих, у которых были значительные накопления в банке, но как только профессиональные подстрекатели взяли ситуацию в свои руки, сбережения даже самых экономных начали таять.

Моя мать и другие члены семьи, конечно же, были очень рады встрече и отметили те положительные изменения, которые произошли со мной за два года отсутствия. Ликование всех классов цветных людей, особенно пожилых, по поводу моего возвращения было очень трогательным. Я был вынужден навестить каждую семью, с каждой из них отобедать и везде рассказать о своей жизни в Хэмптоне. Кроме того, мне пришлось выступить в церкви, воскресной школе и множестве других мест, однако не удалось найти то, что я искал больше всего – работу. Из-за забастовки никаких вакансий не было. Практически весь первый месяц своего отпуска я потратил на поиски занятия, которое позволило бы мне заработать денег на обратный путь в Хэмптон и отложить немного на жизнь после возвращения туда.

Затем я отправился в место, расположенное довольно далеко от дома, чтобы попытаться найти работу там. Но ничего не вышло, и когда я собрался возвращаться, уже наступила ночь. До дома оставалось не больше мили, но я до такой степени вымотался, что был не в состоянии идти дальше и решил переночевать в старой заброшенной хижине. Там меня и разыскал около трех часов ночи мой брат Джон и как можно деликатнее сообщил мне печальную новость о том, что наша любимая матушка скончалась той ночью.

Это был худший день в моей жизни. Последние несколько лет мать болела, но, расставшись с ней накануне, я и представить себе не мог, что больше никогда не увижу ее живой. Кроме того, я всегда хотел быть рядом с ней в ее последний час. Одним из главных стимулов, побуждающих меня учиться в Хэмптоне, была вера в то, что я смогу добиться положения, которое позволит мне сделать жизнь моей матери более комфортной и счастливой. Она всегда мечтала дожить до того момента, когда ее дети получат образование и начнут новую лучшую жизнь.

После смерти матери в нашем маленьком доме воцарилось смятение. Моя сестра Аманда, хотя и старалась как могла, была слишком юной, чтобы взять на себя всю работу по дому, а нанять помощницу по хозяйству отчим не мог. Иногда у нас была горячая еда, а в другие дни нет. Нередко весь наш обед состоял из банки помидоров и нескольких крекеров. Одежду некому было стирать и чинить, и вскоре всё в доме пришло в упадок. Пожалуй, это было самое мрачное время в моей жизни.

Моя благодетельница, миссис Раффнер, о которой я уже упоминал ранее, всегда радушно принимала меня у себя дома и всячески помогала в этот сложный период. До конца лета она поручала мне кое-какую работу, что, вкупе с работой на угольной шахте на некотором расстоянии от дома, позволило заработать немного денег.

Одно время казалось, что придется отказаться от возвращения в Хэмптон, но я так отчаянно хотел вернуться туда, что решил не сдаваться без борьбы. Я очень надеялся купить зимнюю одежду, но, увы, мне это не удалось. У меня было лишь несколько вещей, доставшихся от брата Джона. Несмотря на нехватку денег и одежды, я был вполне счастлив от того, что моих сбережений хватит на обратный путь. Только бы добраться до Хэмптона, а там я стану таким незаменимым уборщиком, что смогу продержаться в Хэмптоне весь учебный год.

За три недели до начала занятий в Хэмптонском институте я был приятно удивлен, получив письмо от моей хорошей подруги мисс Мэри Ф. Маки, заведующей, в котором она просила меня вернуться в Хэмптон за две недели до начала занятий, чтобы помочь ей привести в порядок школу и подготовить всё к началу учебного года. Это была именно та возможность, о которой я мечтал. У меня появился шанс получить кредит у казначея. Я сразу же отправился в Хэмптон.

За эти две недели я получил урок, который не забуду никогда. Мисс Маки принадлежала к одному из старейших и знатнейших родов Севера, и всё же она две недели работала бок о бок со мной, мыла окна, вытирала пыль в комнатах, застилала постели и тому подобное. Она считала, что институт не будет готов к открытию, пока все окна не засияют чистотой, и сама с большим удовольствием помогала мне их мыть. Эту работу она выполняла в Хэмптоне каждый год, по крайней мере, пока я там учился.

В то время мне было трудно понять, как женщина с таким образованием и общественным положением может получать удовольствие от подобного занятия, и всё ради того, чтобы помочь возвыситься презираемой всеми расе. С тех пор меня выводило из терпения любое учебное заведение для чернокожих на Юге, которое не обучало студентов любить труд.

В свой последний год в Хэмптоне я усердно учился каждую свободную от работы минуту и был полон решимости настолько отличиться в своем классе, чтобы мое имя внесли в «почетный список» выступающих на церемонии вручения дипломов. И мне это удалось. Я окончил Хэмптон в июне 1875 года.

За всё время пребывания в Хэмптонском институте я получил, пожалуй, два самых главных преимущества. Во-первых, это общение с великим человеком, генералом С. Ч. Армстронгом, одним из самых редких, сильных и прекрасных людей, которых я когда-либо имел честь знать. Во-вторых, в Хэмптоне я впервые узнал, зачем действительно человеку нужно образование. Прежде чем попасть туда, я разделял довольно распространенное в то время среди моего народа мнение, что образование нужно для того, чтобы вести обеспеченную и легкую жизнь без необходимости заниматься ручным трудом. В Хэмптоне я не только понял, что трудиться не позорно, но и научился любить труд не только за его финансовую ценность, но и сам по себе, ради той независимости и уверенности в своих силах, которую дарит способность делать что-то действительно полезное для людей. Здесь я впервые почувствовал, что значит жить, забывая о себе, и впервые понял, что самые счастливые люди те, кто больше всех делает для счастья и пользы других.

Когда я закончил институт, у меня совершенно не было денег. Вместе с другими студентами из Хэмптона я устроился официантом в летнюю гостиницу в Коннектикуте, правда, чтобы добраться туда, мне пришлось одолжить некоторую сумму. Очень скоро я понял, что совершенно не умею обслуживать столики в гостинице. Старший лакей, однако, считая меня опытным официантом, поручил мне столик, за которым сидели четыре или пять богатых и довольно знатных человека. Моя некомпетентность сразу бросилась им в глаза, и они так сильно ругали меня, что от стыда я просто сбежал, оставив их сидеть без еды. В результате меня разжаловали в подручного. Но я твердо решил обучиться профессии официанта, причем справился с этим за несколько недель, и был восстановлен в прежней должности. Позднее я несколько раз имел удовольствие останавливаться в этой гостинице, где когда-то работал

В конце гостиничного сезона я вернулся в свой бывший дом в Молдене и начал преподавать в местной школе для цветных. Так начался один из самых счастливых периодов моей жизни. Чувствуя, что по-настоящему помогаю жителям родного города жить лучше, я с самого начала знал, что одного книжного образования молодым людям недостаточно. Мой рабочий день начинался в восемь часов утра и, как правило, завершался не ранее десяти вечера. В дополнение к обычной школьной программе мои подопечные учились расчесывать волосы, мыть руки и лицо и быть опрятными. Особое внимание я уделял тому, чтобы они привыкли пользоваться зубной щеткой и принимать ванну. Всю свою педагогическую практику я внимательно следил за ролью зубной щетки и убедился в том, что лишь немногие достижения цивилизации имеют столь важный вес.

В городе было так много юношей и девушек, а также мужчин и женщин, которые должны были работать днем, но страстно желали получить образование, что вскоре я открыл вечернюю школу. С первого дня она была заполнена до отказа, в ней было столько же учеников, сколько и в школе, где я преподавал днем. Я был искренне тронут усердием старшего поколения – людей, которым нередко было за пятьдесят лет.

Моя работа не ограничивалась дневной и вечерней школами. Я создал небольшой читальный зал и основал дискуссионный клуб. По воскресеньям я преподавал в двух воскресных школах – в той, что находилась в городе Молден, – вечером, а в другой, расположенной в трех милях, – утром. Помимо этого я давал частные уроки нескольким молодым людям, готовя их к поступлению в Хэмптонский институт. Независимо от оплаты и даже не задумываясь о ней, я учил всему любого, кто хотел чему-то у меня научиться, и был безмерно счастлив оттого, что могу приносить людям пользу. Тем не менее я получал небольшое жалование из государственного фонда за свою работу учителем в государственной школе.

Пока я учился в Хэмптоне, мой старший брат Джон не только помогал мне всем, чем только мог, но и всё время работал на угольных шахтах, чтобы содержать семью. Он добровольно пренебрег собственным образованием, чтобы помочь мне. Теперь настал мой черед вернуть долг и подготовить брата к поступлению в Хэмптон, а также накопить деньги на его содержание там. Обе эти цели были достигнуты. Через три года мой брат окончил Хэмптонский институт и сейчас занимает важную должность директора Управления промышленности в Таскиги. Когда он вернулся, мы объединили свои усилия и сбережения, чтобы отправить в Хэмптон нашего приемного брата Джеймса. Нам это удалось, и теперь он почтмейстер в Институте Таскиги. Что касается 1877 года, моего второго года преподавания в Молдене, то он мало чем отличался от первого.

Именно в то время, когда я жил Молдене, организация, известная как «Ку-клукс-клан»*, стала очень популярной. «Ку-клукс-клан» – это люди, которые объединились в банды, чтобы ограничивать гражданские свободы чернокожих и в первую очередь не позволять им оказывать какое-либо влияние на политику. Они чем-то напоминали «патрульных», о которых я много слышал в детстве во времена рабства. «Патрульные» – это группы белых мужчин, обычно молодых, главной целью которых был контроль за поведением рабов по ночам, они следили за тем, чтобы рабы не перебирались с одной плантации на другую без пропусков, и не позволяли им проводить собрания без разрешения или без присутствия на них по крайней мере одного белого.

Как и «патрульные», «Ку-клукс-клан» действовал преимущественно ночью. Но его методы были куда более жестокими. Основной целью членов «Ку-клукс-клана» было подавление волеизъявления чернокожих, но этим они не ограничивались, поскольку также сжигали школы, церкви и заставляли страдать многих невинных людей. В этот период погибло много цветных.

Будучи молодым человеком, я был шокирован действиями этих незаконных банд. Я видел, как в Молдене произошло одно открытое столкновение между цветными и белыми людьми. С каждой стороны в конфликте участвовало по меньшей мере сто человек, многие были серьезно ранены, в том числе генерал Льюис Раффнер, муж моей подруги миссис Виолы Раффнер. Генерал пытался заступиться за цветных людей, за что был сбит с ног и тяжело ранен, да так, что до конца жизни не смог полностью оправиться. Когда я наблюдал за противостоянием двух рас, мне казалось, что нашему народу больше не на что надеяться в этой стране. Период «Ку-клукс-клана» был, на мой взгляд, самой темной страницей в истории Реконструкции*.

Я сослался на этот мрачный период в истории Юга исключительно ради того, чтобы привлечь внимание к значительным переменам, которые произошли в жизни чернокожих со времен «Ку-клукс-клана». На сегодняшний день на Юге таких банд нет, и тот факт, что они когда-то существовали, почти забыт обеими расами. Сейчас почти нигде нет места, где общественное мнение могло бы допустить существование подобных организаций.

Глава V. Период Реконструкции

Полагаю, периодом Реконструкции можно назвать годы с 1867 по 1878. В это время я был студентом в Хэмптоне и учителем в Западной Вирджинии. В течение всего периода Реконструкции две идеи неизменно будоражили умы чернокожих, или, по крайней мере, умы значительной части этой расы. Первая – увлечение греческим и латинским языками, вторая – желание поступить на государственную службу.

Нельзя рассчитывать на то, что народ, который поколениями жил в рабстве, а до этого – в беспросветной тьме язычества, сможет сразу сформировать правильное представление о том, в чем заключается смысл образования. Во всех частях Юга в период Реконструкции и днем и ночью школы были переполнены людьми всех возрастов и социальных статусов, вплоть до шестидесяти– или даже семидесятилетних стариков. Такая жажда знаний, безусловно, отрадна и похвальна. Но, увы, слишком многие считали, что стоит человеку получить хоть какое-то образование, и он каким-то необъяснимым образом мгновенно избавится от всех жизненных невзгод и уж точно сможет обойтись без ручного труда. Также бытовало мнение, что знание греческого и латинского языков, каким бы незначительным оно ни было, сделает человека высшим существом, практически сверхъестественным созданием. Да и сам я, впервые встретив чернокожего, который что-то знал об иностранных языках, страшно ему завидовал.

Как и следовало ожидать, большинство наших людей, получивших какое-то образование, стали учителями или проповедниками. Хотя среди представителей этих двух классов было много способных, добросовестных, благочестивых мужчин и женщин значительную их долю тем не менее составляли те, для кого преподавание или проповедование было легким способом заработать на жизнь. Многие из тех, кто стал учителем, с трудом могли написать свое имя. Я помню, как в нашей округе появился один такой человек, подыскивающий школу, где мог бы преподавать. Его спросили, какую форму имеет Земля и что он будет рассказывать по этому поводу детям. Он пояснил, что готов учить, что Земля либо плоская, либо круглая, в зависимости от предпочтений большинства его покровителей.

Священнослужитель – еще одна профессия, которая пострадала больше всего – и продолжает страдать, хотя и был достигнут значительный прогресс – от рук не только невежественных, но и зачастую аморальных людей, которые утверждали, что они «призваны проповедовать». В первое время после освобождения почти каждый цветной человек, который начал учиться читать, ощущал «призыв проповедовать». В Западной Вирджинии, где я жил, это процесс был весьма примечательным зрелищем. Обычно «призыв» случался в церкви. Сидит себе человек на скамье и вдруг, словно подкошенный, падает на пол и безмолвно и неподвижно лежит там часами. И сразу же по всей округе разносилась весть о том, что этот человек был «призван». Если он был склонен сопротивляться этому призыву, то припадок повторялся два или три раза. Но в конце концов человек всегда уступал ему. Хотя я очень хотел получить образование, должен признать, что в юности я очень боялся, что, когда научусь хорошо читать и писать, у меня тоже случится такой припадок, но по какой-то причине я так и не был призван.

Если прибавить к числу совершенно невежественных людей, которые проповедовали или «наставляли», тех, кто обладал неким подобием образования, то сразу становится ясно, что проповедников было хоть отбавляй. Не так давно я знал одну церковь, где на двести человек прихожан было целых восемнадцать проповедников. Но повторяю, что во многих общинах на Юге ситуация с пастырством улучшается, и я верю, что за следующие двадцать-тридцать лет бóльшая часть недостойных священников исчезнет. Я с радостью отмечаю, что «призывы» проповедовать сейчас случаются куда реже, чем раньше, а людей, чувствующих в себе призвание работать на производстве, становится всё больше. Повышение квалификации учителей еще более заметно, чем в случае со священниками.

На протяжении всего периода Реконструкции наш народ по всему Югу во всем полагался на Федеральное правительство, как ребенок полагается на свою мать. И они имели на то все основания. Ведь именно центральное правительство дало ему свободу, а вся страна более двух столетий обогащалась за счет труда чернокожих. Еще в юности и позже в зрелости у меня было ощущение, что центральное правительство совершило непростительную ошибку, не предусмотрев сразу после освобождения чернокожих каких-то мер по предоставлению нашему народу общего образования в дополнение к тому, что могли сделать штаты, чтобы чернокожие имели хоть какое-то представление о том, как пользоваться недавно обретенными гражданскими правами.

Легко найти виновных и говорить о том, что можно было бы сделать иначе, но не исключено, что, учитывая все сложившиеся обстоятельства, те, кто отвечал за ведение дел, поступили единственно возможным на тот момент образом. Как бы то ни было, оглядываясь сейчас назад на весь период нашей свободы, я не могу избавиться от ощущения, что разумнее было бы привести в действие некий план, в соответствии с которым обязательным критерием для реализации избирательных прав стал бы образовательный или имущественный ценз, или и тот и другой, при условии, что это требование в равной степени предъявлялось бы как к белым, так и к черным.

Несмотря на то, что в период Реконструкции я был совсем юным, я понимал, что совершаются ошибки, и что всё не сможет долго оставаться как прежде, осознавая, что политика Реконструкции, по крайней мере в отношении моей расы, в значительной степени строилась на ложных основаниях и была искусственной и вынужденной. У меня часто создавалось впечатление, что невежеством моего народа злоупотребляют, используя его как инструмент, с помощью которого белые приходили к власти, и что на Севере были люди, которые нарочно назначали чернокожих на более высокие должности, чем белых, чтобы досадить последним. Я понимал, что в итоге пострадают от этого именно чернокожие. К тому же увлечение политикой отвлекло внимание нашего народа от более насущных дел – овладения ремеслом на ближайших от дома производствах и приобретения имущества.

Искушение участвовать в политической жизни было так велико, что однажды я чуть сам ему не поддался, но меня удержало от этого чувство, что я принесу больше пользы своему народу, развив свои руки, ум и сердце. Мне доводилось видеть чернокожих мужчин, которые, будучи членами законодательных органов штатов и окружными офицерами, порой не умели ни читать, ни писать, и чья нравственность была еще ниже, чем грамотность. Не так давно, проходя по улицам одного из городов на Юге, я услышал, как какие-то каменщики кричали с крыши двухэтажного кирпичного здания, где они работали, чтобы «губернатор поторопился и принес еще кирпичей». Несколько раз я слышал команду: «Шевелись, губернатор!» «Живее, губернатор!» Мне стало так любопытно, что я поинтересовался, кто такой «губернатор», и оказалось, что губернатором они зовут чернокожего, который в свое время занимал пост вице-губернатора своего штата.

Но это совсем не значит, что все цветные люди, которые занимали посты во время Реконструкции, были недостойны своих должностей. Некоторые из них, такие как покойный сенатор Б. К. Брюс*, губернатор Пинчбек* и многие другие, были сильными, честными и полезными людьми. Как и не все представители этого класса были «саквояжниками»* и подлецами. Среди них были и люди высоких моральных принципов, приносящие пользу обществу, например бывший губернатор штата Джорджия Р. Б. Буллок*.

Неудивительно, что чернокожие, в массе своей не имевшие образования и какого-либо опыта работы в правительстве, совершили много грубых ошибок, то же самое произошло бы и с любым другим народом, окажись он в схожих обстоятельствах. У многих белых южан сложилось мнение, что если сейчас наделить чернокожих политическими правами, то ошибки периода Реконструкции повторятся. Я не думаю, что это произойдет, поскольку за тридцать пять лет чернокожие стали гораздо сильнее и мудрее и быстро поняли, что им невыгодно настраивать против себя своих белых соседей. Всё больше убеждаюсь в том, что политическая сторона проблемы чернокожих решится, только когда в каждом штате закон об избирательном праве будет применяться честно и беспристрастно в отношении обеих рас, без какой-либо возможности его обойти. Любой другой курс, в чем меня убеждает ежедневное наблюдение за жизнью Юга, будет несправедливым как по отношению к чернокожим, так и к белым и недобросовестным по отношению к остальным штатам. Это грех, за который нам, как и за рабство, однажды придется ответить.

Проработав в школе Молдена и успешно подготовив нескольких молодых мужчин и женщин, помимо двух моих братьев, к поступлению в Хэмптонский институт, осенью 1878 года я решил на несколько месяцев поехать на учебу в Вашингтон, округ Колумбия. Я пробыл там восемь месяцев, извлек большую пользу из пройденного мной курса обучения и познакомился с несколькими достойными людьми. В школе, которую я посещал, производственного обучения не было, и у меня была возможность сравнить влияние ученого заведения без трудового воспитания, с таким, как Хэмптонский институт, где производству уделяется много внимания. В Вашингтоне ученики были богаче, одеты по последней моде и порой обладали более блестящим умом. Согласно заведенному в Хэмптоне порядку, руководство школы отвечало за поиск спонсора для оплаты обучения, но все расходы на пансион, книги, одежду и жилье ученики должны были покрывать сами либо полностью за счет работы, либо частично трудом и частично наличными деньгами. В учебном заведении, где я тогда находился, большинство студентов жили за чужой счет. В Хэмптоне студенты постоянно работали на производстве, чтобы обеспечивать себя, и этот труд имел огромное значение для формирования характера. В Вашингтоне ученики были гораздо менее самостоятельными, и, на мой взгляд, их куда больше заботил внешний вид. Одним словом, создавалось впечатление, что в основе такого образования нет такого прочного фундамента, как в Хэмптоне. Закончив учебу, они лучше знали латынь и греческий но меньше знали о реальных условиях жизни, с которыми им придется столкнуться у себя дома. Прожив несколько лет в комфортной обстановке, они не стремились, как студенты Хэмптона, уезжать в сельские районы Юга, где было мало удобств, чтобы работать на благо своего народа, гораздо охотнее они устраивались официантами в гостиницы или проводниками в спальные вагоны поездов.

Когда я учился в Вашингтоне, город был переполнен цветными людьми, многие из которых недавно приехали с Юга. Большинство из них прибыли в Вашингтон в расчете на легкую и безбедную жизнь. Одни уже нашли себе местечко на государственной службе, другие надеялись занять федеральные посты. Некоторые из цветных мужчин, обладавшие блестящим умом и сильным характером, в то время были членами Палаты Представителей*, а достопочтенный Б. К. Брюс – сенатором. Понятно, что такие перспективы влекли в Вашингтон чернокожих. К тому же они знали, что в округе Колумбия они всегда находятся под защитой закона, да и государственные школы для цветных в Вашингтоне были лучше, чем в других местах. В то время я внимательно и с большим интересом наблюдал за тем, как наши люди живут в Вашингтоне. Хотя среди них было много дельных, достойных граждан, но всё же большинству было свойственно вопиющее легкомыслие, которое сильно меня тревожило. Молодые цветные мужчины, которые зарабатывали не больше четырех долларов в неделю, могли легко спустить два доллара за раз, чтобы прокатиться в коляске с откидным верхом в воскресенье по Пенсильвания-Авеню и пустить пыль в глаза, притворившись богачами. Я встречал и других молодых людей, которые ежемесячно получали жалование в семьдесят пять, а то и сто долларов от правительства и при этом в конце каждого месяца умудрялись влезть в долги. Люди, которые всего несколько месяцев назад были членами Конгресса, вдруг оказывались безработными нищими. Подавляющее их большинство уповало на правительство во всех мыслимых отношениях, вместо того чтобы добиваться высокого положения в обществе самостоятельно, люди хотели, чтобы федеральные чиновники всё сделали за них. Часто и тогда, и позже я мечтал обладать волшебной силой, чтобы перенести бóльшую часть этих людей в сельские районы, на лоно природы и поставить на твердую почву, на незыблемый и никогда не вводящий в заблуждение фундамент матери-природы, где нет обмана и откуда вышли все достигшие успеха народы, и пусть поначалу их путь будет труден и долог, но он будет настоящим и в итоге приведет их к намеченной цели.

В Вашингтоне я видел девушек, чьи матери были прачками и своих дочерей в детстве обучили как могли этому ремеслу. Потом эти девушки поступили в государственные школы и, отучившись там шесть-восемь лет, стали требовать дорогие платья, шляпки и туфли, одним словом, приобрели потребности, удовлетворить которые они были не в силах. При этом за время учебы они забыли ремесло своих матерей. В результате девушки часто сворачивали с пути истинного. Было бы гораздо мудрее наряду с книжным образованием, а я поддерживаю любое воспитание ума и характера, научить этих девушек новейшим и лучшим методам стирки или иному ремеслу.

Глава VI. Черная и красная расы

В то время, когда я жил в Вашингтоне, в Западной Вирджинии бурно обсуждался вопрос о переносе столицы штата из Уилинга в какой-то другой центральный населенный пункт. В результате законодательное собрание штата определило три города, из которых граждане штата голосованием должны были выбрать тот, где будет располагаться штаб-квартира правительства. Среди этих городов был Чарльстон, расположенный всего в пяти милях от Молдена, моего родного города. В конце учебного года я был приятно удивлен, получив от комитета из трех белых людей в Чарльстоне приглашение объехать штат, агитируя людей голосовать за Чарльстон. Я принял это приглашение и почти три месяца выступал в различных частях Вирджинии. Чарльстон одержал победу и до сих пор остается резиденцией правительства.

В ходе этой кампании я приобрел славу оратора, и меня всеми силами пытались вовлечь в политическую жизнь, но я отказался, полагая, что иным способом смогу принести больше пользы своему народу. Даже тогда у меня было сильное ощущение, что больше всего чернокожие нуждаются в базовом образовании, производстве и собственности, и мне казалось, что у них есть гораздо больше шансов преуспеть в этом, чем в политической карьере. Что касается лично меня, то у меня были основания полагать, что я смогу добиться успеха на политическом поприще, но это было бы лишь удовлетворение моего честолюбия, расплатой за которое станет то, что я не смогу помочь заложить прочный фундамент для дальнейшего развития народа.

В то время большинство молодых людей, учившихся в школе или колледже, делали это с явным прицелом на то, чтобы стать великими юристами или конгрессменами, а женщины мечтали преподавать музыку, но даже в тот ранний период моей жизни меня не оставляла мысль, что для того, чтобы они смогли стать успешными юристами, конгрессменами и учителями музыки, их нужно к этому подготовить.

Ситуация была во многом похожа на ту, в которой оказался один чернокожий старик, желающий научиться играть на гитаре во времена рабства. Он хотел взять уроки и попросил одного из своих молодых хозяев научить его, но молодой человек, не особо веря в способность раба овладеть инструментом в столь преклонном возрасте, попытался отговорить его от этого, сказав ему: «Дядя Джейк, я дам тебе уроки игры на гитаре, но возьму с тебя три доллара за первый урок, два доллара за второй и один доллар за третий. А за последний урок я возьму с тебя всего двадцать пять центов». Старик ответил: «Хорошо, хозяин, я согласен на ваши условия, но хочу, чтобы сначала вы дали мне последний урок!»

Вскоре после завершения моей работы, связанной с переносом столицы, я получил письмо, которое доставило мне огромную радость и приятно удивило. Генерал Армстронг приглашал меня приехать в Хэмптон к следующей церемонии вручения дипломов, чтобы произнести так называемое «обращение к выпускникам». О такой чести я и мечтать не смел. Я тщательно подготовил лучшую речь, на которую был способен. Темой своего выступления я выбрал следующее: «Сила, которая побеждает».

Отправляясь в Хэмптон, чтобы выступить с этой речью, я в основном двигался по тому же самому маршруту, что и шесть лет назад, когда я впервые решил поступить в институт, только теперь на всём его протяжении была железная дорога и я мог проехать весь путь на поезде. Я постоянно сравнивал его со своим первым путешествием. Думаю, не будет преувеличением сказать, что жизнь и чаяния человека редко столь разительно меняются за пять лет.

В Хэмптоне учителя и студенты очень радушно меня встретили. Я обнаружил, что за время моего отсутствия Хэмптонский институт с каждым годом становился все ближе к реальным нуждам и условиям жизни нашего народа, производственное и академическое обучение значительно улучшилось. Программа школы разрабатывалась не по образцу какого-либо другого существовавшего тогда учебного заведения, все улучшения осуществлялись под чутким руководством генерала Армстронга исключительно ради удовлетворения существовавших на тот момент потребностей цветного населения. Мне кажется, что слишком часто, занимаясь миссионерской и просветительской работой среди слаборазвитых народов, люди поддаются искушению учить их по образовательному шаблону, созданному более века назад, или копировать то, что делается в данный момент в других общинах за тысячу миль от того места, где они работают, не учитывая при этом индивидуальные особенности своих подопечных или поставленной цели. В Хэмптонском институте всё было иначе.

Моя речь на церемонии вручения дипломов, похоже, понравилась всем, и о ней было сказано много добрых и ободряющих слов. Вскоре после моего возвращения домой в Западную Вирджинию, где я планировал продолжить преподавание, я снова с удивлением получил письмо от генерала Армстронга, в котором он просил меня вернуться в Хэмптон в качестве преподавателя, а также для продолжения моей учебы. Это было летом 1879 года. Вскоре после того, как я начал свою преподавательскую карьеру в Западной Вирджинии, я выбрал четырех самых многообещающих учеников, помимо двух своих братьев, о которых я уже упоминал, и уделил особое внимание их подготовке в надежде отправить их в Хэмптон. И они действительно туда поступили, и всех их учителя сочли настолько хорошо подготовленными, что зачислили сразу в продвинутые классы. Это, по-видимому, и стало причиной, по которой меня пригласили преподавать в Хэмптонском институте. Один из тех молодых людей, которых я подготовил к поступлению в Хэмптон, – доктор Сэмюэл Э. Кортни*, теперь он успешный врач в Бостоне и член школьного совета этого города.

Примерно в это же время генерал Армстронг впервые проводил эксперимент по обучению в Хэмптоне индейцев. Мало кто тогда верил, что индейцы способны получить образование и воспользоваться им. Генерал Армстронг был полон решимости проводить этот эксперимент систематически и в больших масштабах. Он привел из резерваций в западных штатах более ста диких и по большей части совершенно невежественных молодых людей. Особая работа, которую генерал хотел мне поручить, заключалась в том, чтобы я стал своего рода «наставником» для индейских юношей и девушек, то есть я должен был жить с ними в одном корпусе и отвечать за их дисциплину, одежду, порядок в комнатах и тому подобное. Предложение было очень заманчивым, но я так полюбил свою работу в Западной Вирджинии, что не хотел ее бросать. Тем не менее я заставил себя сделать это. Отказаться от службы, которую мне предлагал генерал Армстронг, для меня было немыслимо.

Прибыв в Хэмптон, я поселился в корпусе, где проживало семьдесят пять индейских юношей и девушек. Я был единственным человеком в здании, не принадлежавшим к их расе. Поначалу я сильно сомневался в том, что смогу преуспеть. Я знал, что среднестатистический индеец считал себя выше белого человека, не говоря уже о чернокожем, во многом потому, что чернокожие смирились с положением рабов – чего индеец не сделал бы никогда. Во времена рабства индейцы сами владели большим количеством рабов в своих резервациях. Помимо этого, существовало распространенное мнение, что попытка обучить и цивилизовать краснокожих в Хэмптоне обречена на провал. Я очень осторожно приступил к делу, осознавая лежащую на мне огромную ответственность. Как бы то ни было, я верил в успех. Потребовалось совсем немного времени, чтобы индейцы начали полностью мне доверять, и даже более того, мне удалось завоевать их любовь и уважение. Я убедился, что они почти ничем не отличаются от других людей – при добром отношении покладисты, при дурном – упрямы. Они всячески старались мне угодить, сделать мою жизнь более счастливой и комфортной. Думаю, сложнее всего им было смириться с необходимостью подстричь свои длинные волосы, прекратить носить одеяла и бросить курить, но дело в том, что ни один белый американец никогда не будет считать представителя другой расы цивилизованным, пока он не начнет носить одежду белого человека, есть пищу белого человека, не заговорит на языке белого человека и не будет исповедовать религию белого человека.

Если не принимать во внимание сложностей, возникающих при изучении индейцами английского языка, я не заметил особой разницы между ними и чернокожими при освоении наук и ремесел. Я с неизменной радостью наблюдал за тем, как чернокожие всячески старались помогать индейцам. Правда, были и те, кто считал, что индейцев не следует принимать в Хэмптон, но они были в меньшинстве. Всякий раз, когда их просили об этом, чернокожие ученики охотно соглашались жить в одной комнате с индейцами, чтобы те скорее освоили английский язык и цивилизованные манеры.

Я часто задавался вопросом, найдется ли в этой стране учебное заведение для белых, чьи студенты столь радушно приняли бы в свои ряды более ста представителей другой расы, как чернокожие ученики Хэмптона приняли краснокожих. Мне часто хотелось сказать белым, что они поднимаются выше пропорционально тому, как они помогают возвыситься другим, и чем неблагополучнее раса, чем ниже уровень ее развития, тем выше поднимается человек, оказывающий ей помощь.

Это напомнило мне разговор, который однажды состоялся у меня с достопочтенным Фредериком Дугласом*. В свое время мистер Дуглас путешествовал по штату Пенсильвания и был вынужден из-за своего цвета кожи ехать в багажном вагоне, несмотря на то, что он заплатил за свой проезд ту же цену, что и другие пассажиры. Когда несколько белых пассажиров вошли в багажный вагон, чтобы утешить мистера Дугласа, один из них сказал ему: «Мне очень жаль, мистер Дуглас, что вас унизили подобным образом». Мистер Дуглас поднялся с ящика, на котором сидел, и, выпрямившись во весь рост, ответил: «Они не могут унизить Фредерика Дугласа. Никто не сможет унизить мою душу. Подобное обращение унижает не меня, а тех, кто так поступает со мной».

В одной части страны, где закон предусматривает разделение по расовому признаку в поездах, я в свое время был свидетелем довольно забавного случая, который показал, как сложно порой понять, где начинается черный и заканчивается белый.

Был один человек, который в своей общине считался черным, но при этом цвет его кожи был настолько светлым, что даже эксперту пришлось бы потрудиться, чтобы причислить его к чернокожим. Этот человек ехал в той части поезда, которая предназначалась для цветных пассажиров. Когда к нему подошел проводник, было видно, что он в замешательстве. С одной стороны, если человек был чернокожим, то проводнику не следовало отправлять его в вагон для белых; с другой, если он был белым, проводник не хотел оскорблять его, спрашивая, не является ли он чернокожим. Служащий внимательно осмотрел его, изучив волосы, глаза, нос и руки, но всё равно казался озадаченным. Наконец, чтобы устранить сомнения, он наклонился и взглянул на ноги пассажира. Когда я увидел, что проводник разглядывает ноги этого человека, я сказал себе: «Теперь всё станет ясно». Так оно и вышло. Проводник быстро определил, что этот пассажир – чернокожий, и позволил ему остаться на своем месте. Я поздравил себя с тем, что моя раса, к счастью, не потеряла одного из своих представителей.

Мой опыт показывает, что лучший способ распознать истинного джентльмена – понаблюдать за тем, как он относится к представителям менее удачливой расы, чем его собственная. Наглядный тому пример – поведение джентльмена-южанина старой закалки по отношению к его бывшим рабам или их потомкам.

Примером того, что я имею в виду, может служить история о Джордже Вашингтоне, который, встретив однажды на дороге цветного человека, вежливо приподнявшего шляпу, сделал то же самое. Некоторые из его белых друзей, которые стали свидетелями этого инцидента, критиковали Вашингтона за этот поступок. В ответ Джордж Вашингтон сказал: «Неужели вы думаете, что я позволю бедному, невежественному цветному человеку быть более учтивым, чем я?»

Будучи наставником индейцев в Хэмптоне, я на собственном опыте пару раз испытал действие кастовой системы в Америке. Один индейский мальчик заболел, и я должен был отвезти его в Вашингтон и доставить к министру внутренних дел, чтобы получить документ, разрешающий ему вернуться в свою западную резервацию. Тогда я был довольно несведущ в том, как устроен мир. Во время путешествия в Вашингтон на пароходе, когда позвонили к обеду, я специально ждал и не входил в столовую до тех пор, пока большинство пассажиров не закончило свою трапезу, и только тогда отправился со своим подопечным в столовую. Стюард вежливо сообщил мне, что индейца они обслужить могут, а меня – нет. Я так и не смог понять, как ему удалось различить оттенки кожи, на мой взгляд, мы с индейцем были приблизительно одного цвета. Стюард, однако, видимо, был экспертом по этой части. То же самое произошло и в той гостинице в Вашингтоне, которую мне и моему протеже рекомендовал директор Хэмптона: индейца приняли охотно, а меня – нет.

Позднее я столкнулся с еще одним примером подобного отношения. Я оказался в городе, где общественное волнение и негодование было настолько бурным, что дело могло закончиться линчеванием – и всё из-за того, что в местной гостинице остановился чернокожий. После выяснения обстоятельств оказалось, что этот человек родом из Марокко и, путешествуя по Америке, он говорил на английском языке. Как только стало известно, что он не американец, от негодования не осталось и следа, а человек, не по злому умыслу ставший причиной волнений, счел более благоразумным впредь по-английски не говорить.

После года, проведенного с индейцами, для меня в Хэмптоне нашлась еще одна работа, которая, как мне кажется, когда я сейчас оглядываюсь назад, была ниспослана самим провидением, чтобы помочь мне поготовиться работе в Таскиги впоследствии. Генерал Армстронг выяснил, что есть довольно много молодых цветных мужчин и женщин, которые искренне желают получить образование, но не могут поступить в Хэмптонский Институт, поскольку они слишком бедны и не в состоянии оплатить даже часть расходов на пансион или обеспечить себя книгами. Он задумал открыть при институте вечернюю школу, в которую будут принимать лишь ограниченное количество наиболее перспективных из этих молодых мужчин и женщин, при условии, что десять часов в день они будут работать и лишь два часа вечером учиться. Плата за их труд немного превышала стоимость пансиона. Бóльшая часть их заработка удерживалась в школьной казне в качестве фонда, который впоследствии будет использоваться для оплаты их обучения в дневной школе, куда они перейдут после двух лет посещения вечерней. Таким образом они приобретали некоторые знания и заодно обучались ремеслу или профессии в дополнение к другим преимуществам, которые Хэмптон дает своим ученикам.

Генерал Армстронг попросил меня стать заведующим вечерней школой, и я согласился. Когда школа только открылась, в классе было около двенадцати сильных и серьезных учеников и учениц. Днем мужчины в основном работали на школьной лесопилке, а женщины – в прачечной. И у тех, и у других работа была не из легких, но за всю мою карьеру ученики не радовали меня так, как эти. Они прекрасно учились и усердно трудились. Они так тянулись к знаниям, что даже после звона вечернего колокола, призывающего их к отбою, они нередко просили меня продолжить урок.

Эти студенты так добросовестно выполняли свою тяжелую работу днем и так усердно учились вечером, что я прозвал их «Класс Неустрашимых», это прозвище прижилось и вскоре стало известным на весь институт. Я стал выдавать сертификаты отличившимся в вечерней школе ученикам. В них было написано нечто подобное:

«Настоящим удостоверяю, что Джеймс Смит является учеником “Класса Неустрашимых” Хэмптонского института и имеет безупречную репутацию».

Студенты высоко ценили эти сертификаты, что значительно повысило популярность вечерней школы. Через несколько недель у меня уже было двадцать пять учеников и учениц. С тех пор я следил за тем, как сложилась жизнь многих из этих двадцати пяти мужчин и женщин, и сейчас они занимают весомые и полезные должности по всему Югу. Вечерняя школа Хэмптона, которая начиналась всего с двенадцати студентов, сейчас насчитывает от трехсот до четырехсот учащихся и является одним из основополагающих и наиболее важных отделений этого учебного заведения.

Букер Т. Вашингтон

Глава VII. Начало работы в Таскиги

В то время, когда я отвечал за индейцев и вечернюю школу, я и сам проходил обучение под руководством преподавателей Хэмптона. Одним из моих учителей был преподобный доктор Х. Б. Фрисселл*, нынешний директор Хэмптонского института, преемник генерала Армстронга.

В мае 1881 года, через год после открытия вечерней школы, совершенно неожиданным образом мне представилась возможность начать дело всей своей жизни. Однажды вечером в часовне, после молитвы, генерал Армстронг упомянул о том, что получил письмо от неких джентльменов из Алабамы с просьбой порекомендовать человека, который мог бы взять на себя руководство тем, что должно было стать педагогической школой для цветных в маленьком городке Таскиги. Эти господа, видимо, не рассчитывали на то, что для этой должности найдется подходящий чернокожий кандидат, и ожидали, что генерал порекомендует белого. На следующий день генерал Армстронг попросил меня зайти к нему в кабинет и, к моему большому удивлению, спросил, не хочу ли я взяться за это дело. Я ответил ему, что готов попытаться. Тогда он написал людям, обратившимся к нему за информацией, что ни одного подходящего белого человека у него на примете нет, но, если они согласны нанять чернокожего, он может рекомендовать меня.

Ответа не было несколько дней. Некоторое время спустя, в воскресенье вечером во время церковной службы, генералу вручили телеграмму. По окончании службы он зачитал ее вслух всей школе. По сути, ее содержание сводилось к следующему: «Букер Т. Вашингтон нам подходит. Присылайте его немедленно».

Студенты и преподаватели были очень рады и от всей души меня поздравляли. Я сразу же начал готовиться к отъезду в Таскиги. По пути я заехал домой в Западную Вирджинию, где пробыл несколько дней, после чего отправился в Таскиги. Оказалось, что это маленький городок с населением около двух тысяч жителей, почти половина из которых – чернокожие. Город находился в так называемом «черном поясе» Юга. В той области, где расположен Таскиги, чернокожих было больше, чем белых, в соотношении три к одному. В некоторых прилегающих и близлежащих районах этот показатель был ближе к шести чернокожим на одного белого.

