Адольф Павинский

Немцы и славяне: история противостояния

Художник М. Курхули

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Предисловие к изданию 2019 года

«Очень трудолюбивый и талантливый», «первый среди польских историков» – такими эпитетами характеризовали Адольфа Ивановича Павинского современники, и, надо признать, он вполне заслуживал столь лестных оценок. Автор полутора сотен научных трудов, преимущественно посвященных истории родной Польши, А.И. Павинский родился 7 июня 1840 года и прожил пусть не очень долгую (всего 56 лет), но деятельную жизнь, оставив после себя богатое творческое наследие.

В 19 лет второй сын многодетного владельца небольшой химчистки в Слупце поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, в 1861 году перевелся в Дерптский университет; где со 2-го семестра 1862 года и завершил обучение. Успешное окончание учебы и защита кандидатской диссертации ознаменовались получением Павинским двухлетней стипендии для продолжения образования за рубежом. В Берлине молодой ученый работал под руководством знаменитого Леопольда фон Ранке, занимался в Геттингене, в исторической семинарии Георга Вайца, основоположника геттингенской исторической школы.

В 1868 году А.И. Павинский назначен адъюнкт-профессором кафедры всеобщей истории в Варшавской главной школе, а одновременно начал работать начальником Главного архива древних актов в Варшаве.

После преобразования школы в университет Павинский получил степень доктора всеобщей истории в Петербургском университете и был назначен профессором.

Основные научные интересы Павинского – родная Польша, жизнь польского народа, развитие государственного строя, права, финансов и экономики Речи Посполитой. Хотя предлагаемый его труд посвящен другой теме и представляет собой очерк истории противостояния западных славян германской колонизации и последующему онемечиванию, интерес автора именно к Польше отчетливо прослеживается и на дальнейших страницах.

Вообще тема балтийских и, шире, западных славян для отечественного читателя почти что тайна за семью печатями, вполне себе «неведомая». Современных работ о них очень мало, а те, которые есть, или излишне публицистичны и спорны, или малодоступны в силу своего специального характера, так что их можно пересчитать по пальцам одной руки.

Несколько иной была ситуация в XIX веке, когда в яростном противостоянии норманистов и антинорманистов рождалась в том числе и идея о том, что основателями Древнерусского государства были не выходцы из Скандинавии, а не столь уж отдаленные родственники славян восточных – представители славянских племен, во множестве населявших южное побережье Балтийского моря. Она и сегодня остается дискуссионной (впрочем, обсуждать ее в предисловии к сочинению о борьбе полабских славян с немцами и неуместно).

Вообще открытие наукой следов многолюдных славянских племен, которые жили на территории современной Германии, – процесс долгий и до сих пор не вполне осознанный в историографии. Сложность здесь заключается прежде всего в том, что научные исторические изыскания нередко подменялись идеологическим противостоянием, борьбой идей. А она, в свою очередь, оказывала влияние не только на общественный интерес к той или иной теме прошлого, но и на подходы к ней последующих поколений историков. Это ли, что-то иное создало вокруг темы западных славян и их возможных связей с Древней Русью некий ареал умолчания, не суть уже важно, однако следует признать, что лишь изрядное время спустя после завершения Второй мировой войны в Германии начались серьезные научные исследования, поиск и изучение археологических памятников и остатков культуры ободритов (бодричей), лужицких сербов, ратарей и других племен, которые были частью уничтожены, частью стали такими же немцами и в большинстве своем совершенно не знают о своих истоках. Тем более немногие из них помнят о том, что знаменитый девиз «Drang nah Osten!» – «Вперед, на Восток!» двигал армиями не только в минувшем столетии, он появился тысячу лет назад и вел тогдашних «цивилизаторов» с характерной символикой на знаменах.

Сочинение А.И. Павинского носит обобщающий характер и вполне позволяет получить представление о драматических событиях, которые происходили в Центральной и Западной Европе VIII–XII веков нашей эры. Существенно облегчит чтение то обстоятельство, что текст впервые публикуется в современной орфографии, по возможности приведены к принятым ныне географические названия, а равно имена исторических личностей, а большое количество иллюстраций позволяет наглядно представить себе людей, места и события, о которых идет речь.

Предисловие

Полабские славяне исчезли с исторического поприща, не дождавшись своего народного дееписателя. Изложением их истории занялись писатели, прадеды которых способствовали главным образом истреблению этой ветви западных славян, наводнили славянскую землю своими поселениями и, внесши в славянские края свой язык, свои обычаи, основали на славянской почве новые государства, пропитанные и в настоящую пору по отношению к славянам тем же духом, которому они обязаны своим возникновением, развитием и могуществом. Вследствие сего труды немецких писателей по этому предмету являются как бы только историческим оправданием совершенного завоевания. Несмотря на всю добросовестность и объективность немецких писателей, история западных славян выходит из-под их пера вовсе не такою беспристрастной, как они воображают: они представляют ее только с одной стороны, а именно со стороны постепенного водворения в славянских землях немецкого господства. Как Титмар и Гельмольд говорят в своих летописях преимущественно о распространении христианства, служившего, как известно, орудием онемечивания, точно так же Гизебрехт и Дройзен смотрят, их же преемники будут, несомненно, смотреть на земли полабских славян как на поле, на котором, по их мнению, так блистательно обнаружилось превосходство немецкой цивилизации над славянской. Эта односторонность мешает правильному взгляду, она мешает раскрыть настоящий смысл истории этой славянской ветви. Пора соплеменным славянам заняться этим предметом! Ободренные примером Гильфердинга и его трудами по истории балтийских славян, мы решились ступить на путь, проложенный уже нашим ученым предшественником. Представляем на суд читателя одну часть наших исследований истории четырехсотлетней борьбы с немцами, которую мы осмеливаемся считать продолжением не оконченного еще труда Гильфердинга. Мы изложили внешние события, намереваясь в следующей за сим части дать очерк внутренней жизни и устройства полабских славян. Предмет нашего изложения составляют главным образом судьбы двух передовых народов, бодричей (ободритов. – Ред.) и лютичей, так как их история составляет род замкнутого целого, вовсе не связанного тесно с историей сопредельных сербов лужицких и поморян.

А.П.

Варшава, 20 апреля 1871 г.

Глава I

Пределы распространения полабских славян

Известия Адама Бременского и Гельмольда служат главным основанием в определении границ, до которых распространялись ветви полабских славян. Достоверность указаний обоих источников не подвергалась доселе сомнению со стороны исторических исследователей. Мы имеем в виду ту черту, которая разграничивала самый крайний славянский народ от примыкавших к нему ближайших соседей, каковы на севере и северо-западе датчане и саксы.

Адам Бременский помещает в рассказе о датском походе Генриха I 934 г. известие[1], не встречаемое у современных или близких к этой эпохе летописцев[2]. Опираясь на устное предание[3], он говорит, что упомянутый король, воюя с Гормом, дошел до Шлезвига, основал в этом городе колонию и устроил Шлезвигскую марку, которая составляла последнюю, выдвинувшуюся на север окраину немецкого государства[4]. Полоса земли между Шлеею, Треною и Эйдорою получила саксонское население. Что указанное пространство, притом в размерах, еще более широких, было древним достоянием саксонского народа, предполагает это и Гельмольд[5].