Меня часто просили дать определение термину «черный пояс». Насколько мне известно, сначала это слово использовалось для обозначения части страны, которая отличалась особым цветом почвы. Территория, обладающая столь жирной, черной и, естественно, плодородной почвой, была, разумеется, именно той частью Юга, где рабский труд мог принести наибольшую прибыль, и поэтому туда привозили больше всего рабов. Позднее, и особенно после войны, этот термин, по-видимому, стал использоваться исключительно в политическом смысле, то есть для обозначения областей, где чернокожих было больше, чем белых.

Отправляясь в Таскиги, я ожидал увидеть там не только здание, но и весь необходимый мне для преподавания инвентарь. К моему разочарованию, ничего подобного я там не нашел. Зато там было то, чего не может обеспечить ни одно дорогостоящее здание и оборудование – сотни людей, искренне жаждущих знаний.

Таскиги казался идеальным местом для основания школы. Он находился в сердце района, густо населенного чернокожими, и был довольно уединенным, находясь на боковой ветви железной дороги, в пяти милях от главной железнодорожной линии. Во времена рабства и позднее городок был образовательным центром для белых, что являлось дополнительным преимуществом, поскольку местное белое население обладало гораздо более высоким уровнем культуры и образования, чем во многих других местах. А чернокожие хотя и были невежественными, но, как правило, не были испорчены и не ослабляли свое тело пороками, как низшие слои общества в больших городах. В целом отношения между двумя расами казались мне доброжелательными. Так, например, самым большим и, кажется, единственным в то время галантерейным магазином в городе владели и совместно управляли цветной и белый человек. Эти равноправные партнерские отношения продолжалось до самой смерти белого совладельца.

Я выяснил, что примерно за год до моего приезда в Таскиги некоторые из цветных людей, которые слышали о том, что в Хэмптоне ведется просветительская работа, через своих представителей обратились в законодательное собрание штата с просьбой выделить небольшую сумму на открытие педагогической школы в Таскиги. Эту просьбу законодательное собрание штата выполнило, предоставив годовые ассигнования в размере двух тысяч долларов. Однако вскоре я узнал, что эти деньги должны были идти только на жалование учителям, покупка земли или учебных пособий не предусматривалась. Задача, стоявшая передо мной, не внушала оптимизма. Мне предстояло, как детям Израиля, делать кирпичи без соломы*. Цветные были очень рады перспективе открытия школы и постоянно предлагали мне свои услуги, чтобы она поскорее заработала.

Моей первой задачей было найти подходящее место для школы. Тщательно осмотрев весь город, я выбрал полуразрушенную лачугу рядом с методистской церковью для цветных, саму церковь я тоже планировал использовать как актовый зал. Состояние как церкви, так и лачуги было плачевным. Я помню, что в первые месяцы моего преподавания в этом здании всякий раз, когда шел дождь, один из старших учеников любезно оставлял свои занятия и держал надо мной зонт, пока я слушал, как другие отвечают урок. Моей домовладелице тоже не раз приходилось держать надо мной зонт, пока я завтракал.

В то время, когда я прибыл в Алабаму, чернокожие проявляли большой интерес к политике и очень хотели, чтобы я в этом отношении был с ними заодно. Чужакам они не слишком доверяли. Помню, как один человек, которому остальные, видимо, поручили выведать мои политические взгляды, несколько раз приходил ко мне и со всей серьезностью заявлял: «Мы хотим, чтобы вы голосовали, как мы. Пусть мы и не умеем читать газеты, но, кому отдать голоса, точно знаем и хотим, чтобы вы голосовали так же». Он добавил: «Мы следим за белыми, глаз с них не спускаем, покуда не выведаем, кого они задумали избирать, а затем голосуем наоборот. Тогда мы точно знаем, что поступили правильно».

Однако я с радостью хочу отметить, что в настоящее время обычай голосовать назло белому человеку только потому, что он белый, практически исчез, и наш народ учится выбирать, руководствуясь собственными взглядами и учитывая интересы обеих рас.

Я приехал в Таскиги, как я уже говорил, в начале июня 1881 года. Весь первый месяц я искал помещение для школы и ездил по Алабаме, изучая реальную жизнь людей, особенно в судебных округах, и рассказывая о школе представителям того класса, который я хотел бы в ней видеть. В основном я путешествовал по проселочным дорогам на телеге или повозке, запряженной мулом, ел и спал вместе с людьми в их маленьких хижинах, видел их фермы, школы и церкви. Поскольку в большинстве случаев о моем приезде не было известно заранее, я имел возможность увидеть реальную, повседневную жизнь людей.

В районах плантаций я обнаружил, что, как правило, вся семья спала в одной комнате, причем помимо ближайших родственников в той же комнате порой спали также дальние родственники, а иногда и вовсе чужие люди. Мне не раз приходилось выходить из дома, чтобы приготовиться ко сну, или ждать, пока все улягутся спать. Обычно мне устраивали место для сна на полу или предлагали спать с кем-то вместе на одной кровати. Внутри дома редко отводилось место для умывания или мытья рук, но во дворе обычно был рукомойник.

Традиционной пищей этих людей были жирная свинина и кукурузный хлеб. В иных домах меня могли угостить лишь хлебом и «коровьим горохом», сваренным в простой воде. Люди, казалось, просто не представляли, что есть другие виды пищи, причем мясо и муку, из которой делали хлеб, они покупали по высокой цене в городском магазине, несмотря на то, что на земле вокруг хижины при должной ее обработке можно было вырастить почти все виды садовых овощей. Создавалось впечатление, что их единственной целью было посадить на своем участке как можно больше хлопка, и нередко хлопковое поле доходило до самых дверей жилища.

В этих хижинах я часто обнаруживал швейные машины, которые были куплены или покупались в рассрочку по цене, доходящей до шестидесяти долларов; или изящные часы, за которые домочадцы заплатили по двенадцать или четырнадцать долларов. Помню, как однажды я зашел на ужин в одну из таких хижин, и когда мы сели за стол, четверо членов семьи и я, на нас пятерых была одна вилка. Естественно, я ощущал себя неловко. А в углу той же хижины стоял орган стоимостью шестьдесят долларов, кредит за который выплачивается ежемесячно. Подумать только, одна вилка на всех и орган за шестьдесят долларов!

В большинстве случаев швейная машинка стояла без дела, часы были настолько никчемными, что показывали неправильное время (а если бы они шли правильно, то в девяти случаях из десяти в семье не было никого, кто знал бы, как определять время), органом и подавно почти не пользовались, поскольку мало кто из чернокожих умел на нем играть.

В тот раз, когда семья собралась за столом, пригласив меня на ужин, было очевидно, что для них это было непривычно и делалось только ради меня. Обычно, когда они вставали утром, жена клала на одну сковороду кусок мяса, а на другую кусок теста, и через десять-пятнадцать минут завтрак был готов. Муж брал свои хлеб и мясо и съедал их по дороге в поле. Мать присаживалась в углу и ела свой завтрак иногда из тарелки, а порой прямо из сковородки, дети же ели свою порцию хлеба и мяса, бегая по двору. Ели, ясное дело, руками. В то время года, когда мяса было мало, детям, которые были слишком маленькими и слабыми, чтобы работать в поле, мясо вообще доставалось редко.

После завтрака, практически не заботясь о доме, вся семья, как правило, отправлялась на хлопковое поле. Каждого ребенка, который был достаточно большим, чтобы нести мотыгу, заставляли работать, а младенца (а как минимум один младенец в семье обычно был) укладывали в конце ряда хлопчатника, чтобы мать могла уделить ему немного внимания, когда закончит обрабатывать свою грядку. Обед и ужин мало чем отличались от завтрака.

Так семья жила изо дня в день, кроме субботы и воскресенья. По субботам по меньшей мере полдня, а то и весь день семья проводила в городе. Смысл поездки в город, я полагаю, заключался в том, чтобы сделать покупки, хотя всё, на что у семьи хватало денег, легко мог за десять минут купить один человек. Тем не менее все члены семьи оставались в городе большую часть дня, и почти всё это время они слонялись по улицам или сидели где-нибудь, куря или жуя табак, даже женщины. Воскресенье обычно тратилось на какое-то большое собрание. Выяснилось, что, за редким исключением, в тех округах, которые я посетил, урожай был заложен, но большинство цветных фермеров увязли в долгах. Штат не мог построить школы в сельских районах, и занятия обычно проводились в церквях или бревенчатых хижинах. Не раз во время своих путешествий я видел дома, которые использовались в качестве школы, где отопления в зимний период не предусматривалось, поэтому приходилось разводить костер во дворе, и учитель с учениками то и дело выходили из дома на улицу греться. Большинство учителей в этих сельских школах, как выяснилось, были крайне плохо образованны, да и с точки зрения нравственности были весьма посредственными. Учебный год длился всего три или пять месяцев. В школах практически не было инвентаря, разве что изредка встречалась шершавая классная доска. Помню, как однажды я зашел в школу, а точнее в заброшенную бревенчатую хижину, служившую школой, и увидел пятерых учеников, учивших урок по одной книге. Двое из них сидели на передней скамье, держа перед собой учебник, еще двое заглядывали им через плечо, а позади всех стоял пятый мальчуган, который ухитрялся рассмотреть что-то из-за спин всех четверых.

Сказанное мною о состоянии школ и квалификации учителей столь же верно и в отношении церквей и священнослужителей.

В ходе моей поездки я встречал весьма любопытных персонажей. В качестве примера своеобразного образа мыслей сельских жителей я расскажу о том, как попросил одного цветного человека лет шестидесяти рассказать мне что-нибудь о себе. Он сказал, что родился в Вирджинии, а в 1845 году был продан в Алабаму. Я спросил его, сколько рабов было продано одновременно. Он ответил: «Нас было пятеро – я, брат и три мула».

Описывая всё, что я видел в течение месяца разъездов по сельским районам вокруг Таскиги, я хотел бы, чтобы мои читатели тем не менее помнили о том, что было много обнадеживающих исключений из общего правила. Я так откровенно изложил всё, чему был свидетелем, главным образом для того, чтобы позже на этом фоне были отчетливо видны положительные изменения, произошедшие в обществе не только благодаря работе школы в Таскиги, но и других учебных заведений для чернокожих.

Глава VIII. Преподавание в конюшне и курятнике

Должен признать, что увиденное мною за месяц путешествий и изысканий оставило гнетущее впечатление. Работа, которую предстояло сделать, чтобы возвысить этих людей, казалась мне почти невыполнимой. Я был один на один с проблемой, и мне казалось, что всех моих усилий хватит лишь на то, чтобы на пару шагов приблизиться цели. Я задавался вопросом, смогу ли я чего-то добиться и стоит ли вообще пытаться.

После месяца наблюдения за реальной жизнью цветных людей я как никогда ранее убедился в одном – для того, чтобы помочь им занять более высокое положение, понадобится нечто серьезнее, чем обычная имитация существовавшей в то время в Новой Англии системы образования. Яснее, чем когда-либо прежде, я осознал мудрость системы, которую генерал Армстронг внедрил в Хэмптоне. Я понял, что, если детей тех чернокожих, за которыми я наблюдал в течение месяца, каждый день по несколько часов обучать исключительно теоретическим наукам, это будет напрасной тратой времени.

После консультации с жителями Таскиги я назначил дату 4 июля 1881 года днем открытия школы в небольшой хижине и церкви, которые стали местом ее размещения. В открытии новой школы были очень заинтересованы как белые люди, так и цветные, и приближающийся день открытия вызвал бурные дискуссии. В окрестностях Таскиги было немало белых людей, которые относились к идее без особого энтузиазма. Они сомневались в целесообразности обучения чернокожих и опасались, что это может испортить отношения между расами. Многие думали, что ценность чернокожего для экономики штата снизится пропорционально тому, в каком объеме он получит образование. Эти люди боялись, что, получив образование, цветные не захотят больше работать на фермах и в качестве домашней прислуги.

Те, кто сомневался в необходимости создания новой школы, несомненно, представляли себе так называемого образованного чернокожего в цилиндре, позолоченных очках, c вычурной тростью, в лайковых перчатках и модных сапогах – одним словом, человеком, который будет зарабатывать на жизнь чем угодно, только не ручным трудом. Этим людям было трудно представить, что образование может создать какой-то иной тип цветного человека.

Мне пришлось преодолеть немало трудностей на пути к открытию маленькой школы, но как тогда, так и в течение следующих девятнадцати лет ее существования среди многочисленных друзей школы в Таскиги было два человека, к которым я всегда мог обратиться за советом и помощью и которым я во многом обязан успехом своего начинания. Один из них – белый человек и бывший рабовладелец, мистер Джордж В. Кэмпбелл, другой – чернокожий и бывший раб, мистер Льюис Адамс*. Именно они просили генерала Армстронга порекомендовать им учителя.

Мистер Кэмпбелл – торговец и банкир, имевший мало опыта в области образования. Мистер Адамс был механиком и во времена рабства овладел ремеслом сапожника, шорника* и жестянщика. Он ни единого дня в жизни не ходил в школу, но каким-то образом научился читать и писать, еще будучи рабом. С самого начала они оба прекрасно поняли, какую образовательную модель я задумал воплотить, одобрили ее и поддерживали все мои усилия. В самые сложные с финансовой точки зрения периоды для школы, мистер Кэмпбелл всегда был готов оказать любую посильную помощь, когда бы к нему ни обратились. Я не знаю других таких людей, как эти – бывший рабовладелец и бывший раб, – чьи советы и суждения я ценил бы столь высоко.

Я всегда был убежден, что незаурядную силу ума мистер Адамс главным образом почерпнул из тренировки своих рук в процессе овладения тремя профессиями во времена рабства. Если сегодня кто-то отправится в какой-нибудь город на Юге и скажет, что хочет встретиться с самым выдающимся и надежным цветным человеком в общине, то, как мне кажется, в пяти случаях из десяти его направят к чернокожему, который научился ремеслу во времена рабства.

Утром в день открытия школы заявление о поступлении подали тридцать учеников. Я был единственным учителем. Учеников обоих полов было примерно поровну. Большинство из них жили в округе Мэйкон, в котором находится город Таскиги, административный центр округа. Желающих поступить было гораздо больше, но принимать решили только тех, кто старше пятнадцати лет и ранее получил некоторое образование. Большинство учеников сами были учителями государственных школ, и некоторым из них было около сорока лет. Вместе с учителями пришли их бывшие ученики, и после проверки знаний мы отметили курьезный факт, что в ряде случаев ученик поступал в более продвинутый класс, чем его бывший учитель. А сколько толстенных талмудов некоторые из них изучили, сколько заумных дисциплин якобы освоили! Чем толще была книга и чем длиннее название дисциплины, тем больше они гордились своими достижениями. Некоторые изучали латынь, а один или двое – греческий язык. Они полагали, что это дает им право на особое признание.

На самом деле одно из самых печальных зрелищ, которые мне доводилось видеть за месяц разъездов по Алабаме, являл собой юноша, который учился в средней школе: он сидел на полу в крошечной хижине в засаленной одежде, в доме повсюду была невообразимая грязь, двор и сад заросли сорняками, а он при этом занимался изучением французской грамматики.

Первым моим ученикам, похоже, нравилось заучивать длинные и сложные «правила» грамматики и математики, но они не имели ни малейшего представления о том, как применять их на практике. Особенно они любили изучать и обсуждать дисциплину под названием «банковское дело и учет векселей» но вскоре я узнал, что ни у них самих, ни у кого-либо из их соседей никогда не было счета в банке. Внося в список имена студентов, я обнаружил, что почти у каждого из них в имени был один или несколько ничего не означающих средних инициалов. Когда я спросил, что означает «Дж», в имени Джон Дж. Джонс, мне объяснили, что это просто часть «титула». Большинство учеников хотели получить образование, потому что думали, что это позволит им зарабатывать больше денег в качестве школьных учителей.

Но, несмотря на всё вышесказанное, у меня никогда не было таких прилежных и старательных учеников и учениц. Они все были готовы учиться тому, что правильно, как только им объяснили, что является правильным. Что касается книг, то я хотел, чтобы их знания строились на прочном и надежном фундаменте. Вскоре я обнаружил, что у большинства из них была лишь горстка обрывочных знаний о тех замысловатых вещах, которые они изучали. Хотя они могли найти пустыню Сахара или столицу Китая на глобусе, выяснилось, что девушки не знали ни как раскладывать ножи и вилки на обеденном столе, ни куда нужно ставить хлеб и мясо.

Мне пришлось набраться смелости, чтобы объяснить ученику, который изучал кубический корень и «банковское дело и учет векселей», что самым мудрым для него решением для начала будет основательное изучение таблицы умножения.

Количество учеников увеличивалось день ото дня, пока к концу первого месяца их не стало почти пятьдесят. Многие из них, однако, заявили, что, поскольку они могут остаться только на два или три месяца, они хотят поступить в продвинутый класс и получить диплом за один год, если это возможно.

Через шесть недель после начала занятий в школу в качестве преподавателя пришла новая незаурядная личность. Это была мисс Оливия А. Дэвидсон, которая позже стала моей женой. Мисс Дэвидсон родилась в Огайо и получила подготовительное образование в государственных школах этого штата. Будучи совсем юной и услышав о нехватке учителей на Юге, она отправилась в штат Миссисипи и начала преподавать сначала там, а позднее в городе Мемфис. В Миссисипи один из ее учеников заболел оспой. В общине все так боялись заразиться, что никто не хотел ухаживать за ребенком. Мисс Дэвидсон закрыла свою школу и днем и ночью оставалась у постели мальчика, пока он не выздоровел. Когда она была в отпуске у себя дома в Огайо, в Мемфисе, штат Теннесси, вспыхнула самая страшная в истории Юга эпидемия желтой лихорадки. Услышав об этом, она сразу же телеграфировала мэру Мемфиса, предлагая свои услуги в качестве медсестры по уходу за больными, хотя сама этой болезнью никогда не болела.

Из полученного на Юге опыта мисс Дэвидсон поняла, что людям нужно нечто большее, чем просто изучение книг. Она услышала о Хэмптонской системе обучения и решила, что это именно та подготовка, которая ей нужна, чтобы эффективно работать на Юге. На ее редкие способности обратила внимание миссис Мэри Хеменвей* из Бостона. Благодаря доброте и щедрости миссис Хеменвей мисс Дэвидсон после окончания Хэмптонского института получила возможность пройти двухлетний курс обучения в Массачусетской Государственной Педагогической Школе Фрамингема.

Перед ее отъездом во Фрамингем кто-то сказал мисс Дэвидсон, что, поскольку ее кожа очень светлая, ей, возможно, не стоит сообщать в Массачуссетсе о том, что она цветная. Она сразу же ответила, что ни при каких обстоятельствах и ни по каким соображениям она не согласится обманывать кого бы то ни было относительно своей расовой принадлежности.

Вскоре после окончания Массачусетской Государственной Педагогической Школы Фрамингема мисс Дэвидсон приехала в Таскиги, привнеся в обучение много ценных и свежих идей о передовых методах преподавания, а также исключительные моральные качества и самоотверженность, которые, как мне кажется, встречаются крайне редко. Ни один человек не сделал большего для заложения основ Института Таскиги и обеспечения его успешной работы, чем Оливия А. Дэвидсон.

Мы с мисс Дэвидсон с самого первого дня начали консультироваться о будущем школы. Ученики делали успехи в изучении книг и развитии ума, но сразу же стало ясно, что если мы хотим оказать долгосрочное влияние на тех, кто пришел к нам, то одного теоретического образования мало. В семьях нашим ученикам даже не показывали элементарные правила гигиены. Те дома, в которых учащиеся проживали в Таскиги, лишь немногим отличались в лучшую сторону от их прежнего жилья. Мы хотели приучить их купаться, чистить зубы и опрятно одеваться, объяснить им, чем и как правильно питаться и как поддерживать порядок в своих комнатах. Кроме того, каждого нужно было обучить какому-то ремеслу, сделать прилежным и бережливым, чтобы после окончания школы они точно смогли себя обеспечивать. Мы хотели дать им не только теоретические, но практические навыки.

Выяснилось, что большинство наших учеников приехали из деревень, где сельское хозяйство в той или иной форме было главным источником средств к существованию. Мы узнали, что около восьмидесяти пяти процентов цветного населения штатов на побережье Мексиканского залива зарабатывали на жизнь, занимаясь именно сельским хозяйством. Соответственно, мы старались сделать так, чтобы у наших подопечных не возникла неприязнь к земледелию, в результате чего они стали бы перебираться в города, поддавшись искушению зарабатывать на жизнь чем угодно, кроме ручного труда. Мы хотели дать им образование, достаточное для того, чтобы большинство из них могли стать учителями, и в то же время внушить им желание вернуться в районы плантаций и показать людям, как вдохнуть новую энергию и новые идеи в сельское хозяйство, а также в интеллектуальную, нравственную и религиозную жизнь народа.

Тяжесть нахлынувших на нас идей и потребностей казалась ошеломляющей. С чего начать? У нас была только маленькая старая лачуга и заброшенная церковь, которую добрые жители города Таскиги любезно одолжили нам для проведения занятий. Количество учеников росло с каждым днем. Чем лучше мы их узнавали и чем больше путешествовали по сельским районам, тем очевиднее становилось, что наши усилия лишь частично отвечали реальным потребностям людей, возвышаемых нами через учеников, которых мы должны были воспитать и отправить к ним в качестве лидеров.

Чем больше мы разговаривали с учениками, которые приезжали к нам из различных частей штата, тем больше убеждались в том, что образование они хотят получить лишь для того, чтобы больше не пришлось заниматься ручным трудом.

Об этом свидетельствует история об одном цветном человеке из Алабамы, который в один жаркий июльский день, работая на хлопковом поле, вдруг остановился и, глядя в небо, произнес:

«Господи, хлопчатника так много, работать так тяжело, солнце так печет, нутром чую, сам Бог велит мне проповедовать!»

Месяца через три после открытия школы и в то время, когда мы больше всего беспокоились за нашу работу, на продажу была выставлена старая и заброшенная плантация, которая находилась примерно в миле от города Таскиги. Особняк, или так называемый «большой дом», который занимали хозяева во времена рабства, был сожжен. После тщательного осмотра нам показалось, что это именно то место, которое мы искали, чтобы сделать нашу работу эффективной и постоянной.

Но как же ее купить? Цена, которую просили за плантацию, была невысокой, всего пятьсот долларов, но у нас не было денег, и в городе нас пока никто не знал, чтобы дать кредит. Владелец земли позволил нам занять этот участок при условии, что мы сделаем первый взнос в двести пятьдесят долларов наличными, а оставшиеся двести пятьдесят долларов выплатим в течение года. Хотя пятьсот долларов – ничтожная цена для земли, но это была внушительная сумма для человека без гроша за душой.

Зайдя в тупик, я собрался с духом и написал письмо своему другу генералу Дж. Ф. Б. Маршаллу, казначею Хэмптонского института, в котором описал ему наше положение и умолял одолжить мне двести пятьдесят долларов из школьного фонда под мою личную ответственность. Через несколько дней я получил ответное письмо, в котором говорилось, что он не вправе ссужать мне деньги, принадлежащие Хэмптонскому институту, но что он с радостью одолжит мне необходимую сумму из своих личных средств.

Признаюсь, что, получив деньги таким образом, я был изумлен и обрадован. До тех пор в моем распоряжении никогда не было более ста долларов сразу, и сумма, которую я одолжил у генерала Маршалла, казалась мне огромной. Осознание того, что я несу ответственность за возврат столь большого долга, камнем лежало у меня на душе.

Я незамедлительно приступил к переносу школы на новую ферму. Когда мы заняли участок, на нем были хижина, ранее служившая столовой, старая кухня, конюшня и ветхий курятник. Через несколько недель мы уже начали использовать все эти постройки. Мы отремонтировали конюшню, а затем и курятник, и стали проводить в них занятия.

Помню, как однажды утром я сказал одному пожилому цветному человеку, который жил поблизости и иногда помогал мне, что наша школа разрослась настолько, что возникла необходимость приспособить для школьных нужд курятник, и я хочу, чтобы на следующий день он помог мне тщательно его вычистить, на что он со всей серьезностью мне ответил: «Вы что такое говорите, господин? Как можно чистить курятник днем!»

Почти всю работу по подготовке новой территории для школьных нужд выполняли ученики вечером после окончания занятий. Как только мы привели в порядок хижины, я решил расчистить часть земли, чтобы можно было заняться земледелием. Когда я изложил свой план ученикам, то заметил, что они не особенно обрадовались. Им было сложно увидеть связь между расчисткой земли и образованием. Кроме того, многие из них были школьными учителями и задавались вопросом, не унизит ли расчистка земли их достоинство. Чтобы избавить их от всякого смущения, я сам каждый день после школы брал свой топор и шел в лес рубить деревья. Когда они увидели, что я не боюсь и не стыжусь ручного труда, они стали помогать мне с большим энтузиазмом. Мы продолжали работать каждый день, пока не расчистили около двадцати акров и не посадили зерновые культуры.

Тем временем мисс Дэвидсон искала способы погасить долг. Ее первой попыткой было проведение фестивалей, или «ужинов». Она обходила дома белых и черных в городке Таскиги и просила их сделать небольшое пожертвование, например торт, курицу, хлеб или пирог, которые можно было бы продать на фестивале. Разумеется, чернокожие с удовольствием делились, чем могли но и белые семьи, насколько я помню, никогда не отказывали мисс Дэвидсон и нередко проявляли интерес к нашей школе.

После проведения нескольких таких фестивалей была собрана довольно приличная сумма. Мы также прибегали к сбору денежных пожертвований, и большинство из тех, к кому мы обращались, как белые, так и черные, делали посильный взнос. Пожертвования пожилых чернокожих, чьи лучшие годы прошли в рабстве, зачастую были совсем скудными. Кто-то давал пять центов, кто-то двадцать пять, один дарил одеяло, другой – немного сахарного тростника. Когда мы собирали деньги на покупку земли, ко мне пришла одна чернокожая старушка лет семидесяти. Она с трудом проковыляла в комнату, где я был, опираясь на клюку. Женщина была одета в лохмотья, но они были чистыми. Она сказала: «Мистер Вашингтон, ей-богу, лучшие годы моей жизни сгинули в рабстве. Ей-богу, я женщина простая и бедная, но, – добавила она, – я слыхала, что вы и мисс Дэвидсон затеваете. Я смекнула, что вы хотите воспитать хороших людей для нашей цветной расы. Денег у меня нет, но я хочу, чтобы вы взяли эти шесть яичек, что я приберегла, пусть они учености прибавят этим парням и девчатам».

С тех пор как я начал работать в Таскиги, мне выпала честь получить немало пожертвований на благо школы, но ни одно не тронуло меня так, как это.

Глава IX. Тревожные дни и бессонные ночи

Наступление Рождества в первый год нашего пребывания в Алабаме дало нам возможность еще ближе познакомиться с жизнью местного населения. Первым напоминанием о приходе Рождества стали «предрассветные» визиты десятков детей, которые стучали в наши двери и кричали: «Хотим подарок на Рождество! Хотим подарок на Рождество!» Думаю, что между двумя и пятью часами утра нам нанесли полсотни таких визитов. Этот обычай и по сей день широко распространен в этой части Юга.

Во времена рабства во всех южных штатах было принято на Рождество давать чернокожим неделю отдыха или позволять праздновать до тех пор, пока не заканчивалось «святочное полено». Подразумевалось, что всё это время мужчины, а нередко и женщины, будут беспробудно пить. Вот и в Таскиги и его окрестностях с первого дня Рождества чернокожие на целую неделю бросали работу и только после Нового года становились трудоспособны. Те, кто в другое время вовсе не употреблял крепкие напитки, считали своим долгом предаваться пьянству всю Рождественскую неделю. Повсюду царило безудержное веселье: люди палили из ружей, револьверов и взрывали порох. О священном значении этого праздника практически ничто не напоминало.

Во время этих первых рождественских каникул я съездил навестить людей, живущих на одной из больших плантаций. Было горько смотреть на то, как они, в своей бедности и невежественности, пытаются получить удовольствие от праздника, который для большей части страны был священным и милым сердцу.

В одной из хижин у пятерых ребятишек была лишь одна связка петард на всех, которую они разделили по-братски, чтобы отпраздновать рождение Христа. В другой хижине, где собрались не менее полудюжины человек, в качестве угощения были лишь имбирные пряники стоимостью не более десяти центов, купленные накануне в лавке. У другой семьи и вовсе было лишь несколько кусочков сахарного тростника. Еще в одной лачуге я не увидел ничего, кроме нового кувшина с дешевой и скверной водкой, который муж и жена вовсю распивали, несмотря на то, что муж был одним из местных священников. В других домах единственной радостью были яркие цветные рекламные карточки, которые им удалось раздобыть, или новый пистолет. В большинстве случаев в хижинах не было ничего, что напоминало бы о пришествии Спасителя, кроме того, что люди перестали работать в полях и бездельничали дома. Всю неделю по вечерам люди шли «резвиться», как они это называли, в одну из хижин на плантации. Это были своего рода грубые танцы, где пили много спиртного, палили из пистолетов, а поссорившись, пускали в ход бритвы.

В ходе моего рождественского визита я встретил пожилого цветного человека, одного из множества местных проповедников, который пытался мне доказать, ссылаясь на изгнание Адама из рая, что Бог проклял всякий труд и поэтому работать грешно. Исходя из этих соображений, этот человек старался работать как можно меньше. В тот момент он был безмерно счастлив, поскольку прожил, как он выразился, единственную свободную от греха неделю в году.

В школе мы приложили особые усилия, чтобы донести до наших учеников истинный смысл Рождества и научить их правильно отмечать этот праздник. И мы настолько преуспели в этом, что я с уверенностью могу сказать, что Рождество теперь празднуют иначе не только в окрестностях Таскиги, но и везде, куда бы ни поехали наши выпускники.

Сейчас в Таскиги существует замечательная традиция – на Рождество и День благодарения наши ученики и выпускники самоотверженно посвящают свой досуг тому, чтобы сделать комфортнее и счастливее жизнь других людей, особенно несчастных. Не так давно несколько наших юношей провели каникулы, ремонтируя хижину беспомощной семидесятипятилетней старухи. В другой раз я однажды вечером сообщил присутствующим в часовне после молитвы, что один очень бедный студент страдает от холода, потому что у него нет пальто. На следующее утро в мой кабинет принесли сразу два пальто для него.

Я уже упоминал о готовности белых людей из города Таскиги и его окрестностей помогать школе. С самого начала я твердо решил сделать школу неотъемлемой частью общины, в которой она находится, чтобы ни у кого не возникало ощущения, что это чужеродное учреждение, взявшееся неведомо откуда, за которое люди не несут никакой ответственности и к которому не проявляют никакого интереса. Я заметил, что сам факт того, что местные жители внесли свой вклад в покупку земли, позволил им ощутить свою причастность к созданию школы, и отметил, что отношение белых к школе улучшалось по мере того, как они убеждались, что школа действительно является частью жизни общины, что мы стремимся добиться расположения белых не только в Бостоне, но и в Таскиги и хотим создать школу, которая будет приносить реальную пользу всем людям.

Пожалуй, я могу сказать прямо сейчас то, что надеюсь продемонстрировать в дальнейшем: насколько мне известно, у нашей школы нигде нет более преданных и горячих сторонников, как среди белого населения Таскиги, штата Алабама и всего Юга. Я всегда советовал чернокожим южанам быть открытыми и дружелюбно относиться ко всем своим соседям, как черным, так и белым. Я также призывал их, если речь не идет о принципиальных вопросах, учитывать интересы общины и советоваться с соседями перед голосованием.

Работа по поиску денег на покупку фермы непрерывно продолжалась в течение нескольких месяцев. Через три месяца у нас было достаточно, чтобы отдать двести пятьдесят долларов генералу Маршаллу, а еще через два месяца мы собрали все пятьсот долларов и получили купчую на сто акров земли. Мы были счастливы. Нас радовало не только то, что у школы появилось постоянное место, но и то, что львиная доля денег была получена от белых и цветных жителей города Таскиги благодаря проведению фестивалей и концертов, а также за счет небольших частных пожертвований.

Наша следующая задача заключалась в том, чтобы увеличить площадь обрабатываемых земель, с тем чтобы собирать с них урожай и в то же время обучить наших подопечных основам земледелия. Все виды промышленности появлялись в Таскиги в естественном и логическом порядке, исходя из потребностей общины. Мы начали с сельского хозяйства, потому что нам нужно было что-то есть.

Многие ученики могли посещать школу лишь несколько недель подряд, поскольку у них не хватало денег на оплату пансиона. Таким образом, другим движущим мотивом для запуска производств было то, что, работая там, ученики смогли бы заработать достаточно денег на оплату своего пребывания в школе в течение девяти месяцев учебного года.

Первым животным, которое перешло во владение школы, была старая слепая лошадь, подаренная нам одним из белых жителей Таскиги. А теперь школе принадлежит более двухсот лошадей, жеребят, мулов, коров, телят и волов и около семисот хряков и свиней, а также множество овец и коз.

Число учеников постоянно росло, и мы, после того как заплатили за ферму, начали возделывать землю и немного отремонтировали находящиеся на территории старые хижины, а затем приступили к строительству большого здания. Как следует всё обдумав, мы наконец начертили план здания, сметная стоимость которого составляла приблизительно шесть тысяч долларов. Сумма казалась нам огромной, но мы знали, что должны либо отступить, либо двигаться вперед, и что наша работа будет мало что значить, если мы не сможем влиять на учеников в их повседневной жизни.

Примерно в это же время произошел один инцидент, который не только обрадовал, но и удивил меня. Когда в городе стало известно о том, что мы собираемся строить новое большое здание, ко мне пришел один белый южанин, владелец лесопилки неподалеку от Таскиги, и сказал, что с удовольствием предоставит все необходимые для возведения здания пиломатериалы, не имея никакой другой гарантии оплаты, кроме моего обещания заплатить, как только у нас появятся деньги. Я честно признался ему, что в тот момент у нас не было ни гроша в кармане. И тем не менее, он настоял на том, чтобы ему разрешили привезти дерево на территорию школы. После того как нам удалось скопить некоторую часть суммы, мы согласились на его предложение.

Мисс Дэвидсон вновь приступила к сбору небольших пожертвований на новое здание от белых и цветных людей в Таскиги и его окрестностях. Не думаю, что мне когда-либо доводилось видеть людей, которые радовались бы чему-то больше, чем цветные люди перспективе постройки нового здания. Однажды, когда мы проводили мероприятие по сбору средств на возведение школы, появился пожилой цветной человек довоенной эпохи*, который преодолел двенадцать миль и привез на своей воловьей телеге большую свинью. В самый разгар собрания он встал со своего места и сказал, что денег на пожертвование у него нет, но он вырастил двух чудесных свиней и хочет отдать одну из них, чтобы покрыть часть расходов на здание. Он завершил свое выступление словами: «Любой чернокожий, у которого есть хоть капля любви к своему народу и уважения к себе, приведет свинью на следующее собрание». Многие члены общины также вызвались отработать несколько дней на стройке.

Получив в Таскиги все, что только было возможно, мисс Дэвидсон решила поехать на Север для поиска дополнительных средств. В течение нескольких недель она встречалась с частными благотворителями и выступала в церквях, воскресных школах и других организациях. Работа была довольно утомительной, и она часто испытывала смущение. О школе никто не знал, но мисс Дэвидсон быстро удалось завоевать доверие лучших людей Севера.

Самое первое пожертвование от северян внесла дама из НьюЙорка, которую мисс Дэвидсон встретила на пароходе, везущем ее на Север. Между ними завязался разговор, и северянка настолько заинтересовалась нашей работой в Таскиги, что, расставаясь с мисс Дэвидсон, вручила ей чек на пятьдесят долларов. Некоторое время до нашей свадьбы, а также после нее мисс Дэвидсон продолжала работу по сбору денег на Севере и на Юге, пробуждая в людях интерес к нашему делу путем личных встреч и переписки, продолжая при этом внимательно следить за работой в Таскиги, где она была заведующей и учителем. Она также работала с пожилыми людьми в Таскиги и его окрестностях и преподавала в городской воскресной школе. Она никогда не отличалась крепким здоровьем, но была счастлива, лишь когда отдавала все свои силы делу, которое любила. Часто вечером, после того как она весь день ходила от двери к двери, пытаясь заинтересовать людей нашей деятельностью в Таскиги, она была настолько истощена, что даже не могла раздеться. Одна дама из Бостона позже рассказала мне, как однажды, когда мисс Дэвидсон пришла с визитом и попросила передать ей свою визитную карточку, хозяйка немного задержалась, а войдя в гостиную, обнаружила, что мисс Дэвидсон так сильно устала, что уснула.

При строительстве нашего первого здания, которое было названо Портер Холл, в честь мистера А. Х. Портера из Бруклина, штат Нью-Йорк, который пожертвовал щедрую сумму на его возведение, потребность в деньгах ощущалась особенно остро. Я пообещал одному из наших кредиторов, что в определенный день ему будет выплачено четыреста долларов. Утром того дня у нас не было ни цента. В десять часов утра в школу принесли почту, где был присланный мисс Дэвидсон чек на сумму ровно четыреста долларов. Я мог бы привести много примеров такого рода. Эти четыреста долларов пожертвовали две дамы из Бостона. Два года спустя, когда работы в Таскиги стало значительно больше, учебный год был в разгаре, а мы так остро нуждались в деньгах, что будущее выглядело сомнительным и мрачным, те же две бостонские дамы прислали нам шесть тысяч долларов. Словами не описать, как мы были удивлены, и как воодушевил нас этот подарок. И с тех пор вот уже четырнадцать лет мы ежегодно получаем от них такую же сумму.

Как только проект нового здания был готов, ученики начали рыть котлован для фундамента, работая после окончания занятий. Они еще не в полной мере избавились от мысли о том, что им не пристало заниматься ручным трудом, раз они пришли туда, по словам одного из них, «чтобы получать образование, а не работать». Однако, я заметил, что постепенно отношение к труду начало изменяться в лучшую сторону. После нескольких недель напряженной работы фундамент был готов, и мы назначили день закладки краеугольного камня.

Если учесть, что закладка камня происходила в самом сердце Юга, в «черном поясе», в центре той части нашей страны, которая крепче всего держалась за рабство, что в то время не прошло и шестнадцати лет с момента отмены рабства, что всего шестнадцать лет назад обучение чернокожего наукам неизбежно навлекло бы на его учителя осуждение со стороны закона или общественного мнения, – если учесть всё это, то событие, состоявшееся в тот весенний день в Таскиги, было выдающимся. Я считаю, что в мире мало мест, где такое могло бы произойти.

С основным обращением выступил достопочтенный Уэдди Томпсон, глава департамента образования округа. Вокруг краеугольного камня собрались учителя, ученики, их родители и друзья, окружные чиновники, которые, кстати, были белыми, все именитые белые мужчины в округе, а также множество чернокожих мужчин и женщин, которых, всего за несколько лет до этого, те же самые белые имели право называть своей собственностью. Представители обеих рас стремились воспользоваться привилегией положить под краеугольный камень какие-то памятные предметы.

Прежде чем строительство здания было завершено, мы пережили несколько очень непростых учебных лет. Много раз наши сердца обливались кровью, когда подходил срок оплаты счетов, которые мы были не в состоянии погасить. Пожалуй, невозможно в полной мере понять, в каких условиях нам приходилось работать, не испытав на собственном опыте, каково это – месяц за месяцем пытаться возвести здания и закупить оборудование для школы, не имея при этом понятия, откуда брать на это деньги. Помню, что в первые годы работы в Таскиги я ночь за ночью ворочался в постели без сна из-за одолевавшего меня чувства тревоги и неопределенности в отношении нашего финансового положения. Я понимал, что по большому счету мы пытались провести эксперимент – проверить, смогут ли чернокожие построить крупное образовательное учреждение и управлять его деятельностью. Я знал, что, если мы потерпим неудачу, это нанесет удар по всей расе. Было ясно, что от нас ожидали провала. Если бы за это дело взялись белые люди, считалось бы само собой разумеющимся, что они преуспеют, но я чувствовал, что в нашем случае люди удивились бы, узнав, что мы добились успеха. Всё это тяжелым бременем давило на нас, иногда, по ощущениям, с силой в тысячу фунтов на квадратный дюйм.

Однако в самые тяжелые и тревожные времена стоило мне обратиться к белому или черному жителю Таскиги, и мне всегда оказывали посильную помощь. Более десятка раз, когда счета, исчисляемые сотнями долларов, ждали оплаты, я обращался к белым людям в Таскиги за небольшими ссудами, часто занимая понемногу у полудюжины человек, чтобы выполнить наши обязательства. Одно я решил сделать с самого начала – сохранить хорошую репутацию школы, и я думаю, что могу без ложной скромности сказать, что на протяжении всех этих лет нам это удавалось.

Я всегда буду помнить совет, данный мне мистером Джорджем Кэмпбеллом, тем самым белым человеком, который, как я уже говорил, просил генерала Армстронга отправить меня в Таскиги. Вскоре после того, как я приступил к работе, мистер Кэмпбелл по-отцовски сказал мне: «Вашингтон, никогда не забывайте, что репутация – это капитал».

Однажды, когда мы как никогда отчаянно нуждались в деньгах, я откровенно рассказал о нашем положении генералу Армстронгу. Не сомневаясь ни секунды, он выписал мне чек на все свои личные сбережения. Это был не единственный раз, когда генерал Армстронг помог Таскиги таким образом. Думаю, я никогда прежде не предавал этот факт огласке.

Летом 1882 года, в конце первого года моей работы в школе, я женился на мисс Фанни Н. Смит* из Молдена, штат Западная Вирджиния. В начале осени мы стали вести совместное хозяйство в доме в Таскиги. Свой дом мы делили с нашими учителями, которых на тот момент было уже четверо. Моя жена тоже была выпускницей Хэмптонского института. Она добросовестно и неустанно трудилась на благо школы и семьи, но в мае 1884 года моя жена скончалась. За время нашего брака у нас родилась дочь Портия М. Вашингтон.

Моя жена всегда посвящала все свои мысли и время работе школы и всецело разделяла все мои интересы и мечты. Однако ей не суждено было увидеть, какой станет школа.

Глава X. Задача посложнее, чем делать кирпичи без соломы

С первых дней в Таскиги я хотел, чтобы студенты занимались не только сельским хозяйством и работой по дому, но и строили здания, в которых они будут жить и учиться. Мой план состоял в том, чтобы они, выполняя эту работу, овладели самыми современными и эффективными методами строительства, чтобы не только школа получала пользу от их усилий, но и сами ученики оценили не только важность труда, но и его красоту и достоинство, чтобы они научились видеть в работе не только изматывающую и монотонную обязанность, но и полюбили труд сам по себе. Я хотел научить их все делать не по старинке, но и показать, как может помочь нам природа – воздух, вода, пар, электричество, лошадиная сила.

Поначалу многие отговаривали меня от эксперимента по возведению зданий силами студентов, но я был полон решимости придерживаться своего плана. Тем, кто сомневался в мудрости этого замысла, я отвечал, что знаю о том, что наши первые постройки не будут такими удобными и уютными, как здания, возведенные опытными специалистами, но с точки зрения приобщения учеников к цивилизации, самосовершенствования и приучения к самостоятельности строительство зданий учениками с лихвой компенсирует любое отсутствие комфорта и красивой отделки.

Я также сказал тем, кто сомневался в разумности этого плана, что большинство наших студентов пришли к нам нищими, из хижин на хлопковых, сахарных и рисовых плантациях Юга и, безусловно, предпочли бы сразу поселиться в готовых роскошных зданиях, но я чувствовал, что правильнее будет следовать более естественному процессу развития и научить их строить дома самостоятельно. Я знал, что будут допущены ошибки, но из этих ошибок мы извлечем ценные уроки на будущее.

В течение теперь уже девятнадцати лет существования школы в Таскиги мы всегда придерживались принципа строительства зданий силами студентов. За это время было возведено сорок зданий, как больших, так и маленьких, и все, кроме четырех, почти полностью построены учениками. В дополнение к этому сейчас по всему Югу рассеяны сотни мужчин, которые получили технические знания, пока их учили строить эти здания. Эти навыки теперь передаются от поколения к поколению, и в настоящее время мы пришли к тому, что наши преподаватели и ученики могут с нуля построить здание любого типа или размера, начиная с чертежа планов и заканчивая установкой светильников, не обращаясь за помощью ни к одному рабочему за пределами территории школы.

Не раз, когда у новичка возникал соблазн испортить внешний вид какого-нибудь здания, сделав надпись графитным карандашом или нацарапав что-то перочинным ножом, я слышал, как старший ученик предостерегал его: «Не смей так делать. Это наше здание. Я помогал его построить».

Думаю, что в первые годы существования школы самым большим испытанием для меня было изготовление кирпича. Как только работа фермы относительно наладилась, мы приступили к производству кирпича. Он был нужен нам для строительства зданий, но имелась и другая причина для запуска этого производства. В городе не было ни одного кирпичного завода, и кирпич требовался не только нам, но и всем местным жителям.

Я всегда симпатизировал «сынам Израилевым», которым приходилось «делать кирпичи без соломы»*, но наша задача была еще труднее: изготовить их без денег и опыта.

Прежде всего, работа была тяжелой и грязной, и убедить учеников взяться за нее было непросто. Когда дело доходило до производства кирпича, становилась особенно очевидной их неприязнь к ручному труду как неотъемлемой части их книжного образования. Действительно, кому охота часами стоять по колено в грязи в яме? Многим это внушало такое отвращение, что они уходили из школы.

Мы перепробовали несколько мест, прежде чем нашли подходящую глину. Я всегда считал производство кирпичей простым делом, но вскоре на собственном горьком опыте убедился, что оно требует специальных навыков и знаний, особенно при обжиге. Приложив немало усилий, мы отлили около двадцати пяти тысяч кирпичей и поместили их в печь. Она оказалась неудачной, потому что не была должным образом сложена или прокалена. Мы тотчас сложили вторую печь. Но и новая по какой-то причине тоже оказалось неудачной. После второй неудачи привлечь учеников к работе стало еще сложнее. Однако несколько преподавателей, которые обучались ремеслам в Хэмптоне, вызвались добровольцами, и общими усилиями нам удалось построить третью печь. Прокаливание печи занимало примерно неделю. Ближе к концу недели, когда казалось, что через несколько часов у нас будет наконец много тысяч кирпичей, посреди ночи печь обрушилась. Мы потерпели неудачу в третий раз.

Последняя неудавшаяся попытка построить печь оставила меня без единого доллара на проведение еще одного эксперимента. Большинство учителей советовали отказаться от идеи изготовления кирпича. Но я вспомнил о ценных часах, которые оказались в моем распоряжении много лет назад, отвез их в находящийся поблизости город Монтгомери и сдал в ломбард. Мне удалось выручить за них пятнадцать долларов наличными на продолжение работ по изготовлению кирпича. Вернувшись в Таскиги, я сплотил наши серьезно деморализованные и обескураженные силы и в четвертый раз приступил к строительству печи. На этот раз, к счастью, всё удалось. А часов своих я с тех пор никогда больше не видел, поскольку я еще не успел ничего заработать, когда подошел срок выкупа. Но я ничуть не жалею об их утрате.

В настоящее время производство кирпича стало настолько важной отраслью в школе, что за прошлый учебный год наши ученики произвели один миллион двести тысяч первоклассных кирпичей подходящего для продажи на любом рынке качества. Кроме того, десятки молодых людей освоили профессию каменщика – научились изготавливать кирпич вручную и машинным способом – и в настоящее время заняты в этой отрасли во многих частях Юга.

Все это преподнесло мне важный урок, касающийся отношений двух рас на Юге. Многие белые, которые не имели никакого отношения к школе и, возможно, даже не испытывали к ней симпатии, приходили к нам, чтобы купить кирпич, потому что узнали, что он качественный. Они обнаружили, что мы делаем то, что действительно нужно общине. Производство кирпича заставило многих белых жителей Таскиги понять, что образование не вредит чернокожим, напротив, обучая наших учеников, мы делаем жизнь общины лучше и комфортнее. Когда местные жители приходили к нам покупать кирпич, мы знакомились с ними, они торговали с нами, а мы с ними. Наши деловые интересы переплелись. У нас было то, чего хотели они, у них было то, чего хотели мы. Это во многом помогло заложить основу тех добрососедских отношений, которые продолжают существовать между нами и белыми людьми в этом районе и которые сейчас распространяются по всему Югу.

В какой бы район ни отправился наш каменщик, мы видим, что он так или иначе вносит свой вклад в благополучие общины, частью которой он стал, вклад, который заставляет людей чувствовать, что они в какой-то степени обязаны ему и, возможно, отчасти зависят от него. Так и формируются доверительные отношения между расами.

Мой опыт показывает, что в человеческой природе есть нечто, заставляющее человека всегда отдавать должное заслугам и выдающемуся мастерству, независимо от того, под каким цветом кожи оно скрыто. Я также обнаружил, что именно видимое и осязаемое лучше всего помогает преодолеть предрассудки. Увидеть своими глазами первоклассный дом, построенный чернокожим, в десять раз убедительнее, чем слушать долгие рассуждения о его способностях к строительству.

Того же принципа производственного обучения я придерживался и при строительстве наших собственных повозок, телег и экипажей. Сейчас нам принадлежат и используются на ферме и территории школы десятки таких транспортных средств, и все они были построены руками учеников. Помимо этого, мы помогаем снабжать ими местный рынок. Поставка транспорта местным жителям имела тот же эффект, что и снабжение их кирпичом, и мастера, который выучился в Таскиги строить и ремонтировать повозки и телеги, ценят и уважают представители обеих рас в любой общине, где он оказывается. Люди, с которыми он живет и работает, дважды подумают, прежде чем расстаться с таким человеком.

Человек, умеющий производить то, что нужно другим людям, рано или поздно добьется успеха, к какой бы расе он ни принадлежал. Кто-то может войти в общину, будучи готовым научить ее членов анализу греческих предложений. Люди в тот момент могут быть не готовы анализировать греческий язык или не чувствовать в этом необходимости, но при этом ощущать нехватку кирпича, домов и повозок. Если человек сможет удовлетворить эти потребности, то в конечном счете возникнет спрос и на первый продукт, а вместе со спросом придет признание и возможность получить прибыль.

Примерно в то время, когда нам удалось обжечь первые кирпичи, мы столкнулись с подчеркнуто категоричным нежеланием учеников обучаться ручному труду. К тому моменту по всему штату уже разнеслась весть о том, что в Таскиги всех подопечных, как бедных, так и богатых, заставляют учиться ремеслу. Мы получили довольно много писем от родителей, которые возражали против того, чтобы их дети занимались ручным трудом во время учебы в школе. Другие лично приходили в школу, чтобы выразить протест. Большинство новых учеников передали нам письменную или устную просьбу своих отцов и матерей о том, чтобы им позволили учиться исключительно по книгам. Казалось, что чем больше было книг, чем толще они были, и чем длиннее были их названия, тем сильнее радовались ученики и их родители.

Я почти не обращал внимания на эти протесты, если не считать того, что я никогда не упускал возможности побывать в самых разных частях штата, чтобы поговорить с родителями и объяснить им ценность производственного обучения. Кроме того, я постоянно беседовал на эту тему с учениками. Несмотря на нелюбовь к ручному труду, число обучающихся росло так стремительно, что к середине второго года школу посещало уже около ста пятидесяти человек, прибывших со всех концов Алабамы и нескольких других штатов.

Летом 1882 года мы с мисс Дэвидсон отправились на Север и занялись сбором средств для завершения строительства нашего нового здания. По пути на Cевер я остановился в Нью-Йорке, чтобы попытаться получить рекомендательное письмо от сотрудника одной миссионерской организации, с которым я познакомился несколько лет назад. Этот человек не только отказался дать мне рекомендацию, но и настоятельно посоветовал мне незамедлительно вернуться домой и не предпринимать никаких попыток получить деньги, поскольку был убежден, что собранной мною суммы в лучшем случае хватит на оплату путевых расходов. Я поблагодарил его за совет и продолжил свое путешествие.

Первым городом, который я посетил на Севере, был Нортхемптон, штат Массачусетс, где я почти полдня искал цветную семью, у которой мог бы остановиться, даже не мечтая о том, что меня примут в какой-нибудь гостинице. Я был весьма удивлен, узнав, что могу запросто поселиться в отеле.

Нам удалось заработать достаточно денег, чтобы в День благодарения в том году провести первую службу в часовне Портер Холла, хотя строительство здания еще не было завершено.

Пока я искал того, кто мог бы провести службу на День благодарения, я встретил одного из самых уникальных людей, которых я когда-либо имел честь знать. Это был преподобный Роберт К. Бедфорд*, белый человек из штата Висконсин, который в то время был пастором маленькой конгрегационалистской церкви для цветных в городе Монтгомери, штат Алабама. До нашей встречи я никогда не слышал о мистере Бедфорде, а он обо мне. Он с радостью согласился приехать в Таскиги и произнести проповедь на День благодарения. Это была первая служба такого рода, на которой присутствовали цветные люди, и какой большой интерес они к ней проявили! А вид нового здания сделал этот день незабываемым для них.

Мистер Бедфорд согласился стать одним из наших попечителей, и вот уже восемнадцать лет он работает в школе и всем сердцем предан ей днем и ночью. Он только тогда бывает счастлив, когда может оказать школе какую-то услугу, какой бы незначительной она ни была. Мистер Бедфорд всегда самозабвенно отдается любому делу и всегда берется за самую неприятную и непривлекательную для других работу. Мне казалось, что во всех отношениях он соответствовал идеалу христианина больше, чем кто-либо из тех, кого мне доводилось встречать.

Немного позже на службу в школу пришел еще один совсем молодой человек, только что окончивший Хэмптон, без чьей работы школа никогда не стала бы такой, как сейчас. Это был мистер Уоррен Логан, который вот уже семнадцать лет является казначеем Института, а во время моего отсутствия – исполняющим обязанности директора. Его самоотверженность, деловой такт и ясный ум позволяют поддерживать порядок в школе, как бы долго я ни отсутствовал. В течение многих лет наша школа испытывала финансовые трудности, но терпение и вера в наш окончательный успех никогда не покидали его.

Как только строительство нашего первого здания приблизилось к завершению настолько, что мы могли занять его часть, – это было в середине второго года существования школы, мы открыли интернат. Студенты начали прибывать издалека и в таком количестве, что мы всё больше ощущали, что скользим по поверхности, не имея возможности наставлять учеников в их повседневной жизни.

При открытии интерната у нас не было ничего, кроме учеников с хорошим аппетитом. В новом здании не было предусмотрено места для кухни и столовой, но мы обнаружили, что, выкопав большой погреб под зданием, мы можем разместить их в этой частично освещенной комнате. Я вновь призвал студентов работать на добровольных началах, на этот раз для того чтобы помочь выкопать погреб. Они согласились, и через несколько недель у нас было место, где мы могли готовить и есть, хотя комната была грубо сделанной и неудобной. Любой, увидевший это место теперь, никогда не поверит, что когда-то оно служило столовой.

Самая серьезная проблема, однако, заключалась в том, чтобы запустить в эксплуатацию интернат, не имея ни мебели, ни денег на покупку чего-либо. Торговцы в городе снабжали нас в кредит любой едой, которая нам требовалась. На самом деле, в те ранние годы я постоянно чувствовал себя неловко, поскольку казалось, что люди верят в меня больше, чем я сам. Приготовление пищи без печей было довольно трудным занятием, а есть без посуды неудобно. Сначала мы готовили под открытым небом старомодным и примитивным способом – на костре в кастрюлях и на сковородах. Столами нам служили столярные верстаки, которые использовались при строительстве здания. Что касается посуды, то ее было так мало, что и говорить о ней не стоит.

Никто из тех, кто имел отношение к интернату, похоже, не имел ни малейшего представления о том, что есть положено в определенные графиком часы, что доставляло нам немало хлопот. Всё было настолько несуразно и неудобно, что не будет преувеличением сказать, что в течение первых двух недель что-то шло не по плану при каждом приеме пищи. Мясо было то сырым, то пережаренным, могли испечь хлеб без соли или забыть приготовить чай.

Однажды рано утром я стоял у двери столовой и слушал причитания студентов. В то утро жалоб было особенно много, потому что весь завтрак был неудачным. Одна девушка, которой совсем ничего не досталось, вышла на улицу и пошла к колодцу, чтобы хотя бы выпить воды, но, подойдя к колодцу, увидела, что веревка оборвалась и она не может поднять ведро. Она отвернулась от колодца и в отчаянии воскликнула, не зная, что я был неподалеку и всё слышал: «В этой школе даже воды нельзя попить!» Ничто так не приводило меня в отчаяние, как эти слова.

В другой раз, когда нас посетил мистер Бедфорд, преданный друг и попечитель школы, ему сразу же предоставили спальню над столовой. Рано утром его разбудил довольно громкий спор двух юношей в столовой внизу о том, чья была очередь использовать кофейную чашку. Спор выиграл юноша, доказавший, что целых три утра подряд ему вообще никакой чашки не доставалось.

Но постепенно, благодаря терпению и упорному труду, из хаоса возник порядок, и то же произойдет с любой проблемой, если при ее решении мы будем проявлять терпение, мудрость и прилагать искренние усилия.

Оглядываясь сейчас назад на те непростые времена, я думаю, что хорошо, что они у нас были. Я рад, что мы пережили все эти трудности и неудобства, что нашим студентам пришлось выкопать погреб для кухни и столовой, что наша первая столовая находилась в мрачном, плохо освещенном и сыром подвале. Если бы мы начинали c хорошей, красивой, удобной комнаты, боюсь, мы бы «потеряли голову» и «возгордились». Думаю, это очень важно – начать с фундамента, заложенного собственными руками.

Когда наши бывшие ученики сейчас возвращаются в Таскиги, что происходит довольно часто, и входят в нашу большую, красивую, хорошо проветриваемую и светлую столовую, и видят аппетитную, хорошо приготовленную еду, которую в основном выращивают сами ученики, на столах, накрытых чистыми скатертями, салфетки и вазы с цветами, слышат пение птиц и замечают, что каждый прием пищи проходит в строго определенное время, а от сотен учащихся, которые сейчас заполняют нашу столовую, почти не слышно жалоб, они радуются вместе со мной, что мы начали с малого и росли постепенно, год за годом, и этот процесс эволюции школы был хоть и медленным, но естественным.

Глава XI. Чтобы спать на кровати, сначала нужно ее сделать

Через некоторое время нас посетил генерал Дж. Ф. Б. Маршалл, казначей Хэмптонского института, который с самого начала верил в нас и одолжил нам первые двести пятьдесят долларов на задаток за землю. Он пробыл у нас неделю и тщательно всё осмотрел. Казалось, он был доволен нашим прогрессом и написал интересные и обнадеживающие отчеты в Хэмптон. Затем приехала мисс Мэри Ф. Макки, заведующая, которой я сдавал «экзамен по уборке» при поступлении в Хэмптон, и, наконец, сам генерал Армстронг.

К моменту приезда наших друзей из Хэмптона число учителей в Таскиги уже значительно возросло, новые учителя в основном были выпускниками Хэмптонского института. Мы сердечно приветствовали наших друзей из Хэмптона, особенно генерала Армстронга. Все они были удивлены и обрадованы теми успехами, которых школа достигла за столь короткий срок. Цветные люди со всей округи пришли в школу, чтобы посмотреть на генерала Армстронга, о котором они так много слышали. Генерала радушно встретили не только представители моей собственной расы, но и белые южане.

Тот первый приезд генерала в Таскиги позволил мне лучше узнать его характер. Я имею в виду интерес, который он проявлял к белым южанам. Раньше я думал, что генерал Армстронг, сражавшийся с белыми южанами во время войны, скорее питал к ним глубокую неприязнь и хотел помогать только цветным на Юге. Но этот визит продемонстрировал, что я недооценил благородство и щедрость этого человека. Его встречи с белыми и беседы с ними вскоре убедили меня в том, что он желал процветания и счастья этой расе не меньше, чем черной. Он не держал зла на южан и был счастлив, когда представлялась возможность проявить сочувствие. За всё время знакомства с генералом Армстронгом я ни разу не слышал, чтобы он хоть раз публично или наедине дурно отозвался о белом человеке с Юга. Его пример научил меня, что великие люди культивируют в себе любовь, и лишь мелкая душа лелеет дух ненависти. Я понял, что, оказывая помощь слабым, человек становится сильнее, а угнетая несчастных – слабеет.

Я уже давно усвоил урок генерала Армстронга и решил, что не позволю ни одному человеку, независимо от его цвета кожи, разъедать и отравлять мою душу ненавистью к нему. Я верю, что с Божьей помощью мне удалось полностью избавиться от неприязни к белым южанам за любую допущенную ими в отношении моей расы несправедливость.

Теперь я столь же счастлив, оказывая услугу белому, как и помогая представителю моего собственного народа. Мне искренне жаль любого человека, который позволяет расовым предрассудкам взять над собой верх.

Чем больше я размышляю об этом, тем больше убеждаюсь, что пагубная практика*, к которой белые в некоторых районах Юга прибегают, чтобы ограничить избирательные права чернокожих, несправедлива не только по отношению к цветным, но и наносит непоправимый урон нравственности белого человека. Вред, причиненный чернокожему, будет носить временный характер, но нравственные устои белого человека пошатнутся навсегда. Я неоднократно замечал, что человек, обманом отговаривающий чернокожих от голосования, вскоре начинал вести себя нечестно и в других жизненных ситуациях, причем не только по отношению к черным, но и к белым. Начав с обмана чернокожего, белый человек в итоге приходит к тому, что предает и своих. Решившись нарушить закон, чтобы линчевать чернокожего, белый человек вскоре может поддаться искушению линчевать другого белого. Мне кажется, всё это свидетельствует о том, как важно, чтобы вся нация объединилась в стремлении освободить южные штаты от бремени невежества.

Еще одна особенность развития образования на Юге, которая с каждым годом становится всё более очевидной, – это благотворное влияние образовательной модели генерала Армстронга, причем не только на черных, но и на белых. В настоящее время практически все южные штаты стараются обучать ремеслам белых юношей и девушек, и в большинстве случаев у истоков этих усилий стоит идея генерала Армстронга.

Вскоре после открытия нашего скромного интерната ученики стали приходить к нам в еще большем количестве. Мы неделями ломали голову над тем, как, не имея денег, их накормить и обеспечить спальными местами. С этой целью мы арендовали несколько хижин рядом со школой. Эти дома были такими ветхими, что в зимние месяцы живущие в них ученики неизбежно мерзли. Мы взимали с учеников по восемь долларов в месяц за пансион – больше они просто не смогли бы заплатить. В эту стоимость, помимо питания, входило проживание, дрова для растопки и белье. Мы также вычитали из этой суммы стоимость любой полезной работы, которую ученики выполняли для школы. Деньги на плату за обучение, которая составляла пятьдесят долларов в год на каждого студента, мы тогда, как и сейчас, находили самостоятельно.

Понятно, что тех ничтожных средств, что мы получали, не хватало на создание полноценного интерната. Зима на второй год существования нашей школы выдалась очень холодной, а мы даже не могли выдать студентам достаточно постельного белья, чтобы они не мерзли. Да что там, даже кроватей и матрасов на всех не хватало. В самые холодные ночи я так волновался за учеников, что не мог спать и не раз приходил в хижины проведать их. Они часто ютились у огня, прижавшись друг к другу, и, обернувшись единственным одеялом, которое мы смогли им дать, пытались хоть как-то согреться. Некоторые не ложились спать всю ночь. Однажды утром после необычайно холодной ночи, я попросил поднять руку тех присутствующих в часовне учеников, которые считали, что могли получить обморожение. Руку подняли трое. Несмотря на все эти испытания, ученики не жаловались, понимая, что мы делаем для них все. Они были рады любой возможности улучшить свое положение и постоянно спрашивали, что они могут сделать, чтобы облегчить нашу задачу.

Я не раз слышал, как на Севере, так и на Юге, что цветные люди не станут подчиняться и проявлять уважение, если один из представителей их расы займет руководящее положение. Что касается этого распространенного мнения и других подобных заявлений, я могу заверить вас, что за девятнадцать лет моей работы в Таскиги ни служащие, ни ученики никогда не проявляли ко мне неуважения ни словом, ни делом. Напротив, я постоянно чувствую себя неловко из-за многочисленных проявлений внимания и доброты. Ученики совершенно не допускают, чтобы я носил тяжести на территории школы, будь то большая книга или сумка. В таких случаях сразу несколько человек всегда предлагают мне помощь. Стоит мне выйти из кабинета в дождь, и какой-нибудь ученик обязательно подойдет ко мне с зонтом и попросит разрешения подержать его надо мной.

Также замечу, что за всё время моего общения с белыми южанами я ни разу не слышал оскорбления в свой адрес. Напротив, белые люди, особенно в Таскиги и его окрестностях, кажется, считают за честь проявить ко мне максимальное уважение и стараются сделать это при первой возможности.

Не так давно я совершал путешествие из Далласа (штат Техас) в Хьюстон. Каким-то образом заранее стало известно, что я еду по железной дороге, и почти на каждой станции, где останавливался поезд, в вагон входило множество белых людей, в основном представителей городской администрации, чтобы познакомиться и от всего сердца поблагодарить меня за мою работу на благо Юга.

В другой раз, когда я ехал в Атланту из Огасты, штат Джорджия, я так устал от долгого путешествия, что решил взять место в спальном вагоне. Зайдя внутрь, я встретил там двух дам из Бостона, которых хорошо знал. Не имея понятия об обычаях Юга, эти дамы по доброте душевной настаивали на том, чтобы я сел рядом с ними. После некоторых колебаний я согласился. Я не пробыл там и нескольких минут, когда одна из них без моего ведома заказала ужин для нас троих. Это смутило меня еще больше. В вагоне было много белых южан, и большинство из них внимательно следили за нашей компанией. Узнав о заказанном ужине, я попытался придумать предлог, чтобы улизнуть из купе, но дамы настаивали на том, чтобы я разделил с ними трапезу. В конце концов я со вздохом откинулся на сидении и сказал себе: «Теперь я точно влип».

Ситуация стала еще более неловкой, когда, вскоре после того как принесли ужин, одна из дам вспомнила, что у нее в сумке есть особый сорт чая, которым она хочет нас непременно угостить, но, будучи уверенной, что проводник не сможет его правильно заварить, она настояла на том, чтобы встать, заварить и подать его самой. Наконец, трапеза закончилась, мне показалось, что это был самый долгий ужин в моей жизни. Решив, что пора выбираться из этой неловкой ситуации, я пошел в курительную комнату, где к тому моменту уже собралось большинство мужчин, чтобы оценить их реакцию. Тем временем, однако, весь вагон уже каким-то образом узнал, кто я такой. Когда я вошел в курительную комнату, все мужчины, а почти все они были жителями Джорджии, стали подходить ко мне, представляться и искренне благодарить за работу на благо всего Юга. И это была не лесть, поскольку этим людям совершенно ничего не было от меня нужно.

С самого начала я стремился внушить ученикам мысль о том, что Таскиги не принадлежит ни мне, ни администрации, а является прежде всего их школой, и что они заинтересованы в ее процветании так же, как и любой из попечителей или учителей. Я старался дать им почувствовать, что я для них не надзиратель, а прежде всего друг и советник, учил их прямо и откровенно говорить со мной обо всех школьных делах. Два или три раза в год я прошу студентов написать мне письмо с критикой, жалобами или предложениями по поводу всего, что связано с жизнью школы. Или же прошу их встретиться со мной в часовне, чтобы подробно обсудить деятельность школы. Ничто так не радует меня и не вдохновляет на новые свершения, как эти встречи с учениками. Эти беседы, как мне кажется, позволяют мне докопаться до самой сути всего, что касается школы. Мало что способно помочь человеку больше, чем возложенная на него ответственность и уверенность в том, что ему доверяют. Когда я читаю о трудовых конфликтах между работодателями и работниками, то часто думаю, что многих забастовок и беспорядков можно было бы избежать, если бы работодатели взяли за правило лучше узнавать своих подчиненных, советоваться с ними и давать им почувствовать, что у них общие интересы. Любой человек отзывается на проявленное доверие, и это особенно верно в отношении чернокожих. Стоит им однажды понять, что вы искренне проявляете к ним интерес, и они пойдут за вами на край света.

С первых дней в Таскиги я решил, что ученики не только будут строить свои здания, но и по мере сил сами будут изготавливать мебель. Сейчас я поражаюсь терпению учеников, которые спали на полу, пока их товарищи делали для них кровати, и обходились без постели, ожидая, пока для них сделают подобие матраса.

Раньше у нас было очень мало людей, умеющих обращаться с плотницкими инструментами, а кровати, сделанные учениками в то время, были очень топорными и весьма непрочными. Нередко, когда я утром заходил в комнаты учащихся, я видел, что по крайней мере две кровати за ночь обрушились на пол. Проблему обеспечения интерната матрасами было непросто решить, но мы в конце концов, справились с ней, купив лоскуты дешевой ткани и сшив из них большие мешки. Эти мешки мы наполнили сосновой соломой, также называемой хвоей, собранной в лесах неподалеку. Я рад сообщить, что с тех пор производство матрасов неуклонно совершенствовалось и в настоящее время является важной отраслью школьного производства, которому систематически обучают многих наших учениц, а наши матрасы ничуть не уступают качеством тем, которые можно купить в обычном магазине. Какое-то время после открытия интерната у нас не было стульев ни в спальнях учеников, ни в столовых. Вместо стульев мы использовали табуретки, которые ученики сколачивали из трех кусков неотесанной доски. Поначалу в комнатах учеников из мебели, как правило, была только кровать, нескольких табуреток, и порой сделанный самими учениками примитивный стол. Мебель в Таскиги до сих пор изготавливают ученики, но теперь мебели в комнатах больше, а мастерство возросло настолько, что в наших изделиях сложно найти изъян.

Первое, на чем я всегда настаивал в Таскиги, – это повсеместное соблюдение чистоты. Мы снова и снова напоминаем студентам как тогда, так и сейчас, что люди простят нам бедность, отсутствие комфорта и удобств, но они не потерпят грязь.

Еще одно обязательное требование в школе – использование зубной щетки. «Евангелие от зубной щетки», как его называл генерал Армстронг, является частью нашего вероисповедания в Таскиги. Ни один ученик, у которого нет зубной щетки и который ею не пользуется, не будет допущен к учебе. Несколько раз за последние годы к нам приходили ученики, у которых с собой не было практически ничего, кроме этого предмета гигиены. Они слышали от других учеников о том, что мы настаиваем на использовании зубной щетки, и, чтобы произвести хорошее впечатление, приносили хотя бы ее. Я помню, как недавно я совершал вместе с заведующей обычный утренний обход комнат девушек. В одной из комнат жили три новенькие. Когда я спросил, есть ли у них зубные щетки, одна из них ответила, указывая на щетку: «Да, сэр. Вот наша щетка. Мы купили одну на троих вчера». К счастью, они быстро поняли свою ошибку.

Интересно отметить, насколько использование зубной щетки повышает уровень культуры учеников. За редким исключением я заметил, что если ученика удавалось подвести к тому, что в случае прихода в негодность первой или второй щетки он по собственной инициативе покупал новую, то за его будущее я мог больше не волноваться. Мы всегда настаиваем на безупречной чистота тела. Наши ученики моются так же регулярно, как и принимают пищу, мы приучили их к этому еще до того, как у нас появилось нечто вроде купальни. Большинство учеников приехали из районов плантаций, и часто нам приходилось учить их, как правильно спать ночью, а именно: нужно ли ложиться между двумя простынями или под обеими. Конечно, этот урок студенты освоили только после того, как мы смогли предоставить им две простыни. Мы также уделяли большое внимание важности использования ночной сорочки.

Долгое время одной из самых сложных наших задач было приучить учеников к тому, что их одежда не должна быть порвана или засалена, а все пуговицы должны быть на месте. С радостью могу сказать, что этот урок был так безупречно усвоен и так неукоснительно передается из года в год от одних учеников другим, что в настоящее время, когда наши подопечные вечером выходят из часовни и проводится плановый ежевечерний осмотр их одежды, не удается найти ни единой оторванной пуговицы.

Глава XII. Сбор пожертвований

Открыв интернат, мы разместили нескольких девушек в комнатах на чердаке Портер Холла, нашего первого здания. Но количество студентов обоих полов продолжало увеличиваться. Мы смогли найти жилье для многих юношей за пределами территории школы, но не хотели подвергать такому риску девушек. Вскоре мы столкнулись с острой необходимостью обеспечить комнатами девушек и сделать большую столовую для всех учеников. Для этих целей мы решили построить более просторное здание.

Сделав предварительный чертеж, мы подсчитали, что расширение будет стоить нам около десяти тысяч долларов. Денег на постройку у нас не было, но мы решили дать новому зданию название. Пусть мы и сомневались в том, что сможем найти средства на его строительство, но ничто не мешало придумать ему имя. Мы решили назвать его «Алабама Холл» в честь штата, в котором мы работали. И снова мисс Дэвидсон приступила к сбору пожертвований среди цветных и белых жителей Таскиги и его окрестностей. Они охотно помогали, чем могли. Ученики, как и в случае с нашим первым зданием, Портер Холлом, приступили к рытью котлована под фундамент.

Когда казалось, что мы исчерпали все ресурсы по сбору денег, генерал Армстронг вновь проявил свое благородство, доказав, насколько он незаурядная личность. Когда я совершенно отчаялся добыть деньги на строительство нового здания, я получил телеграмму от генерала Армстронга, в которой он предлагал мне провести месяц, путешествуя с ним по Северу, и, если я согласен, просил меня незамедлительно приехать в Хэмптон. Конечно же я принял приглашение генерала Армстронга и сразу же отправился в Хэмптон. Прибыв туда, я обнаружил, что генерал решил организовать тур квартета певцов по Северу, в ходе которого мы с ним в течение месяца будем встречаться с людьми в крупных городах и выступать с речами. Представьте себе мое удивление, когда генерал сказал мне, что эти встречи будут проводиться не в интересах Хэмптона, а в интересах Таскиги, и что Хэмптонский институт возьмет на себя все расходы.

Хотя генерал Армстронг никогда не говорил мне об этом прямо, я понял, что таким образом он хотел представить меня жителям Севера, а также собрать некоторую сумму на строительство «Алабама Холла». Слабый и ограниченный человек рассудил бы, что все вырученные для Таскиги деньги – это убытки для Хэмптонского института, но такие эгоистичные или недальновидные мысли никогда не посещали генерала Армстронга. Он был слишком великодушным, чтобы быть мелочным, и слишком добродетельным, чтобы быть скупым. Он понимал, что, жертвуя деньги, северяне вносили вклад в развитие всего чернокожего населения, а не одной конкретной школы. Генерал также знал, что бескорыстное решение проблем Юга делает Хэмптон сильнее.

Относительно речей, которые я должен был произнести на Севере, генерал дал мне один мудрый совет, которого я придерживаюсь и по сей день: «Пусть каждое твое слово заставит слушателей задуматься». Я думаю, сложно дать более дельное наставление, справедливое для всех публичных выступлений.

Встречи проходили в Нью-Йорке, Бруклине, Бостоне, Филадельфии и других крупных городах, и на всех этих встречах генерал Армстронг и я просили о помощи не для Хэмптона, а для Таскиги. Мы очень старались собрать средства на строительство «Алабама Холла», а также привлечь внимание широкой общественности к школе. И в том и в другом мы преуспели.

После столь любезного представления я стал самостоятельно ездить на Север с целью сбора средств. На протяжении последних пятнадцати лет я был вынужден проводить бóльшую часть своего времени вдали от школы, пытаясь найти финансирование для обеспечения ее растущих потребностей. Я приобрел некоторый опыт, который может быть интересен моим читателям. Люди, пытающиеся собрать средства на благотворительность, снова и снова спрашивают меня, какому правилу или правилам я следовал, чтобы заручиться вниманием и поддержкой состоятельных людей, которые могут пожертвовать деньги на благородные цели. Если попытаться свести науку о так называемом «попрошайничестве» к правилам, то я бы сказал, что у меня их было всего два. Первое – всегда полностью доводить информацию о нашей работе до сведения отдельных лиц и организаций, и второе – не беспокоиться о результатах. Соблюдение второго правила всегда давалось мне с трудом. Когда подходит срок платить по счетам, а в кармане нет ни доллара, довольно трудно сохранять спокойствие, однако с каждым годом я всё больше убеждаюсь, что волнение лишь бесцельно поглощает огромное количество физических и умственных сил, которые можно было бы направить на полезную работу. Имея богатый опыт общения с состоятельными и известными людьми, я могу сказать, что наибольших результатов достигли те из них, кто «усмиряет и порабощает тело свое»*, никогда не поддаются эмоциям и не теряют самообладания, но всегда спокойны, хладнокровны, терпеливы и вежливы. Лучший известный мне образец такого человека – президент Уильям МакКинли.

Мне кажется, что самое главное для того, чтобы преуспеть в любом начинании, – это дойти до состояния полного самоотречения, то есть посвятить всего себя без остатка великой цели. Чем больше человек отдается делу, тем больше удовольствия он получает от своей работы.

Мой опыт сбора денег для Таскиги научил меня быть нетерпимым к тем людям, которые вечно винят богатых за то, что те богаты, и за то, что они не жертвуют больше на благотворительность. Прежде всего, те, кто прибегает к такой огульной критике, просто не понимают, сколько людей стали бы нищими и сколько случилось бы бед, если бы состоятельные люди в одночасье лишились значительной доли своего капитала – это могло парализовать работу и стать причиной краха крупных предприятий. Кроме того, очень немногие имеют представление о том как много просьб о помощи постоянно получают обеспеченные люди. Я знаю людей, к которым обращаются по двадцать раз в день. Не раз, заходя в их приемные, я видел там полдюжины человек, ждущих своей очереди, и все они приходили с одной и той же целью – получить деньги. И это только личные визиты, а теперь представьте, сколько обращений они получают по почте. Очень немногие знают о том, сколько денег жертвуют люди, которые не разрешают разглашать свои имена. Я часто слышал, как за скупость осуждали людей, которые, насколько мне известно, каждый год анонимно жертвовали тысячи долларов на благие дела.

В качестве примера можно привести двух дам из Нью-Йорка, чьи имена редко встречаются в печати, но которые за последние восемь лет без лишней шумихи пожертвовали нам средства на строительство трех больших и важных зданий. Помимо этого, они делали и другие щедрые пожертвования школе. Они помогают не только Таскиги, но и другим достойным начинаниям.

Хотя мне выпала честь быть посредником, через которого на работу Таскиги были пожертвованы многие сотни тысяч долларов, я всегда избегал того, что принято называть «попрошайничеством». Я часто говорю людям, что никогда не просил милостыню и что я не «попрошайка». Мой опыт и наблюдения убедили меня в том, что настойчивое выпрашивание денег у богатых, как правило, ни к чему не приводит. Я всегда исходил из того, что людям, которым хватило ума заработать деньги, хватит мудрости и грамотно их распределить, так что я просто информировал их о деятельности Таскиги и прежде всего об успехах наших выпускников, и это действовало куда лучше, чем неприкрытое выклянчивание. Я думаю, что вежливое и достойное изложение фактов – это единственный вид попрошайничества, который может подействовать на состоятельных людей.

Хотя ходить от двери к двери, из кабинета в кабинет – это тяжелый, неприятный и физически изнурительный труд, у него, тем не менее, есть свои положительные стороны. Такая работа дает редкий шанс изучить человеческую природу. Еще одним преимуществом является возможность встретиться с одними из лучших людей в мире, хотя правильнее будет сказать, с самыми лучшими. Объехав всю страну, вы поймете, что влиятельными и полезными для общества являются те люди, которые проявляют глубокий интерес к институтам, существующим для того, чтобы сделать мир лучше.

Как-то раз, когда я был в Бостоне, я позвонил в дверь одной довольно состоятельной дамы, мне позволили войти, и я попросил передать хозяйке свою визитную карточку. Пока я дожидался ее, вошел ее муж и весьма грубо осведомился, зачем я пришел. Когда я попытался объяснить ему цель своего визита, он стал оскорблять меня и в конце концов он настолько потерял самообладание, что я покинул дом, так и не дождавшись ответа дамы. В нескольких кварталах от этого дома я нанес визит джентльмену, который принял меня самым радушным образом. Он выписал мне чек на щедрую сумму, а затем, прежде чем я успел его поблагодарить, сказал: «Я так благодарен вам, мистер Вашингтон, за то, что вы дали мне возможность помочь благому делу. Это большая честь – внести в него свой вклад. Мы, бостонцы, в неоплатном долгу перед вами за ваш труд». Мой опыт сбора средств убеждает меня в том, что первый тип людей встречается все реже, а второй – всё чаще, то есть всё больше и больше богатых людей начинают понимать, что мужчины и женщины, которые просят их пожертвовать деньги на благие цели, не попрошайки, а посредники, выполняющие важную работу.