Если обратим еще внимание на очертание границ славянского народа вагров, сделанное Адамом Бременским, а именно что вагры распространялись к северу до реки Свентины, впадающей в Кильский залив[6], то нетрудно будет понять, что последними пунктами, до которого простирались славянские поселения, считаются устье реки Свентины и город Киль[7].

Одно из известий Гельмольда давало историкам повод предполагать, что окрестности Киля были в самом деле последним уголком вагрской земли. На восток от Киля[8] и на север до Шлезвига, говорит Гельмольд, тянется обширная пустыня, заросшая густым, непроходимым лесом. Такие лесные пустоши, никем не обитаемые, считались, наравне с горами, твердой и определенной границей[9]. За так называемым Датским лесом (Danischer Wahld) была, по господствующему доселе мнению, земля англов, входившая в состав Датского государства[10].

Но сохранившиеся отчасти еще до сих пор чисто славянские названия местностей, деревень, впрочем, чаще встречающиеся в древних документах, служат верным указанием того, что славянские поселение простирались далеко за пределы, обозначаемые Адамом Бременским и Гельмольдом.

В иных местах славянские названия встречаются сплошной массой, в других же от них остались только самые незначительные следы. Мы будем идти в северном направлении, начиная от устья Свентины.

Киль считался местностью с саксонским населением[11]. И в самом деле, здесь, среди славянского населения[12], возникла голштинская колония в начале XIII века. Все пространство полуострова, выдающегося в море от Киля к северу до города Экернферда, покрыто славянскими названиями, которые в старинных памятниках резко отличаются от названий датских или англосаксонских: Slabbenhagen[13], parrocbia Swezen, villa Swezen[14], villa Ranken, Dragbe. Самый город Экернферд, называемый в XIII столетии Ykaernburgh[15], обнаруживает славянское происхождение[16]. Еще более полные сведения даются памятникам, относящимся к XIII веку, земской книгой Вальдемара II. Полуостров, образуемый устьем Шлеи, носит название Swanse[17], подобно славянскому острову в Ранском заливе: Swanty Wustrow[18]. При этом встречаем мы следуюшие местности: parrocbia Swantze, stagnum Swantze, villa Pomer-bu, (bu датская прибавка, обозначающая село), Damp, Coslevo, Borbu, Kulschow, Wapenisze, Radonisse, Ranten. Славянские названия, доходящие до самого города Шлезвига и уцелевшие в продолжение многих веков, свидетельствуют, несомненно, что славянский элемент простирался значительно дальше границ, обозначаемых летописцами XI и XII столетий[19].

В 900 году мореплаватель Оттар, англосаксонец, определяя положение Шлезвига, говорит, что он лежит на границе между датчанами и славянами. И повыше самого пограничного города встречаются следы славянских местностей, уцелевшие от истребительного действия многих столетий. В северной части Шлезвигского округа (Slaeshaeret) сохранились два характеристических названия местностей в недалеком друг от друга расстоянии, Bölae и Tyrnaes или Biełow и Czarnin[20], с той известной противоположностью названия, какая нередко встречается у полабских славян. И еще выше на полуострове между Фленсбургом и Апенраде (Siradwith) сохранилась до сих пор местность, которую земская книга Вальдемара называет Warnaes, Varnis sive Warnitz[21]; в соседнем же округе, Löghaeret, villa Swans-thorp[22]. Ряд этих названий славянского происхождения может служить достоверным указанием того, что ветвь полабских славян, продвигаясь по восточному берегу Ютландо-Шлезвигского полуострова, выдвинулась далеко за пределы, обозначаемые источником XI столетия. По всей вероятности, названия поселения по шлезвигскому берегу принадлежали вагрской отрасли и составляли вместе со страною вагров одно политическое целое. Сохранилось такое предание между народом, среди которого жил Гельмольд, что было блестящее время могущества вагров, что они славились мужеством. Эти cлавянские маркоманы, или пограничные люди, стоя впереди всех славянских земель, подвергались постоянным нападениям соседних датских или германских народов; когда-то, как рассказывали Гельмольду, вагры господствовали над многими, даже отдаленными, славянскими народами[23].

Центральная Европа в VII–VIII вв. (по В.В. Седову)

Если верно предание, записанное Гельмольдом, о былом могуществе вагров и распространении их границ, подтверждаемое, впрочем, указанными выше поселениями в Шлезвиге, то можно заключить, что западные границы, обозначаемые Адамом Бременским, а вслед за ним и историческими исследователями, не были крайней линией, до которой подвинулись в западном направлении полабские славяне.

Известие Адама Бременского об оборонительной укрепленной линии, проведенной Карлом Великим против славян, должно подвергнуться справедливому сомнению[24]. Известие Адама Бременского едва ли опирается на письменное свидетельство, едва ли проистекает из современного источника[25]. Карлу Великому приписывается так называемый limes Saxoniae, который тянулся в северном направлении от устья Дельвенды (Стекеницы) в Эльбу, около реки Травны, Плунского озера, по течению Свентины до Кильского залива, в виде прямой, но изогнутой в середине к востоку линии[26].

«Invenimus quoque, – пишет Адам Бременский, – limitem Saxoniae, quae trans Albiam est, praescriptum a Karolo et imperatoribus ceteris ita se continentem…» В современных хрониках Адам Бременский не мог найти подробного описания границы, равно как и мы его не находим в тех же самых доступных и нам летописях. Названную границу он мог отыскать разве только в грамоте, определявшей пределы Гамбургской епархии; но известно, что вообще все письменные акты, относящиеся к Гамбургскому apxиепископству за первое время его существования, потеряны[27]. Можно, следовательно, предполагать, что Адам Бременский отнес ко временам Карла Великого оборонительную линию, устроенную гораздо позже. Притом и самая форма известия является у летописца довольно шаткой и неопределенной[28], так что из всего этого мы можем заключить с некоторою вероятностью, что первоначальные славянские пределы в эпоху Карла Великого вдавались в Голштинию глубже и что вагры до того времени занимали не одну только меньшую, к Балтийскому морю примыкающую окраину Голштинии[29].

Теперь рождается вопрос: успели ли когда-нибудь славяне в своем движении к западу примкнуть к Северному морю, овладеть устьем Эльбы и пользоваться, следовательно, ею на всем ее протяжении? Доселе встречается на это лишь отрицательный ответ[30].

Показав, что славянские поселения простирались и за пределы, разграничивавшие их, по господствующему мнению, на севере от датчан, мы постараемся отыскать свидетельства, доказывающие, что передовые отрасли славян вдавались значительно глубже и в землю залабских саксов. Исходной точкой послужит нам limes Saxoniae Адама Бременского. Мы начнем с севера, подвигаясь в южном и западном направлениях к устьям Эльбы и берегам Северного моря[31].