В Бостоне, когда я обращался к частному лицу за пожертвованием, меня почти всегда благодарили за обращение, причем обычно еще до того, как я сам успевал поблагодарить дарителя за деньги. В этом городе большинство благотворителей, по-видимому, считают за честь возможность сделать пожертвование. Чаще всего этот прекрасный христианский дух проявляется именно в Бостоне, хотя и за его пределами он тоже встречается. Я убежден, что мир всё больше осознает ценность благотворительности. И повторяю, что главное правило, которым я руководствовался при сборе денег, – это сделать всё возможное, чтобы дать состоятельным людям возможность оказать помощь.

В первые годы существования школы Таскиги я целыми днями ходил по улицам и колесил по проселочным дорогам Севера, не получая ни доллара. Часто случалось, что всю неделю меня преследовали неудачи, и мне не удавалось получить даже цент от тех людей, на помощь которых я больше всего рассчитывал, и когда я почти терял надежду и отчаивался, щедрое пожертвование вдруг делал человек, от которого я меньше всего этого ждал.

Помню, как однажды мне сообщили, что приблизительно в двух милях от Стэмфорда, штат Коннектикут, живет джентльмен, который непременно заинтересуется нашей работой в Таскиги, если рассказать ему о нашем положении и нуждах. В один необычайно холодный и ветреный день я прошел две мили, чтобы увидеться с ним. Не без труда мне удалось договориться о встрече. Он с интересом выслушал меня, но ничего мне не дал. Меня не покидало чувство, что в какой-то степени я зря потратил три часа на встречу с ним. Тем не менее я следовал своему обычному правилу и исполнил обязательства. Если бы я не увиделся с ним, меня бы мучили угрызения совести из-за того, что я пренебрег своим долгом.

Спустя два года я получил от того самого человека письмо следующего содержания: «К письму я прилагаю перевод на нью-йоркский банк в размере десяти тысяч долларов для содействия вашей дальнейшей работе. Сначала я вписал эту сумму для вашей школы в свое завещание, но посчитал более благоразумным отдать ее вам при жизни. Я с теплотой вспоминаю ваш визит ко мне два года назад».

Я с трудом могу представить себе событие, которое могло бы доставить мне бóльшую радость, чем получение этого чека. На тот момент это, несомненно, было самым крупным единовременным пожертвованием из когда-либо принятых школой. К тому же этот чек появился после необычайно продолжительного периода, в течение которого мы вообще не получали пожертвований. Из-за нехватки средств наше положение было плачевным, а нервное напряжение – колоссальным. Мне сложно представить ситуацию, которая действовала бы на нервы больше чем руководство большим учебным заведением с серьезными обязательствами, из месяца в месяц не зная, откуда брать деньги на выплату долгов.

В данном случае на меня давил двойной груз ответственности, отчего тревога ощущалась еще сильнее. Если бы школой управляли белые люди и потерпели неудачу, это нанесло бы удар по делу просвещения моего народа, но я понимал, что крах нашего учебного заведения, которым заведуют исключительно чернокожие, означал бы не только потерю школы, но и подорвал бы доверие к способностям целой расы. Получение чека на десять тысяч долларов, учитывая все эти обстоятельства, частично облегчило бремя, тяготившее меня долгое время.

С самого начала нашей работы и по настоящее время у меня всегда было ощущение, и я неустанно уверял в этом наших учителей, что школе всегда будут помогать, пока в ее стенах будет соблюдаться порядок, нравственность и всесторонний подход к образованию.

Когда я впервые увидел ныне покойного Коллиса П. Хантингтона*, известного железнодорожного магната, он дал мне два доллара на нашу школу. В нашу последню встречу за несколько месяцев до его смерти он перечислил в фонд школы пятьдесят тысяч долларов. Между этими двумя пожертвованиями были и другие щедрые взносы, ежегодно поступавшие от мистера и миссис Хантингтон.

Кто-то может сказать, что школа Таскиги получила пожертвование в пятьдесят тысяч долларов благодаря удаче. Но нет, дело не в везении, это был результат усердной работы. Я никогда не получал ничего стоящего, не приложив серьезных усилий. Когда мистер Хантингтон дал мне первые два доллара, я не винил его в том, что он не дал мне больше, а решил конкретными результатами доказать ему, что мы достойны более щедрого пожертвования. В течение дюжины лет я делал всё возможное, чтобы убедить мистера Хантингтона в ценности нашей работы. И заметил, что чем эффективнее работала школа, тем большие суммы он жертвовал. Я никогда не встречал более порядочного и небезразличного к интересам нашей школы человека, чем мистер Хантингтон. Он не только жертвовал нам деньги, но и находил время, чтобы дать мне отеческий совет о том, как лучше управлять школой.

Собирая деньги на Севере, я не раз оказывался в непростых ситуациях. Сейчас я расскажу вам о случае, о котором я лишь однажды упоминал ранее из опасения, что люди мне не поверят. Как-то утром я оказался в городе Провиденс, штат Род-Айленд, и у меня не было даже цента, чтобы купить завтрак. Переходя улицу, чтобы встретиться с дамой, материальной поддержкой которой я надеялся заручиться, я нашел на трамвайных путях новый блестящий четвертак. Я не только купил себе завтрак на эти двадцать пять центов, но и через несколько минут получил пожертвование от дамы, которой нанес визит.

Я осмелился пригласить преподобного Е. Винчестера Дональда, доктора богословия и пастора Церкви Троицы* в Бостоне, произнести проповедь на одной из наших церемоний вручения дипломов. Поскольку тогда у нас не было помещения, которое могло бы вместить всех присутствующих, мы решили собраться в большой самодельной беседке, построенной из веток и неотесанных досок. Едва доктор Дональд начал свою проповедь, как начался ливень, и ему пришлось прерваться, а один из наших учеников держал над ним зонт.

Я осознал всю дерзость своего поступка, только когда увидел пастора Церкви Троицы, который стоял перед огромной аудиторией под старым зонтом, ожидая, когда закончится дождь, чтобы продолжить свое выступление.

Вскоре дождь прекратился, и доктор Дональд завершил свою проповедь, и она была прекрасна, даже несмотря на скверную погоду. После того как он удалился в свою комнату и просушил одеяние, доктор Дональд позволил себе заметить, что Таскиги не помешала бы большая часовня. На следующий день пришло письмо от двух дам, путешествующих в то время по Италии, в котором они сообщали, что решили дать нам деньги на строительство часовни, в которой мы так нуждались.

Не так давно мы получили от мистера Эндрю Карнеги* двадцать тысяч долларов на строительство новой библиотеки. Наша первая библиотека и читальный зал умещались в углу одной из хижин, занимая пространство примерно пять на двенадцать футов[3]. Потребовалось десять лет работы, прежде чем я смог заинтересовать мистера Карнеги. Когда я впервые встретился с ним десять лет назад, наша школа не особо его заинтересовала, но я был полон решимости доказать ему, что мы достойны его помощи. Спустя десять лет упорного труда я написал ему письмо следующего содержания:

15 декабря 1900 года

Мистеру Эндрю Карнеги,

5 W. 51-я улица, Нью-Йорк

Уважаемый мистер Карнеги!

Согласно желанию, высказанному вами при нашей встрече у вас дома несколько дней назад, я подаю письменное прошение о содействии в строительстве библиотеки для нашего учебного заведения.

У нас 1100 студентов, 86 служащих и учителей вместе с семьями, а также около 200 цветных людей, живущих поблизости от школы, и всем им нужна библиотека.

В нашем распоряжении имеется более 12 000 книг, периодических изданий и т. д., подаренных нашими друзьями, но у нас нет достойного места для их размещения, как и подходящего читального зала.

Наши выпускники работают по всему Югу, и знания, которые они почерпнут в библиотеке, будут способствовать возвышению всего чернокожего населения.

Стоимость строительства необходимого нам здания составляет приблизительно двадцать тысяч долларов. Все строительные работы, такие как производство кирпича, кирпичная кладка, плотницкие и кузнечные работы и т. д., будут выполняться учениками. Деньги, которые вы дадите, не только позволят построить здание, но сам процесс его возведения даст возможность многим ученикам обучиться строительным профессиям, а плата, которую они получат за работу, позволит им продолжить обучение в школе. Я думаю, что это редкая возможность столь эффективно вложить такую сумму в улучшение положения целой расы.

Если вы хотите получить дополнительную информацию, я буду рад ее предоставить.

Искренне ваш,

Букер Т. Вашингтон, директор.

В следующем письме был такой ответ:

Я с радостью буду оплачивать счета за строительство здания библиотеки по мере их поступления, в пределах двадцати тысяч долларов, и я рад этой возможности проявить интерес к вашему благородному делу.

Я обнаружил, что щепетильность в деловых вопросах очень помогает поддерживать интерес у богатых людей к вашему делу. Моей неизменной целью в Таскиги было придерживаться в наших финансовых и иных делах таких методов ведения бизнеса, которые одобрил бы любой нью-йоркский банк.

Я уже рассказал о нескольких крупных пожертвованиях, однако гораздо бóльшая часть денег, за счет которых была построена школа, поступила в виде небольших взносов от лиц со средним достатком. Именно на этих небольших пожертвованиях, которые являются подтверждением заинтересованности сотен дарителей, и должна основываться любая филантропическая деятельность. Пока я пытался собрать деньги, меня нередко поражало терпение и глубокий интерес священников, которых со всех сторон и в любое время дня и ночи осаждали просьбами о помощи. Если что-то и может убедить меня в ценности христианского образа жизни и сделать христианином, то это благочестивый труд американских церквей всех конфессий, направленный на улучшение жизни чернокожего населения, на протяжении последних тридцати пяти лет. Главным образом именно пожертвования по одному, пять и десять центов, которые поступали от воскресных школ, христианских и миссионерских обществ, а также непосредственно от церкви, сделали возможным столь стремительное развитие чернокожих.

Говоря о небольших взносах, стоит добавить, что почти все выпускники Таскиги делают ежегодные пожертвования в размере от двадцати пяти центов до десяти долларов.

Вскоре после начала третьего года работы мы неожиданно получили деньги из трех особых источников и продолжаем их получать по сей день. Сначала законодательное собрание штата Алабама увеличило свои годовые ассигнования с двух до трех тысяч долларов, а в дальнейшем эта сумма возросла до четырех тысяч пятисот долларов в год. Добиться повышения выплат помог достопочтенный М. Ф. Фостер, член законодательного собрания из Таскиги. Во-вторых, мы получили тысячу долларов из Фонда Джона Ф. Слейтера*. Видимо, попечители фонда по достоинству оценили нашу работу, поскольку размер ежегодной субсидии стал увеличиваться. Сумма дотации постепенно росла, и в настоящее время мы получаем от Фонда одиннадцать тысяч долларов в год. И наконец, мы получили денежное пособие из Фонда Пибоди*. Сначала оно составляло пятьсот долларов, но с тех пор увеличилось до тысячи пятисот долларов.

Пытаясь получить помощь из фондов Слейтера и Пибоди, я познакомился с двумя исключительными людьми, которые во многом определяют стратегию просвещения чернокожего населения. Я имею в виду достопочтенного Дж. Л. М. Карри* из Вашингтона, который является генеральным агентом этих двух фондов, и мистера Морриса К. Джесапа* из Нью-Йорка. Доктор Карри – уроженец Юга и бывший солдат Конфедерации, тем не менее я сомневаюсь, что в стране есть более искренне заинтересованный в благополучии чернокожих человек, чем доктор Карри, или человек более свободный от расовых предрассудков. Его отличительной особенностью является то, что он одинаково верит в чернокожих и белых южан. Я никогда не забуду нашу первую встречу. Это было в Ричмонде, штат Вирджиния, где он тогда жил. Когда я впервые оказался в его присутствии, дрожа от страха из-за молодости и неопытности, он так радушно взял меня за руку, произнес такие ободряющие слова и дал мне такие полезные советы относительно правильного курса действий, что я увидел в нем тогда и вижу до сих пор безупречный пример человека, который неустанно и бескорыстно трудится на благо человечества.

Я упомянул мистера Морриса К. Джесапа, казначея Фонда Слейтера, поскольку не знаю другого состоятельного человека со столь обширными и сложными деловыми обязательствами, который не только жертвует деньги, но и уделяет много личного времени и внимания вопросу о правильном методе просвещения чернокожих, как мистер Джесап. Во многом благодаря его усилиям и влиянию производственное обучение в последние годы прочно вошло в жизнь общества и обрело нынешнюю актуальность.

Глава XIII. Две тысячи миль ради пятиминутной речи

Вскоре после открытия интерната к нам стали поступать заявления о поступлении от множества учеников, которые, безусловно, были достойны учиться у нас, но при этом настолько бедны, что не могли оплатить даже скромные школьные взносы. Среди них были как мужчины, так и женщины. Нам было очень тяжело отказывать в приеме этим людям, и в 1884 году мы открыли вечернюю школу, чтобы там смогли обучаться некоторые из них.

Принцип работы этого заведения был аналогичен тому, что я помог внедрить в Хэмптоне. Сначала вечерняя школа состояла примерно из дюжины учеников. В нее принимали только тех, у кого совсем не было денег на оплату пансиона в обычной дневной школе. Как и в Хэмптоне, они должны были десять часов в день заниматься ремеслом или производством, а вечером два часа учиться. Это требование было обязательным в течение одного или двух первых лет их пребывания в школе. За работу им полагалась плата, которая была чуть выше стоимости их содержания, при условии, что весь их заработок, за исключением очень маленькой части, будет храниться в школьной казне и использоваться для оплаты их пансиона в дневной школе после того, как они туда поступят. Начав с этого, вечерняя школа настолько разрослась, что в настоящее время только в ней учатся четыреста пятьдесят семь учеников.

Едва ли найдется более суровое испытание серьезности намерений ученика, чем это отделение института. Я так высоко ценю нашу вечернюю школу потому, что она дает прекрасную возможность проверить силу воли учащихся. Любой, кто готов работать по десять часов в день на кирпичном заводе или в прачечной в течение одного или двух лет ради привилегии изучать научные дисциплины всего два часа вечером, обладает сильным характером и заслуживает шанса продолжить образование.

После окончания вечерней школы ученик поступает в дневную, где он уже четыре дня в неделю изучает академические дисциплины и только два дня работает по специальности. Помимо этого, он обычно занимается своим ремеслом в течение трех летних месяцев. Тем, кто выдержал испытание вечерней школой, как правило, удается закончить обычный курс производственного и академического обучения. Ручным трудом обязаны заниматься все ученики, независимо от их состоятельности. На самом деле, производственное обучение сейчас не менее популярно, чем академическое. Некоторые из наиболее успешных мужчин и женщин, окончивших наше учебное заведение, начинали с вечерней школы.

Несмотря на то, что в Таскиги делается большой упор на обучение ремеслам, мы ни в коей мере не пренебрегаем и не упускаем из виду религиозную и духовную сторону воспитания. Хотя мы принимаем учеников независимо от вероисповедания, наша школа пронизана духом христианства, и мы уделяем внимание духовному развитию подопечных. Об этом свидетельствуют наши проповеди, молитвенные собрания, воскресная школа, Общество христианских усилий*, Юношеская христианская ассоциация* и различные миссионерские организации.

В 1885 году я женился на мисс Оливии Дэвидсон, которой, как я уже говорил, школа во многом обязана своим успехом в ранний период своего существования. Во время нашей супружеской жизни она, как и прежде, делила свое время и силы между нашим домом и работой в школе. Она не только продолжала работать в Таскиги, но и занималась сбором средств на Севере. В 1889 году она умерла после четырех лет нашей счастливой супружеской жизни и восьми лет тяжелой, но приносящей радость работы в школе. Она буквально изнуряла себя работой, служа любимому делу. В нашем браке родились два умных, красивых мальчика – Букер Талиаферро и Эрнест Дэвидсон. Старший из них, Букер, уже овладел ремеслом кирпичника в Таскиги.

Меня часто спрашивают, почему я начал выступать публично. В ответ я могу сказать, что никогда не планировал посвящать большую часть своей жизни выступлениям. Я всегда больше стремился действовать, чем говорить. Так случилось, что во время моей поездки на Север вместе с генералом Армстронгом, где я в ходе ряда встреч выступал перед населением, о чем я упоминал ранее, президент Национальной ассоциации образования*, достопочтенный Томас У. Бикнелл*, присутствовал на одной из таких встреч и слышал мое выступление. Через несколько дней после этого он прислал мне приглашение выступить с речью на следующем собрании Ассоциации по вопросам просвещения. Это собрание должно было состояться в Мэдисоне, штат Висконсин. Я принял приглашение. С этого дня, по сути, и началась моя карьера оратора.

В тот вечер, когда я выступал перед Ассоциацией, в зале было около четырех тысяч человек. Я об этом не знал, но среди присутствующих было много людей из Алабамы и несколько человек из города Таскиги. Эти белые люди впоследствии признались мне, что, придя на это собрание, они ожидали услышать резкие обвинения в адрес Юга, но были приятно удивлены тем, что в моем обращении не было ни слова критики. Напротив, я воздавал должное южанам за всё хорошее, что они сделали. Одна белая леди, которая преподавала в колледже в Таскиги, написала в местную газету, что она была признательна мне за оцененную по достоинству помощь белых жителей Таскиги в строительстве школы. Это выступление в Мэдисоне было первым из тех, что я посвятил проблеме рас. Те, кто слышал мою речь, по всей видимости, были довольны тем, что я сказал, и общей позицией, которую я занял.

Впервые приехав в Таскиги, я решил, что он станет моим домом, и я буду наравне с белыми гордиться правильными поступками жителей города и сожалеть о дурных. Я решил никогда не озвучивать в публичных выступлениях на Севере того, что не стал бы говорить на Юге. Я рано понял, что трудно изменить человека, оскорбляя его; скорее на него удастся повлиять, отдавая должное всем его хорошим поступкам, нежели привлекая внимание к дурным.

Придерживаясь этой стратегии, я не упускал возможности в нужное время и в нужном месте недвусмысленно обратить внимание публики на те злодеяния, которые совершаются в той или иной части Юга. Я обнаружил, что на Юге есть силы, которые быстро реагируют на прямую и честную оценку любой несправедливой политики. Как правило, если требуется критика Юга, то порицать его нужно именно на Юге, а не в Бостоне. Человек из Бостона, который приехал в Алабаму, чтобы критиковать Бостон, на мой взгляд, не добьется таких результатов, как тот, кто озвучил свои претензии в Бостоне.

В своей речи в Мэдисоне я исходил из того, что политика, которую следует проводить в отношении обеих рас, заключается в том, чтобы всеми достойными способами сближать их и способствовать установлению дружеских отношений, а не умышленно разжигать между ними вражду. Я также утверждал, что при голосовании чернокожие должны в первую очередь учитывать интересы общины, в которой они живут, а не стремиться угодить кому-то, кто живет за тысячи миль от них и чужд их интересам.

В своем обращении я сказал, что будущее всех чернокожих во многом зависит от того, смогут ли они, благодаря своим навыкам, интеллекту и характеру, стать настолько незаменимыми для людей, которые их окружают, что без них невозможно будет обойтись. Я сказал, что любой человек, который может делать что-то лучше других – научился выполнять обычное дело необычным способом – решил свою проблему, независимо от цвета своей кожи, и что уважать чернокожего будут пропорционально тому, насколько его умения нужны людям в его общине.

В качестве примера я рассказал о том, как один из наших выпускников собрал двести шестьдесят шесть бушелей* сладкого картофеля с одного акра земли в общине, где средняя урожайность с одного акра составляла всего сорок девять бушелей. Он смог сделать это благодаря своим знаниям химического состава почвы и передовых методов ведения сельского хозяйства. Белые фермеры, живущие по соседству, уважали его и обращались к нему за советом по выращиванию сладкого картофеля. Они почитали и ценили его за то, что он своим мастерством и знаниями внес вклад в благосостояние и комфорт всей общины. Я пояснил, что моя модель образования не предполагает, что чернокожий будет обречен всю жизнь заниматься земледелием – производить самый лучший и самый сладкий картофель, – но если он преуспеет в этой отрасли производства, то заложит тем самым фундамент, опираясь на который, его дети и внуки смогут достичь большего в жизни.

Таковы вкратце основные взгляды, которые я отстаивал в своем первом выступлении на тему отношений между двумя расами, и с тех пор они не изменились.

В юности я злился на любого человека, который дурно отзывался о чернокожих или поддерживал меры, направленные на угнетение или задержку развития моей расы. Теперь, когда я слышу, что кто-то выступает за то, чтобы препятствовать развитию другого, мне жаль такого человека. Я знаю, что он совершает эту ошибку потому, что сам лишен возможности активно развиваться. Мне жаль его потому, что он тщетно пытается остановить прогресс, я понимаю, что со временем неумолимое движение человечества вперед заставит его стыдиться своей безосновательной и узкой позиции. Препятствовать движению мира к наделению человечества большим интеллектом, культурой, мастерством и свободой, стоять на пути его стремления проявлять больше сочувствия и братской доброты – всё равно что пытаться остановить поезд на полном ходу, бросившись на рельсы.

Благодаря речи, которую я произнес в Мэдисоне перед Национальной ассоциацией образования, я стал довольно широко известен на Севере, и вскоре мне стали приходить многочисленные предложения выступить перед местной аудиторией.

Я очень надеялся, что у меня появится шанс напрямую обратиться к аудитории белых южан. И такая возможность, казавшаяся мне отправной точкой, представилась мне в 1893 году, когда в Атланте, штат Джорджия, проходило международное совещание христианских трудящихся. Когда я получил приглашение выступить на нем с речью, у меня уже были назначены встречи в Бостоне, которые, казалось, не позволят мне приехать в Атланту. Однако, внимательно изучив свое расписание, я обнаружил что если сяду на поезд в Бостоне, то прибуду в Атланту примерно за тридцать минут до запланированного выступления и у меня вполне хватит времени, чтобы дождаться в городе следующего поезда до Бостона. В приглашении выступить в Атланте было оговорено, что моя речь должна уложиться в пять минут. Таким образом, вопрос был в том, успею ли я за пять минут сказать то, ради чего стоило бы совершать такую поездку.

Я знал, что аудитория будет в основном состоять из представителей наиболее влиятельного класса белых мужчин и женщин и что для меня это будет редкая возможность рассказать им о том, что мы пытаемся сделать в Таскиги, и побеседовать с ними о взаимоотношениях между расами. Так что я все-таки решил поехать. Я произнес пятиминутную речь перед двухтысячной аудиторией, состоящей в основном из белых южан и северян. Сказанное мной было воспринято с благосклонностью и энтузиазмом. В газетах, вышедших на следующий день в Атланте, мое выступление получило доброжелательные отзывы, о нем много говорили по всей стране. Я чувствовал, что в некоторой степени добился своей цели – был услышан доминирующим классом Юга.

Меня всё чаще стали просить выступить публично, причем просьбы поступали как от моего собственного народа, так и от белых северян. Я уделял этим выступлениям столько времени, сколько мог отнять у своей первоочередной работы в Таскиги. На Севере я произносил речи в основном для того, чтобы собрать средства на поддержку школы. Когда я выступал перед цветными людьми, моей главной целью было убедить их в том, что производственное и техническое образование не менее важно, чем академическое и религиозное.

Теперь я подхожу к тому событию из моей жизни, которое, видимо, вызывает наибольший интерес и, вероятно, более всего способствовало тому, что я в некотором смысле обрел всенародную славу. Я имею в виду речь, с которой я выступил на открытии Выставки хлопковых штатов и Международной выставке в Атланте*, штат Джорджия, 18 сентября 1895 года.

Об этой речи столько говорили и писали, и меня так часто о ней спрашивают, что, возможно, вы не будете возражать, если я расскажу обо всём подробно. Пятиминутное выступление в Атланте, ради которого я приехал из Бостона, вероятно, стало основной причиной, по которой мне дали возможность выступить в этом городе с еще одной речью. Весной 1895 года я получил телеграмму от выдающихся граждан Атланты с просьбой сопровождать комиссию из этого города в Вашингтон, чтобы предстать перед комитетом Конгресса и заручиться помощью правительства в проведении выставки. В состав комиссии входили примерно двадцать пять наиболее влиятельных жителей штата Джорджия. Все члены комиссии были белыми, за исключением епископа Гранта, епископа Гейнса и меня. Перед комитетом Конгресса выступили мэр и несколько других должностных лиц города и штата. Затем два чернокожих епископа. Мое имя было последним в списке выступавших. Я никогда раньше не выступал перед таким комитетом и не произносил речь в столице страны. У меня было много сомнений насчет того, что именно мне следует сказать, и опасений относительно того, какое впечатление произведет мое выступление. Хотя я не могу вспомнить все подробности того, что я говорил, но я помню, что пытался самым искренним и доступным языком донести до комитета мысль о том, что если Конгресс хочет сделать что-то для преодоления расовых разногласий на Юге и добиться мира между белыми и черными, то он должен всячески поощрять материальное и интеллектуальное развитие обеих рас. Я сказал, что выставка в Атланте даст возможность обеим расам продемонстрировать, каких успехов они добились со времени отмены рабства, и в то же время послужит стимулом развиваться дальше.

Я пытался подчеркнуть тот факт, что несправедливо лишать чернокожих избирательных прав, но сама по себе политическая агитация тоже их не спасет. Помимо права голоса, они должны иметь собственность, промышленность, профессиональные навыки, экономику, интеллект и характер, и что ни одна раса, не обладающая этими составляющими, не сможет добиться долговременного успеха. Я сказал, что, выделив денежные средства, Конгресс сможет сделать нечто, имеющее реальную и непреходящую ценность для обеих рас, и что такая благоприятная возможность впервые представилась со времен Гражданской войны.

Я говорил пятнадцать или двадцать минут и был удивлен, получив в конце своего выступления сердечные поздравления от комиссии из Джорджии и присутствовавших членов Конгресса. Комитет единодушно постановил выделить деньги на проведение выставки, и через несколько дней законопроект был одобрен Конгрессом. Принятие этого законопроекта стало залогом успеха выставки в Атланте.

Вскоре после поездки в Вашингтон организаторы выставки решили, что заслуженным признанием достижений цветной расы будет постройка большого и красивого павильона, который будет целиком посвящен демонстрации прогресса чернокожих со времен отмены рабства. Кроме того, павильон спроектируют и возведут исключительно чернокожие. Этот план был успешно реализован. По красоте замысла и исполнения Павильон Чернокожих* ничуть не уступал другим постройкам на территории выставочного комплекса.

После этого встал вопрос о том, кому это поручить. Организаторы хотели, чтобы я взял на себя ответственность за руководство выставкой, но я отказался, сославшись на то, что в тот момент я всё время и силы отдавал школе в Таскиги. Во многом благодаря моей рекомендации мистер И. Гарланд Пенн* из Линчбурга, штат Вирджиния, был выбран руководителем раздела выставки, посвященного чернокожим. Я помогал ему как мог. В целом мероприятие получилось большим и достойным похвалы. Наибольшее внимание привлекли экспозиции Хэмптонского института и Института Таскиги. Более всего удивлены и обрадованы тем, что они увидели в Павильоне Чернокожих, были белые южане.

По мере приближения дня открытия выставки совет директоров начал подготовку программы торжественных мероприятий. Обсуждая изо дня в день различные ее особенности, мы задались вопросом, целесообразно ли поручить чернокожему произнести одну из вступительных речей, раз уж представителям этой расы было предложено принять столь заметное участие в выставке. Кроме того, утверждалось, что такое действие ознаменует, что между двумя расами установились доброжелательные отношения. Безусловно, были и те, кто выступал против такого признания прав чернокожих, но совет директоров, состоящий из самых лучших и прогрессивных представителей Юга, настоял на своем и проголосовал за то, чтобы пригласить чернокожего выступить в день открытия. Далее нужно было решить, кто будет представлять интересы чернокожих. После нескольких дней обсуждений организаторы выставки единогласно проголосовали за то, чтобы попросить меня выступить с одной из речей в день открытия, и через несколько дней после этого мне пришло официальное приглашение.

Получив его, я ощутил груз ответственности, который едва ли сможет оценить тот, кто не побывал на моем месте. Что я почувствовал, когда меня позвали? Я думал о том, что был рабом, что мои ранние годы прошли в пучине беспросветной нищеты и невежества и что у меня было мало возможностей подготовиться к такому ответственному делу, как это. Всего несколько лет назад любой белый человек в зале мог назвать меня своим рабом, и вполне возможно, что среди слушателей будет кто-то из моих прежних хозяев.

Я осознавал, что впервые за всю историю нашего народа чернокожего удостоили чести выступать с одной трибуны с белыми мужчинами и женщинами Юга на важном национальном торжестве. Мне предстояло выступить перед культурной и финансовой элитой белого Юга, перед такими людьми, как мои бывшие хозяева. Я также знал, что, хотя моя аудитория будет в основном состоять из южан, среди присутствующих будет немало белых северян и представителей моей собственной расы.

Я решил говорить от чистого сердца и только то, что считал истинным и справедливым. В приглашении, которое я получил, не было ни слова о том, что мне следует сказать или о чем упоминать не стоит. Я посчитал, что таким образом совет директоров оказывает мне большое доверие. Ведь они знали, что одной фразой я мог поставить под угрозу успех всей выставки. Я также с горечью осознавал, что, оставаясь верным своей расе, я мог произнести настолько несвоевременную речь, что чернокожих еще долгие годы не допускали бы к публичным выступлениям. Я также твердо решил быть честным в своей речи по отношению к Северу и лучшим представителям белого Юга.

Газеты Севера и Юга наперебой обсуждали мою предстоящую речь, и чем ближе она была, тем больше о ней писали. Многие «белые» газеты Юга восприняли идею моего выступления в штыки. Представители моей собственной расы щедро раздавали советы по поводу того, что мне следует сказать. Я подготовился к выступлению как мог, но чем ближе было восемнадцатое сентября, тем тяжелее становилось у меня на душе и тем больше я боялся, что мои усилия обречены на провал и принесут лишь разочарование.

Приглашение пришло в начале учебного года, когда я был завален работой в школе. Написав речь, я обсудил ее с миссис Вашингтон, я всегда советовался с ней по особенно важным вопросам, и она одобрила то, что я намеревался сказать. Шестнадцатого сентября, за день до моего отъезда в Атланту, многие учителя из Таскиги выразили желание услышать мою речь, и я согласился выступить перед ними в полном составе. Сделав это, я выслушал их критику и комментарии, и у меня немного отлегло от сердца, поскольку им, по всей видимости, понравилось то, что я сказал.

Утром семнадцатого сентября я отправился в Атланту вместе с миссис Вашингтон и тремя моими детьми. Я чувствовал себя как человек, идущий на эшафот. По дороге на вокзал я встретил одного знакомого белого фермера, который жил за городом. Он в шутку сказал мне: «Вашингтон, вы выступали перед белыми северянами, чернокожими южанами и перед нами, белыми деревенскими жителями Юга, но завтра в Атланте вашими слушателями будут все сразу – белые северяне, белые южане и чернокожие. Боюсь, вы здорово влипли!» Этот фермер правильно оценил ситуацию, но от его откровенных слов мне стало еще больше не по себе.

В ходе путешествия из Таскиги в Атланту к поезду подходили как цветные, так и белые люди, они указывали на меня и без всякого стеснения обсуждали прямо в моем присутствии мою предстоящую речь. В Атланте нас встречала комиссия. Практически первым, что я услышал, сойдя с поезда в этом городе, были слова стоявшего неподалеку пожилого цветного человека: «Глядите, это ж один из наших, который завтра будет выступать на выставке. Надо пойти послушать».

Атланта в то время была буквально битком набита людьми со всех концов страны, а также представителями иностранных правительств, военных и общественных организаций. Заголовки вечерних газет пестрели прогнозами на завтрашний день. Всё это еще больше тяготило меня. В ту ночь я почти не спал. Следующим утром, еще затемно, я тщательно перечитал свою речь и встал на колени, прося Господа благословить меня. Здесь, пожалуй, стоит добавить, что я никогда не выступаю перед аудиторией, не спросив Божьего благословения на то, что собираюсь сказать.

Я взял за правило специально готовиться к каждому отдельному выступлению. Нет двух одинаковых аудиторий. Моя цель – подобрать ключ к сердцу каждой конкретной, поговорить с ней по душам, как если бы я обращался к отдельному человеку. Когда я говорю с аудиторией, меня не волнует, как интерпретируют мои слова газеты, или другие слушатели, или отдельно взятый человек. В этот момент я отдаю все свои чувства, мысли и энергию публике, находящейся передо мной.

Рано утром за мной зашли члены выставочной комиссии, чтобы сопроводить меня к моему месту в процессии, которая должна была проследовать до мероприятия. В этой процессии участвовали видные чернокожие граждане, ехавшие в экипажах, а также несколько негритянских военных организаций. Я заметил, что организаторы выставки изо всех сил старались проследить за тем, чтобы все цветные люди, участвующие в процессии, заняли строго отведенное место и к ним относились с должным уважением. Процессия длилась около трех часов, и всё это время мы находились под палящими лучами солнца. Когда мы добрались до места проведения выставки, из-за жары и нервного перенапряжения я чувствовал, что вот-вот упаду в обморок, и меня мучило чувство, что моя речь не увенчается успехом. Зайдя в зал для выступлений, я обнаружил, что он сверху донизу забит людьми, и снаружи толпились тысячи человек, которые не могли попасть внутрь.

Зал был очень большим и хорошо подходил для публичных выступлений. Когда я вошел, раздались бурные аплодисменты со стороны цветных и слабые приветствия от некоторых белых. Мне говорили, что, когда я был в Атланте, многие белые люди пришли послушать мою речь из любопытства, другие были искренне солидарны со мной, но еще довольно большую часть аудитории составляли те, кто хотел увидеть, как я выставлю себя дураком, или, по крайней мере, услышать, как я сморожу какую-то глупость, чтобы потом сказать организаторам выставки, которые меня пригласили: «Я же вас предупреждал!»

Один из попечителей Института Таскиги, а также мой личный друг, мистер Уильям Х. Болдуин-младший*, который в то время был генеральным директором Южной железной дороги*, случайно оказался в Атланте в тот день. Он так переживал по поводу того, какой прием мне окажут и какой эффект произведет моя речь, что не смог заставить себя войти в здание и ходил туда-сюда снаружи, пока церемония открытия выставки не закончилась.

Глава XIV. Моя речь в Атланте

Выставка в Атланте, на которой меня попросили выступить от имени чернокожих, о чем я рассказал в предыдущей главе, была открыта краткой вступительной речью губернатора Буллока. После других интересных выступлений, включая проповедь епископа Нельсона из Джорджии, посвященную выставке оду Альберта Хоуэлла-младшего, а также обращения президента выставки и председателя женского совета миссис Джозеф Томпсон, губернатор Баллок предоставил слово мне: «Сегодня здесь присутствует представитель негритянского предпринимательства и негритянской цивилизации».

Когда я встал, чтобы произнести речь, раздались громкие аплодисменты, особенно бурно аплодировали чернокожие. Я считал своей первостепенной задачей сказать то, что укрепит дружбу между расами и наладит между ними искреннее сотрудничество. Из того, что было вокруг, я отчетливо помню лишь тысячи глаз, устремленных на меня. Ниже приведена речь, которую я произнес:

Господин президент,

господа из совета директоров и сограждане!

Треть населения Юга – чернокожие. Ни одно предприятие, стремящееся к материальному, гражданскому или нравственному благополучию в этой части страны, не сможет достичь вершины успеха, пренебрегая чернокожим населением. Господин президент и уважаемые директора, я лишь выражаю настроение большинства представителей моей расы, когда говорю, что никогда прежде заслуги и самостоятельность американских чернокожих не получала столь достойного и щедрого признания, как от организаторов этой великолепной выставки на каждом этапе ее создания. Это внесло бóльший вклад в дело укрепления дружбы между двумя расами, чем любое другое событие с момента отмены рабства.

Более того, сама возможность продемонстрировать здесь все наши достижения станет началом новой эры нашего промышленного прогресса. В первые годы новой жизни мы были невежественны и неопытны, так что неудивительно, что мы хотели начать свой путь не снизу, как полагается, а сверху, что мы больше стремились получить место в Конгрессе или в законодательном органе штата, чем приобрести недвижимость или профессиональные навыки, что политический съезд или выступление с агитационной речью привлекали нас больше, чем создание молочной фермы или овощеводческого хозяйства.

Корабль, много дней блуждающий в море, вдруг увидел дружественную лодку. С мачты сбившегося с курса судна подают сигнал:

«Воды, воды, мы умираем от жажды!» Дружественный корабль сразу же отправляет ответный сигнал: «Опустите ведро там, где стоите». И снова сигнал от терпящего бедствие судна: «Воды, воды, пошлите нам воду!» А в ответ снова: «Опустите ведро там, где стоите». На третий и четвертый сигнал с просьбой о воде пришло то же послание. Наконец капитан внял совету и приказал опустить ведро в воду, а когда его подняли, оно было полно пресной кристально чистой воды из устья реки Амазонки. Тем представителям моей расы, которые считают, что им будет лучше в другой стране, или недооценивают важность поддержания дружеских отношений с белыми южанами, их ближайшими соседями, я хочу сказать: «Опустите ведро там, где стоите – опустите ведро и найдите друзей среди представителей тех рас, которые вас окружают!»

Опустите ведро в сельское хозяйство, механику, торговлю, домашний труд и профессиональное развитие. В связи с этим следует помнить о том, что, какие бы грехи ни водились за Югом, с чисто деловой точки зрения именно Юг дает чернокожему шанс войти в мир коммерции, и эта выставка – самое красноречивое тому подтверждение. Самая большая опасность резкого перехода от рабства к свободе заключается в том, что мы можем упустить из виду тот факт, что большинству из нас предстоит жить за счет того что мы произведем сами, и забыть о том, что наше процветание будет зависеть от того, научимся ли мы с должным почтением относиться к обычному труду и использовать свой ум и навыки в самых будничных занятиях, что наш успех будет определяться тем, научимся ли мы отделять зерна от плевел, отличать пустую мишуру от того, что действительно важно в жизни. Ни один народ не сможет достичь процветания, пока не поймет, что работать в поле не менее почетно, чем писать стихи. Свой жизненный путь мы должны начинать с самого низа, а не сверху. Мы также не должны позволять нашим обидам затмевать наши возможности.

Тем представителям белой расы, которые считают, что к процветанию Юг приведут иностранцы с их чужим языком и странными привычками, позвольте мне повторить то, что я говорю своему народу: «Опустите ведро там, где вы стоите». Опустите его восьми миллионам чернокожих, чьи привычки вам знакомы, чью верность и любовь вы испытали в те дни, когда предательство с их стороны неминуемо привело бы вас к разорению. Опустите ведро в гущу людей, которые без забастовок и трудовых конфликтов обрабатывали ваши поля, расчищали ваши леса, строили ваши железные дороги и города, добывали сокровища из недр земли и помогли сделать возможной эту великолепную выставку достижений Юга. Опустите ведро моему народу, окажите чернокожим ту же помощь и поддержку, что и на этой выставке, дайте им образование, практические навыки, воспитайте в них человечность, и вы увидите, что они купят у вас излишки земли, сделают так, что пустыри на ваших полях расцветут и будут управлять вашими фабриками. При этом вы можете быть уверены, что в будущем, как и в прошлом, вы и ваши семьи будете окружены самыми терпеливыми, преданными, законопослушными и незлопамятными людьми на всем белом свете. Мы уже доказали вам свою преданность, нянча ваших детей, выхаживая ваших больных отцов и матерей, а нередко и провожая их до могилы со слезами на глазах, и в будущем мы будем поддерживать вас с таким смирением и самоотверженностью, на которые не способен ни один иностранец, мы будем готовы при необходимости пожертвовать своей жизнью ради спасения вашей, переплетая нашу промышленную, торговую, гражданскую и религиозную жизнь с вашей, мы придем к тому, что интересы наших рас станут общими. Во всем, что касается общественной жизни, мы можем быть так же разделены, как пальцы на руке, но мы будем едины, как рука, во всем, что важно для нашего общего прогресса.

Единственный способ защитить и обезопасить себя для любого из нас – это высокий интеллект и постоянное самосовершенствование. Если где-то ставят преграды на пути развития чернокожих, пусть лучше эти усилия направят на то, чтобы их поддержать и помочь стать полезными и образованными гражданами. Вложенные таким образом силы или средства окупятся тысячекратно и принесут двойное благословение – «тем, кто дает и кто берет»*.

От неизбежного не спасают ни человеческие законы, ни Божьи:

Законы вечной справедливости

Тирана и гонимого связали,

Поскольку грех немыслим без страдания,

Идти одной дорогой обязали.

Почти шестнадцать миллионов рук либо помогут вам поднять ваше бремя вверх, либо станут тянуть его вниз, утаскивая вас за собой. Мы можем сделать Юг на одну треть невежественнее и преступнее, или на треть умнее и прогрессивнее; мы можем внести одну треть вклада в бизнес и промышленное процветание Юга, или будем нести лишь смерть, застой, упадок и препятствовать любым попыткам общества продвинуться вперед.

Уважаемые участники выставки, мы просим вас не ждать слишком многого от наших скромных достижений, представленных здесь. Мы начали новую жизнь всего тридцать лет назад с приобретения собственности то здесь, то там, с нескольких одеял, тыкв и куриц (собранных из разных источников) и прошли через тернии на пути, который привел от всего этого к изобретению и производству сельскохозяйственного инвентаря, повозок, паровых двигателей, газет, книг, скульптур, резьбы, картин, управлению аптеками и банками. Мы с гордостью демонстрируем вам то, чего нам удалось достичь, полагаясь на собственные силы, но ни на минуту не забываем о том, что наш вклад в эту выставку совсем не оправдал бы ваших ожиданий, если бы не постоянное содействие нашему развитию не только со стороны южных штатов, но особенно со стороны филантропов-северян, чьи пожертвования стали для нас неисчерпаемым источником благословения и поддержки.

Самые мудрые представители моей расы понимают, что требование социального равенства  – это крайнее безрассудство, и что любые новые привилегии, которые мы получим, должны быть результатом серьезной и постоянной борьбы, а не искусственного принуждения. Ни один народ, который хоть что-то может предложить мировому рынку, не подвергается длительному остракизму. Необходимо и справедливо предоставить чернокожим все гражданские права, но куда важнее подготовить нас к тому, чтобы полноценно ими пользоваться. Возможность заработать доллар на фабрике в настоящее время представляет для нас куда большую ценность, чем возможность потратить его на билет в оперу.

В заключение позвольте мне повторить, что за последние тридцать лет ничто не вселяло в нас бóльшей надежды и оптимизма и ничто так не сближало нас с белой расой, как возможности, которые открывает перед нами эта выставка. Склоняясь здесь, если можно так выразиться, перед алтарем, олицетворяющим собой результаты работы вашей расы и моей, той работы, которую мы начали тридцать лет назад практически с пустыми руками, я ручаюсь, что в вашем стремлении решить великую и сложную задачу, которую Бог возложил на южные штаты, вы всегда можете рассчитывать на терпеливую помощь и поддержку моего народа. Однако не стоит забывать о том, что, хотя представленная в этих павильонах продукция полей и лесов, шахт и фабрик, а также произведения литературы и искусства принесут много пользы, гораздо важнее материальных ценностей будет то высшее благо, которое, если будет на то воля Господа, мы обретем, покончив с личными разногласиями, расовой враждой и подозрениями во имя абсолютной справедливости и добровольного повиновения закону всеми классами общества. Это, вкупе с нашим материальным процветанием, сделает наш любимый Юг новым раем на земле.

Как только я закончил говорить, ко мне через сцену бросился губернатор Буллок и стал жать мою руку, его примеру последовали другие. Я получал так много сердечных поздравлений, что с трудом смог выбраться из здания. Однако в полной мере я смог оценить тот фурор, который произвела моя речь, только на следующее утро, когда я отправился в деловую часть города. Как только меня узнали, на меня стали показывать пальцем и, к моему величайшему удивлению, я был окружен толпой людей, желающих пожать мне руку. Так было всюду, куда бы я ни направился, и мне стало до такой степени неловко, что я вернулся в гостиницу. На следующее утро я вернулся в Таскиги. На вокзале в Атланте и почти на всех станциях, где останавливался поезд по пути, я встречал множество людей, жаждущих поприветствовать меня.

Все газеты Соединенных Штатов опубликовали полный текст моей речи и в течение нескольких месяцев после этого нередко печатали лестные отзывы о ней. В частности, редактор газеты «Атланта Конститьюшн» Кларк Хауэлл телеграфировал нью-йоркской газете следующее: «Я не преувеличиваю, когда говорю, что вчерашняя речь профессора Букера Т. Вашингтона – один из самых примечательных докладов, как по характеру, так и по той теплоте, с которой его приняла аудитория Юга. Выступление стало откровением. Вся речь – это программа, следуя которой, черные и белые смогут действительно непредвзято относиться друг к другу».

«Бостон Транскрипт» напечатала на первой полосе: «Речь Букера Т. Вашингтона на выставке в Атланте на этой неделе, кажется, затмила собой все остальные события дня, да и саму выставку. Шумиха, которую она вызвала в прессе, беспрецедентна».

Вскоре я начал получать от лекционных бюро, редакторов журналов и газет всевозможные предложения читать лекции и писать статьи. Одна компания предлагала мне пятьдесят тысяч долларов, или две сотни за вечер и покрытие всех расходов, если я предоставлю свои услуги на определенный срок. На все эти просьбы я отвечал, что дело моей жизни в Таскиги, и если я где-то и выступаю, то только в интересах школы и моего народа, и что я не стану заключать соглашений, имеющих целью эксплуатацию моей личности ради извлечения коммерческой выгоды.

Через несколько дней после выступления я отправил экземпляр своей речи президенту Соединенных Штатов, достопочтенному Гроверу Кливленду*, и получил от него собственноручно написанный ответ:

Грей Гейблз, Баззардз Бэй, Массачусетс,

6 октября 1895 года

Букеру Т. Вашингтону, эсквайру

Глубокоуважаемый сэр,

Благодарю вас за присланный мне экземпляр речи, произнесенной Вами на выставке в Атланте.

Я от всей души благодарю вас за выступление. Я прочел текст с большим интересом и нахожу, что одно предоставление вам возможности выступить уже полностью оправдывает проведение выставки. Ваши слова не могут не радовать и не ободрять всех, кто желает добра вашей расе; и я очень удивлюсь, если ваши цветные сограждане не почерпнут из ваших слов новую надежду и не решатся наконец воспользоваться всеми ценными преимуществами, которыми их наделяют гражданские права.

С искренним уважением,

Гровер Кливленд

Впоследствии я лично познакомился с мистером Кливлендом, когда он, будучи президентом, посетил выставку в Атланте. По моей просьбе и просьбе еще нескольких людей он согласился провести час в Павильоне Чернокожих, чтобы осмотреть экспозицию и дать возможность цветным людям, присутствующим на выставке, пожать ему руку. Впервые встретив мистера Кливленда, я был поражен его простотой, благородством и предельной честностью. С тех пор я не раз виделся с ним, как на приемах, так и в его частной резиденции в Принстоне, и чем лучше я его узнаю, тем больше им восхищаюсь. Когда он посетил Павильон Чернокожих в Атланте, он на целый час всего себя посвятил цветным людям. Он с таким же удовольствием пожимал руку какой-нибудь чернокожей «тетушке» в лохмотьях, как если бы здоровался с миллионером. Многие, пользуясь случаем, просили его написать свое имя в книге или просто на клочке бумаги. И он так тщательно и терпеливо делал это, словно подписывал какой-то важный государственный документ.

Мистер Кливленд не только не раз демонстрировал свое дружеское отношение лично ко мне, но и всегда соглашался сделать для нашей школы всё, о чем я его просил, будь то личное пожертвование или использование своего влияния для привлечения пожертвований от других людей. Судя по моему личному общению с мистером Кливлендом, ему абсолютно не свойственны расовые предрассудки. Он слишком велик для этого. Общаясь с людьми, я понял, что, как правило, только ничтожные и ограниченные люди живут для себя, никогда не читают хороших книг, не путешествуют, не открывают свою душу другим людям и внешнему миру. Ни один человек, чьи взгляды ограничены предвзятым отношением к людям с другим цветом кожи, не сможет прикоснуться к самому высокому и прекрасному в нашем мире. Путешествуя, я встречался со многими людьми и понял, что самый счастливый человек – тот, кто больше всего делает для других, а самый несчастный – кто живет только для себя. Я также понял, что лишь немногие вещи, если таковые вообще есть, способны сделать человека таким слепым и ограниченным, как расовые предрассудки. Я часто говорю нашим ученикам, когда беседую с ними в воскресенье вечером в часовне, что чем дольше я живу и чем больше познаю мир, тем сильнее убеждаюсь, что в конечном счете единственное, ради чего стоит жить и за что не жаль умереть, если потребуется – это возможность сделать кого-то более счастливым и полезным.

Чернокожие люди и цветные газеты поначалу, казалось, были очень довольны моим выступлением в Атланте и тем, как его восприняли. Но когда стихла первая волна эйфории и чернокожие перечитали мою речь в прессе, некоторым из них показалось, что они были загипнотизированы. Они сочли мои высказывания слишком либеральными по отношению к белым южанам и упрекали меня за то, что я недостаточно решительно отстаивал так называемые «права» моей расы. Какое-то время ощущалось противодействие со стороны некоторых представителей моего народа, но потом недовольные, видимо, прониклись тем, во что я верил и к чему призывал.

К слову об изменениях общественного мнения. Мне вспоминается один случай, который произошел со мной примерно через десять лет после основания школы в Таскиги. Доктор Лайман Эбботт, который в то время был пастором Плимутской церкви, а также редактором газеты «Аутлук» (в то время – «Христианский Союз»), попросил меня написать письмо в его газету, в котором я должен был выразить свое мнение, основанное на личных наблюдениях, о реальном духовном и нравственном уровне чернокожих священников на Юге. Я согласился, и картина, которую я описал, вышла в темных тонах или, раз уж я сам темнокожий, мне следует сказать «в светлых»? Другого и не следовало ожидать от народа, который всего несколько лет назад освободился от рабства, и от народа, у которого не было ни времени, ни возможности подготовить компетентное духовенство.

То, что я сказал, вскоре дошло до каждого чернокожего священника в стране, и я получил от них немало осуждающих писем. Я думаю, что в течение года после публикации этой статьи каждый съезд и каждая конференция религиозных организаций любого рода, состоящих из представителей моей расы, не обходились перед закрытием без принятия резолюции, осуждающей меня или призывающей меня опровергнуть или изменить то, что я сказал. Многие из этих организаций доходили в своих решениях до того, что советовали родителям прекратить посылать своих детей в Таскиги. Одна ассоциация даже назначила «миссионера», в обязанности которого входило предостерегать людей от отправки своих детей в Таскиги. Сын этого человека учился в нашей школе. Уж не знаю, что этот «миссионер» говорил другим, но своего сына он из школы забирать точно не собирался. Многие цветные газеты, особенно те, которые принадлежали религиозным организациям, присоединились к общему хору осуждения и требовали, чтобы я отрекся от своих слов.

В течение всего периода негодования и критики я не произнес ни слова в свое оправдание или в опровержение сказанного. Я знал, что был прав и что время и зрелые размышления оправдают меня в глазах людей. Спустя некоторое время епископы и другие церковные лидеры как следует присмотрелись к тому, в каком состоянии находится духовенство, и убедились, что я был прав. На самом деле старейший и самый влиятельный епископ одного из филиалов Методистской церкви сказал, что я был еще весьма мягок в своей оценке. Очень скоро дало о себе знать и общественное мнение, требуя наведения порядка среди духовенства. Хотя этот процесс еще далек от завершения, я без ложной скромности могу сказать, и об этом мне говорили многие из наших самых влиятельных священнослужителей, что мои слова во многом положили начало более тщательному отбору проповедников. Я с удовлетворением отметил, что многие из тех, кто когда-то осуждал меня, теперь искренне благодарили меня за откровенность.

Отношение чернокожего духовенства ко мне настолько изменилось, что теперь ни в одной другой профессии у меня нет более близких друзей, чем среди священнослужителей. Повышение уровня жизни и нравственности чернокожих священнослужителей является одним из самых приятных свидетельств прогресса моей расы. Мой опыт общения с ними, а также другие события в моей жизни убеждают меня в том, что, когда человек уверен в том, что он поступил правильно, а его при этом осуждают, он должен сохранять спокойствие и молчать. Время рассудит, кто был прав.

В разгар обсуждения моей речи в Атланте я получил приведенное ниже письмо от доктора Гилмана, ректора Университета Джона Хопкинса, который был назначен председателем жюри по присуждению премий участникам выставки в Атланте:

Университет Джона Хопкинса, Балтимор,

Кабинет ректора, 30 сентября 1895 года.

Уважаемый мистер Вашингтон,

Согласны ли вы быть одним из членов жюри по присуждению премий в Департаменте образования Атланты? Если да, то я буду рад внести ваше имя в список. Буду благодарен, если вы телеграфируете свой ответ.

Искренне ваш,

Вашингтон Гилман

Думаю, что это приглашение удивило меня еще больше, чем просьба выступить на открытии выставки. В мои обязанности в качестве одного из членов жюри по присуждению наград входила оценка успехов не только школ для цветных, но и для белых. Я принял это приглашение и провел месяц в Атланте, исполняя возложенные на меня обязанности. Совет жюри был большим и состоял из шестидесяти членов. Места в нем были распределены приблизительно поровну между белыми южанами и белыми северянами. Среди них были ректоры университетов, ведущие ученые и литераторы, специалисты во многих областях. Когда группа членов жюри, к которой я был приписан, собралась для распределения обязанностей, мистер Томас Нельсон Пейдж* рекомендовал назначить меня секретарем этого отделения, и его предложение было одобрено единогласно. Почти половину нашего отделения составляли южане. Когда я исполнял свои обязанности по осмотру выставок школ для белых, ко мне всегда относились с уважением, и по завершении нашей работы я с сожалением расстался со своими коллегами.

Меня часто просят откровенно высказать свое мнение по поводу политического положения и будущего моего народа. Эти воспоминания о моем опыте в Атланте дают мне возможность вкратце изложить свои взгляды. Хотя раньше я почти никогда об этом не говорил, я верю, что настанет время, когда чернокожему на Юге будут предоставлены все политические права, которых он достоин в силу своих способностей, характера и материального положения. Однако я думаю, что возможность свободно осуществлять эти политические права придет не извне и не в результате искусственного принуждения, а будет добровольно предоставлена белыми жителями Юга, которые возьмут на себя защиту этих прав. На мой взгляд, смена курса, о которой я говорил, начнется, как только Юг преодолеет давнее ощущение, что «иностранцы» или «чужаки» заставляют его делать то, чего он не хочет. На самом деле есть признаки того, что это уже понемногу начинает происходить.

Позвольте мне объяснить, что я имею в виду. Предположим, что за несколько месяцев до открытия выставки в Атланте пресса и общественность за пределами Юга стала бы настойчиво требовать, чтобы чернокожему позволили выступить на церемонии открытия или пригласили его в жюри по присуждению премий. Вы думаете, выставочная комиссия на это согласилась бы? Я сильно в этом сомневаюсь. Чиновники Атланты по собственной инициативе пошли на такие большие уступки только потому, что это было им в радость, а также потому, что они считали своим долгом оценить по достоинству заслуги чернокожих. Что бы мы ни говорили, в человеческой природе есть нечто неискоренимое, что заставляет одного человека в конце концов признать и отдать должное заслугам другого, независимо от цвета кожи или расы.

Я считаю, что долг чернокожих – и так поступает уже большая часть нашего народа – вести себя скромно в отношении политических притязаний и полагаться в деле полного признания их прав на медленное, но верное влияние, которое оказывает обладание собственностью, интеллектом и благородством. Я думаю, что наделение полным спектром политических прав не происходит в одночасье, скорее это медленный и естественный процесс. Я считаю, что нельзя отнимать у чернокожих право голоса, поскольку человек не может научиться самоуправлению, не участвуя в выборах, так же как и мальчик не может научиться плавать, не заходя в воду, но я верю, что при голосовании чернокожие должны больше прислушиваться к мнению своих ближайших соседей, обладающих выдающимся интеллектом и личными качествами.

Я знаю цветных людей, которые, благодаря поощрению, помощи и советам белых южан, приобрели собственность стоимостью несколько тысяч долларов, но при этом никогда бы не подумали обратиться к тем же самым людям за советом по поводу голосования. На мой взгляд, это глупо и неблагоразумно и должно прекратиться. Говоря это, я не имею в виду, что чернокожий должен раболепствовать или не иметь принципиальной позиции при голосовании, поскольку, как только он перестанет голосовать по принципиальным соображениям, он сразу же потеряет доверие и уважение белого южанина.

Я считаю, что ни одно государство не должно принимать закон, позволяющий невежественному и бедному белому человеку голосовать, но в то же время запрещающий подать голос чернокожему того же положения. Такой закон не только несправедлив, но и со временем неизбежно вызовет протест (что характерно для всех несправедливых законов), поскольку он будет поощрять чернокожих получать образование и приобретать собственность и в то же время способствовать тому, что белые будут оставаться невежественными и нищими. Я верю, что со временем, благодаря разумной политике и дружественным расовым отношениям, любое жульничество при голосовании на Юге прекратится. Станет очевидным, что белый человек, начавший с обмана чернокожего при голосовании, вскоре научится обманывать и других белых, и что человек, поступающий подобным образом, в итоге завершит свою бесчестную карьеру кражей имущества или каким-то не менее серьезным преступлением. Я убежден, что настанет время, когда Юг предоставит право голоса всем своим гражданам, убедившись, что полноценная жизнь общества с любой точки зрения лучше, чем политический застой, который всегда наступает, если половина населения не принимает участия в выборе правительства и не проявляет интереса к нему.

Как правило, я верю в идею всеобщего и свободного избирательного права, но считаю, что на Юге мы столкнулись с особыми условиями, которые оправдывают ограничение избирательного права во многих штатах, по крайней мере на некоторое время, либо образовательным, либо имущественным цензом, либо и тем и другим, но какие бы ограничения ни применялись, они должны в равной степени распространяться на представителей обеих рас.

Глава XV. Секрет успеха оратора

Что касается того, как мое выступление в Атланте было воспринято посетителями выставки, пожалуй, пусть лучше об этом расскажет мистер Джеймс Крилман*, известный военный корреспондент. Мистер Крилман слышал мою речь и телеграфировал в Нью-Йорк следующий отчет:

Атланта, 18 сентября

В то время как президент Кливленд ждал сегодня в Грей Гейблс момента, чтобы послать электрический разряд, который запустит технику на выставке в Атланте, чернокожий Моисей вышел на сцену перед большой аудиторией белых людей и произнес речь, которая ознаменовала собой новую эпоху в истории Юга, а войсковые части чернокожих прошли в процессии вместе с солдатами Джорджии и Луизианы. Весь город сегодня вечером трепещет от осознания чрезвычайной важности этих двух беспрецедентных событий. Со времен бессмертной речи Генри Грейди* перед нью-йоркским Обществом Новой Англии, пожалуй, ничто столь ярко не свидетельствовало о духе Нового Юга, как выставка в Атланте.

Когда профессор Букер Т. Вашингтон, директор промышленной школы для цветных в Таскиги, штат Алабама, стоял на сцене актового зала, солнце, сияющее над головами его слушателей, слепило ему глаза, и лицо его было озарено огнем пророчества. Кларк Хауэлл*, преемник Генри Грейди, сказал мне: «Речь этого человека – начало нравственной революции в Америке».

Это был первый случай, когда чернокожий выступил на Юге с речью на важном мероприятии и перед аудиторией, состоящей из белых мужчин и женщин. Речь наэлектризовала слушателей, и реакция на нее была подобна урагану.

Не успела миссис Томпсон занять свое место, как все взоры устремились на высокого смуглого человека, сидящего в первом ряду. Именно профессор Букер Т. Вашингтон, директор Педагогического и Индустриального института Таскиги (Алабама), должен отныне считаться самым выдающимся представителем своей расы в Америке. Оркестр Гилмора играл «Знамя, усыпанное звездами»*, и зрители зааплодировали. Мелодия сменилась на «Дикси»*, и раздалось пронзительное «ура!». Музыка снова сменилась, на этот раз на «Янки-Дудл», и возгласы поутихли.

Всё это время взгляды тысяч присутствующих были прикованы к чернокожему оратору. Должно было произойти нечто необычайное: чернокожий будет выступать от имени своего народа, и никто не посмеет его прервать. Когда профессор Вашингтон подошел к краю сцены, светившее в окно заходящее солнце озарило своими огненными лучами его лицо. Его встретили громким ликованием. Он прошел по сцене, стараясь укрыться от ослепляющего света, а затем, даже не щурясь, он повернул свой чудесный лик прямо к солнцу и начал говорить.

У него была весьма примечательная внешность – высокий, худощавый, с гордой осанкой, как у вождя племени Сиу; высокий лоб, прямой нос, массивный подбородок, решительный рот с большими белыми зубами, пронзительный взгляд и покровительственные манеры. На его бронзовой шее вздулись жилы, а мускулистая правая рука взмыла вверх, нервно сжимая в смуглом кулаке карандаш. Он стоял, крепко упершись ногами в пол, пятки вместе, носки врозь. Его голос звучал четко и искренне, после каждого ключевого момента своего выступления он делал выразительную паузу. Через десять минут толпа обезумела от восторга – люди размахивали носовыми платками и тростями, подбрасывали в воздух шляпы. Самые прекрасные женщины Джорджии аплодировали стоя, словно околдованные оратором.

И когда он поднял свою черную руку с широко расставленными пальцами высоко над головой и сказал белым южанам от имени своего народа: «Во всем, что касается общественной жизни, мы можем быть так же разделены, как эти пальцы, но мы будем едины, как рука, во всем, что важно для нашего общего прогресса», – оглушительная волна звука отразилась от стен, и вся публика вскочила на ноги, бешено аплодируя. В тот момент я вспомнил вечер, когда Генри Грейди стоял, окутанный клубами табачного дыма, в банкетном зале Дельмонико и произнес: «Я кавалер среди круглоголовых»*.

Я слышал выступления великих ораторов из разных стран, но даже сам Глэдстоун не смог бы справиться с задачей столь виртуозно, как этот нескладный чернокожий, окруженный ореолом солнечного света и людьми, которые когда-то сражались за то, чтобы его раса осталась в рабстве. Как бы оглушительно ни ревела толпа, его лицо оставалось серьезным.

Черный как смоль гигант в лохмотьях, сидящий на корточках на полу в одном из проходов, не сводил с оратора горящего взгляда, наблюдая за ним с трепетным волнением до тех пор, пока не раздался взрыв аплодисментов, и тогда слезы покатились по его щекам. Большинство чернокожих в зале плакали, возможно, сами толком не понимая, почему.

В конце выступления губернатор Буллок бросился на сцену и стал жать руку оратора. Этот жест был встречен возгласами одобрения, и в течение нескольких минут эти двое мужчин стояли лицом к лицу, держась за руки.

После выступления в Атланте я смог выделить немного времени из моей основной работы в Таскиги и принял несколько поступивших мне приглашений выступить публично, особенно те, которые, как мне казалось, давали мне возможность защитить интересы моего народа, но я всегда делал это только при условии, что смогу свободно говорить о деле своей жизни и нуждах моего народа. Я также ясно дал понять, что я не профессиональный лектор и не стану выступать исключительно ради коммерческой выгоды.

Выступая перед публикой, я так и не смог понять, почему люди приходят слушать меня. На этот вопрос я никогда не смогу себе ответить. Снова и снова, когда я стою на улице перед зданием и вижу толпу мужчин и женщин, заходящих в зал, где я буду говорить со сцены, мне становится стыдно от того, что из-за меня эти люди потеряют час своего драгоценного времени. Несколько лет назад я должен был выступить перед литературным обществом в Мэдисоне, штат Висконсин. За час до моего выступления началась сильная снежная буря. Я уже было решил, что зрителей не будет и мне не придется выступать, но из чувства долга я пошел в церковь и обнаружил, что она забита людьми. Я был настолько изумлен, что весь вечер не мог оправиться от шока.

Люди часто спрашивают меня, волнуюсь ли я перед выходом, или считают, что для меня это обычное дело, поскольку я выступаю часто. Отвечая на этот вопрос, я должен признать, что перед каждым выступлением я очень сильно волнуюсь. Много раз прямо перед важным докладом нервное напряжение становилось настолько невыносимым, что я давал себе зарок никогда больше не выступать на публике. Я не только нервничаю перед выступлением, но и, завершив свою речь, я обычно корю себя за то, что, как мне кажется, я забыл упомянуть о самом важном и самом лучшем.

Однако все эти переживания окупаются, когда приблизительно через десять минут после начала выступления я чувствую, что действительно захватил внимание зрителей и что мы пришли к полному пониманию друг друга. Мне кажется, что от работы редко можно получить такое сочетание физического и духовного наслаждения, как то, что испытывает оратор, когда чувствует, что полностью завладел своей большой аудиторией. Нить солидарности и единения, которая связывает оратора с его слушателями, настолько прочна, как если бы это было нечто осязаемое и видимое. Если среди тысячи пришедших на лекцию есть хоть один человек, который не разделяет моих взглядов, равнодушен, настроен критически или скептически, я легко его узнаю. Найдя такого человека, я обычно прижимаю его к стенке аргументами и с большим удовольствием наблюдаю за тем, как он постепенно проникается моими взглядами. Я пришел к выводу, что самый эффективный способ найти подход к таким людям – рассказать подходящую к случаю историю, впрочем, я никогда не рассказываю что-то на потребу публике. Это, на мой взгляд, никчемно и жалко и быстро надоедает слушателям.

Я считаю, что человек всегда поступает несправедливо по отношению к себе и своим зрителям, когда говорит только ради того, чтобы хоть что-то сказать. Я убежден, что человек не должен выступать, если в глубине души он не уверен в том, что ему есть что сказать людям. Когда человек всем своим существом чувствует, что может дать то, что поможет какому-то человеку или благому делу, пусть говорит, и я не думаю, что при таких обстоятельствах ему смогут сильно помочь какие-то искусственные правила ораторского искусства. Разумеется, такие важные приемы, как паузы, правильное дыхание и тембр голоса имеют значение, но прежде всего оратор должен вкладывать в свое выступление душу. Когда мне предстоит произнести речь, я стараюсь забыть обо всех правилах надлежащего использования английского языка, о риторике и тому подобном, и мне нравится делать так, чтобы моя аудитория тоже забыла об этом.

Ничто так быстро не выбивает меня из колеи, когда я выступаю, как человек, покидающий зал. Чтобы избежать этого, я, как правило, стараюсь сделать свою речь настолько увлекательной, перечисляя интересные факты один за другим, чтобы никому не захотелось уйти раньше времени. Я пришел к выводу, что среднестатистическая аудитория хочет слышать факты, а не обобщения или нотации. Большинство людей способны сделать правильные выводы, основываясь на фактах, поданных в увлекательной форме.

Что касается публики, с которой мне больше всего нравится общаться, то я бы поставил на первое место аудиторию, состоящую из успешных, проницательных бизнесменов, такую как, например, в Бостоне, Нью-Йорке, Чикаго и Буффало. Эти люди самые восприимчивые и быстрее всего схватывают суть. За последние несколько лет мне довелось выступить перед большинством ведущих сообществ такого рода в крупных городах США. Лучшее время для выступления перед компанией деловых людей – после хорошего ужина, хотя, на мой взгляд, это изощреннейшая пытка для оратора – высиживать четырнадцать перемен блюд и всё это время томиться опасением, что его речь завершится полным провалом и разочарованием.

Когда я присутствую на одном из таких длинных ужинов, мне зачастую хочется вернуться в маленькую хижину, где я жил в детстве, когда еще был рабом, и снова испытать то незабываемое чувство, когда я раз в неделю получал патоку из «большого дома». Наш обычный рацион на плантации состоял из кукурузного хлеба и свинины, но в воскресенье утром моей матери разрешали принести из «большого дома» немного патоки для ее троих детей; а получив ее, как же я мечтал о том, чтобы воскресенье было каждый день! Я подбегал к матери со своей оловянной тарелкой и поднимал ее повыше, чтобы получить свою долю лакомства. Пока она наливала патоку в тарелку, я всегда закрывал глаза в надежде, что, когда открою их, патоки окажется больше, чем обычно. Открыв глаза, я наклонял тарелку в разные стороны, чтобы сладость равномерно растеклась по ней, искренне веря, что от этого ее станет больше и хватит надолго. Мои детские впечатления от этих воскресных утренних пиршеств настолько яркие, что никому не удастся убедить меня в том, что патоки не становится больше от того, что она размазана по тарелке, а не собрана в одном углу – если можно сказать, что у тарелки есть угол. Как бы то ни было, я никогда не «загонял сироп в угол». Моя порция лакомства обычно составляла около двух столовых ложек, и эти две ложки патоки доставляли мне несравненно большее удовольствие, чем ужин из четырнадцати блюд, после которого мне нужно произносить речь.

Помимо сообщества бизнесменов я люблю аудиторию, состоящую из южан обеих рас, как вместе, так и по отдельности. Их энтузиазм и восприимчивость  – неиссякаемый источник удовольствия. Восклицания «аминь» и «так и есть», которые постоянно срывались с уст цветных людей, способны вдохновить любого оратора выложиться по полной. Следующей по порядку предпочтения я бы назвал университетскую публику. Мне посчастливилось выступать с речами во многих ведущих университетах, включая Гарвард, Йель, Уильямс, Амхерст, Университет Фиска, Университет Пенсильвании, Уэлсли, Университет Мичигана, Тринити-Колледж в Северной Каролине и других.

Я с интересом узнал, что многие из тех, кто подходил пожать мне руку после выступления, по их собственному признанию, впервые называли чернокожего «мистер».

Когда я выступаю непосредственно в интересах Института Таскиги, я обычно заблаговременно организую ряд встреч в крупных городах. Так я оказываюсь в церквях, воскресных школах, Обществах христианских усилий, а также в мужских и женских клубах. Причем я порой выступаю перед четырьмя организациями за один день.

Три года назад по предложению мистера Морриса К. Джесапа из Нью-Йорка и доктора Дж. Л. М. Карри, генерального агента фонда, попечители Фонда Джона Ф. Слейтера проголосовали за выделение определенной суммы для оплаты моих с миссис Вашингтон расходов при проведении ряда встреч с цветными людьми в крупных центрах их проживания, особенно в больших городах бывших рабовладельческих штатов. Каждый год в течение последних трех лет мы с супругой посвящали этой работе несколько недель. Согласно заведенному у нас распорядку, утром я выступаю перед священниками, учителями и специалистами. Днем миссис Вашингтон беседует с женщинами, а вечером я провожу общее собрание для всех. На таких собраниях обычно присутствует много людей, как черных, так и белых. Например, в Чаттануге, штат Теннесси, на массовом собрании было не менее трех тысяч слушателей, и мне сообщили, что восемьсот из них были белыми. Ни одна моя работа не доставляла мне большего удовольствия, чем эта, и не приносила, как мне кажется, больше пользы.

Эти встречи давали нам с миссис Вашингтон возможность получить из первых рук точную информацию о реальных условиях жизни нашего народа, встречаясь с людьми в их домах, церквях, воскресных школах и на рабочих местах, а также в тюрьмах и бандитских притонах. Эти собрания также позволили нам увидеть отношения, которые установились между расами. Я никогда не смотрю на будущее чернокожих с бо́льшим оптимизмом, чем после ряда таких встреч. Понятно, что в таких случаях на поверхность выходит много несущественного и вводящего в заблуждение, но моего опыта достаточно, чтобы не быть обманутым притворством и мимолетным восторгом. Я всегда обязательно докапываюсь до сути и оцениваю факты непредвзято.

Недавно я видел, как один человек, который якобы знает, о чем говорит, утверждал, что девяносто процентов чернокожих женщин – порочны. Я никогда не слышал более бесчестной лжи, сказанной в отношении целой расы, или заявления, которое было бы столь недостоверным с точки зрения реальных фактов.

Прожив, как я, двадцать лет в самом сердце Юга в окружении чернокожих, невозможно не убедиться в том, что наш народ медленно, но верно прогрессирует с точки зрения благосостояния, образования и нравственности. Можно взять за образец самого опустившегося жителя Нью-Йорка и утверждать на его примере что угодно о сущности белого человека, но каждый согласится, что это несправедливый критерий оценки.

В начале 1897 года я получил письмо с приглашением выступить с речью на открытии мемориала Роберту Гулду Шоу* в Бостоне. Я принял приглашение. Уверен, что мне не нужно объяснять, кто такой Роберт Гулд Шоу и что он сделал. Мемориал в его честь стоит у входа в парк Бостон-Коммон*, лицом к Капитолию штата Массачусетс. Он считается самым совершенным произведением искусства в стране.

Мероприятия в честь открытия мемориала проходили в Мюзик-Холле Бостона, и большой концертный зал был заполнен до отказа самой изысканной публикой, которая когда-либо собиралась в городе. Среди присутствующих было больше аболиционистов, чем, вероятно, когда-либо снова удастся собрать в стране. Роль председателя исполнял ныне покойный достопочтенный Роджер Уолкотт*, который в то время был губернатором штата Массачусетс, а на сцене вместе с ним были многие другие должностные лица и сотни выдающихся людей. Отчет об этом собрании, опубликованный в газете «Бостон Транскрипт», опишет его лучше, чем любые мои слова:

Ядром и стержнем вчерашнего большого полуденного собрания в честь Братства Людей в Мюзик-Холле стала великолепная речь чернокожего директора Таскиги. «Букер Т. Вашингтон первым из чернокожих получил в июне прошлого года степень магистра гуманитарных наук в Гарварде, – сказал губернатор Уолкотт, – он получил почетную ученую степень от старейшего университета в стране за то, что стал мудрым лидером для своего народа». Когда мистер Вашингтон встал в заполненной флагами, пышущей энтузиазмом, патриотической и восторженной атмосфере Мюзик-Холла, люди остро ощутили, что перед ними гражданское воплощение старого массачусетского духа отмены рабства; в его лице они увидели доказательство древней и неукротимой веры в этот дух; в его убедительной аргументации и красноречии – венец триумфа былых военных дней, полных страданий и борьбы. Сцена была полна исторической красоты и глубокого смысла. «Холодный» Бостон охватил огонь истины и справедливости, который всегда теплился в его сердце. Зал был заполнен людьми, которых редко можно встретить на каком-либо общественном мероприятии, целыми семьями пришли те, кто обычно уезжает из города на праздники. Город отмечал праздник по праву рождения в лице сотен своих лучших граждан, мужчин и женщин, чьи имена и жизни воплощают добродетели, которые служат основанием для гражданской гордости.

Грянула военная музыка. Овации сменяли друг друга, люди встречали бурными и продолжительными аплодисментами офицеров и друзей полковника Шоу, скульптора Сен-Годенса, Комитет по установке мемориала, губернатора и его сотрудников, а также чернокожих солдат 54-го полка Массачусетса, когда они выходили на сцену или входили в зал. Полковник Генри Ли из из числа бывших сотрудников губернатора Эндрю* произнес простую и благородную вступительную речь от имени комитета, отдав дань уважения мистеру Джону М. Форбсу, вместо которого он служил. Губернатор Уолкотт* произнес короткую, запоминающуюся речь, сказав: «Форт-Вагнер* ознаменовал эпоху в истории целой расы и привел ее к зрелости». Мэр Куинси принял памятник от имени Бостона. История полковника Шоу и его чернокожего полка была рассказана с большим почтением, а затем, после пения «Я увидел, как во славе сам Господь явился нам»*, возник Букер Вашингтон. Это, безусловно, был идеальный момент для него. Толпа, выведенная из привычной для нее концертно-симфонической безмятежности, трепетала от безудержного волнения. Дюжину раз весь зал как один человек вскакивал на ноги, чтобы аплодировать, махать и кричать «ура!». Когда этот темнокожий человек высочайшей культуры, обладающий неподражаемым голосом и авторитетом, начал свою речь и произнес имена Стернса* и Эндрю, люди больше не могли сдерживать чувства. В глазах солдат и гражданских лиц стояли слезы. Когда оратор повернулся к цветным солдатам на сцене и знаменосцу Форта-Вагнер, который нес знамя с улыбкой и никогда не опускал его, даже когда был ранен, и произнес: «Для вас, многострадальные и рассеянные по всей стране уцелевшие герои Пятьдесят четвертого полка, которым потерянная в бою рука или нога не помешала почтить своим присутствием это мероприятие, для вас ваш командир не умер. Даже если бы Бостон не возвел ни единого памятника, а ваш подвиг не попал в анналы истории, вы сами и тот преданный народ, представителями которого вы являетесь, стали бы неподвластным времени монументом Роберту Гулду Шоу», а затем наступил кульминационный момент дня. Это случилось, когда Роджер Уолкотт, один из восторженных слушателей и губернатор штата, первым вскочил со своего места и закричал: «Да здравствует Букер Т. Вашингтон!».

Среди тех, кто стоял на сцене, был сержант Уильям Х. Карни из Нью-Бедфорда, штат Массачусетс, храбрый чернокожий офицер, который был знаменосцем при штурме Форта-Вагнер и держал американский флаг. Несмотря на то что бóльшая часть его полка была убита, ему удалось спастись, и после окончания битвы он воскликнул: «Старое знамя ни разу не коснулось земли!»

Это знамя сержант Карни держал в руках, сидя на сцене, и когда я повернулся к уцелевшим солдатам цветного полка и назвал его имя, он инстинктивно встал и поднял знамя. На своих выступлениях мне довелось видеть немало убедительных и впечатляющих демонстраций, но ни разу я не переживал столь драматичного момента. Казалось, что на несколько минут публика совершенно потеряла над собой контроль.

После завершения испано-американской войны страна была охвачена ликованием, и в нескольких крупных городах были организованы торжества в честь этого события. Директор Чикагского университета Уильям Р. Харпер, будучи председателем комитета по приглашению на торжество, которое должно было состояться в Чикаго, попросил меня выступить с речью на праздничном мероприятии в этом городе. Я принял приглашение и подготовил две речи к юбилейной неделе. Мое первое и основное выступление состоялось в Театре «Аудиториум» вечером в воскресенье 16 октября. Такой многочисленной публики у меня еще никогда не было. Помимо выступления в театре, я также произнес речь в двух переполненных залах в других частях города.

Говорят, что в тот день в Театре «Аудиториум» присутствовало 16 тысяч человек, и по меньшей мере столько же народа толпилось снаружи, тщетно пытаясь войти. Никто не мог даже близко подобраться ко входу без помощи полицейского. На этом собрании присутствовал президент Уильям МакКинли со своим кабинетом, министры иностранных дел, а также офицеры армии и флота, многие из которых отличились в только что завершившейся войне. Помимо меня среди выступавших в воскресенье вечером ораторов были раввин Эмиль Г. Хирш*, отец Томас П. Ходнетт и доктор Джон Х. Бэрроуз*.

В газете «Чикаго Таймс-Геральд» о моей речи написали следующее:

Он сказал, что чернокожие предпочли гибели рабство; вспомнил Криспуса Аттакса*, который в самом начале Войны за независимость США первым пожертвовал своей жизнью ради свободы белых американцев, хотя чернокожие американцы в то время всё еще оставались в рабстве; напомнил о героизме цветных людей при битве за Новый Орлеан под руководством генерала Эндрю Джексона*; живо и трогательно изобразил рабов-южан, защищающих и поддерживающих семьи своих хозяев, пока те боролись за сохранение рабства; рассказал о мужестве цветных войск в сражениях за Порт Гудзон и форты Вагнер и Пиллоу*, восхвалял отвагу, с которой черные полки штурмовали Эль-Кейни* и сражались при Сантьяго де Куба*, чтобы вернуть свободу порабощенному народу Кубы, забыв на время о несправедливой дискриминации со стороны закона и традиции в отношении них самих в их собственной стране.

Во всех этих событиях, заявил оратор, его раса сыграла важную роль. А затем он красноречиво воззвал к совести белых американцев: «Теперь, когда вы услышали всю историю героических свершений чернокожих в испанско-американской войне, услышали ее из уст солдат-северян и солдат-южан, от бывших аболиционистов и бывших рабовладельцев, решите для себя, не следует ли дать людям, которые не задумываясь готовы пожертвовать жизнью ради своей страны, возможность жить полноценной жизнью ради блага своей страны?».

Самый бурный и неистовый восторг, кажется, вызвала та часть моей речи, где я поблагодарил президента за его непредвзятое отношение к чернокожим при присвоении им званий во время испано-американской войны. Президент сидел в ложе справа от сцены. Обращаясь к нему, я повернулся к ложе, и, когда я заканчивал фразу, благодаря его за великодушие, вся публика встала и долго аплодировала стоя, размахивая носовыми платками, шляпами и тростями. Президент встал и поклонился в знак признательности, после чего вновь разразилась буря аплодисментов, и происходящее в зале стало практически невозможно описать словами.