Что полоса земли по сию сторону пограничной линии от реки Свентины, Плунского озера до Неймюнстера была славянской страной, это не подлежит никакому сомнению[32]. Длинный ряд названий местностей, звучащих чисто по-славянски, служит неоспоримым тому доказательством. Мы не станем перечислять эти многочисленные названия, от этого освобождают нас слова Гельмольда, по которому еще в XII столетии, следовательно, во время преобладания немцев, река Свале, протекающая мимо Неймюнстера (слав. Вальдера), была пограничной рекой. Впрочем, и самый Неймюнстер причислялся в XII веке к славянским областям[33], но следует ли довольствоваться указанием Гельмольда и принимать реку Свале крайним пределом, на котором вагры соприкасались с залабскими саксами? Названия местностей служат верным руководителем к отысканию славянского элемента, расселившегося когда-то в странах саксов, западнее от реки Свале или Неймюнстера.

Расселение славянских племен лехитской группы (по В.В. Седову)

В Рендсбургском округе деревня Meezen на север от Келингхузен. Там же на северо-востоке от Келингхаузена[34] (прежде Peitzen) и к тому же селу принадлежит поле, называющееся Peissener-pool – одна часть леса Stresch[35]. Роding-berghen, напоминающее божество Подага[36]. Неподалеку от Poding-berghen – луг Metzen-brook, лес около Генштетта называется Bork-holt[37]. В том же округе имение Draghe[38]. В приходе Гогенвестет села Bucken, Gluesing, имение Machowe; речка, текущая через поля названного имения, Bellerbach[39].

Как ни незначительны следы, уцелевшие от разрушительного и всесглаживающего потока онемечивания, но все-таки они сохранились настолько, что можно предполагать не без основания, что славянский элемент проник и за пределы, которые обозначаются Гельмольдом, именно на запад от Вальдерской жупы.

Подвигаясь к югу от сказанной жупы прямо к Гамбургу, встречаем значительно более следов славянских поселений, которые заставляют опять сделать тот, в высшей степени вероятный, вывод, что вся полоса от Гамбурга к Вальдерской жупе была когда-то подчинена сильному и продолжительному влиянию славян. Едва ли могло быть кратковременным господство славян в стране, примыкающей к Гамбургу, ежели до сих пор онемечивание не изгладило еще совершенно следов славянских названий. На значительном пространстве по пути от Сегеберга к северо-востоку и от Неймюнстера к Гамбургу встречаются следующие местности: Leezen, прежде Lescingłie, Letzinge, Lesiner-See[40], Tralau, Tralowe[41] или Wendisch-Tralowe, теперь исчезнувшее, но оно упоминается еще в начале XV столетия, Kukeltze[42], Kule[43], Dal-dorp[44], Grabowe, Grabau[45], Oltzeborg, Olszyn, которого окрестности с давних времен известны были дремучими лесами. Около Альвеслоэ луг называется Barka wiese[46]. Деревня Smolense[47], около Смольного озера, Smaler-Au, значит, вероятно, смольная, или черная, речка, протекающая по местности, почва которой изобилует железною рудой[48]. Langeln-horn, Langeln, в ближайшей окрестности которого преобладают луга и торфяная земля[49]. На северо-запад от Гамбурга Lutes-horn, деревня, в которой одна усадьба носит название Wend-lohe, другая Bell-horn[50]. Приведенные названия местностей, которых славянское происхождение не подлежит сомнению, еще более подкрепляют то предположение, что пространство края по линии, ведущей от Киля к Итцехоэ и к Гамбургу, составляло некогда достояние северо-западных славян. Сохранившиеся до сих пор следы служат неопровержимым доказательством того, что упомянутая полоса в известное время была под продолжительным влиянием славян, что, следовательно, должна была входить в состав земель ближайшего славянского народа. Если приведенные славянские названия, которые едва ли можно приписать случайности, показывают, что славянский элемент пустил далекие и глубокие корни в землю голзатов, то уже самое это явление необходимо ведет за собою предположение, что и земля стормаров была некогда славянскою страною. Река Bille, или Белая, до которой в XI и XII столетиях простирались стормары, выказывает славянское происхождение своего имени. Приток Альстеры, Wanse, впадающей в городе Гамбурге в Эльбу, звучит по-славянски. Сам Гамбург, по мнению многих историков[51], носил первоначально название славянское Camonburg, или «камень», хотя из источника XIV столетия явствует[52], что Гамбург назывался по-славянски Bochbur. Впрочем, есть еще многие другие указания на то, что земля стормаров была искони славянской страной[53]. Само собой разумеется, что местность позднейшего Гамбурга и его окрестностей должна была принадлежать славянам, если вся полоса с севера к югу оказывается славянской.

Мы идем дальше и доходим до страны голзатов, орошаемой, как говорит Адам Бременский, рекой Сторой[54]. Земля голзатов примыкала южным своим пределом к устьями Эльбы и вследствие прилива и отлива моря предоставляла свободный доступ со стороны Северного моря. На небольшом расстоянии от берегов реки построил Карл Великий в 810 году крепость Эзесфельдобург (Itzehoe), которая должна была служить оплотом против вторжений морских разбойников[55]. И именно в этой стране, омываемой на южных ее пределах приливом и отливом Северного моря, попадаются названия, звучащие чисто по-славянски. Около самой крепости на расстоянии двух верст от нее упоминается во времена Карла Великого, в начале IX столетия, местность Welanao, подаренная императором Эббону, архиепископу Рейнскому[56]. Название этой местности напоминает названия Welan, Willan, Welana, нередко встречающиеся в чисто славянских землях[57]. В северном углу того же округа Итцехоэ (Itzehoe) встречается село Wendbüttel; в юго-западном же – Wend-horne[58]. Что может яснее указывать на следы славянского населения, как не названия, которыми прямо обозначается присутствие славянского элемента? Можно ли сомневаться в славянском происхождении такой местности, как Wenden-Kamp, лежащей около Эльмсхорна на реке Крук (Kruk-au), невдалеке от устьев Эльбы[59]? Не составляют ли приведенные нами довольно многочисленные случаи, в которых упоминается о вендских, то есть славянских поселениях, убедительного доказательства, что славянское поселение стояло в известное время твердою ногою на устьях реки Эльбы?

Мы решаемся теперь определеннее высказать наше предположение.

В историческое время, в исходе VIII столетия, находим мы славян в Голштинии уже оттесненными саксами до линии между Гамбургом и городом Шлезвигом. Первоначально же в эпоху своего движения к западу славяне, подвигаясь по Эльбе и берегам Балтийского моря, примкнули к устьям Лабы и открыли себе свободный доступ к Северному морю. Река Эльба находилась, следовательно, по всему ее течению во владении славян. Конечно, трудно определить, какое именно пространство от истоков Эльбы до устьев Эйдоры занимали славяне; заняли ли они страну, в которой впоследствии встречаются дитмарсы, или же они ограничились занятием только той полосы земли, которая открывала самый удобный доступ к Немецкому морю. В стране дитмарсов следов славянских названий не оказывается. Впрочем, не следует забывать, что топкая, низменная страна, подвергавшаяся постоянному наводнению моря, не представляла тех выгод, Kasia давало владение устьями Эльбы.