Одна часть моего выступления в Чикаго, видимо, была неправильно воспринята южной прессой, и некоторые южные газеты воспользовались этим случаем, чтобы подвергнуть меня довольно резкой критике. Эта критика не ослабевала несколько недель, пока я наконец не получил письмо от редактора газеты «Эйдж-Геральд», издаваемой в Бирмингеме, штат Алабама, в котором меня просили пояснить, что именно я имел в виду в этой части выступления. Мое ответное письмо, похоже, удовлетворило моих критиков. В этом письме я объяснил, что взял за правило никогда не говорить перед аудиторией Севера того, что я не стал бы говорить перед аудиторией Юга. Я сказал, что не считаю нужным давать подробных разъяснений, поскольку если уж семнадцать лет моей работы в самом сердце Юга не говорят сами за себя, то мои слова будут бессильны. Я пояснил, что в этом выступлении содержался тот же призыв, что и в моей речи в Атланте – искоренить расовые предрассудки в «торговых и гражданско-правовых отношениях». Я сказал, что никогда не затрагивал тему так называемого «общественного признания», а затем процитировал то, что говорил по этому поводу в своей речи в Атланте.

Среди толп людей, которых я встречаю на публичных собраниях, есть один тип личности, которого я боюсь. Я имею в виду чудаков. Я настолько привык к этим людям, что могу узнать их издалека, когда вижу, как они пробираются ко мне, расталкивая других. У среднестатистического чудака длинная неухоженная борода, худое, узкое лицо, и он носит черный сюртук. Его жилет и сюртук засалены, а брюки вытянуты на коленях.

Я встретил одного такого чудака после выступления в Чикаго. Обычно у них есть наготове некий способ-панацея, позволяющий излечить все недуги мира одновременно. У этого чикагского представителя своего вида был запатентованный способ, позволяющий, по его словам, хранить индийскую кукурузу в течение трех или четырех лет. Он был уверен, что если всё чернокожее население Юга возьмет этот способ на вооружение, то расовый вопрос будет решен раз и навсегда. И ему было совершенно невдомек, хотя я и пытался ему это объяснить, что на данный момент наша основная задача заключается в том, чтобы научить чернокожих производить достаточно кукурузы, чтобы обеспечить свои нужды хотя бы на один год вперед. Другой чикагский чудак пытался вовлечь меня в схему, целью которой было закрытие всех национальных банков в стране. Он был уверен, что осуществление этого плана позволит поставить чернокожих на ноги.

Количество людей, которые готовы совершенно бесцельно потратить чужое время, воистину колоссально. Однажды вечером я выступал перед большой аудиторией в Бостоне. На следующее утро меня разбудили, передав визитную карточку посетителя, который очень хотел меня видеть. Полагая, что дело неотложное, я спешно оделся и спустился вниз. Подойдя к стойке регистрации гостиницы, я увидел, что меня ждет неприметный и безобидный на вид человек, который невозмутимо сказал: «Я вчера слышал вашу речь на собрании. Мне очень понравилось, как вы говорили, вот я пришел сегодня, чтобы еще вас послушать».

Меня часто спрашивают, как мне удается руководить работой Таскиги, находясь так далеко от школы. Отчасти это объясняется тем, что я в некоторой степени отказался от старой сентенции, которая гласит: «Не заставляй других делать то, что можешь сделать сам». Напротив, мой девиз звучит так: «Не делай того, с чем другие могут справиться не хуже тебя».

Одной из самых обнадеживающих характеристик школы в Таскиги является то, что организация учебного процесса настолько тщательно продумана, что повседневная работа школы не зависит от присутствия того или иного отдельного человека. Администрация школы, включая учителей и клерков, сейчас насчитывает восемьдесят шесть человек. Работа администрации настолько отлажена, а обязанности так четко распределены, что школа день за днем работает как часы. Большинство наших учителей работают в нашем учебном заведении уже несколько лет и заинтересованы в его благополучии так же, как и я. В мое отсутствие школой руководит казначей Уоррен Логан, который работает у нас вот уже семнадцать лет. Ему помогают миссис Вашингтон и мой верный секретарь мистер Эммет Дж. Скотт, который ведет бо́льшую часть моей корреспонденции и ежедневно информирует меня о жизни школы, а также держит меня в курсе того, что происходит на Юге и имеет отношение к нашей расе. Я не могу описать, насколько я обязан его такту, мудрости и упорному труду.

Основную часть административной работы школы, независимо от того, нахожусь я в Таскиги или нет, выполняет так называемый исполнительный совет. Этот совет собирается дважды в неделю и состоит из девяти человек, возглавляющих девять отделений школы. Например, миссис Б. К. Брюс, вдова покойного бывшего сенатора Брюса и заведующая, отвечает в совете за всё, что связано с жизнью девочек в школе. Помимо исполнительного совета, существует финансовый комитет, состоящий из шести человек, который собирается каждую неделю и составляет смету расходов на неделю. Раз в месяц, а иногда и чаще, проводится общее собрание всех учителей. Кроме того, проходит бесчисленное множество небольших рабочих мероприятий, например, совещание учителей в Школе Изучения Библии Фелпс-Холл или собрание учителей сельскохозяйственного факультета.

Чтобы я постоянно был в курсе происходящего, существует система отчетов, устроенная таким образом, что я ежедневно получаю доклад о работе школы, независимо от того, в какой части страны я нахожусь. Из этих отчетов я узнаю даже то, какие ученики были освобождены от уроков и почему, будь то по состоянию здоровья или по другим причинам. Посредством этих донесений я каждый день узнаю размер денежных поступлений, сколько галлонов молока и сколько фунтов сливочного масла производит молочная ферма, что в меню для учителей и учеников, было мясо вареным или жареным, и были ли овощи, поданные в столовой, куплены в лавке или выращены на нашей собственной ферме. Все люди в мире схожи по своей природе, и порой легко поддаться искушению взять бочонок с рисом, купленный в магазине, и отсыпать нужное количество крупы в кастрюлю, вместо того чтобы тратить время и силы на то, чтобы идти в поле, выкапывать и мыть выращенный собственными руками батат, который вполне мог бы заменить рис.

Меня часто спрашивают, как, будучи настолько загруженным работой, причем в основном общественной, мне удается найти время на отдых и досуг, и какого рода отдых и спорт я предпочитаю. На этот вопрос довольно сложно ответить. Я убежден, что каждый человек обязан ради себя и дела, которому он служит, беречь здоровье и укреплять мышцы и нервы, чтобы быть готовым к большим усилиям, разочарованиям и сложным ситуациям. Как правило, я стараюсь по мере возможности планировать каждый свой рабочий день так, чтобы поскорее успеть выполнить все рутинные дела и приступить к какой-то новой или сложной работе. Я взял за правило каждый день перед уходом из кабинета очищать свой рабочий стол от всей корреспонденции и записок, чтобы с утра можно было начать рабочий день с чистого листа. Я никогда не позволяю своей работе управлять мной, я мастерски овладел ею, держу ее под полным контролем и всегда работаю на опережение, так что я ее хозяин, а не слуга. Когда человек в совершенстве знает свое дело, он получает физическое, умственное и духовное наслаждение от работы, она вдохновляет его и приносит радость. Мой опыт показывает, что, если человек научится следовать этому плану, работа будет дарить ему заряд физической и умственной энергии, что поможет ему оставаться сильным и здоровым. Я верю, что человек, любящий свою работу, обретает силу, которой нет равных.

Приступая к работе утром, я надеюсь на успешный и приятный день, но в то же время готовлюсь к неприятным неожиданностям. Я готовлюсь услышать, что одно из наших школьных зданий горит или уже сгорело, или что произошел какой-то неприятный инцидент, или что кто-то оскорбил меня в публичном выступлении или в опубликованной статье за то, что я сделал, или, напротив, упустил возможность сделать, или за то, что кто-то услышал в моей речи то, что я, вероятно, никогда не имел в виду.

За девятнадцать лет непрерывной работы я лишь однажды взял отпуск. Это было два года назад, когда несколько моих друзей заставили нас с миссис Вашингтон взять собранные ими деньги и провести три месяца в Европе.

Я уже говорил о том, что каждый человек обязан заботиться о своем теле. Я стараюсь устранять маленькие недомогания в надежде, что если позабочусь о них, то большие недуги не придут. Когда у меня начинается бессонница, я понимаю, что что-то не так. Если замечаю, что какая-то часть моего организма дает сбой и не выполняет свою функцию, я обращаюсь к хорошему врачу. Способность спать в любое время и где угодно – большое преимущество. Я приучил себя к тому, что могу вздремнуть пятнадцать или двадцать минут и встать с новыми силами и свежей головой.

Я упоминал о том, что взял за правило завершать весь дневной объем работы, прежде чем уйти. Из этого правила есть, пожалуй, одно исключение. Когда мне необходимо решить необычайно сложный вопрос, который сильно апеллирует к эмоциям, я считаю, что лучше отложить его до утра, когда у меня появится возможность обсудить все с женой и друзьями.

Что касается чтения, то в основном я читаю в поездах. Газеты для меня – постоянный источник удовольствия и радости. Но проблема в том, что я читаю их слишком много. Художественная литература меня не особо интересует. Часто мне приходится буквально заставлять себя прочитать роман, о котором все говорят. Больше всего я люблю биографии. Мне нравится быть уверенным в том, что я читаю о настоящем человеке или реальных событиях. Думаю, не будет преувеличением сказать, что я прочел почти все книги и журнальные статьи, посвященные Аврааму Линкольну. Он мой святой покровитель в литературе.

Из двенадцати месяцев в году в среднем шесть я провожу вдали от Таскиги. Хотя столь длительное отсутствие в школе, несомненно, имеет свои недостатки, у него есть и свои преимущества. Смена деятельности – тоже своего рода отдых. Мне нравится путешествовать на большие расстояния поездом, особенно когда есть возможность ехать в удобном вагоне. Здесь я могу отдохнуть и расслабиться до тех пор, пока вездесущий индивид, который, похоже, есть в каждом поезде, не подойдет ко мне со знакомой до боли фразой: «Вы ведь Букер Вашингтон, если я не ошибаюсь? Позвольте вам представиться». Оказавшись вдали от школы, я могу забыть о несущественных деталях и взглянуть на нашу работу шире и комплекснее, чем я смог бы сделать это на месте. Эти поездки также позволяют мне познакомиться с лучшими педагогами страны и наиболее передовыми методиками в сфере образования.

И всё же настоящий покой и отдых я нахожу, лишь вернувшись в Таскиги, когда после ужина мы с моей женой и тремя детьми – Портией, Букером и Дэвидсоном – садимся, как у нас заведено, и я читаю им вслух, или каждый по очереди рассказывает историю. Для меня на свете нет ничего приятнее этого, если только воскресная прогулка с ними в лесу, когда мы выбираемся на часок-другой на лоно природы, где никто не cможет нас потревожить или досадить нам, где мы можем дышать чистым воздухом, любоваться деревьями, кустарниками, цветами, вдыхать сладкий аромат бесчисленных трав, наслаждаться стрекотом сверчков и щебетом птиц. Это и есть настоящий отдых.

Я также люблю заниматься садом, когда живу в Таскиги. Меня постоянно тянет быть ближе к природе, к чему-то настоящему, а не к искусственной имитации. Когда мне удается закончить работу на полчаса раньше, я спешу в свой сад. Копая землю, сажая семена и пропалывая грядки, я чувствую, что прикасаюсь к тому, что дает мне силы для исполнения многочисленных обязанностей и преодоления трудностей, которые ждут меня в большом мире. Мне искренне жаль людей, которые так и не научились наслаждаться природой и черпать в ней силу и вдохновение.

Помимо домашней птицы и скота, которых разводят в школе, у меня есть собственное маленькое хозяйство – я держу несколько свиней и кур лучших пород. Пожалуй, свинья – мое любимое животное. Мало что радует меня больше, чем породистая беркширская или польско-китайская свинья.

В спорте я ничего не смыслю. Я никогда не видел футбольного матча. В картах я не отличу одну карту от другой. Старомодная игра в шарики с моими двумя мальчиками время от времени – это всё, что связывает меня с играми. Вероятно, мне бы сейчас больше нравились игры, если бы я играл в них в юности, но тогда у меня на это не было времени.

Глава XVI. Европа

В 1893 году я женился на мисс Маргарет Джеймс Мюррей, уроженке Миссисипи, выпускнице Университета Фиска в Нэшвилле, штат Теннесси, которая начала работать в Таскиги учителем за несколько лет до этого, а когда мы поженились, она уже занимала должность директора. Моя супруга не только всецело поддерживает меня в работе, непосредственно связанной со школой, избавляя меня от многих тягот и сомнений, но и устраивает встречи с матерями в городе Таскиги, а также проводит работу среди женщин, детей и мужчин, живущих в поселении при большой плантации примерно в восьми милях от Таскиги. Как встречи с матерями, так и работа на плантации проводятся не только для того, чтобы помочь тем, с кем мы общаемся непосредственно, но и для того, чтобы провести наглядные уроки по этим двум видам просветительской деятельности для наших учеников, которые смогут применить полученный опыт, когда выйдут в мир и начнут работать самостоятельно.

Помимо этого миссис Вашингтон также отвечает за деятельность школьного женского клуба, в котором дважды в месяц собираются женщины, живущие на территории школы и поблизости от нее, для обсуждения важных тем. Она также является президентом так называемой Федерации Клубов Цветных женщин Юга и председателем Исполнительного Комитета Национальной Федерации Клубов Цветных Женщин.

Портия, старшая из моих троих детей, обучилась швейному делу. У нее редкий талант к музыке. Еще не закончив обучение в Таскиги, она уже начала там преподавать.

Букер Талиаферро, мой старший сын, несмотря на юный возраст, уже почти освоил ремесло каменщика. Он начал практиковаться в этом деле, когда был совсем мальчишкой, распределяя свое время между работой и учебой, и стал настоящим профессионалом, любящим свое дело. Он говорит, что станет архитектором и каменщиком. Меня очень обрадовало письмо, пришедшее от Букера прошлым летом. Уезжая из дома на лето, я велел ему каждый день полдня заниматься ремеслом, а другие полдня делать, что хочет. Через две недели после моего отъезда я получил от него следующее письмо:

Таскиги, Алабама.

Дорогой папа,

Перед отъездом ты сказал мне, чтобы я полдня занимался ремеслом, но мне так нравится моя работа, что я хочу заниматься ею целый день. Кроме того, я хочу заработать как можно больше денег, чтобы самостоятельно оплачивать свои расходы, когда я отправлюсь учиться в другую школу.

Твой сын,

Букер.

Мой младший сын Эрнест Дэвидсон Вашингтон говорит, что станет врачом. Помимо посещения школы, где он учится по книгам и занимается ручным трудом, он регулярно посещает кабинет нашего штатного врача и уже многому там научился.

Больше всего я сожалею в жизни о том, что моя работа, связанная с общественной деятельностью, так подолгу удерживает меня вдали от семьи, с которой я сильнее всего на свете хочу быть рядом. Я всегда завидую тем, кому работа позволяет проводить вечера дома. Мне иногда кажется, что люди, у которых есть эта редкая привилегия, не осознают, насколько им повезло. Это такой отдых и облегчение – оставить позади толпы людей, рукопожатия, путешествия и вернуться домой, пусть даже на очень короткое время.

Много радости и удовольствия доставляет мне молитва в часовне, где наши ученики, преподаватели и их семьи собираются каждый вечер в половине восьмого перед тем, как отправиться спать. Стоя на трибуне и видя перед собой одиннадцать или двенадцать сотен серьезных молодых мужчин и женщин, невозможно не ощутить, что это большая честь – помогать направлять их к лучшей и более полезной жизни.

Весной 1899 года произошло одно из самых невероятных событий в моей жизни. Несколько замечательных дам из Бостона устроили в Театре Холлис-Стрит публичную встречу в интересах Таскиги. На этой встрече присутствовало множество видных жителей Бостона обеих рас. Председателем был епископ Лоуренс. В дополнение к моему выступлению мистер Пол Лоуренс Данбар* прочел свои стихи, а доктор У. Э. Б. Дюбуа* зачитал новый очерк.

Некоторые из тех, кто присутствовал на этой встрече, заметили, что я выглядел необычайно уставшим. Через некоторое время одна из дам, обеспокоенная этим фактом, словно между делом задала вопрос, бывал ли я когда-нибудь в Европе. Я ответил, что никогда там не был. Она спросила меня, не думал ли я когда-нибудь поехать в Европу, и я ответил, что это мне не по средствам. Я вскоре забыл об этом разговоре, но спустя несколько дней мне сообщили, что мои друзья из Бостона, в том числе мистер Фрэнсис Дж. Гаррисон, собрали сумму, которой хватит на оплату всех моих с миссис Вашингтон расходов в течение трехмесячного путешествия по Европе. При этом оговаривалось, что мы просто обязаны поехать. За год до этого мистер Гаррисон уже попытался заставить меня пообещать, что я поеду летом отдохнуть в Европу при условии, что он соберет среди своих друзей средства для оплаты расходов на поездку. В то время такое путешествие казалось мне настолько неосуществимым, что, признаюсь, я не придал этому вопросу большого значения, но позже мистер Гаррисон объединил свои усилия с теми дамами, о которых я упомянул, и когда их планы стали мне известны, мистер Гаррисон не только уже составил план маршрута, но и, полагаю, даже выбрал пароход, на котором мы должны были отправиться в плавание.

Всё это произошло так внезапно и неожиданно, что я был совершенно сбит с толку. Я работал в Таскиги в течение восемнадцати лет без перерыва и не помышлял ни о чем другом, кроме как заниматься этим до конца своих дней. Казалось, что день ото дня школа всё больше зависит от меня в плане ежедневных расходов, и я сказал своим бостонским друзьям, что, хотя я искренне благодарен им за заботу и щедрость, я не смогу поехать в Европу по той причине, что школе не хватит средств к существованию, если я уеду. Тогда они сообщили мне, что мистер Генри Л. Хиггинсон* и еще несколько моих хороших друзей, которые, насколько я знаю, не хотят, чтобы их имена предавались огласке, как раз собирали средства, которых хватит на то, чтобы школа смогла работать, пока я буду отсутствовать. После такого я был вынужден сдаться. Все пути к отступлению были отрезаны.

В глубине души все это казалось мне скорее мечтой, чем реальностью, и долгое время мне было трудно заставить себя поверить в то, что я на самом деле еду в Европу. Я родился и воспитывался в беспросветной тьме рабства, невежества и бедности. В детстве я страдал от того, что у меня не было места для сна, от недостатка пищи, одежды и крова. Возможность обедать за столом появилась у меня, когда я был уже достаточно взрослым. Мне всегда казалось, что роскошь была предназначена для белых людей, а не для моего народа. Европа, Лондон и Париж всегда представлялись чем-то недосягаемым, как небеса. А теперь, неужели я действительно поеду в Европу? Я не мог отделаться от этой мысли.

У меня были еще две причины для беспокойства. Я опасался, что у людей, которые, не зная всех обстоятельств, услышат о том, что мы с миссис Вашингтон едем в Европу, может сложиться превратное мнение, что мы, как говорится, «зазнались» и пытаемся «пустить пыль в глаза». Я вспомнил, что с детства мне довольно часто приходилось слышать, что, когда люди моей расы достигают определенной доли успеха, они склонны неоправданно превозносить себя и, пытаясь подражать богатым, совершенно теряют голову. Меня одолевал страх, что люди так подумают и о нас. К тому же мне с трудом верилось, что совесть позволит мне оставить работу и наслаждаться жизнью. Казалось подлым и эгоистичным брать отпуск, когда другие работают и когда столько всего еще нужно сделать. Сколько себя помню, я всегда работал, и у меня в голове не укладывалось, что можно потратить три или четыре месяца на безделье. Словом, я просто не умел брать отпуск.

Миссис Вашингтон было так же сложно оставить работу, но она была рада возможности уехать, поскольку считала, что мне нужен отдых. В то время как раз обсуждался целый ряд важных национальных вопросов, касающихся нашей расы, отчего принять решение об отъезде было еще сложнее. Тем не менее мы в конце концов пообещали нашим бостонским друзьям, что поедем, а они в свою очередь настояли на том, чтобы мы как можно скорее назначили дату отъезда. Мы условились на десятое мая. Мой добрый друг мистер Гаррисон любезно взял на себя заботу обо всех деталях, необходимых для успешного путешествия, и вместе с другими нашими друзьями передал нам множество рекомендательных писем для людей во Франции и Англии, а также принял другие меры для обеспечения нашего комфорта и удобства за границей. Мы попрощались со всеми в Таскиги и 9 мая прибыли в Нью-Йорк, чтобы отправиться в плавание на следующий день. Наша дочь Портия, которая в то время училась в Южном Фрамингеме, штат Массачусетс, приехала в Нью-Йорк, чтобы нас проводить. Мистер Скотт, мой секретарь, поехал со мной в Нью-Йорк, чтобы я мог уладить последние дела перед отплытием. Другие друзья тоже приехали в Нью-Йорк, чтобы проститься с нами. Как раз перед тем, как мы поднялись на борт парохода, нас ждал еще один приятный сюрприз в виде письма от двух щедрых дам, в нем говорилось, что они решили пожертвовать нам деньги на строительство нового здания, которое позволит надлежащим образом разместить все наши производства для девушек в Таскиги.

Нам предстояло плыть на корабле «Фрисланд» судоходной линии «Красная Звезда», и это было чудесное судно. Мы поднялись на борт незадолго до полудня, в час отплытия. Я никогда раньше не был на большом океанском лайнере, и то чувство, которое овладело мной, когда я оказался там, довольно трудно описать. Думаю, я испытывал смесь трепета и восторга. Мы были приятно удивлены тем, что капитан и несколько других офицеров не только знали, кто мы, но и ожидали нашего прибытия и оказали нам радушный прием. C некоторыми пассажирами мы были знакомы, включая сенатора Сьюэлла из Нью-Джерси и корреспондента газеты Эдварда Маршалла. Я лишь немного опасался, что некоторые пассажиры могут быть невежливы с нами. Этот страх был основан на том, что я слышал от других чернокожих, которые рассказывали о печальном опыте путешествия через океан на американских судах. Но к нам вся команда корабля, от капитана до юнги, и все пассажиры относились очень по-доброму. На борту было много южан, и они были столь же любезны, как и северяне.

Как только были сказаны последние слова прощания и лайнер отчалил от пристани, груз забот, тревог и ответственности, который восемнадцать лет давил на мои плечи, с каждой минутой, по ощущениям, становился на фунт легче. Впервые за все эти годы мне стало легко на душе, и эту легкость трудно описать словами. Я жил в восхитительном предвкушении того, что скоро окажусь в Европе. Всё это больше походило на сон, чем на реальность.

Мистер Гаррисон позаботился о том, чтобы нам предоставили одну из самых удобных кают на корабле. На второй или третий день я снова начал хорошо спать и спал по пятнадцать часов в сутки в течение оставшихся десяти дней плавания. Только тогда я понял, как сильно устал. Я продолжал подолгу спать в течение месяца после того, как мы сошли на берег на другой стороне океана. Было так непривычно просыпаться утром и понимать, что у меня нет никаких обязательств – не нужно спешить на поезд, встречаться с кем-то или выступать с речью в назначенное время. Это было так непохоже на другие мои путешествия, когда мне порой приходилось сменить три кровати за одну ночь!

В воскресенье капитан предложил мне провести богослужение, но, не будучи священником, я отказался. Пассажиры, однако, стали просить, чтобы в ходе нашего плавания я выступил с речью в главной столовой, и я согласился. Сенатор Сьюэлл председательствовал на этой встрече. Через десять дней пути при восхитительной погоде, в течение которых меня ни разу не укачало, мы сошли на берег в интересном старинном городе Антверпен в Бельгии.

На следующий день после нашего прибытия состоялся один из бесчисленных праздников, которые жители этих стран привыкли отмечать. Погода была чудесная. Окна нашего гостиничного номера выходили на главную площадь, и то, что я видел там – люди, приезжающие из деревни со охапками красивых цветов на продажу, женщины с запряженными собаками тележками, уставленными ярко отполированными бидонами с молоком, люди, стекающиеся в собор – всё это переполняло меня неведомым ранее ощущением новизны.

После того как мы провели некоторое время в Антверпене, нас и еще полдюжины человек пригласили в путешествие по Голландии. В состав группы входили Эдвард Маршалл и несколько американских художников, которые прибыли с нами на одном лайнере. Мы приняли приглашение и получили огромное удовольствие от поездки. Я думаю, что еще более интересным и поучительным путешествие стало оттого, что значительную часть пути мы ехали на одном из медленных, старомодных паромов. Это дало нам возможность увидеть и изучить реальную жизнь людей в сельской местности. Таким образом мы добрались до Роттердама, а затем отправились в Гаагу, где тогда проходила Мирная конференция и где нам оказали радушный прием делегаты от США.

Более всего в Голландии меня поразили интенсивность ведения сельского хозяйства и превосходные характеристики голштинской породы рогатого скота. До поездки в Голландию я и не подозревал, какую выгоду можно извлечь из небольшого участка. Создавалось впечатление, что тут ни один клочок земли не пропадает даром. В Голландию стоило поехать уже ради того, чтобы увидеть триста-четыреста прекрасных голштинских коров, пасущихся на одном из изумрудно-зеленых полей.

Из Голландии мы отправились в Бельгию, бегло осмотрели эту страну и остановились в Брюсселе, где посетили поле боя при Ватерлоо. Из Бельгии мы поехали прямиком в Париж, где выяснилось, что мистер Теодор Стэнтон, сын миссис Элизабет Кэди Стэнтон, любезно предоставил нам жилье. Едва мы устроились, как из Университетского клуба Парижа мне пришло приглашение на банкет. Среди приглашенных также были бывший президент Бенджамин Гаррисон* и архиепископ Ирландии, которые в то время находились в Париже. Председательствовал на банкете американский посол, генерал Гораций Портер*. Моя речь на этом мероприятии, по-видимому, всем понравилась. Генерал Гаррисон за ужином много говорил обо мне и благотворном влиянии нашей работы в Таскиги на американский расовый вопрос. После моего выступления на этом банкете мне стали поступать другие приглашения, но я отказался от большинства из них, зная, что если бы я принял их все, то весь смысл моей поездки был бы потерян. Однако я согласился выступить с речью в американской часовне утром в воскресенье, и на этой встрече присутствовали генерал Гаррисон, генерал Портер и другие уважаемые американцы.

Позже нам нанес официальный визит американский посол и пригласил нас на прием в свою резиденцию. На этом приеме мы встретились со многими американцами, в том числе с судьями Фуллером и Харланом из Верховного суда Соединенных Штатов. Весь месяц, который мы провели в Париже, американский посол, его супруга и другие американцы были к нам очень добры.

В Париже мы часто виделись с известным ныне американским чернокожим художником Генри О. Таннером*, которого мы прежде знали в Америке. Было очень приятно узнать, насколько господин Таннер прославился в мире искусства и с каким уважением к нему относятся представители всех классов общества. Когда мы сказали некоторым американцам, что собираемся в Люксембургский дворец, чтобы увидеть картину чернокожего соотечественника, они не могли поверить, что цветной действительно был удостоен такой чести, пока не увидели картину своими глазами. Мое знакомство с господином Таннером укрепило мою веру в истину, которую я, по мере сил, постоянно пытаюсь донести до наших учеников в Таскиги и моего народа по всей стране – что любой человек, независимо от цвета кожи, будет признан и вознагражден, если научится делать что-то действительно хорошо, лучше других, каким бы делом он ни занимался. Как я уже говорил, я верю, что успех моей расы зависит от того, научится ли она делать что-то обычное нестандартным способом, делать что-то настолько тщательно, что никто не сможет сделать это лучше, получится ли у нее сделать свои услуги незаменимыми. Именно это убеждение вдохновило меня, когда в Хэмптоне мне поручили подмести и вытереть пыль в классе. Я каким-то образом почувствовал, что всё мое будущее зависит от того, насколько тщательно я уберу в той комнате, и я решил сделать это так хорошо, что к качеству моей работы невозможно будет придраться. Мало кому из тех, кто смотрел на картины Мистера Таннера, приходило в голову спросить, был ли он чернокожим художником, французским художником или немецким художником. Они просто знали, что он мог создать то, чего хотел мир – великолепную картину, и цвет его кожи был им совершенно безразличен. Когда чернокожая девочка научится готовить, мыть посуду, шить и писать книги, или когда чернокожий мальчик научится ухаживать за лошадьми, выращивать батат, производить масло, строить дом или лечить людей так же хорошо или даже лучше, чем кто-либо другой, они будут вознаграждены, независимо от расы или цвета кожи. Мир собирает всё лучшее, что может дать человечество, и любые расовые, религиозные и исторические различия не смогут долго удерживать его от получения того, что он хочет.

Я думаю, что будущее людей моей расы целиком зависит от того, сможем ли мы стать настолько незаменимыми, что жители города и штата, в котором мы живем, поймут, что наше присутствие необходимо для счастья и благосостояния общины. Каждый человек, который неустанно вносит вклад в материальное, интеллектуальное и нравственное благополучие того места, где он живет, обязательно будет вознагражден. Это великий человеческий закон, который будет существовать всегда.

Я был поражен страстью французов к удовольствиям и развлечениям. Пожалуй, в этом отношении они превосходят даже чернокожих. Уж по части морали и нравственности они точно не выше нас. Жесткая конкуренция и тяготы жизни научили их делать всё более тщательно и проявлять большую экономность, но я думаю, что со временем мой народ научится тому же. С точки зрения честности и чести среднестатистический француз ничуть не опережает американского чернокожего, зато мы гораздо милосерднее и добрее к неразумным животным. Покидая Францию, я сильнее прежнего убедился, что у чернокожих в Америке есть будущее.

Из Парижа мы отправились в Лондон и прибыли туда в начале июля, в самый разгар светского сезона. Заседал парламент, и повсюду царило оживление. Мистер Гаррисон и другие друзья предоставили нам множество рекомендательных писем, а также оповестили многих людей из разных частей Соединенного Королевства о нашем приезде. Вскоре после прибытия в Лондон на нас посыпались приглашения на всевозможные приемы, а мне пришло много предложений выступить с речью. Большую часть я отверг, поскольку нуждался в отдыхе. Но на одном мероприятии я всё же согласился выступить. Преподобный доктор Брук Херфорд* и миссис Херфорд, с которыми я познакомился в Бостоне, проконсультировались с американским послом, достопочтенным Джозефом Чоатом* и договорились о том, чтобы я выступил на публичном собрании, которое должно было состояться в Эссекс-Холле. Мистер Чоат любезно согласился председательствовать. На собрании было очень многолюдно, среди присутствующих было много выдающихся деятелей, в том числе несколько членов парламента, включая мистера Джеймса Брайса*, который выступал на заседании. Вступительное слово посла, в котором он представлял меня, а также выдержки из моей речи, были опубликованы во многих английских и американских газетах того времени. Доктор и миссис Херфорд устроили для нас с миссис Вашингтон прием, на котором мы имели честь встретиться с одними из лучших людей в Англии. На протяжении всего нашего пребывания в Лондоне посол Чоат был очень добр и внимателен к нам. На приеме у посла я впервые встретил Марка Твена.

Мы несколько раз были в гостях у миссис Т. Фишер Унвин, дочери английского государственного деятеля Ричарда Кобдена*. Мистер и миссис Унвин очень старались сделать так, чтобы мы были счастливы и чувствовали себя желанными гостями. Позже мы почти неделю жили у дочери Джона Брайта*, миссис Кларк, живущей в городке Стрит в Англии. Мистер и миссис Кларк с дочерью навестили нас через год в Таскиги. В Бирмингеме, Англия, мы нескольких дней гостили у мистера Джозефа Стерджа*, чей отец был великим аболиционистом и другом Уиттьера и Гаррисона. Для нас было большой честью встретить в Англии тех, кто знал и чтил покойного Уильяма Ллойда Гаррисона, достопочтенного Фредерика Дугласа и других представителей движения за отмену рабства. Английские аболиционисты, с которыми мы общались, казалось, могли бесконечно говорить об этих двух американцах. До приезда в Англию я и понятия не имел о том, какой живой интерес аболиционисты Англии проявляют к делу свободы и какую существенную помощь они оказывают.

В Бристоле, Англия, мы с миссис Вашингтон выступили в Женском либеральном клубе. Я также был основным докладчиком на церемонии вручения дипломов в Королевском колледже для слепых. Эта церемония проходила в Хрустальном дворце под председательством ныне покойного герцога Вестминстерского, который считался самым богатым человеком в Англии, если не в мире. Герцогу, его супруге и дочери, по всей видимости, понравилась моя речь, и они сердечно меня поблагодарили. Благодаря содействию леди Абердин мы с женой получили возможность в составе группы участников Международного конгресса женщин, который в то время проходил в Лондоне, встретиться с Королевой Викторией в Виндзорском замке, а затем нас всех пригласили на чай с Ее Величеством. В состав нашей группы входила мисс Сьюзан Б. Энтони*, и я был поражен до глубины души, поскольку нечасто выпадает шанс встретить сразу двух столь по-разному выдающихся женщин, как Сьюзан Б. Энтони и Королева Виктория.

В Палате Общин, которую мы посещали несколько раз, мы встретились с сэром Генри М. Стэнли*. Мы побеседовали об Африке и о том, как там относятся к чернокожим американцам, и я еще больше убедился в том, что моему народу совершенно не за чем возвращаться в Африку – это ничуть не улучшит его положения.

Англичане не раз приглашали нас с миссис Вашингтон в свои поместья, где, как мне кажется, англичанин проявляет себя с наилучшей стороны. По крайней мере в одном англичане точно опережают американцев – они научились получать от жизни гораздо больше. Мне кажется, домашняя жизнь англичан – верх совершенства. Всё работает как часы. Я был поражен, с каким почтением слуги относятся к своим «хозяевам» и «хозяйкам», в Америке даже сами эти термины не потерпели бы. Как правило, английский слуга не ожидает, что станет кем-то иным, кроме слуги, и поэтому добивается такого уровня совершенства в своем ремесле, которого ни один класс слуг в Америке еще не достиг. В нашей стране слуга ожидает, что через несколько лет сам станет «хозяином». Какая система предпочтительнее? Я не рискну ответить.

Меня также потрясло в Англии высочайшее уважение всех классов к закону и порядку, а также легкость и тщательность, с которой всё делается. Англичане, как оказалось, едят так же неспешно, как и делают всё остальное, но при этом успевают не меньше торопливых и нервных американцев.

После визита в Англию я как никогда раньше зауважал аристократов. Я и не подозревал, что их так любят и уважают все классы общества, и не имел ни малейшего представления о том, сколько времени и денег они тратят на благотворительность и сколько души вкладывают в это дело. У меня сложилось впечатление, что они тратят деньги не считая и получают от этого удовольствие.

Мне было трудно привыкнуть выступать перед английской публикой. Среднестатистический англичанин настолько серьезно ко всему относится, что, когда я рассказывал историю, от которой американская публика хохотала бы до упаду, жители Англии просто смотрели мне прямо в глаза без тени улыбки.

Зато если англичанин откроет вам душу и станет вашим другом – это стальные узы, и нет более долгой и прекрасной дружбы, чем эта. Пожалуй, лучше всего это продемонстрирует следующий пример. Миссис Вашингтон и я были приглашены на прием, устроенный герцогом и герцогиней Сазерлендскими в Стаффорд-Хаус, который считался самым прекрасным домом в Лондоне, а сама герцогиня Сазерлендская слывет первой красавицей в Англии. На этом приеме присутствовало не менее трехсот человек, и всё же дважды за вечер герцогиня подходила побеседовать с нами и попросила меня написать ей по возвращении домой и рассказать подробнее о работе в Таскиги. Я исполнил ее просьбу, и она прислала нам на Рождество свою фотографию с автографом. С тех пор мы переписываемся и считаем герцогиню Сазерлендскую одним из самых близких наших друзей.

Проведя три месяца в Европе, мы отплыли из Саутгемптона на пароходе Сент-Луис. На борту была прекрасная библиотека, подаренная кораблю жителями Сент-Луиса, штат Миссури. В этой библиотеке я нашел и начал читать книгу о жизни Фредерика Дугласа*. Особенно меня заинтересовало описание мистером Дугласом того, как с ним обращались на корабле во время его первого или второго визита в Англию. Он писал, что ему не разрешили войти в каюту и он был вынужден всё время оставаться на палубе. Через несколько минут после того, как я закончил читать это описание, комитет, состоящий из женщин и мужчин, попросил меня выступить с речью на концерте, который должен был состояться следующим вечером. И ведь еще находятся люди, которым хватает дерзости заявлять, что расизм в Америке не ослабевает! На этом концерте председательствовал достопочтенный Бенджамин Б. Оделл-младший, нынешний губернатор Нью-Йорка. Ни одна публика не слушала меня с большей теплотой, и это при том, что большинство пассажиров были южанами. После концерта некоторые пассажиры выразили желание сделать пожертвование, чтобы помочь нашей деятельности в Таскиги, и в результате были собраны деньги на несколько стипендий.

Еще в Париже я был очень приятно удивлен, получив следующее приглашение от жителей Западной Вирджинии и города, вблизи которого я жил в детстве:

Чарльстон, Западная Вирджиния, 16 мая 1899 года

Профессору Букеру Т. Вашингтону, Париж, Франция

Многоуважаемый сэр!

Многие выдающиеся граждане Западной Вирджинии хотят выразить вам восхищение и благодарность за труд и просят вас по возвращении из Европы почтить их своим присутствием и вдохновить речью. Мы от всей души поддерживаем эту инициативу и от имени всех граждан Чарльстона покорнейше просим вас принять наше приглашение, чтобы мы могли почтить того, кто своей жизнью и трудом оказывает такую высокую честь нам.

С глубоким уважением,

Муниципальный совет города Чарльстона,

Герман Смит, мэр

Это приглашение от муниципального совета Чарльстона сопровождалось следующим:

Профессору Букеру Т. Вашингтону, Париж, Франция

Уважаемый господин,

Мы, граждане Чарльстона и Западной Вирджинии, хотим выразить нашу гордость вами и той великолепной карьерой, которую вы сделали, и просим вас позволить нам должным образом продемонстрировать нашу гордость и заинтересованность.

Ваш недавний визит в ваш родной город пробудил в нас глубокое сожаление в связи с тем, что мы не успели услышать ваше выступление и оказать существенную помощь вашей работе прежде, чем вы уехали в Европу.

Исходя из вышесказанного, мы сердечно приглашаем вас посетить Чарльстон после возвращения из Европы и надеемся получить возможность услышать вашу речь, оказать существенное содействие вашей работе и вдохновиться вашими словами и присутствием.

Будем очень признательны за скорейший ответ на это приглашение с указанием времени, когда вы сможете приехать к нам.

С глубоким уважением,

«Чарльстон Дейли Газет», «Дейли Мейл Трибьюн»; Г. У. Аткинсон, губернатор; Е. Л. Боггс, секретарь; Уильям М. О. Доусон, государственный секретарь; Л. М. Ла Фоллет, аудитор; Дж. Р. Троттер, начальник Управления образования; Э. У. Уилсон, бывший губернатор; У. А. МакКоркл, бывший губернатор; Джон К. Дикинсон, президент банка Канава Вэлли; Л. Причард, президент Национального банка Чарльстона; Джордж С. Коуч, президент Национального банка Канавы; Эдвард Рид, кассир Национального банка Канавы; Джордж С. Лэйдли, старший инспектор городских школ; Л. Е. Маквортер, председатель Совета по образованию; Чарльз К. Пэйн, оптовый торговец; и многие другие

Это приглашение, полученное от городского совета, государственных чиновников и всех выдающихся граждан обеих рас той общины, в которой я провел свое детство и которую покинул несколько лет назад, будучи никому не известным, нищим и невежественным, чтобы получить образование, не только удивило меня, но и глубоко тронуло. Я не мог понять, что я сделал, чтобы заслужить всё это.

Я принял приглашение и в назначенный день был встречен на железнодорожной станции в Чарльстоне комитетом из мужчин и женщин обеих рас во главе с бывшим губернатором У. А. МакКорклом. Прием состоялся в Оперном театре Чарльстона. Председателем был губернатор штата достопочтенный Джордж У. Аткинсон, а с приветственной речью выступил бывший губернатор МакКоркл. Цветные граждане принимали активное участие в этом мероприятии. Оперный театр был заполнен представителями обеих рас, и среди белых было немало тех, на кого я работал в детстве. На следующий день губернатор и миссис Аткинсон устроили в мою честь банкет в Капитолии штата Западная Вирджиния, на котором присутствовали представители всех классов общества.

Вскоре после этого цветные жители Атланты, штат Джорджия, тоже устроили прием в мою честь, на котором председательствовал губернатор штата, и в Новом Орлеане был организован аналогичный прием под председательством мэра города. Другие приглашения, за неимением времени, я был вынужден отклонить.