Предположение наше, что славяне заняли в эпоху их переселения всю Голштинию и примкнули к берегам Немецкого моря, приобретает вид более вероятный, если мы обратим внимание на следующие обстоятельства.

Взглянем на карту.

Примыкающий к городу Шлезвигу Святой полуостров (Swansoc) и восточное побережье Шлезвигского герцогства сохранили славянские названия местностей. Мы не сомневаемся на основании приведенных данных в том, что юго-восточная полоса названной страны первоначально принадлежала ближайшей ветви западных славян. Присматриваясь ближе на карте к направлению, в котором мы указывали следы славянских поселений, начиная с городов Шлезвиг и Киль, по линии к Неймюнстеру, Гамбургу и Итцехоэ, мы поневоле убеждаемся в том, что устье Эльбы должно было когда-то необходимым образом находиться во владении славян.

Во-вторых, есть, хотя очень незначительные, указания на то, что славяне плавали по Северному морю и успели даже утвердиться на голландских и британских берегах[60]. Следы эти ведут нас самым ближайшим путем к Эльбе и к славянам, поселившимся у ее устьев.

Предполагаем, что те же самые причины, вследствие которых славяне заняли страну между Эльбою, Одрою и Балтийским морем, открыли им также свободный доступ и к берегам Немецкого моря. Такой ход происшествий дóлжно объяснить завоевательным духом, воодушевлявшим славян в первую эпоху их стремления к западу.

Предположение наше тесно связывается с вопросом: каким образом были славяне вытеснены из страны у устьев Эльбы, первоначально ими занимаемой?

Первое известие, встречаемое о неславянском народе, занимавшем страну на север в устьев Эльбы, относится к концу VIII столетия. На западной окраине Голштинии живет отрасль саксов, которую франкские летописцы именуют нордлюдами: Nordliudi или Saxones, qui trans Albe erant[61]. Что они принадлежали саксонскому народу, это не подлежит сомнению; но о первоначальных их судьбах не существует никаких положительных сведений; доселе исследователи относительно происхождения и странствования саксов в Нордалбингии руководились предположением, что саксы, переселясь из стран Кембрийского полуострова, образовали на юг от нижнего течения Эльбы три отдельные ветви: вестфалов, энгеров и остфалов, одну же отрасль оставили в земле первоначального их пребывания, в Голштинии[62].

К числу предположений, сделанных исследователями, мы прибавляем новое, стараясь дать ему следующее основание.

Как много ни толковала немецкая литература об общем союзе всех ветвей саксонской отрасли, можно, однако ж, полагать, ссылаясь на происшествия во времена войн Карла Великого с саксами, что общего единого союза между саксами не было. Отдельные ветви жили порознь. Между залабскими нордлюдами и южнее поселившимися саксами тесного политического общения не было. Нордлюды составляли ветвь самостоятельную. Мы предполагаем, что саксы, оттеснившие славян от Северного моря, суть пришельцы, происходившие, по всей вероятности, от той ветви, которая славилась своими морскими силами и которая, утвердившись на северных берегах Галлии, на так называемом litus Saxonicum[63], оттуда колонизировала прибрежья соседних стран. Одна часть саксонских мореплавателей утвердилась в Британии, другая же в Голштинии, где глубокие заливы, болотистые острова служили для нее безопасным убежищем.

Борьба славян с германцами началась, по нашему мнению, у устьев Эльбы, на прибрежье Северного моря, где саксам удалось занять ту часть земли, которую славяне на первых порах не отстаивали как землю, не представлявшую больших выгод для земледельческого народа, но которая, сделавшись с течением времени добычею саксонского меча, послужила твердой опорой для дальнейших захватов славянской земли. Соображения наши приобретают известную степень вероятности, если мы обратим внимание на одно обстоятельство. Ведь сохранилось же предание между саксонским народом о его первоначальных судьбах? Как ни шатко, как ни неопределенно это предание, но нам кажется, что часть истины в нем сохранилась; в нем есть что-то темное, в подробностях неточное, но в главных чертах, в главном основании подходящее к правде. Известие, что предание это подвергалось разным переработкам, начиная с Рудольфа до автора Голштинской хроники. По известиям всех летописцев саксы переселяются в Германию на кораблях и приходят «из-за моря». «Мы узнали наверное, – говорит Видукинд, – что саксы пришли в страны эти на кораблях и высадились сперва у того места, которое еще поныне называется Hadolaum».

Мы оставляем в стороне подробности, сообщаемые разными формами предания, записанного Рудольфом[64], Видукиндом[65], Готфридом из Витербо[66], мы предлагаем вниманию ученых ту форму предания, которая образовалась среди населения страны, служащей именно исходною точкой для наших соображений и предположений.

Автор Голштинской хроники, которая издана недавно по исправному списку[67], как ни небрежно переделывает Гельмольда, замечателен, однако ж, многими особенностями, касающимися преимущественно народных преданий.

После краткого введения, в котором он говорит о войсках Александра Великого и разных кораблях[68], автор хроники продолжает:

«Один из названных кораблей, большой и знаменитый, на котором находились знатнейшие люди, причалил к устью Эйдоры или Сторы и бросил якорь; экипаж его расположился невдалеке от корабля и оттуда беспокоил тюрингов, ибо туземцы не знали еще в то время ни укреплений, ни оружия». Потом рассказывается подробно, как саксы, недовольные своим временным местопребыванием, нуждаясь нередко в средствах продовольствия, вздумали занять прочные жилища, и как им удалось хитростью захватить у тюрингов столько земли, сколько им требовалось. Но тем не менее взаимные недоразумения и пограничные споры не прекращались, тюринги решились, наконец, избавиться от своих соседей и истребить коварным образом пришельцев-саксов. Однако хитрость не удалась, и самих тюрингов постигла та участь, которую они готовили саксам. Саксы частью избили тюрингов, частью прогнали их и таким образом, говорит летописец в заключение своего длинного рассказа, они завладели странами Голштинией, Дитмартией и Стормарией.

Предание это, разукрашенное подробностями во вкусе тогдашнего времени, которым ныне никто не станет придавать значения, есть, конечно, плод народного воображения, однако оно не лишено и исторического основания. Во всяком почти предании кроется зерно исторического события. Следует только отыскать в нем тот факт, который составляет его зародыш. Главный пункт народного сказания заключается не в баснословных обстоятельствах, при которых саксы отделились от войска Александра Великого, не в рассказе о хитрости, посредством которой саксы, причалив к берегу, овладели населенной страною, а в том обстоятельстве, что саксы пришли из-за моря и поселились среди чужого племени на морском берегу. Как Александр Великий, так и тюринги принадлежат к области вымыслов. Нет никаких известий о том, чтобы тюринги жили когда-либо на берегах Северного моря, а потому становится в высшей степени вероятным, что саксы, пришедшие из-за моря, оттеснили от устьев Эльбы не тюрингов, а славян.