Глава XVII. Заключительное слово

Перед поездкой в Европу в моей жизни произошли события, которые стали для меня большой неожиданностью. На самом деле таких неожиданностей на моем веку было немало. Я верю, что жизнь любого человека будет постоянно наполнена внезапными поощрениями такого рода, если он решит каждый день делать всё, что в его силах, чтобы максимально приблизиться к высокому идеалу чистой, самоотверженной и приносящей пользу людям жизни. Мне жаль человека, черного или белого, который не знает, какая это радость – сделать чье-то существование более счастливым и полезным.

За полгода до своей смерти и почти через год после того, как его разбил паралич, генерал Армстронг выразил желание еще раз перед смертью посетить Таскиги. Несмотря на то, что он потерял контроль над своим телом до такой степени, что был практически беспомощен, его желание было исполнено. Владельцы железной дороги Таскиги – белые люди, живущие в городе – предложили отправить за ним специальный поезд с главного вокзала Чехоу в пяти милях от Таскиги. Генерал прибыл на территорию школы около девяти часов вечера. Кто-то предложил встретить его процессией с зажженными факелами. Так мы и сделали, около тысячи учеников и учителей выстроились по обе стороны от дороги, по которой экипаж генерала подъезжал к школе, и размахивали горящими смоляными факелами, образуя живую аллею. Это было настолько оригинально и неожиданно, что генерал был тронут до глубины души. Он гостил в моем доме почти два месяца, но даже будучи парализованным и почти не владея своим голосом, он каждую минуту только и думал о том, как помочь Югу. Он снова и снова говорил мне во время этого визита, что долг страны – помочь подняться не только чернокожим Юга, но и бедным белым. Прощаясь с ним, я был как никогда полон решимости всего себя посвятить делу, которое было так дорого его сердцу. Я сказал себе, что если даже в таком состоянии человек был готов думать, работать и действовать, то мне точно хватит сил сделать всё возможное для исполнения его воли.

Спустя несколько недель после смерти генерала Армстронга я познакомился с одним из самых чудесных, бескорыстных и располагающих к себе людей, которых я когда-либо знал. Я имею в виду преподобного доктора Холлиса Б. Фриссела*, нынешнего директора Хэмптонского института и преемника генерала Армстронга. Под чутким, сильным и практически безупречным руководством доктора Фриссела Хэмптон стал именно таким процветающим и полезным учебным заведением, каким его хотел видеть покойный. При этом доктор Фрисселл не выставляет свои заслуги напоказ, напротив, ради дела он намеренно остается в тени, выдвигая на первый план фигуру своего предшественника – генерала Армстронга.

Меня не раз спрашивали, что было самой большой неожиданностью в моей жизни. На этот вопрос легко ответить. Больше всего на свете я был потрясен письмом, которое мне подали одним воскресным утром, когда я сидел на веранде своего дома в Таскиги в окружении жены и троих детей:

Гарвардский университет, Кембридж, 28 мая 1896 года

Директору Букеру Т. Вашингтону

Мой дорогой сэр,

Гарвардский университет желает присудить вам почетную ученую степень на приближающейся церемонии вручения дипломов, однако, согласно нашим правилам, ученые степени присуждаются только присутствующим лицам. Церемония вручения дипломов состоится в этом году 24 июня, и ваше присутствие желательно приблизительно с полудня и до пяти часов вечера. Будем признательны, если вы сообщите, сможете ли вы быть в Кембридже в назначенный день.

С глубочайшим уважением, Искренне ваш,

Чарльз У. Элиот*

О таком признании я и мечтать не мог, и мне было трудно осознать, что меня удостоит ученой степени старейший и самый известный университет в Америке. Когда я сидел на своей веранде с этим письмом в руке, в моих глазах стояли слезы. Вся моя прежняя жизнь – жизнь раба с плантации, моя работа в угольной шахте, те времена, когда у меня не было еды и одежды, когда я спал на улице под мостками, моя борьба за образование, трудное время в Таскиги, когда я не знал, где найти хоть немного денег, чтобы продолжить учебу, остракизм, а порой и притеснение моей расы, – всё это промелькнуло перед моими глазами и ошеломило меня.

Я никогда не стремился к тому, что люди называют славой, и всегда воспринимал ее как инструмент для достижения благих целей. Я часто говорю своим друзьям, что если и пользуюсь своей известностью, то только для того, чтобы помогать другим, то же относится и к богатству. Чем чаще я общаюсь с состоятельными людьми, тем сильнее убеждаюсь в том, что они в конце концов научатся видеть в своем богатстве инструмент, данный им Богом для того, чтобы творить добро. Я ни разу не входил в кабинет мистера Джона Д. Рокфеллера*, который многократно проявлял щедрость к Таскиги, не вспомнив об этом. Он всегда так тщательно и педантично изучает, принесет ли каждый пожертвованный им доллар максимальную пользу, словно готовится инвестировать деньги в коммерческое предприятие, и подобное отношение состоятельных людей к деньгам вселяет большие надежды.

В девять часов утра 24 июня я встретился с президентом Элиотом, Советом попечителей Гарвардского университета и другими гостями в специально отведенном для этого месте на территории университета, чтобы меня сопроводили в Театр Сандерса, где должна были состояться церемония вручения дипломов и присуждения ученых степеней. Среди других получателей ученых степеней в тот день были генерал Нельсон Э. Майлз*, доктор Белл*, изобретатель телефона Белла, епископ Винсент и преподобный Майнот Джадсон Сэвидж*. Мы выстроились в линию за ректором и Советом попечителей, сразу после этого прибыл губернатор штата Массачусетс в сопровождении уланов* и занял свое место в колонне рядом с ректором Элиотом. В строю были также другие офицеры и профессора в мантиях и конфедератках. В этом порядке мы направились в Театр Сандерса, где после обычной церемонии вручения дипломов состоялось присуждение ученых степеней. Одной из самых интересных особенностей Гарварда является то, что, пока не появятся кандидаты, никто не знает, кому будут присвоены ученые степени, а тех, кто получает эти звания, студенты и остальные присутствующие приветствуют овациями, громкость которых зависит от популярности награждаемого. К моменту присуждения ученых званий волнение и энтузиазм обычно достигают апогея.

Когда назвали мое имя, я встал, и ректор Элиот на красивом и сильном английском языке объявил о присуждении мне степени магистра искусств. После завершения церемонии всех награжденных почетными званиями пригласили на обед с ректором. После обеда нас снова выстроили в колонну, и главный церемонимейстер, которым в том году был епископ Уильям Лоуренс*, провел нас по территории университета, где тех, кто был удостоен почетной степени, периодически называли по имени и приветствовали гарвардским криком. Это шествие завершилось в Мемориальном зале, где был подан ужин для выпускников. Увидеть больше тысячи сильных мужчин, воплощающих всё самое лучшее в государстве, религии, бизнесе и образовании и сияющих восторженной преданностью университету и студенческой гордостью (от чего, как мне кажется, так и веет гарвардским духом), – это зрелище, которое останется в моей памяти навсегда.

Среди выступавших после ужина были ректор Элиот, губернатор Роджер Уолкотт, генерал Майлз, доктор Майнот Джадсон Сэвидж, достопочтенный Генри Кэбот Лодж* и я. В своем выступлении я среди прочего сказал:

Я бы не был столь смущен, если бы чувствовал, что хоть немного заслуживаю той великой чести, которую вы оказали мне сегодня. Почему вы позвали меня сюда из «черного пояса» Юга, из моего скромного окружения, и удостоили чести принять участие в этом торжественном мероприятии – не мне судить; как бы то ни было, я хотел бы сказать, что считаю нашей первостепенной задачей найти способ сблизить сильных, богатых и образованных с самыми нищими, невежественными и жалкими и сделать так, чтобы это принесло пользу и тем и другим, укрепило их силы и стало источником вдохновения. Как нам научить жителей особняков на Бикон Стрит чувствовать и понимать, что нужно обитателям самых убогих хижин на хлопковых полях Алабамы или на плантациях сахарного тростника в Луизиане? Эту проблему Гарвардский университет решает, не опускаясь до уровня масс, а поднимая их до своего.

Если моя прежняя жизнь внесла какой-то вклад в улучшение положения моего народа и налаживание отношений между вашей расой и моей, уверяю вас, с этого дня этот вклад удвоится. У Бога есть критерий оценки успешности человека – для всех он свой. Наша страна требует, чтобы каждая раса оценивала себя по американскому стандарту. Согласно ему, раса либо возвышается, либо падает, либо преуспевает, либо терпит неудачу, и простые чувства при этом мало что значат. Еще как минимум полвека, а то и более, моему народу предстоит проходить американское горнило испытаний. Проверке подвергнется наше терпение, выдержка, упорство, способность переносить несправедливое отношение, умение противостоять искушениям, экономить, приобретать и использовать навыки, наша способность конкурировать, преуспевать в торговле, пренебрегать поверхностным ради настоящего, видеть суть за внешней оболочкой, быть мудрым, но простым, достичь многого, но служить другим.

Поскольку это был первый раз, когда университет Новой Англии присвоил ученую степень чернокожему, об этом писали во многих газетах по всей стране. Корреспондент одной из ньюйоркских газет писал:

Когда назвали имя Букера Т. Вашингтона и он поднялся, чтобы принять присужденную ему ученую степень, раздался взрыв аплодисментов. Ни одного другого человека не встречали такой бурей оваций, кроме всеми любимого солдата и патриота, генерала Майлза. Эти аплодисменты не были напускными и сдержанными благожелательными и сочувственными – они выражали восторг и восхищение. Аплодировал весь зал от партера до галерки, щеки людей пылали, это было искреннее признание достижений бывшего раба и его заслуг перед своим народом.

В одной бостонской газете писали:

Присвоив ученую степень магистра искусств директору Института Таскиги, Гарвардский университет удостоил чести не только его, но и себя. Работа, которую профессор Букер Т. Вашингтон проделал на избранном им поприще на Юге – в деле развития образования, воспитания гражданственности и народного просвещения, дает ему право занять почетное место в ряду благодетелей нашей страны. Если какому-то университету удастся включить мистера Вашингтона в число своих питомцев либо после курса обучения, либо удостоив степени почетного доктора, он может гордиться собой.

Уже много было сказано о том, что мистер Вашингтон является первым представителем своей расы, который получил ученую степень в университете Новой Англии, что само по себе примечательно. Но эта степень была присуждена мистеру Вашингтону не потому, что он чернокожий или родился в рабстве, а потому, что своим трудом на благо населения «черного пояса» Юга он продемонстрировал гениальность и большой гуманизм, которые свидетельствуют о величии любого человека, независимо от цвета кожи.

Другая бостонская газета опубликовала следующее:

Именно Гарвард первым среди колледжей Новой Англии присвоил звание почетного доктора чернокожему. Любой из тех, кто следил за историей Таскиги и его работой, не может не восхищаться мужеством, упорством и великолепным здравым смыслом Букера Т. Вашингтона. Вполне возможно, что Гарвард отдал дань почтения бывшему рабу, всю ценность заслуг которого, как для его расы, так и для страны в целом, мы сможем оценить лишь со временем.

Корреспондент «Нью-Йорк Таймс» написал:

Все выступления были восприняты с энтузиазмом, но самой красноречивой стала речь чернокожего оратора, по окончании которой раздались громогласные и продолжительные аплодисменты.

Вскоре после того, как начал работать в Таскиги, я в глубине души поставил себе цель создать школу, которая будет приносить стране столько пользы, что однажды сам президент Соединенных Штатов почтит ее своим присутствием. Признаюсь, это была довольно дерзкая мечта, и я годами вынашивал ее в душе, не осмеливаясь поделиться ею с кем-либо.

В ноябре 1897 года я сделал первый шаг в этом направлении, пригласив в Таскиги члена кабинета президента МакКинли достопочтенного Джеймса Уилсона, министра сельского хозяйства. Он приехал, чтобы выступить с речью на торжественном открытии сельскохозяйственного корпуса Слейтера-Армстронга, нашего первого крупного здания, предназначенного для обучения наших студентов сельскому хозяйству и другим связанным с ним специальностям.

Осенью 1898 года я услышал, что президент МакКинли, вероятно, посетит Атланту, штат Джорджия, чтобы принять участие в праздновании Дня мира по случаю юбилея победы в испано-американской войне. К этому моменту я уже восемнадцать лет упорно трудился вместе с нашими учителями, пытаясь построить школу, которая, как мы думали, будет полезна для страны, поэтому я решил лично предложить президенту и кабинету министров нанести нам визит. Я поехал в Вашингтон и, пробыв некоторое время в городе, нашел способ попасть в Белый дом. Оказавшись там, я обнаружил, что в приемной было очень много людей, и мое сердце сжалось от страха, что я не смогу встретиться с президентом ни в тот день, ни когда-либо еще. Так или иначе, мне удалось увидеться с господином Дж. Эддисоном Портером, секретарем президента, и объяснить ему цель своего прихода. Мистер Портер любезно передал мою визитную карточку непосредственно президенту, и через несколько минут мистер МакКинли сообщил, что готов меня принять.

Для меня совершенно непостижимо, как человеку, который обсуждает со столькими людьми самые разные вопросы и так напряженно работает, удается при этом спокойно, терпеливо и с интересом выслушивать каждого посетителя так, как это делает президент МакКинли. Когда я увидел президента, он любезно поблагодарил меня за нашу работу в Таскиги на благо страны. Затем я кратко рассказал ему о цели своего визита. Я постарался убедить его в том, что визит главы государства не только воодушевит наших учеников и учителей, но и поможет всей расе. Он, казалось, заинтересовался, но не дал прямого согласия приехать в Таскиги, поскольку еще не решил окончательно, поедет ли в Атланту, однако попросил меня напомнить ему об этом деле через несколько недель.

К середине следующего месяца президент определенно решил принять участие в праздновании юбилея мира в Атланте. Я снова поехал в Вашингтон, чтобы увидеться с ним и убедить посетить Таскиги. Во время моего второго визита мистер Чарльз У. Хейр, видный белый гражданин Таскиги, любезно согласился сопровождать меня, чтобы поддержать мою просьбу приглашением от лица белых жителей Таскиги и его окрестностей.

Незадолго до того, как я во второй раз отправился в Вашингтон, в стране было неспокойно, а цветные люди были подавлены, поскольку в разных частях Юга произошли жестокие столкновения на расовой почве. Как только я увидел президента, я сразу понял, что у него было очень тяжело на душе из-за этих расовых волнений. Хотя его ждало много людей, он довольно долго беседовал со мной, обсуждая положение и перспективы моей расы. Он несколько раз заметил, что полон решимости проявить свой интерес к чернокожим и веру в них не только на словах, но и на деле. Он был глубоко впечатлен, когда я сказал ему о том, что ничто не сможет воодушевить и обнадежить мой народ больше, чем тот факт, что президент страны будет готов сделать крюк в сто сорок миль в сторону от своего запланированного маршрута, чтобы провести день в школе для чернокожих.

Пока я был в кабинете президента, туда вошел один белый гражданин Атланты, демократ и бывший рабовладелец, и президент поинтересовался его мнением относительно того, стоит ли ему поехать в Таскиги. Человек из Атланты, не задумываясь, ответил, что это будет мудрым решением. Это мнение также поддержал друг нашей расы, доктор Джей Л. М. Карри. Президент пообещал, что посетит нашу школу 16 декабря.

Когда стало известно о том, что президент собирается посетить наше учебное заведение, белое население Таскиги в радиусе одного километра от школы обрадовалось не меньше учителей и учеников. Белые жители города, как мужчины, так и женщины, начали украшать город и сформировали комитеты, чтобы при содействии администрации нашей школы устроить уважаемому гостю достойный прием. Думаю, до этого я никогда не понимал, насколько белое население Таскиги и его окрестностей ценит нас. В те дни, когда мы готовились к приезду президента, ко мне приходили десятки людей и говорили, что не хотят навязываться, но если они могут чем-то помочь или облегчить мой труд, мне стоит сказать лишь слово. Не менее, чем сам визит президента, меня тронуло то, как нашей работой гордились все классы граждан Алабамы.

Столько людей, как утром шестнадцатого декабря, в маленьком городке Таскиги не собиралось никогда. Президент прибыл в сопровождении своей супруги и всех министров, кроме одного, и большинство из них привезли своих жен или членов семьи. Приехали несколько видных генералов, включая генерала Шафтера* и генерала Джозефа Уилера*, которые недавно вернулись c испано-американской войны. Присутствовало множество корреспондентов газет. Правительство Алабамы, заседавшее в то время в Монтгомери, приняло решение отложить заседание с целью посещения Таскиги. Непосредственно перед приездом президента и сопровождающих его лиц прибыло правительство штата во главе с губернатором и другими государственными чиновниками.

Жители Таскиги богато украсили город от вокзала до самой школы. Чтобы сэкономить время, мы устроили так, чтобы вся школа прошествовала перед президентом. Каждый ученик нес стебель сахарного тростника с прикрепленными к его концу открытыми коробочками хлопчатника. За учениками следовали запряженные лошадьми, мулами и волами низкие платформы на колесах, представляющие все отделения школы. На этих платформах мы постарались продемонстрировать не только нынешние производства и ремесла школы, но и наглядно показать, насколько старые методы производства отличаются от новых. Например, мы показали разницу между старыми и усовершенствованными методами производства молочных продуктов, обработки почвы, приготовления пищи и ведения домашнего хозяйства. Эта передвижная выставка продлилась полтора часа.

Президент произнес речь в нашей новой большой часовне, которую совсем недавно закончили строить ученики, и в своем выступлении сказал, среди прочего, следующее:

Возможность встретиться с вами при таких благоприятных обстоятельствах и лично ознакомиться с вашей работой – большая радость для меня. Педагогический и Индустриальный Институт Таскиги идеален по своему замыслу, он уже широко известен и становится всё более знаменит как внутри страны, так и за границей. Поздравляю всех, кто имеет отношение к этому предприятию, с успешной работой по воспитанию учеников. Вы готовите их к тому, чтобы они вели достойную и полезную жизнь, возвышая тем самым ту расу, ради которой и было основано это учебное заведение.

Я думаю, вы выбрали самое удачное место для проведения этого уникального образовательного эксперимента, который привлек внимание и заручился поддержкой даже консервативных филантропов по всей стране.

Невозможно говорить о Таскиги, не отдав дань уважения гению и упорству Букера Т. Вашингтона. Это благородное предприятие – его детище, и он заслуживает самой высокой похвалы. Его энтузиазм и предприимчивость сделали возможным постоянный прогресс школы и позволили ей достичь нынешнего уровня процветания. Букер Вашингтон завоевал репутацию одного из самых выдающихся представителей своей расы, он знаменит как в Америке, так и за границей, и глубоко уважаем как опытный педагог, великий оратор и истинный гуманист.

Достопочтенный Джон Д. Лонг, министр военно-морских сил, сказал следующее:

Я не в состоянии произнести сегодня речь. Мое сердце слишком полно – полно надежды, восторга и гордости за моих соотечественников, мужчин и женщин, черных и белых. Я полон восхищения и благодарности за вашу работу, и с этого дня я проникся безграничной верой в то, что вы добьетесь успеха в решении всех своих задач.

Более того, мне кажется, ваша задача уже решена. Сегодня мы увидели картину, которую следует запечатлеть на холсте и передать будущим поколениям вместе с портретами Вашингтона и Линкольна; картину, которую пресса должна распространить по всей стране, и она весьма драматична: президент Соединенных Штатов стоит на этой сцене, с одной стороны от него губернатор Алабамы, а с другой, завершая Троицу, – цветной директор Педагогического и Индустриального Института Таскиги, представитель расы, которая всего несколько лет назад еще находилась в рабстве.

Да благословит Господь президента, под управлением которого американский народ смог увидеть такую картину. Благослови Господь штат Алабама, который продемонстрировал, что может справиться с такой сложной задачей самостоятельно. Благослови Господь оратора, филантропа и слугу Господа, который, будь Он на земле, делал бы ту же работу, – Букера Т. Вашингтона.

Генеральный почтмейстер Смит завершил свою речь этими словами:

За последние несколько дней мы многое повидали. Мы стали свидетелями изумительного величия и замечательных достижений одного из крупнейших городов Юга. Мы наблюдали за тем, как герои войны проходят мимо нас в процессии. Мы любовались цветочными парадами. Но я уверен, мои коллеги согласятся со мной в том, что нет зрелища более впечатляющего и обнадеживающего, более вдохновляющего для нашего будущего, чем то, которому мы стали свидетелями здесь сегодня утром.

Через несколько дней после возвращения президента в Вашингтон я получил письмо следующего содержания:

Администрация Президента, Вашингтон,

23 декабря 1899 года

Уважаемый господин,

Я с удовольствием направляю вам вместе с этим письмом копии официального отчета о визите президента в ваше учебное заведение. Эти экземпляры собственноручно подписаны президентом и всеми министрами, сопровождавшими его в поездке. Позвольте, пользуясь случаем, от всего сердца искренне поздравить вас с успешно проведенными под вашим патронажем торжествами и развлекательными мероприятиями во время нашего визита в Таскиги. Каждый элемент программы был исполнен безупречно, и все присутствующие смотрели ее и принимали в ней участие с большим удовольствием. Уникальная передвижная выставка, на которой ваши ученики занимались своими ремеслами, была не только очень творческой, но и невероятно впечатляющей. Отданная президентом и его министрами дань уважения вашей работе полностью заслужена, и, как мне кажется, предвещает процветание вашему учебному заведению. В заключение не могу не отметить, что скромность, проявленная вами во время торжеств, была весьма благосклонно отмечена всеми членами нашей группы.

Желаем дальнейшего развития вашему полезному и патриотическому начинанию, выражаем глубокое почтение лично вам и поздравляем с наступающим Рождеством.

Искренне ваш,

Джон Эддисон Портер,

Секретарь президента.

Букеру Т. Вашингтону, директору Педагогического и Индустриального Института Таскиги, Таскиги, Алабама.

Прошло уже двадцать лет с тех пор, как я предпринял первые скромные усилия по созданию школы в Таскиги, в разрушенной лачуге и старом курятнике, не имея ни цента за душой и с одним только учителем и тридцатью учениками. Сейчас нашему учебному заведению принадлежит две тысячи триста акров земли, тысяча из которых – это сельскохозяйственные угодья, которые ежегодно возделываются исключительно силами учащихся. В настоящее время на нашей территории насчитывается шестьдесят шесть больших и малых зданий, и все они, за исключением четырех, почти полностью возведены руками наших учеников. Пока студенты обрабатывают землю и возводят здания, они обучаются у компетентных инструкторов новейшим методам ведения сельского хозяйства и профессиям, связанным со строительством.

Мы обучаем своих подопечных не только научным дисциплинам и закону Божию, но и тридцати различным ремеслам, благодаря чему наши выпускники обоих полов сразу же могут найти работу. Единственная трудность сейчас заключается в том, что спрос на наших выпускников, как белых, так и чернокожих, на Юге настолько велик, что мы пока и наполовину не можем его удовлетворить. Точно так же мы можем принять лишь половину желающих поступить в школу, поскольку нам не хватает зданий и денег на текущие расходы, чтобы принять всех остальных.

При обучении ремеслам мы ставим себе три цели: во-первых, ученик должен изучать ремесло, которое наиболее востребовано в той части Юга, откуда он родом, то есть он должен уметь делать то, что действительно нужно людям; во-вторых, каждый ученик, окончивший школу, должен обладать практическими навыками, уровнем интеллекта и нравственными качествами, которые позволят ему обеспечивать себя и свою семью; в-третьих, все наши выпускники должны понимать и чувствовать достоинство и прелесть труда, мы должны научить их любить труд, а не избегать его. Теперь мы каждый год обучаем сельскому хозяйству не только молодых людей, но и представительниц женского пола. Помимо всех видов домоводства, этих девушек обучают огородничеству, садоводству, молочному делу, пчеловодству и птицеводству.

Хотя наше учебное заведение не является религиозным, у нас есть отделение, известное как Школа Изучения Библии Фелпс-Холл, которое готовит учеников к служению в церкви и другим видам миссионерской деятельности, главным образом в сельской местности. Важно отметить, что все без исключения ученики этого отделения наравне с другими полдня изучают ремесло, чтобы получить практические навыки и научиться любить труд, а затем служить примером своей пастве.

Наше имущество оценивается на данный момент в более чем 700 000 долларов. А если к этому прибавить наш дотационный фонд, достигший 1 000 000, то общая стоимость имущества составит 1 700 000 долларов. Помимо затрат на постройку новых зданий и текущие расходы дотационный фонд необходимо увеличить по крайней мере до 3 000 000 долларов. Ежегодные текущие расходы в настоящее время составляют около 150 000. Большую часть этой суммы я каждый год собираю сам, переходя от двери к двери и от дома к дому. Вся наша собственность свободна от долгов и передана внеконфессиональному попечительскому совету, который контролирует это учебное заведение.

Число учеников возросло с тридцати до тысячи четырехсот, они прибыли из двадцати семи штатов и территорий, из Африки, Кубы, Пуэрто-Рико, Ямайки и других зарубежных стран. На наших факультетах работают сто десять служащих и учителей, а если прибавить сюда семьи наших учителей, то выйдет, что на территории школы постоянно проживают около тысячи семисот человек.

Меня часто спрашивают, как мне удается поддерживать порядок среди такого большого количества людей. Есть два ответа: во-первых, мужчины и женщины, поступающие в нашу школу, серьезно относятся к делу, и, во-вторых, они постоянно заняты. Об этом свидетельствует приведенный ниже распорядок дня:

В 5 ч. 00 м. – подъем;

5 ч. 50 м. – первый звонок к завтраку;

6 ч. 00 м. – второй звонок к завтраку;

6 ч. 20 м. – окончание завтрака;

с 6 ч. 20 м. до 6 ч. 50 м. – уборка комнат;

5 ч. 50 м. – звонок к началу работы;

7 ч. 30 м. – подготовка уроков;

8 ч. 20 м. – начало утренних занятий;

8 ч. 25 м. – осмотр одежды учеников в строю;

8 ч. 40 м. – молитва в часовне;

8 ч. 55 м. – «пять минут на обсуждение новостей дня»;

с 9 ч. 00 м. до 12 ч. – занятия в школе;

12 ч. 15 м. – обед;

12 ч. 00 м. – звонок к началу работы;

с 13 ч. 30 м. до 15 ч. 30 м. – занятия в школе;

17 ч. 30 м. – завершение работы;

18 ч. 00 м. – ужин;

18 ч. 10 м. – вечерняя молитва;

с 19 ч. 30 м. до 20 ч. 45 м. – занятия в вечерней школе;

21 ч. 20 м. – первый звонок к отбою;

21 ч. 30 м. – второй звонок к отбою.

Мы стараемся постоянно помнить о том, что о школе судят по ее выпускникам. Если посчитать учеников, прошедших полный курс обучения, и прибавить к ним тех, кто хотя и не закончил учебу, но получил достаточно знаний и навыков, чтобы делать свою работу хорошо, можно с уверенностью сказать, что по крайней мере шесть тысяч выпускников Таскиги сейчас работают в различных частях Юга. Эти мужчины и женщины личным примером демонстрируют народным массам нашей расы, как те могут возвыситься нравственно и духовно, улучшить свое материальное положение и повысить уровень образования. Что не менее важно, они обладают здравым смыслом и умеют владеть собой, и это способствует улучшению отношений между расами, постепенно убеждая белых южан в том, что чернокожих мужчин и женщин стоит просвещать. Кроме того, положительное влияние постоянно оказывает работа на встречах с матерями и на плантациях, которой занимается моя супруга миссис Вашингтон.

Куда бы ни отправились наши выпускники, мы замечаем перемены – чернокожие вскоре начинают проявлять интерес к покупке земли, улучшению жилищных условий, экономии средств, повышается уровень образования и нравственности. Целые общины коренным образом меняются благодаря влиянию этих мужчин и женщин.

Десять лет назад я организовал в Таскиги первую конференцию чернокожих. Это ежегодная встреча, на которую в школу съезжаются восемьсот-девятьсот чернокожих мужчин и женщин, чтобы посвятить день изучению реального положения нашего народа в сфере промышленности, образования и нравственности и разработке мер по его улучшению. Из этой центральной конференции чернокожих в Таскиги выделилось множество государственных и местных собраний, служащих той же цели. Благодаря влиянию этих встреч один из делегатов сообщил на последней ежегодной конференции, что десять семей в его общине купили и полностью оплатили дома. На следующий день после ежегодной конференции чернокожих проводится «Съезд трудящихся», на котором собираются учителя и сотрудники, занимающиеся просветительской работой в крупных учебных заведениях Юга. Конференция предоставляет этим работникам редкую возможность изучить истинные условия жизни народных масс.

Летом 1900 года при содействии таких выдающихся цветных мужчин, как мистер Т. Томас Форчун*, который всегда поддерживал меня во всех моих начинаниях, я основал Национальную Лигу Чернокожих Предпринимателей, первое заседание которой состоялось в Бостоне и впервые объединило множество чернокожих торговцев и коммерсантов из различных частей Америки. На первом же заседании присутствовали представители тридцати штатов. Из этого национального съезда выросли лиги штатов и местные деловые лиги.

Помимо исполнения обязанностей директора Таскиги и сбора большей части средств на содержание школы, я чувствую, что должен отзываться хотя бы на часть поступающих мне просьб выступить перед белой и чернокожей публикой как на Юге, так и на Севере. Что касается того, сколько времени я провожу таким образом, то пусть об этом свидетельствует следующая вырезка из газеты «Буффало» (Нью-Йорк) по случаю моего выступления перед Национальной образовательной ассоциацией в этом городе.

Букер Т. Вашингтон, величайший чернокожий просветитель в мире, был очень занят с тех пор, как прибыл вчера вечером в город с Запада и зарегистрировался в гостинице «Ирокез». Едва он успел отряхнуть с себя дорожную пыль, как уже пришло время посетить званый ужин. Затем он проводил публичную церемонию в залах «Ирокеза» до восьми часов. За это время его приветствовали более двухсот выдающихся педагогов и просветителей со всех концов Соединенных Штатов. Вскоре после восьми часов его отвезли в экипаже в Мюзик-Холл, где за полтора часа он выступил перед пятитысячной аудиторией с двумя пронзительными речами на тему образования чернокожих. Затем мистер Вашингтон присоединился к делегации цветных граждан во главе с преподобным мистером Уоткинсом, и его отвезли на небольшой неформальный прием, устроенный в честь гостя людьми его расы.

Помимо этих выступлений, я считаю своим долгом обращать внимание Юга и страны в целом, главным образом посредством прессы, на вопросы, затрагивающие интересы обеих рас. Так я поступил, например, в отношении отвратительной практики линчевания чернокожих. В период заседания Конституционной конвенции штата Луизиана я написал в этот орган открытое письмо с просьбой восстановить справедливость в отношении моей расы. Все мои усилия обычно горячо и искренне поддерживает пресса Юга и других частей страны.

Хотя внешние мимолетные признаки могут навести на мысль об обратном, я как никогда прежде верю в светлое будущее своей расы. Великий закон человеческой жизни, требующий, чтобы в конце концов всякая заслуга была признана и вознаграждена, вечен и един для всех. Внешний мир не может понять и оценить по достоинству ту борьбу, которая постоянно идет в душе белых южан и их бывших рабов, – борьбу за освобождение от расовых предрассудков; и хотя это внутреннее дело наших двух рас, оно заслуживает сочувствия, поддержки и терпимости со стороны всего мира.

Так случилось, что заключительные строки своей автобиографии я пишу в городе Ричмонд, штат Вирджиния, в том самом городе, который всего несколько десятилетий назад был столицей Конфедерации и где около двадцати пяти лет назад в силу бедности я несколько ночей подряд спал на улице под мостками.

На этот раз я прибыл в Ричмонд в качестве гостя по приглашению цветных жителей города, и по их просьбе я вчера вечером выступил с обращением к обеим расам в Академии музыки, самом большом и лучшем зале города. Вчера чернокожим впервые разрешили войти в этот зал. За день до моего приезда городской совет проголосовал за то, чтобы в полном составе присутствовать на моем выступлении. Законодательное собрание штата, включая Палату представителей и Сенат, единогласно приняло то же решение. В присутствии сотен цветных людей, многих выдающихся белых граждан, городского совета, законодательного собрания штата и государственных служащих я произнес речь, исполненную надежды и радости, и от всего сердца поблагодарил обе расы за радушный прием, оказанный мне в штате, где я появился на свет.

Примечания издателя

Адамс, Льюис (1842–1905) – бывший чернокожий раб в округе Мэйкон, штат Алабама, который наиболее известен своей работой по оказанию помощи в открытии школы в 1881 г. в Таскиги, штат Алабама, которая при содействии ее первого директора Букера Т. Вашингтона стала Педагогическим и Индустриальным Институтом Таскиги, сейчас известным под названием «Университет Таскиги».

Армстронг, Сэмюэл Чапмен (1839–1893) – сын миссионеров на Гавайях, дослужился в армии Союза во время американской Гражданской войны до звания генерала ведущих единиц афроамериканских солдат. Наиболее известен как американский педагог, основатель и первый директор Педагогической Школы для афроамериканских и позже индейских учеников в Вирджинии, которая впоследствии стала Хэмптонским университетом. Он также основал музей Хэмптонского университета, который является старейшим афроамериканским музеем в стране, а также самым старым музеем в Вирджинии.

Аттакс, Криспус (1723–1770) – американский стивидор африканского и коренного американского происхождения, широко известен как первый человек, убитый во время бостонской резни, и таким образом ставший первым американцем, убитым во время Войны за независимость.

Аудиториум – (Аудиториум-билдинг, англ. Auditorium Building) – одно из самых известных зданий Чикаго. Частью этого здания со стороны Конгресс-парквей является Театр «Аудиториум» (Auditorium Theatre). Он стал первым домом для Оперы и симфонического оркестра Чикаго, теперь в нем располагается Университет Рузвельта.

Аутлук – журнал The Outlook (Санта Моника, Южная Калифорния), основан в 1901.

Бедфорд, Роберт К. (1847–1911) – преподобный Бедфорд был уроженцем Висконсина, служил пастором Конгрегационалистской церкви в Монтгомери, штат Алабама. Стоит обратить внимание на то, что Бедфорд был белым, но служил пастором черной общины. Преподобный был попечителем Института Таскиги и пользовался большим уважением Букера Т. Вашингтона.

Белл, Александр Грэхем (1847–1922) – ученый, изобретатель и бизнесмен шотландского происхождения, ему приписывают изобретение и патентование первого телефона, один из основоположников телефонии, основатель компании American Telephone and Telegraph Company (AT&T), определившей всё дальнейшее развитие телекоммуникационной отрасли в США.

Бостон-Коммон (англ. Boston Common, the Common) – городской парк, расположенный в центре Бостона (штат Массачусетс, США). Создан в 1634 г., является самым старым городским парком страны.

Брайс, Джеймс (1838–1922) – британский государственный деятель, правовед, историк, филантроп. Один из инициаторов создания Лиги Наций. Нравственные принципы зачастую побуждали его действовать вразрез с официальной линией Лондона. Член Лондонского королевского общества (1893), член (1902) и президент (1913–1917) Британской академии, иностранный член французской Академии моральных и политических наук (1904), иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук (1910).

Букер Талиаферро Вашингтон (англ. Booker Taliaferro Washington) (1856–1915) – один из самых выдающихся просветителей и борцов за просвещение афроамериканцев, оратор, политик, писатель.

Буллок, Руфус Браун (англ. Rufus Brown Bullock) (1834–1907) – политик Республиканской партии и предприниматель в штате Джорджия. В период Реконструкции был губернатором штата и призывал предоставить равные экономические возможности и политические права чернокожим и белым в Джорджии. Он также способствовал народному просвещению, как среди белых, так и цветных, поощрял промышленное развитие, железные дороги и банки. Во время своего губернаторства он запросил помощь федеральных войск, чтобы защитить права вольноотпущенников, что сделало его «самым ненавистным человеком в штате», и он был вынужден бежать, не завершив срок своих полномочий. После того как он вернулся в Джорджию и был признан невиновным по обвинению в коррупции, в течение трех последующих десятилетий он считался уважаемым гражданином.

Бушель (англ. bushel) – единица объема, используемая в английской системе мер. Применяется для измерения сыпучих товаров, в основном сельскохозяйственных, но не для жидкостей. Сокращенно обозначается bsh. или bu. В американской системе мер для сыпучих тел: 1 бушель = 0,9689 английских бушеля = 35,2393 л; по другим данным: 1 бушель = 35,23907017 л = 9,309177489 американских галлонов. Кроме того, бушелем называют тару для хранения и транспортировки яблок. В международной торговле под бушелем, как правило, понимается коробка весом 38,691 кг.

Брайт, Джон (1811–1889) – английский политик, радикальный и либеральный государственный деятель, один из величайших ораторов своего поколения, продвигал идеи свободной торговли. Будучи квакером, Брайт являлся самым известным борцом против Хлебных законов. В партнерстве с Ричардом Кобденом он основал Лигу против Хлебных законов, которая ставила своей целью их отмену, так как они способствовали повышению цен на продукты питания и устанавливали налоги на импортируемую пшеницу. Хлебные законы были отменены в 1846 году.

Брюс, Бланш Келсо (1841–1898) – родился в рабстве в округе Принц Эдуард, штат Вирджиния, и стал политиком, представлявшим Миссисипи в республиканской партии в Сенате Соединенных Штатов с 1875 г. по 1881 г. Он был первым афроамериканским сенатором, который отработал в Сенате полный срок полномочий.

Бэрроуз, Джон Генри (1847–1902) – был американским священнослужителем Первой Пресвитерианской Церкви и председателем Генерального комитета Съезда религий 1893 г. (позднее известного как Всемирный Парламент Религий).

Виноградная лоза – термин возник в США и происходит от телеграфной системы, изобретенной в XIX веке Сэмюэлем Морсом. Для этой системы требовалось установить тысячи километров телеграфного провода, удерживаемого на расстоянии нескольких метров над землей с помощью телеграфных столбов, расположенных через определенные промежутки вдоль телеграфного маршрута. Людям казалось, что провода и столбы похожи на шпалеры для поддержки виноградной лозы, поэтому телеграфные линии стали называть «виноградной лозой». Во время американской гражданской войны слухи часто распространялись по телеграфным линиям. Когда людей спрашивали, является ли конкретная история правдой, они часто отвечали: «Я слышал это через виноградную лозу».

Война за независимость США (англ. American Revolutionary War, American War of Independence), в американской литературе она чаще называется Американской революцией (1775–1783) – война Великобритании и лоялистов (лояльных законному правительству британской короны) против революционеров – 13 британских колоний, которые провозгласили свою независимость от Великобритании как самостоятельное союзное государство в 1776 году. Главным итогом войны стало провозглашение Соединенных Штатов Америки и признание их полной и безоговорочной независимости британской короной.

Выставка хлопковых штатов и Международная выставка 1895 г. – Целью проведения выставки было укрепить торговые связи между штатами Юга и странами Южной Америки, а также продемонстрировать технические и технологические новинки и достижения остальным регионам США и Европе. Этот замысел нашел отражение в двойном названии: Выставка хлопковых штатов и Международная выставка (Cotton States and International Exposition). В день открытия выставки, 18 сентября 1895 г., первых посетителей встречал военный оркестр. Перед ними выступили с речами политики, бизнесмены, власти города. Он произнес речь, которая вошла в историю под названием «Атлантский компромисс». Он изложил свою социально-политическую концепцию, состоящую в расовом и классовом мире и тесном сотрудничестве белого и цветного населения. Букер Т. Вашингтон стал первым в истории Америки черным человеком, выступившим перед белой аудиторией. Эта речь до сих пор считается одной из самых важных, известных и противоречивых речей, которые когда-либо произносились в Америке.

Гарвард (Гарвардский университет, Harvard University) – один из самых известных университетов США и всего мира, старейший вуз США. Находится в городе Кембридж, штат Массачусетс. Основан в 1636 г.

Гаррисон, Бенджамин (1833–1901) – 23-й президент США (1889–1893). Внук президента США Уильяма Генри Гаррисона.

Гаррисон, Уильям Ллойд (1805–1879) – американский аболиционист, основатель «Американского антирабовладельческого общества», секретарь «Общества непротивления» в Новой Англии, публицист и поэт.

Гейлс Форд – название почтового отделения, а также небольшой общины вне городской черты, расположенной в северо-восточной части округа Франклин, штат Вирджиния, приблизительно в 25 милях (40 км) от Роанок. Ее главной достопримечательностью является ферма Берроуз – табачная плантация, где родился в рабстве Букер Т. Вашингтон. С 1956 г. часть табачной плантации в 207 акров (0,84 км2), на которой родился Вашингтон, сохраняется в качестве памятника этому национальному лидеру.