Если верно нами подмечен главный мотив, из которого образовалось подобное предание, то в таком случае можно было бы в нем видеть указание на два исторических события – на господство славян на Нижней Эльбе у ее устьев и прибытие саксов, оттеснивших мало-помалу славян с правых берегов Эльбы и берегов Северного моря.

Гораздо яснее определились пограничные отношения по юго-западной линии, на которой соприкасались полабские славяне с саксами. Если бы мы, обозначая юго-западные пределы полабских славян, руководились указаниями Адама Бременского, то нам следовало бы принять Эльбу рубежом, разграничивавшим два соседних племени[69]. Между тем есть в довольно обширной полосе, примыкающей к левому берегу Эльбы, несомненные следы славянских поселений, которые еще доселе сохранились. Так как и другие данные доказывают, что славянский элемент проник довольно глубоко в саксонcкие области ранее XI столетия, то из этого видно опять, как мало достоверны известия, сообщенные Адамом Бременским относительно пределов, до которых распространялись полабские славяне. Правый берег Эльбы[70] составлял в самом деле в известное время линию, которая разграничивала полабских славян от саксов. По всем указаниям и соображениям следует полагать, что полоса по левому берегу Эльбы от Магдебурга до Гамбурга была во владении саксов еще при Карле Великом и что славяне перешагнули ее не ранее IX столетия. По ходу событий, изложенных нами в очерк взаимных отношении славян и саксов при последних Каролингах в Германии, становится в высшей степени вероятным, что славяне стали переселяться на саксонский берег Эльбы именно с конца IX века, так что мало-помалу им удалось овладеть страною от устьев реки Ильмены до устьев реки Оры и утвердиться в ней так сильно, что полабское славянство, истребленное в коренных своих землях между Эльбою и Одрою, сохранило именно в этих новых областях еще и поныне много остатков своей прошедшей жизни.

Так как завоевание прибрежной полосы по левому берегу Эльбы происходило уже в известное нам историческое время и судьбы вновь приобретенных областей тесно связаны с судьбами тех полабских народов, которые ими овладели, то мы пока ограничиваемся здесь только определением пограничной линии между саксами и славянами. Как выше мы старались доказать, что славянский элемент на север и запад простирался далеко за пределы, обозначаемые, с одной стороны, Адамом Бременским и Гельмольдом, с другой – позднейшими историческими исследователями, так и в юго-западном направлении следует на основании несомненных данных передвинуть пограничную линию. Завоевания полабских славян доходили не только до западных пределов Старой марки (Altmark) и до реки Ильмены (в княжестве Люнебургском); они простирались еще западнее на всю полосу, которую образует прямая линия, проведенная от Гамбурга до Брауншвейга и от Брауншвейга до Магдебурга.

Славянская ладья, реконструированная по результатам археологических раскопок в Волине (Польша), у берегов Балтийского моря

Восточные и южные границы полабских славян, соприкасаясь с пределами одноплеменных народов, не возбуждали вследствие этого спора и не подвергались ограничению со стороны немецких исследователей.

На пространстве между Эльбой до Магдебурга, Балтийским морем и Одрой до Франкфурта (на той же реке) жила ветвь славян лехитских, подразделявшаяся на отдельные отрасли. Со времени Карла Великого, когда известия франкских летописцев начинают проливать свет на борьбу полабских славян с иноплеменными соседями, равно как и в продолжение следующих столетий, полабское славянство не образует одного политического целого. Оно распадается на мелкие народы, которые живут самостоятельно, иногда же примыкают ближе друг к другу и подчиняются или по собственной воле, или же по принужденнию одной общей власти. Такое первенствующее место между полабскими славянами занимали преимущественно два народа – бодричи и велеты (лютичи) – в качестве или управлявших общим союзом, или же подчинявших себе соседние мелкие народы с известными ограничением их самостоятельности.

В состав бодричского союза входили[71]:

– вагры, занимавшие восточную часть Голштинии и остров Фимбра. Главным их городом был Альденбург (Старгард);

– полабцы, пограничные на западе с стормарами, с главным городом Ратибором (Рацебург);

– бодричи, называвшиеся во времена Адама Бременского рарогами. Главным их городом считался Микиленбург (Мекленбург);

– варны по реке Варне, между ее верхним течением и рекой Эльдою с горою Пархим (Перкун);

– глиняне, южные соседи бодричей и варнов, примыкали своими южными пределами к берегу Эльбы, между нижним течением рек Эльды и Стекеницы;

Города бодричей (ободритов) и лютичей

– смольняне и бытенцы, жившие на небольшом пространстве, западную границу которого составляло устье реки Стекеницы в княжестве Лауенбургском;

– морачане в юго-восточном углу герцогства Мекленбург-Шверинского, около озера Морыч (Müritzer-See), от которого, по всей вероятности, получили свое название.

Лютичский союз образовали следующие народы:

– хижане, они примыкали к берегам Балтийского моря между нижним течением рек Варны и Рекницы. Между прочими укрепленными местами хижан упоминается Росток;

– черезпеняне, получившие свое название от реки Пены, хотя исторические данные указывают на то, что земли их, лежавшие в восточной окраине Мекленбург-Шверинского герцогства, соприкасались только с верхними течением реки Пены на самом незначительном пространстве;

– ратари в герцогстве Мекленбург-Стрелицком с городом Ретрой на южном берегу Долинского озера (Prillwitz, Tollenser See);

– долинчане по южному берегу реки Пены;

– укране и речане, они примыкали частью восточных границ к берегам Одры (Uckermark);

– гаволяне или стодоране по реке Гаволе (позд. Средняя марка (Mittelmark);

– спревяне, по реке Спреве простирались в западном направлении до реки Одры.

На южной границе народов, входивших в состав лютичского союза, жили полабские сербы. На восточных пределах примыкали к ним поморяне и ближайшие лехитские ветви.

Глава II

Борьба полабских славян с немцами от Карла Великого до смерти Оттона I

1. 772–973 годы

Многократные попытки франкских властителей в течение VII и VIII веков уничтожить самостоятельность саксонского народа остались безуспешными. Твердое намерение Карла Великого достигнуть цели, не осуществленной его предшественниками, сделалось роковым не только для последнего независимого народа Германии: оно повлияло решительным образом и на всю будущность славян. Славяне должны были содействовать разрушению самостоятельного быта саксонского народа, трудиться над объединением романо-германского мира и создать против себя силу, сломить которую уже не могла потом их многовековая ожесточенная борьба с немцами.

Саксонский народ, теснимый франкскими завоевателями с запада и юга, в своей борьбе за независимость не находил дружеской поддержки у своих северных и восточных соседей. На северных устьях Эльбы саксонское население подвигалось завоевательно к востоку и оттесняло бодричей от берегов Северного моря: пограничная вражда была между ними необходима. По среднему течению международной германо-славянской реки происходили такие же неприязненные столкновения. В редких случаях встречается союзное действие саксов и славян против франкского напора. Во время последней борьбы саксов за народную независимость при Карле Великом весь пограничный славянский мир был враждебно к ним расположен. Одна часть ревностно поддерживает завоевательные стремления франкского государя, другая же равнодушно смотрит на происходившую борьбу. Только на севере в Дании саксы находят для себя союзников.

Карл Великий за обеденным столом.

Средневековая миниатюра (фрагмент рукописи из собрания Британской королевской библиотеки)

В продолжение многолетней кровавой драмы, разыгрывающейся на саксонской земле при Карле Великом, роли союзников двух народов – франкского и саксонского – не меняются. На сторону завоевателя переходят бодричи, общие интересы связывают их неразрывно с Карлом Великим; враги франкского преобладания в Германии являются и их же врагами. Дания, поддерживая борьбу за саксонскую независимость, постоянно относится враждебно к бодричам, верным союзникам Карла Великого. Соседи-велеты, хотя не действуют открыто в пользу защищавшегося саксонского народа, смотрят ненавистными глазами на успехи франкского орудия. Что было причиною такой открытой ненависти велетов к соплеменникам-бодричам, определить трудно. Была ли это только племенная вражда, которая столько раз обнаруживалась, или же здесь действовали побуждения другого рода? Может быть, вражда вызвана была и завистью велетов к бодричам, которые из-за мелких собственных интересов жертвуют мыслью народного племенного союза против могущественной силы, образующейся в пределах всего юго-западного мира.

Из скудных известий франкских летописей видно только то, что бодричи с первой поры франкского напора на Саксонию являются союзниками Карла Великого[72], его верными друзьями, которых франкский монарх щедро осыпает ласками; но этот союз мелкого народа с могущественным обширным государством не мог быть равноправным союзом. Оттого и франкские летописцы именуют бодричей своими славянами, хотя нигде не упоминается о подчинении их Карлом Великим, хотя во времена его соблюдались дружественные отношения к бодричам[73]. Из тех же источников мы узнаем, что велеты пылали ненавистью к Франкской державе, что беспрестанно беспокоили своих соседей, подчиненных монархии Карла Великого или вошедших с ними в союзнические отношения[74].

С 772 года началась кровопролитная война с саксами. С каждым годом все далее проникали в глубину Саксонии мечи франкского завоевателя. Народный герой Видукинд оставляет свою истощенную землю, не рассчитывая на ее успешное сопротивление, и отправляется заискивать дружбу и просить о помощи не у ближайших соседей с востока, могущественных велетов, а у датского короля. Саксония подчинилась воле победителя, хотя только временно. Восточную границу, которою соприкасались по Средней Эльбе саксы со славянами, следовало теперь обеспечить от вторжений и устроить здесь пограничные отношения. И тогда в первый раз отряды Карла являются в 780 году на левом берегу Эльбы там, где в нее впадает река Ора, в недалеком расстоянии на север от Магдебурга. Там впервые славяне, жившие по правому берегу Эльбы, должны были испытать на себе всю грозу и силу франкского завоевателя, который принудил их не делать нападений на пограничную землю саксов. Но весьма сомнительно, чтобы славяне во время этого похода, предпринятого преимущественно для устройства дел на отдаленной восточной окраине[75], в значительном числе приняли христианство[76].

Когда не удались попытки Видукинда (782) уничтожить утверждающее господство франкского властителя, тогда племя саксов, за исключением только нордлюдов, должно было безусловно подчиниться новому порядку вещей, оставить народную веру. Видукинд принял христианство. Для саксов не было спасения: истощенная страна только местами, частными вспышками обнаруживала слабое стремление к племенной независимости. С тех пор стала угрожать опасность полабским славянам. Покоренная земля саксов, подчинившаяся общему гражданскому и военному устройству Франкской державы, открывала свободный и безопасный путь к славянам, примыкающим к ее северо-восточным границам.

С тех пор внешнее положение славян переменилось к худшему. Племенная вражда не прекращалась, разрозненность существовала по-прежнему, нигде не обнаруживалось стремление создать политическое целое, сомкнуться и представить дружный отпор соседним врагам. Между тем ближайшие соседи их, саксы, входят в состав большого государства, умножают его военный силы и делаются орудием для сооружения громадной германо-романской державы.

Карл Великий принимает сдачу Видукинда в плен франкам в 785 г. (с картины А. Шеффера, 1858 г.)

Такая перемена вещей отозвалась гибельными последствиями для славян.

Велеты должны были первыми испытать на себе силу объединявшегося под рукою Карла великого юго-западного мира. Против них поднимается гроза разноязычных племен. Велеты славились мужеством и многочисленностью своих воинов[77]. Карл Великий ведет против них не только франкское ополчение, но и отряды других послушных его воле народов.

Какие причины вызвали это первое франкское нашествие на западных славян? Об апостольских намерениях Карла Великого не упоминается в летописи; впрочем, тогда еще не прикрывались завоевательные стремления этим предлогом: распространять свет христианский. Едва ли также можно поверить летописцу, если он полагает, будто поход был предпринят в отмщение за соседей, беспокоимых беспрестанными набегами велетов[78]. Поход состоялся в 789 году. На деятельную поддержку саксонского ополчения нельзя было рассчитывать[79]. Оттого собирает Карл силы свои с разных сторон. К его войску, франкскому, примкнули фризы[80]. С ним действуют заодно и славяне – сербы лужицкие[81]. Тут и бодричи, которых ведет против велетов их князь Вицан[82]. Карл, переправившись через Эльбу, предал неприятельскую страну опустошению. Князь велетов устрашился, не выступил в поле против него, но заперся в своей столице[83]. Видя дружное действие с разных сторон вторгнувшихся союзников, Драговит, князь велетов, решился войти в переговоры с Карлом, когда тот, проникая все далее и далее до реки Пены[84], явился под стенами его города. Он подчинился, его примеру последовали и другие младшие и менее значительные князья, которые вместе с их землями входили в состав велетского союза, и знать велетов не противоречила, не имея надежды на успешное сопротивление. Карл взял заложников, взял и присягу в подчиненности. Народ испытал в первый раз всю грозу франкской войны. Если верить известиям двух летописцев, что Драговит сделался вассалом Карла Великого, что, впрочем, подлежит некоторому сомнению, то вассальные отношения его не были продолжительны[85]. Велеты вскоре, когда представился случай, заявили свою народную самостоятельность и впоследствии, еще при Карле Великом, не раз доказывали на деле, что не считают себя его подданными и вассалами. Несколько лет спустя, в 792 г., после погрома, нанесенного им франкским монархом, велеты действуют заодно с саксами, восставшими против религиозных нововведений: заодно с саксами уничтожают начатки христианского учения, разрушают церкви и истребляют христианское духовенство[86]. Но каково бы ни было отношение велетов к Карлу Великому, утвердившееся со времени первого его похода, этот успешный натиск послужил основанием для последующих высокомерных притязаний со стороны западного властителя, воле которого преклонялась Юго-Западная Европа и славе которого льстил придворный жизнеописатель, провозглашавший, будто и восточные народы от берегов Рейна до Вислы платили дань Великому Карлу[87]. Саксонский народ, подчинившийся франкскому господству, не раз пытался свергнуть ненавистное иго. Но все эти попытки оказывались безуспешными; только одна часть саксов, живших при устьях Эльбы на правом ее берегу, успела сохранить свою независимость. Сами пользуясь самостоятельностью, они пытались поднять дух свободы и между подчиненными франкам соплеменниками[88]. Между саксами вспыхнуло восстание. Карл усмирил его легко в странах завоеванных, к нордлюдам же, жившим в Трансалбингии, он боялся сам идти войной: в этом случае помощниками его оказались славянские бодричи. Подвинувшись к Бардовику, Карл Великий стал дожидаться союзника, бодричского князя Видана, которого пригласил к себе на свидание. Но северные саксы, считая бодричского князя ближайшим и опаснейшим врагом своим, убили его в то время, когда он переправлялся через Эльбу на свидание с Карлом[89]. Такое явное сопротивление, такая обида, нанесенная Карлу в лице его союзника, возбудили в нем еще большую ненависть к вероломному народу. Часть саксов, жившая по левому берегу Эльбы в северо-западной стране Германии, должна была поплатиться опустошением за поступок своих собратьев[90].