Гражданская война в США (Война Севера и Юга) – война между Союзом 20 нерабовладельческих штатов и 4 пограничных рабовладельческих штатов Севера с одной стороны, и Конфедерацией 11 рабовладельческих штатов Юга. Основной причиной Гражданской войны (1861–1865) стали острейшие противоречия между разными социально-экономическими системами, существовавшими в одном государстве – буржуазным Севером и рабовладельческим Югом. Главной целью северян в войне было провозглашено сохранение Союза и целостности страны, южан – признание независимости и суверенитета Конфедерации. Боевые действия начались с обстрела форта Самтер 12 апреля 1861 г. и завершились сдачей остатков армии южан под командованием генерала Стенда Уэйти 23 июня 1865 г. В ходе войны произошло около 2 тыс. мелких и крупных сражений. Гражданская война осталась самой кровопролитной в истории США. В результате Гражданской войны ценой больших потерь было сохранено единство США и ликвидировано рабовладение. Запрет рабства был закреплен 13-й поправкой к Конституции США, вступившей в силу 18 декабря 1865 г. В стране были созданы условия для ускоренного развития промышленного и сельскохозяйственного производства, освоения западных земель, укрепления внутреннего рынка.

Грейди, Вудфин Генри (1850–1889) – американский журналист и оратор, который помог реинтегрировать штаты Конфедерации в Союз после Гражданской войны в Америке. Грейди способствовал индустриализации Юга. Журналисты из Атланты Шэвин и Гэлфин писали о нем: «Он был поборником гражданских прав, политическим стратегом и красноречивым оратором, который блестяще очаровывал как северян, так и южан, предрекая великое будущее своему региону и в то же время лелея память о старом Юге». Журналист из Атланты Фредерик Аллен в своей книге «Восстание Атланты» назвал Грейди провидцем.

Данбар, Пол Лоуренс (1872–1906) – афроамериканский писатель и поэт. Считается одним из первых афроамериканских писателей, получивших широкую известность и признание.

Джексон, Эндрю (англ. Andrew Jackson) (1767–1845) – 7-й Президент США (1829–1837). Первый президент США, избранный как кандидат от Демократической партии; считается одним из ее основателей.

Джесап, Моррис Кетчум (англ. Morris Ketchum Jesup) (1830–1908) – американский капиталист, филантроп и меценат. Прежде всего известен как один из учредителей и третий президент Американского музея естественной истории, будучи главой которого, финансировал ряд научных экспедиций.

«Дикси» – "Dixie", также известная как «Dixie’s Land», «I Wish I Was in Dixie», является популярной песней на юге Соединенных Штатов. Это одно из наиболее характерных южных музыкальных произведений XIX века и, вероятно, самая известная песня в стиле «блэкфейс». При создании это не была народная песня, но с тех пор она вошла в американский народный язык. Песня, вероятно, закрепила слово «Дикси» в американском словаре как прозвище южных штатов.

Довоенная эпоха – в американской истории это эпоха до Гражданской войны и после войны 1812 года, хотя некоторые историки распространяют ее на весь период, начиная с принятия Конституции в 1789 году и заканчивая началом Гражданской войны. Она характеризовалась ростом аболиционистского движения и постепенной поляризацией страны между аболиционистами и сторонниками рабства. В это же время с началом промышленной революции экономика страны стала смещаться на север в сторону обрабатывающей промышленности, а на юге хлопковый бум сделал центром экономики плантации. Аннексия новой территории и западная экспансия привели к усилению американского индивидуализма и идеи о том, что американцы и институты США имеют моральное превосходство над всеми остальными нациями и институтами, и что американцы обязаны распространять эти институты.

Дуглас, Фредерик (наст. имя – Фредерик Огастес Вашингтон Бейли) (1818–1895) – американский писатель, просветитель, аболиционист, редактор и оратор. Один из известнейших борцов за права чернокожего населения Америки, руководитель негритянского освободительного движения. Бежавший из рабства Дуглас стал лидером аболиционистского движения. Обладая выдающимся ораторским талантом и умением излагать свои мысли письменно, Дуглас развернул обширную антирабовладельческую кампанию. Он стал живым ответом на аргументы рабовладельцев, утверждавших, что рабам не хватает интеллекта, чтобы стать независимыми американскими гражданами. Многие жители северных штатов США даже не могли поверить, что такой великий оратор, как Дуглас, был рабом.

Дэвидсон, Оливия А. (Оливия Америка Дэвидсон Вашингтон) (1854–1889) – родилась свободной как Оливия Америка Дэвидсон в Вирджинии. После того как ее семья переехала в свободный штат Огайо, она училась в общеобразовательных школах, а затем в колледже. Она стала учителем и воспитателем. В 1881 году Дэвидсон была нанята Букером Т. Вашингтоном в качестве учителя и ассистента директора Института Таскиги. На этой должности она также занималась сбором средств и выступала с публичными речами, особенно по вопросам образования афроамериканских женщин. В 1886 г. она вышла замуж за Вашингтона, который к тому моменту уже два года был вдовцом. Она стала его второй женой; у них было двое сыновей, и они вместе растили его дочь от первого брака. Оливия Вашингтон умерла три года спустя от туберкулеза.

Дюбуа, Уильям Эдуард Бёркхардт (1868–1963) – афроамериканский общественный деятель, панафриканист, социолог, историк и писатель.

«Знамя, усыпанное звездами» – «The Star-Spangled Banner». Государственный гимн Соединенных Штатов Америки. Песня имеет 4 куплета, но сегодня только первый из них является широко известным. Текст взят из поэмы «Оборона Форта Макгенри», написанной 14 сентября 1814 года Фрэнсисом Скотом Ки. Автор, 35-летний адвокат и поэт-любитель, написал этот текст после того, как стал свидетелем обстрела Форта Макгенри в Балтиморе британскими кораблями во время англо-американской войны.

Йель (Йельский университет) (англ. Yale University) – частный исследовательский университет США, третий из девяти колониальных колледжей, основанных до Войны за независимость. Входит в «Лигу Плюща» – сообщество восьми наиболее престижных частных американских университетов. Вместе с Гарвардским и Пристонским университетами составляет так называемую «Большую тройку».

Канава, долина (Kanawha Valley) – округ в штате Западная Вирджиния.

Капитолий штата Массачусетс – находится в городе Бостон – столице штата Массачусетс. В нем проводит свои заседания законодательное собрание штата Массачусетс, состоящее из Палаты Представителей и Сената штата Массачусетс. В нем также находятся офисы губернатора штата. Капитолий расположен на вершине холма Бикон-Хилл.

Карнеги, Эндрю (англ. Andrew Carnegie) (1835–1919) – американский предприниматель, крупный сталепромышленник, мультимиллионер и филантроп.

Карри, Дж. Л. М. (Джабез Ламар Монро Карри) (1825– 1903) – просветитель, реформатор системы образования и дипломат. Уроженец Джорджии, живший в Алабаме и Вирджинии, Карри – один из двух граждан Алабамы, чьи статуи находятся в Национальной Скульптурной галерее Капитолия в Вашингтоне. Этот человек был сыном Юга, членом Палаты представителей Алабамы, Палаты представителей США и Первого Конфедеративного Конгресса, был также офицером армии Конфедерации. Он поступил на факультет Ричмондского колледжа (позже в Ричмондский университет) в 1868 году и преподавал там до 1881 года. Покинув школу, Карри стал защитником образования на юге. Он работал с Фондом образования Пибоди и Фондом образования Джона Ф. Слейтера, чтобы продвигать индустриальное образование для афроамериканцев региона, и работал с правительствами штатов на Юге, чтобы поддержать их системы государственного образования. Этого человека высоко ценил президент Теодор Рузвельт. Карри, уйдя с нивы образовательной, возглавил Совет иностранных миссий и служил американским министром в Испании.

Кирпичи без соломы – в Библии рассказывается о том, как дети Израиля находились в рабстве у фараона, жестокого правителя Египта. Им была поручена работа – делать кирпичи. «Моисей и Аарон пришли к фараону и сказали: так говорит Господь, Бог Израилев: отпусти народ Мой, чтоб он совершил Мне праздник в пустыне» (Исход 5:1). Фараон не только не захотел отпустить израильтян, но усложнил их работу. Отныне они были должны делать кирпичи без соломы. Этот приказ был несправедлив, и детей Израиля жестоко наказывали за то, что они не делали положенного количества кирпичей. Но спустя некоторое время они получили послание от Господа: «Пойдите же, работайте; соломы не дадут вам, а положенное число кирпичей давайте» (Исход 5:18). Израильтяне смогли делать кирпичи даже без соломы. Иными словами, они смогли совершить то, что казалось невозможным.

Кливленд, Стивен Гровер (англ. Stephen Grover Cleveland, первым именем не пользовался) (1837–1908) – государственный деятель США. Единственный президент США, занимавший свой пост два срока с перерывом и соответственно получивший двойную нумерацию в списке президентов (с 1885 г. по 1889 г. как 22-й президент и с 1893 г. по 1897 г. как 24-й президент).

Кобден, Ричард (1804–1865) – английский политический деятель, лидер фритрейдеров. Фабрикант, член палаты общин в 1841–1857 и 1859–1865 гг. Был одним из руководителей основанной в 1838 г. Лиги против хлебных законов. Добивался отмены привилегий земельной аристократии, пропагандировал систему неограниченной конкуренции, свободу торговли. Выступал против фабричного законодательства и профсоюза как «недопустимой монополии». С позиций пацифизма ратовал за сокращение вооружений, международный арбитраж, резко критиковал внешнюю политику Пальмерстона. В 1848–1853 гг. принимал участие в организации серии всеобщих конгрессов мира в Брюсселе, Париже, Франкфурте, Лондоне, Манчестере, Эдинбурге.

Конфедерация – 11 рабовладельческих штатов Юга. Во время Гражданской войны 1861–1865 гг. Конфедерация воевала против Союза (20 нерабовладельческих штатов и 4 пограничных рабовладельческих штатов Севера).

Кортни, Сэмюэл Э. – успешный бостонский врач, окончил Гарвардскую медицинскую школу в 1894 году. Более 30 лет вел практику на Уэст-Спрингфилд-стрит, 98, а также работал в Бостонском госпитале. Активно занимался общественной и политической деятельностью, проработал несколько сроков вицепрезидентом Национальной медицинской ассоциации и два трехлетних срока в Комитете школ Бостона. Он также был членом исполнительного комитета Национальной деловой лиги чернокожих. В качестве одного из членов-основателей он провел первое собрание Лиги у себя дома 23 августа 1900 года.

Ку-клукс-клан (англ. Ku Klux Klan), сокращенно KKK – ультраправая организация в США, отстаивавшая такие идеи, как превосходство белых, белый национализм. В середине XX века ку-клукс-клан выступал также против чернокожих, американских католиков и коммунизма. С этой организацией связывают появление понятия «суд Линча». Тайное общество было учреждено бывшими солдатами-южанами после поражения в Гражданской войне (1861–1865).

Крилман, Джеймс (1859–1915) – канадско-американский писатель, известный тем, что взял в 1908 г. интервью у мексиканского президента Порфирио Диаса для журнала Pearson’s Magazine, в котором тот сказал, что не будет баллотироваться на выборах 1910 года. Интервью вызвало в Мексике взрыв политической активности в связи с президентскими выборами и сменой власти.

Лавджой, Элайджа Периш (1802–1837) – американский пресвитерианский священник, аболиционист, журналист, редактор еженедельной религиозной газеты, критиковал рабство с точки зрения религиозных воззрений. Трижды толпа сторонников рабства уничтожала его печатный станок. 7 ноября 1837 года толпа собралась еще раз, чтобы разгромить его типографию и уничтожить аболиционистские материалы, он пытался защитить свое имущество и был застрелен.

Лодж, Генри Кэбот (1850–1924) – американский республиканский политик, историк и государственный деятель из Массачусетса. Он служил в Сенате Соединенных Штатов с 1893 г. по 1924 г. и наиболее известен своими внешнеполитическими взглядами. Его успешный крестовый поход против Версальского договора Вудро Вильсона обеспечил то, что Соединенные Штаты никогда не присоединялись к Лиге Наций, а его оговорки в отношении этого договора повлияли на структуру современной Организации Объединенных Наций.

Лоуренс, Уильям (1850–1941) – был избран 7-м епископом Массачусетской епархии (1893–1927). Лоуренс был сыном известного текстильного промышленника Амоса Адамса Лоуренса и членом влиятельной бостонской семьи, основанной его прадедом и американским революционером Сэмюэлем Лоуренсом. Его дед был известным филантропом Амосом Лоуренсом.

Майлз, Нельсон Эплтон (1839–1925) – американский генерал, участник Гражданской войны, индейских войн и американо-испанской войны.

Маргарет Джеймс Мюррей Вашингтон (1865–1925) – была директором Педагогического и Индустриального Института Таскиги, который впоследствии стал Университетом Таскиги. Она была третьей женой Букера Т. Вашингтона. В 1972 году введена в Женский Зал Славы Алабамы.

Маршалл, Дж. Ф. Б. (генерал Дж. Ф. Б. Маршалл) – генерал Армии Союза в отставке и покровитель Хэмптонского института, проявлял особый интерес к образованию Букера Т. Вашингтона.

Национальная ассоциация образования – основана в 1857 г. как Национальная ассоциация учителей, целью которой является содействие развитию педагогической профессии и продвижении интересов образования в Америке. Будучи созданной по решению Конгресса, она тем не менее является независимой и добровольной организацией, чья деятельность не контролируется и не финансируется федеральным правительством. На протяжении своей истории Национальная ассоциация образования играла ключевую роль в улучшении образовательной политики и профессиональной деятельности педагогов.

Никель – монета в 5 центов.

Новая Англия – регион на северо-востоке США, включающий в себя следующие штаты: Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд, Вермонт. Граничит с Атлантическим океаном, Канадой и штатом Нью-Йорк. Здесь располагались одни из самых ранних поселений в Северной Америке. Пилигримы из Англии впервые поселились в Новой Англии в 1620 г., создав колонию Плимут.

Общество христианских усилий (англ. Christian Endevour Society) – неконфессиональное евангелическое общество, основанное в Портленде, штат Мэн, в 1881 году Фрэнсисом Эдвардом Кларком. Его цель состоит в том, чтобы «пропагандировать среди своих членов искреннюю христианскую жизнь, позволить им лучше узнать друг друга и сделать их служение Богу более полезным».

Оделл, Бенджамин Баркер-младший (1854–1926) – американский бизнесмен и политик, 34-й губернатор Нью-Йорка с 1901 г. по 1904 г.

Павильон Чернокожих (англ. The Negro Building) —никто не помнит его точное местоположение, но здание было внушительным, его выставочная площадь составляла 25 000 квадратных футов. Павильон Чернокожих был построен как временное сооружение, использовался исключительно во время выставки и простоял всего три месяца. Он был построен чернокожими подрядчиками, Дж. Т. Кингом (J. T. King) из Ла-Грейндж, штат Техас и Дж. У. Смитом (J. W. Smith) из Атланты, и исключительно силами чернокожих рабочих, его стоимость была достаточно низкой и составляла $9 923. Это было здание в романском стиле с серой черепицей, у которого был красивый главный фасад с большими окнами и четырьмя угловыми павильонами, в центре возвышалась башня высотой 70 футов. Фронтон над главным входом был украшен красивыми фигурами и группами, представляющими жизнь, характер и работу чернокожих.

В Павильоне Чернокожих были представлены сотни картин, скульптур, произведений искусства, авторами которых были чернокожие ученики из более чем двух десятков южных колледжей, включая Баптистскую семинарию Атланты (ныне Колледж Морхаус), Баптистскую женскую семинарию Атланты (ныне Колледж Спелмана), Университет Говарда и Институт Таскиги. Не только студенты, но и сотни цветных бизнесменов, художников, филантропов и предпринимателей также использовали Павильон Чернокожих для экспозиции своих работ. Павильон также служил местом встречи десятков лидеров движения за гражданские права, религиозных лидеров и филантропов. Они проводили в нем конференции, собрания, дебаты и дискуссии, касающиеся жизни чернокожих в Америке.

Палата представителей США (англ. The United States House of Representatives) – палата Конгресса США, в ней представлен каждый штат пропорционально численности населения. Количество мест в палате постоянно и составляет 435, хотя Конгресс имеет право менять число мест. Каждый представитель штата занимает свое место в течение двухгодичной каденции и может быть переизбран неограниченное количество раз. Главой палаты является спикер, избираемый ее членами.

Педагогический и Индустриальный Институт Таскиги / Tuskegee Normal and Industrial Institute – Сейчас известен под названием Университет Таскиги / Tuskegee University – частное высшее учебное заведение для чернокожих, где совместно обучались мужчины и женщины, исторически расположен в городе Таскиги, штат Алабама. Был учрежден как школа для подготовки афроамериканских преподавателей и одобрен законодательным собранием штата Алабама в 1880 г. Студенты этого учебного заведения до сих пор преимущественно чернокожие.

Пейдж, Томас Нельсон (1853–1922) – юрист и американский писатель. Он также служил послом США в Италии с 1913 г. по 1919 г. под руководством президента Вудро Вильсона во время Первой мировой войны. Пейдж популяризировал южную традицию жанра плантации, основанную на его собственном опыте жизни на плантации. Впервые Пейдж привлек внимание общественности своим рассказом «Марсе Чан», который был опубликован в журнале Century Illustrated. Одна из наиболее примечательных работ Пейджа – «Погребение пушек» и «В Оле Вирджиния». Пейдж умер в Окленде 1 ноября 1922 г. в возрасте 69 лет.

Пейдж, Уолтер Хайнз (1855–1918) – американский журналист, издатель, дипломат. Был послом США в Великобритании в годы Первой мировой войны

Пенн, Ирвин Гарланд (1867–1930) – педагог, журналист, и лидер методистской епископальной церкви в США. Он был автором книги «Афро-американская пресса и ее редакторы» (The AfroAmerican Press and its Editors), опубликованной в 1891 г., и соавтор книги «Почему цветной американец не участвует во Всемирной Выставке в Колумбии» (The Reason Why the Colored American Is Not in the World’s Columbia Exposition) 1893 г. В конце 1890-х гг. он стал священником методистской епископальной церкви и играл важную роль в защите интересов чернокожих в церкви вплоть до своей смерти.

Пинчбек, Пинкни Бентон Стюарт (1837–1921) – американский издатель и политик, офицер Армии Союза и первый афроамериканец, ставший губернатором американского штата. Республиканец Пинчбек был 24-м губернатором Луизианы с 1872 г. по 1873 г. Он был одним из самых выдающихся афроамериканских чиновников в период Реконструкции.

Портер, Гораций (1837–1921) – американский солдат и дипломат, который служил подполковником, офицером артиллерии и штабным офицером в армии Союза во время Гражданской войны США. Был личным секретарем генерала и президента Улисса С. Гранта, секретарем генерала Уильяма Т. Шермана, вице-президента автомобильной компании Pullman Palace и послом во Франции с 1897 г. по 1905 г.

Практика, мешающая чернокожим голосовать – чернокожие имели право голосовать, по крайней мере, на бумаге, с 1870 г., когда была ратифицирована пятнадцатая поправка к Конституции США. Однако несколько штатов нашли способ лишить чернокожих избирателей возможности голосовать путем создания таких юридических препятствий, как налоги на голосование и экзамены на грамотность и имущественный ценз. В некоторых местах оскорбления и угрозы заставляли чернокожих обходить избирательные участки стороной.

Прокламация об освобождении рабов – документ, состоящий из двух указов Авраама Линкольна, изданных во время Гражданской войны в США. Первый указ, изданный 22 сентября 1862 г., объявлял свободными всех рабов в любом штате США, не возвратившемся в состав США до 1 января 1863 года. Второй указ, изданный 1 января 1863 г., назвал 10 отдельных штатов, на которые будет распространяться отмена рабства.

Саквояжник – северянин, добившийся влияния и богатства на Юге. После Гражданской войны 1861–65 гг. северяне-янки приезжали в южные штаты налегке с набитыми деньгами саквояжами, чтобы за бесценок скупить собственность разоренных местных жителей. Их так и называли – «саквояжники» (carpetbagger).

Святочное полено – специально подобранное полено, сжигаемое в очаге как рождественская традиция в регионах Европы, в частности, в Великобритании, а позже в Америке. Эта традиция восходит к более ранним праздникам солнцестояния и разведения костра. Рождественская практика предусматривает сжигание части бревна каждый вечер до Двенадцатой ночи (6 января). Предпочтение отдавалось бревнам священного дуба. Дубовое полено медленно прогорало в очаге. На следующий год, когда в очаг помещали новое полено, остатки старого растирали в порошок и рассеивали по полям в течение двенадцати ночей, что, как предполагали, должно было способствовать росту урожая. Предполагается, что ритуал сожжения бревна символически представлял гибель света во время декабрьского солнцестояния и его последующее возрождение.

Реконструкция Юга – период в истории США с 1865 г. по 1877 г. после окончания Гражданской войны. В этот период происходила реинтеграция проигравших в войне южных штатов Конфедерации в состав США и отмена рабства на всей территории страны.

Рокфеллер, Джон Дэвидсон (1839–1937) – американский предприниматель, филантроп, первый официальный долларовый миллиардер в истории человечества.

Сантьяго де Куба – битва при Сантьяго де Куба стала решающим военно-морским сражением испано-американской войны, состоявшимся 3 июля 1898 г. между американским флотом во главе с Уильямом Т. Сампсоном и Уинфилдом Скоттом Шли и испанским флотом во главе с Паскуалем Серверой и Топете. Значительно более мощная эскадра военно-морских сил США, состоявшая из четырех линкоров и двух бронированных крейсеров, решительно разгромила перегороженную эскадру Королевских военно-морских сил Испании, состоявшую из четырех бронированных крейсеров и двух эсминцев, потопив все испанские корабли, не потеряв при этом ни одного своего корабля. Сокрушительное поражение испанцев ознаменовало победу американцев на кубинском фронте, а также независимость Кубы от испанского владычества.

«Синий Букварь» Вебстера – Великий американский просветитель Ной Уэбстер задался целью создания единых стандартов американского варианта английского языка. В период с 1783 г. по 1785 г. он издал свой трехтомный труд A Grammatical Institute of the English Language, известный также как «Синий Букварь» (англ. Blue-Backed Speller). Американцы обучались по нему более века, а количество проданных копий этого орфографического справочника превысило 70 миллионов. Многие из отцов-основателей использовали эту книгу для домашнего обучения своих детей, в том числе Бенджамин Франклин, который учил свою внучку читать, произносить и писать слова с помощью «Синего Букваря».

Сиу – племя североамериканских индейцев или индеец этого племени.

Сказки дядюшки Римуса – собирательное название ряда сказок американского писателя Джоэля Харриса, основанных на фольклоре рабов южных штатов США. Повествование ведется от лица дядюшки Римуса (англ. Uncle Remus).

Союз (Федерация) – 20 нерабовладельческих штатов и 4 пограничных рабовладельческих штата Севера.

Стердж, Джозеф (1793–1859) – английский квакер, аболиционист и активист. Он основал Британское и иностранное общество против рабства, поддерживал пацифизм, рабочий класс, боролся за права и всеобщее освобождение от рабства. В конце 1830-х гг. он опубликовал две книги о системе обучения ремеслу на Ямайке, которые помогли убедить британский парламент утвердить более раннюю дату полной эмансипации. На Ямайке Стердж также помог основать вольные деревни вместе с баптистами чтобы предоставить жилье освобожденным рабам; одна из них была названа в его честь «Стердж Таун».

Стернс, Джордж Лютер (1809–1867) – американский промышленник и торговец в Медфорде, штат Массачусетс, а также аболиционист и известный вербовщик чернокожих солдат в Армию Союза во время Гражданской войны в Америке.

Стэнли, Генри Мортон (1841–1904) – британский журналист, известный путешественник по Африканскому континенту, исследователь реки Конго, горного массива Рувензори, отыскал исток Нила. В 1899 г. посвящен в рыцари.

Стэнтон, Элизабет Кэди (1815–1902) – американская суфражистка, общественная деятельница, аболиционистка и ведущая фигура движения за права женщин. Ее Декларации чувств, представленной на съезде Сенека Фоллс, состоявшемся в 1848 г. в Сенека Фоллс, штат Нью-Йорк, часто приписывают инициацию первых организованных движений за права женщин и избирательное право женщин в Соединенных Штатах. Стэнтон была президентом Национальной американской ассоциации женщин-суффражисток с 1890 г. по 1892 г.

Сэвидж, Майнот Джадсон (1841–1918) – американский священник унитарианской церкви, парапсихолог и писатель.

Таннер, Генри Оссава (1859–1937) – американский художник-реалист. Первый из чернокожих художников, добившийся международного признания.

«Тем, кто дает и кто берет»  – цитата из произведения У. Шекспира «Венецианский купец», акт IV, сцена 1. «Не действует по принужденью милость; / Как теплый дождь, она спадает с неба / На землю и вдвойне благословенна: / Тем, кто дает и кто берет ее».

Томас У. Бикнелл (1834–1925) – американский просветитель, историк и автор. Он был талантливым оратором и сборщиком средств, втрое увеличил сумму, расходуемую на государственное образование, создал Государственный совет по образованию штата Род-Айленд, курировал отбор школьных директоров в каждом городе штата, торжественно открыл более

50 новых школьных зданий и увеличил продолжительность учебного года с 27 до 35 недель.

Трашер, Макс Беннет (1860–1903) – американский журналист, спичрайтер и публицист, автор книги «Tuskegee: Its Story and Its Work» (1901) / «Таскиги: его история и работа».

Уилер, Джозеф, «Вояка Джо» (1836–1906) – американский военачальник и политик. Он известен тем, что служил как в качестве генерала кавалерии в армии Конфедератов в 1860-х гг. во время Гражданской войны в Америке, так и в качестве генерала в армии Соединенных Штатов как во время испано-американской войны, так и в филиппино-американской войне на рубеже ХХ века.

Уильям Генри Болдуин-младший (1863–1905) – был генеральным директором железной дороги Лонг-Айленда (Long Island Rail Road), штат Массачусетс. Окончил Гарвардский университет в 1885 г., внес большой вклад в промышленное образование для чернокожих, направляя на эти цели значительные пожертвования от промышленных магнатов Севера. Болдуин стал попечителем Университета Таскиги в 1894 г., где он работал вместе с Букером Т. Вашингтоном. Сын известного бостонца, Уильяма Генри Болдуина-старшего, он сам сделал успешную карьеру в железнодорожной отрасли и жертвовал много времени и денег на образование бывших рабов.

Уильямс Колледж (англ. Williams College) – основан в 1791 г., расположен в г. Уильямстаун, штат Массачусетс, США.

Улан – военный из вооруженных пиками частей так называемой легкой кавалерии.

Уолкотт, Роджер (1847–1900) – республиканский юрист и политик из Массачусетса. Он был вице-губернатором штата Массачусетс с 1893 г. по 1897 г., став исполняющим обязанности губернатора в 1896 г. после смерти губернатора Фредерика Т. Гринхалге. В 1897 г. был избран губернатором и прослужил до 1900 г. Он был ведущей фигурой клуба Юных Республиканцев, который возродил Массачусетскую республиканскую партию в 1890-х гг.

«Усмиряют и порабощают тело свое» – первое послание апостола Павла к коринфянам 9:27, «но усмиряю и порабощаю тело мое, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным».

Фанни Н. Смит Вашингтон (1858–1884) – просветитель XIX века, первая жена Букера Т. Вашингтона. До своей преждевременной смерти в 1884 году Фанни Вашингтон помогала своему мужу на начальных этапах развития Института Таскиги.

Фонд Джона Ф. Слейтера – финансовый фонд, созданный в 1882 году Джоном Фоксом Слейтером, цель которого – дать образование чернокожим в южных штатах США. Фонд прекратил самостоятельную деятельность в 1937 году, когда было израсходовано около четырех миллионов долларов.

Фонд Пибоди – из-за ущерба, причиненного Гражданской войной, Джордж Пибоди в 1867 году создал фонд с целью содействия «интеллектуальному, нравственному и промышленному образованию в наиболее пострадавшей части южных штатов».

Форт-Вагнер  – Второе сражение за форт Вагнер (The Second Battle of Fort Wagner), также известное как Второй штурм острова Моррис, или Сражение при Форте Вагнер, произошло 18 июля 1863 г. в Южной Каролине в ходе американской Гражданской войны. Части федеральной армии под командованием бригадного генерала Куинси Гилмора предприняли неудачную атаку форта Вагнер, который защищал остров Моррис в южной части Чарлстонской гавани. Действия 54-го массачусетского полка при штурме форта изображены в художественном фильме «Слава».

Форт Монро (также известный как Национальный памятник Форт Монро) – выведенное из эксплуатации военное сооружение в Хэмптоне, штат Вирджиния, в Олд-Пойнт Комфорт, на южной оконечности полуострова Вирджиния, США. Наряду с Форт-Вул, форт Монро первоначально служил для защиты судоходного канала между Чесапикским заливом и Хэмптон Роудз.

Форт-Пиллоу – сражение при Форте-Пиллоу или Резня при Форте Пиллоу (англ. Battle of Fort Pillow, или Fort Pillow massacre) произошло 12 апреля 1864 г. на территории округа Лодердейл, штат Теннеси, в ходе Гражданской войны США. Кавалерия генерала Форреста окружила принадлежащий Союзу Форт-Пиллоу, и Форрест потребовал капитуляции гарнизона. Командующий войсками Союза отказался сдаться, и в ходе короткого штурма форт был взят. Во время штурма и сразу после него южанами были убиты многие белые и черные военнослужащие армии Союза. Это событие стало широко известно на Севере, и сам президент Линкольн потребовал официального расследования. Появились сообщения о том, что южане убивали женщин и детей и живьем сжигали пленных солдат Союза. После этого события генерал Форрест стал известен на севере как «Мясник из форта Пиллоу», хотя мера его ответственности за произошедшее не до конца ясна.

Форчун, Тимоти Томас (1856–1928) – американский оратор, лидер в области гражданских прав, журналист, писатель, редактор и издатель. Он был весьма влиятельным редактором ведущей национальной черной газеты The New York Age и ведущим экономистом в черном сообществе. Долгое время был советником Букера Т. Вашингтона и редактором его первой автобиографии «История моей жизни и работы». Его философия воинственной агитации в защиту прав чернокожих стала одной из основ Движения за гражданские права.

Фрисселл, Холлис Берк (1852–1917) – второй президент Хэмптонского института. Он служил капелланом школы, заместителем директора, а затем директором до самой смерти в 1917 г. Он также входил в состав Совета по общему образованию, Совета по южному образованию, Фонда негритянских сельских школ, Фонда Анны Т. Джинс, Школы для цветных Калхуна, Пенн Нормал, Промышленной и сельскохозяйственной школы, Вирджинской школы ручного труда при Негритянской исправительной ассоциации Вирджинии, Ассоциации Мандинго и служил президентом Нью-Йоркского колониального общества.

Хантингтон, Коллис Поттер (англ. Collis Potter Huntington) (1821–1900) – американский промышленный деятель, один из четырех бизнесменов «Большой четверки» (англ. Big Four), которые построили железную дорогу Central Pacific Railroad как часть первой в США трансконтинентальной железной дороги.

Хауэлл, Кларк (1863–1936) – лауреат Пулитцеровской премии, американский газетчик и политик из штата Джорджия. В течение пятидесяти трех лет был исполнительным редактором и владельцем газеты «Атланта Конститьюшн» (Atlanta Constitution).

Хеменвей, Мэри Портер Тилстон (1820–1894) – американский филантроп, спонсировала Юго-западную Археологическую Экспедицию Хеменвея на юго-запад Америки и открыла первую кухню в государственной школе в США.

Херфорд, Брук (1830–1903) – священник унитарианской церкви, известный проповедник и писатель, служивший в нескольких важных церквях в Великобритании и Америке. Кроме того, он был религиозным энтузиастом, который неустанно путешествовал по всей Британии, рассказывая об унитаризме. Унитаризм – это христианское богословское движение, получившее название из-за веры его последователей в то, что Бог в христианстве – это одна личность, в отличие от Троицы. Христиане-унитарии верят, что Иисус был вдохновлен Богом в своих моральных учениях и что он спаситель, но не божество или воплощение Бога.

Хиггинсон, Генри Ли (1834–1919) – американский бизнесмен и филантроп, наиболее известный как основатель Бостонского симфонического оркестра и покровитель Гарвардского университета.

Хирш, Эмиль Густав (англ. Emil Gustav Hirsch) (1851–1923) – раввин и профессор по кафедре иудейской литературы и философии Чикагского Университета.

«Хлопок – Король» – полное название книги Дэвида Кристи (1802–1868) «Cotton is King, or Economical Relations of Slavery» /«Король-хлопок, или Экономические Отношения Рабства». Дэвид Кристи – американский публицист, борец против рабства негров. Он говорил о том, что Король-хлопок не интересуется тем, кто ему служит – рабы или свободные, в то время как одним из главным аргументов южан в пользу сохранения рабства был сбор хлопка чернокожими рабами. Хлопок в 1860 г. составлял 60 % от общего американского экспорта, что приносило прибыль 200 миллионов долларов в год.

Хопкинс, Марк (1802–1887) – американский просветитель и педагог, ректор Уильямс Колледж (1836–1872 гг.).

Хэмптонский институт (сейчас университет) – частное учебное заведение, основанное в 1868 г., исторически был учебным заведением для черных около Чесапикского залива в Вирджинии.

Церковь Троицы в Бостоне (англ. Trinity Church in the City of Boston) – епископальная церковь в бостонском районе Бэк-Бей, расположенная на Копли-сквер. Она была построена в 1872–1877 гг.

Чоат, Джозеф Ходжес (1832–1917) – американский юрист и дипломат. Чоат был связан со многими наиболее известными судебными процессами в истории американской юриспруденции.

Шафтер, Уильям Руфус (1835–1906) – офицер армии Союза во время Гражданской войны в Америке, за свои действия в битве при Фэйр-Оукс получил высшую американскую военную награду – Орден Почета. Шафтер также сыграл видную роль в качестве генерал-майора в испано-американской войне. В его честь назван форт Шафтер (Гавайи), а также город Шафтер (Калифорния) и город-призрак Шафтер (Техас).

Шорник (римарь, лимарь) – специалист по изготовлению конской упряжи. Шорники, как правило, изготавливают из кожи сбрую, ремни, чемоданы, дорожные мешки и отделывают конные экипажи кожей и обивкой.

Шоу, Роберт Гулд (англ. Robert Gould Shaw) (1837–1863) – полковник армии Союза во время Гражданской войны в США.

Родившись в семье аболиционистов, он принял командование первым чернокожим полком (54-й Массачусетский). Шоу погиб во втором сражении за форт Вагнер возле Чарльстона в Южной Каролине. Он привел своих людей к одному из последних фортов сил Конфедерации. Хотя его атака была отбита, командование Шоу стало легендарным и вдохновило десятки тысяч афроамериканцев внести свой вклад в окончание гражданской войны.

Элиот, Чарльз Уильям (1834–1926) – американский академик, избранный ректором Гарварда в 1869 г. Член выдающейся семьи Элиотов из Бостона, он превратил провинциальный колледж в выдающийся американский исследовательский университет. Элиот служил до 1909 г., это самый длительный срок пребывания на посту ректора в истории университета.

Эль-Кейни – битва при Эль-Кейни произошла 1 июля 1898 г., во время испано-американской войны на юго-востоке Кубы. Бригадный генерал армии США Генри У. Лоутон сумел захватить город, форт и бункеры, а также защитил правый фланг основных атакующих сил американцев на высоты Сан-Хуана на юге страны.

Эндрю, Джон Альбион (1818–1867) – американский юрист и политик из Массачусетса. Он был избран в 1860 году 25-м губернатором Массачусетса, служил с 1861 г. по 1866 г. и руководил вкладом штата в союзное дело во время Гражданской войны в Америке (1861–1865 гг.). Он руководил созданием некоторых из первых афроамериканских подразделений армии США, включая 54-й Массачусетский пехотный полк.

Энтони, Сьюзен Браунелл (1820–1906) – американская активистка и борец за гражданские права женщин, сыгравшая в XIX веке одну из ключевых ролей в суфражистском движении США. Кроме того, боролась за социальное равенство и против рабства.

Южная железная дорога (англ. Southern Railway/SOU) – американская железная дорога I класса на юге США. Ее предшественниками были почти 150 разных железнодорожных линий, которые путем слияний, реорганизаций и поглощений, происходивших в XIX в., к 1894 г. все вошли в состав Южной железной дороги.

Юношеская христианская ассоциация (от англ. Young Men’s Christian Association) – молодежная волонтерская организация. Стала известна благодаря организации детских лагерей. Основана в Лондоне в 1844 г. Джорджем Уильямсом (1821–1905), насчитывает около 45 млн участников в более чем 130 странах мира. Хотя по своему «происхождению» и целям Юношеская христианская ассоциация является христианской организацией, она не имеет официальных связей с какой-либо церковью, правительством или государством. Целями программ ассоциации являются укрепление нравственного и физического здоровья людей, объединение их для общественно-полезной деятельности, воспитание уважения к общечеловеческим ценностям.

«Я кавалер среди круглоголовых» – «Круглоголовые» (англ. roundheads) – обозначение сторонников Парламента во время Английской революции. Врагами круглоголовых были «кавалеры». Название пришло от короткой стрижки. Отличительной чертой круглоголовых были также красные мундиры. Впервые название «круглоголовых» зафиксировано в 1641 г. «Кавалеры» (англ. Cavalier) – английские роялисты, сторонники англиканской церкви и Карла I во время Английской революции XVII века. Они носили длинные волосы и белые кафтаны.

Янки – в южных штатах со времен Гражданской войны 1861– 1865 гг. – прозвище жителей северных штатов. Происхождение слова «Янки» (Yankee) является предметом многочисленных дискуссий. Согласно одной из версий, слово «Янки» произошло от голландского имени Янке, что означает «маленький Ян». Также словом «Янки» называли пиратов. Возможно, поэтому этот термин стал использоваться в качестве презрения или ругательства. Уроженцев Новой Англии стали называть Янки из-за их голландских корней. Первое такое упоминание задокументировано в 1765 г. Во время войны за независимость (1775–1783 гг.) вице-адмирал английского флота Горацио Нельсон написал письмо руководителям Соединенных Штатов, в котором называл их Янки. Американские солдаты не считали это слово насмешкой, а наоборот, гордились этим прозвищем как национальным отличием, о чем свидетельствует революционная песня «Yankee Doodle», которая до этого времени используется в качестве гимна штата Коннектикут.

«Янки-Дудл», или «Янки Дудль» (англ. Yankee Doodle) – национальная песня в США, в настоящее время воспринимается как патриотическая (хотя изначально была юмористической). Была одним из первых гимнов США, который использовался короткое время во время Войны за независимость США. Также является гимном штата Коннектикут.

Я увидел, как во славе сам Господь явился нам – «Боевой гимн Республики» (англ. The Battle Hymn of the Republic) – американская патриотическая песня, в основе которой лежит музыка песни аболиционистов «Тело Джона Брауна» (первоначально написанной в честь Джона Брауна – борца за расовое равноправие, поднявшего в 1859 г. восстание против рабства в США и казненного за мятеж). В подавляющем большинстве случаев исполняется со словами, написанными в 1861 г. Джулией Хау и впервые опубликованными в журнале Atlantic Monthly в 1862 г. Песня приобрела популярность среди северян во время Гражданской войны США. Песня написана в жанре протестантского религиозного гимна. Известна прежде всего благодаря рефрену Glory, glory, hallelujah! (Слава, слава, Аллилуйя!).

1

Понятия и имена, выделенные звездочкой (*), расшифровываются в Примечаниях издателя в конце книги и изложены в алфавитном порядке.

2

За этот интересный взгляд на образование мистера Вашингтона я в долгу перед Робертом К. Огденом, председателем попечительского совета Хэмптонского института и близким другом генерала Армстронга в течение всего периода его просветительской деятельности.

3

Приблизительно 10 кв. м.

Content

Вашингтон Б. Т.
Воспрянь от рабства. Автобиография. Публицистика

Предисловие

Введение

Глава I. Раб среди рабов

Глава II. Мое детство

Глава III. Борьба за образование

Глава IV. Помощь другим

Глава V. Период Реконструкции

Глава VI. Черная и красная расы

Глава VII. Начало работы в Таскиги

Глава VIII. Преподавание в конюшне и курятнике

Глава IX. Тревожные дни и бессонные ночи

Глава X. Задача посложнее, чем делать кирпичи без соломы

Глава XI. Чтобы спать на кровати, сначала нужно ее сделать

Глава XII. Сбор пожертвований

Глава XIII. Две тысячи миль ради пятиминутной речи

Глава XIV. Моя речь в Атланте

Глава XV. Секрет успеха оратора

Глава XVI. Европа

Глава XVII. Заключительное слово

Примечания издателя

1