Северные саксы готовились к новому возмущению. Карл послал к ним своих легатов, но саксы умертвили некоторых из них, других же захватили в плен, некоторым только удалось бежать, вероятно к бодричам. Они не пощадили даже франкского посланника, который отправлялся к датскому королю. Вблизи не было франкского войска, но были франкские союзники – бодричи. Три года назад саксы убили бодричского князя, теперь же напали на самих бодричей. Князь славянский встретил их на Святом Поле и нанес им вместе с франкским легатом Эбурисом решительный удар[91]. По словам Эбуриса, в кровопролитной битве пало четыре тысячи северных саксов. Король умел оценить заслуги своих союзников: он воздал им в лице их князя полную честь его за блестящий подвиг[92].

Северные саксы на время должны были смириться. Но пламя возмущения не потухало, и оно стало обнаруживаться мелкими вспышками. Карл взял у них заложников в 799 году как ручательство прочного мира, но и эта мера оставалась без ожидаемых последствий[93]. Он прибегнул к другой, более решительной мере, посредством которой уже прежде сломил силу южных саксов: он решился уничтожить последнее убежище саксонской политической свободы.

В 32 г. кровопролитной борьбы с саксами явился с сильным войском в саксонской земле не король франкский, но император Юго-Западной Европы. Перед блеском римского венца должен был исчезнуть последний луч независимости саксонского народа. Император расположился лагерем на левом берегу Эльбы, на границах возмутившейся страны. Тут явились к нему и славянские князья, между прочими – бодричский князь Дражко, снискивать себе подарками милость венчанного государя[94].

Карл пришел с войском, он имел намерение опустошить страну, которая причиняла ему столько беспокойства, насильственно вывести народонаселение – мужей, жен и детей – и переселить их в другие части своего государства. Воля франкского властителя была исполнена. Многочисленные толпы из областей Нижней Эльбы по левой ее стороне должны были оставить свою родину, та же участь постигла и жителей в стране северных саксов, полосе, которая соприкасалась с пределами бодричей[95]. Опустелую землю, составлявшую некогда достояние славян полабских, Карл отдал во владение бодричскому князю, своему верному союзнику[96]. Вся западная окраина Голштинии, омываемая водами Северного моря, окраина, из которой бодричи были вытеснены саксами, возвращена вновь славянскому народу. Во второй раз бодричи овладели устьями Эльбы и открыли себе свободный доступ к Северному морю.

Карл Великий принимает капитуляцию саксов (иллюстрация из книги Э.М. Таппан «История мира в рассказах, стихах и рисунках», 1914 г.)

Уничтожив последний приют, убежище саксонской независимости, Карл в то же время еще более тесными узами привязал к себе славянского князя, который со своими бодричами оказывал Карлу в дальнейших его завоеваниях самую ревностную поддержку и вместе с франкскими войсками водил свои отряды против соплеменных чехов[97].

С упадком саксонской политической самостоятельности исчез и последний враг в Германии. Объединенный мир Юго-Западной Европы мог наслаждаться внутренней тишиной. Но на окраинах монархии явился внешний враг, поднималась буря, которая разразилась и над славянскими народами и новыми смутами омрачила последние годы царствования Карла Великого. Этот внешний враг были датчане; от них пострадали прежде всего бодричи, ближайшие соседи, которые, будучи вовлечены в ход внешней франкской политики, должны были разделять и ее последствия.

Против франкской монархии и ее союзников – бодричей вооружаются многочисленные враги. Самостоятельность Саксонии была сломлена уже, но беглые сыны ее с давнего времени, начиная с Видукинда, встречали гостеприимный прием у датчан. Число беглых умножилось вследствие последнего насильственного переселения северных саксов. Уже тогда Готфрид (Гудфрид. – Ред.), датский король, стоял на южной границе своей страны в Шлезвиге, готовясь вступить в бой с Карлом, но план его не состоялся[98]. Только в 808 году, вероятно, найдя себе надежных союзников, начал он неприязненные действия, с ним соединились велеты, ему подали помощь глиняне и смольняне. Война длилась несколько лет кряду[99].

Готфрид оправдывал себя тем, что бодричи первые подали повод к наступательному действию[100]. Не была ли война вызвана столкновением торговых интересов датчан и бодричей на водах Северного моря, с тех пор как бодричи начали господствовать на устьях Эльбы?

Готфрид, прибыв с флотом к бодричским берегам, ступил с войсками на бодричскую землю, разрушил несколько укрепленных мест, хотя бодричи и храбро защищали свою страну и много причинили вреда неприятелю, но не могли устоять против соединенных врагов – датчан, велетов, смольнян и глинян. Князь Дражко, не полагаясь на верность своих подчиненных, бежал, другой князь, Годолюб, лишен был жизни датским королем[101]. На возвратном пути Готфрид разрушил город Рарог[102] – торговое место, лежавшее на берегу моря, и вывел отсюда всех датских купцов, несмотря на то что сношения с названным городом доставляли ему большие выгоды. Бодричи, не дождавшись благовременной помощи со стороны Карла, были обложены данью. Две части бодричской земли должны были платить дань датскому королю. И от велетов пострадала она жестоко. Велеты унесли с собой военную добычу[103].

Карл, получив в Ахене известие о датском набеге, послал сына своего Карла, чтобы удержать датского короля от вторжения в Саксонию. Карл не решился преследовать Готфрида, но, переправившись через Эльбу, думал наказать ближайших по дороге к велетам смольнян и глинян. Он стал опустошать их землю, однако, потерпев поражение, должен был вернуться без всякого успеха[104].

Торжество датчан не прекратило военных действий. Хотя Готфрид предлагал Карлу устроить дела мирным образом, но переговоры остались без последствий. Только бодричский князь Дражко, возвратившийся тем временем в свою землю, обязался дать в заложники датскому королю сына своего, в отношении же к датским союзникам ему дана была полная воля, и в том же году Дражко не замедлил с помощью саксов отомстить соседям своим – велетам за их прошлогодний набег. Опустошив их землю огнем и мечом, он взял с собою богатую военную добычу. Дошла очередь и до смольнян, и они должны были поплатиться за то, что отложились от бодричей и содействовали датскому завоевателю[105]. Соединенные силы бодричей и саксов подступили к их главному укрепленному городу, разрушили его до основания[106]. Смольняне были принуждены опять присоединиться к бодричскому союзу. Хотя этими последними действиями обеспечивалась восточная граница, хотя два укрепления, воздвигнутые на левом берегу Эльбы[107], сдерживали необузданных велетов, все-таки Франкская империя не могла наслаждаться полным миром. Норманны, отчасти датчане, с некоторого времени тревожили ее берега. Надменный король датский Готфрид, не довольствуясь тем, что обложил и бодричскую землю данью, посягал на прибрежные страны Германии, замышлял даже завоевать всю Германию[108]. Север и восток Германии хотя слабо, но были защищены бодричами от вторжений датчан, прибрежная же страна устьев Эльбы представляла норманнским мореплавателям свободный доступ: с приливом Северного моря они могли на лодках по Эльбе легко проникать во внутреннюю Саксонию. Ввиду такой опасности Карл решился у устьев Эльбы воздвигнуть укрепленное место в стране, которая, по собственному его распоряжению, перешла несколько лет тому назад во владение бодричей. Таким пунктом избрали Эзесфельд (ныне Itzehoe) на реке Сторе, вблизи устья Эльбы, где немедленно поселены были военные колонисты, набранные из разных стран Галлии и Германии[109].

Считающееся германским погребение эпохи энеолита в Итцехоэ (земля Шлезвиг-Гольштейн, Германия)

Готфрид, король датский, флот которого стал опустошать берега Фрисландии, грозил даже подступить с большими силами к Ахену. Со стороны велетов угрожало также нападение. Это заставило Карла принять решительные меры. Он, собрав ополчение в Фердене, готовился противостоять подымавшейся грозе; но она не разразилась. В Фердене Карл получил разные известия; самое важное, что датский флот отступили от берегов Фрисландии и что король Готфрид убит одним из своих дружинников. В то же самое время извещали его, что велеты овладели крепостью на реке Эльбе Hohbuoki, в которой под начальством императорского легата находилась военная колония восточных саксов[110]. Так как главная опасность миновала, Карл занялся внутренними делами. В Фердене имел собрание чинов, здесь устроили дела бодричей, князь которых Дражко в том же 810 году был коварно убит людьми Готфрида в торговом городе Рароге[111]. Император назначил им нового князя[112].

Домашние неурядицы, возникшие в Дании, где племянники убитого короля взяли в руки свои кормило правления, приостановили датские завоевательные стремления[113]. Мир, заключенный с датским королем[114], позволил Карлу обратить свое внимание на славян, которые, по-видимому, и в последнем датском походе действовали заодно с ними. В последующие годы (811 и 812) войска расправлялись с глинянами, бытенцами и велетами. Восстанавливая крепость, которую год тому назад разрушили велеты, Карл отомстил им страшным опустошением за их нападения. Велеты дали заложников и обещали не тревожить набегами границ Франкского государства[115]. Велеты были первым славянским народом, против которого Карл Великий шел войной; походами против них и кончились славянские походы франкского монарха.

Разберем значение представленных событий. Деяния Карла Великого составляют эпоху в судьбах западноевропейского общество, они не менее важны и по отношению к славянскому миру. Громадные личности на историческом поприще не умирают вместе с тленным телом, их переживают завещанные ими потомству идеи. Они указывают направления, означают цели, к которым стремятся сознательно или бессознательно их наследники. Несколько веков прошло с тех пор, как славяне успели утвердиться в Средней Европе, когда примкнули к реке Эльбе и поселились по всему ее протяжению.

Мирному развитию политических и общественных начал не мешали продолжительные войны. Если временами раздавался военный гул, то пограничная или племенная вражда скоро умолкала. Но с началом IX столетия положение дел переменилось. В Риме произошло событие, чреватое обильными последствиями и для славянского мира. Воскресла мысль Древнего Рима – господствовать над вселенной, и мысль эта, раз зародившаяся в уме Карла Великого, более или менее осуществляемая наследниками, легла тяжелыми бременем на соседние негерманские народы и не переставала их давить в течение продолжительного средневекового периода.

Идея объединения однородных или близких к себе частей не могла, конечно, зарождать гибельных для соседей последствий, но идея включения в состав инородных элементов должна была вести к их подчинению. Когда земля саксов вошла в состав объединенной Юго-Западной Европы, мир славянский вдруг очутился ввиду неодолимого врага, идеи, покрытой призрачным блеском Древнего Рима. Мнимый наследник древних императоров, стоял Карл Великий на берегах Эльбы и с гордостью повелителя смотрел на младшую братию славянскую, которая по отношению к цивилизации стояла, несомненно, ниже народов Юго-Западной Европы, но, с другой стороны, известно, что цивилизация этих романо-германских народов была по большей части наследием классического мира.

Фрагмент диорамы битвы при Ленцене, иллюстрирующей картину осады славянского города, которая описана Видукиндом Корвейским. Создана в 1941 г. с использованием нескольких тысяч оловянных фигурок (музей крепости Ленцен)

По пути, предначертанному Карлом Великим, шли другие германо-римские венценосцы. И всегда Рим или Германия должны были быть пунктом тяготения, к которому, как к центру, должны были ближе и ближе притягиваться славяне. Если успехи Карла Великого были далеко не такими, какими их изображает придворный жизнеописатель Эйнгард, если следует считать преувеличенным его известие, будто все народы между Рейном и Вислой платили дань франкскому государю[116], то тем не менее представленный выше ход событий показывает, что политическая самостоятельность славян полабских подверглась известным ограничениям. Нечего и говорить, что дань была только случайною и временною. Известного рода зависимость славян от франкской монархии стала, по-видимому, обнаруживаться преимущественно в отношениях бодричей к Карлу Великому. Избранные орудием франкской политики, бодричи пользовались сначала расположением франкского императора, но потом роль союзников перешла в роль вассалов.

Приобретение, впрочем, только временное, страны северных залабских саксов послужило основанием такому подчиненному отношению бодричей. Господство их на Нижней Эльбе не было продолжительно. Оно подверглось ограничению с тех пор, как бодричи, потерпев поражение от датчан, не были в состоянии отклонить опасность, угрожавшую внутренней Саксонии, к которой по Эльбе открыт был прямой доступ. Воздвигнутая в 810 году крепость Эзесфельд (Itzehoe, первоначально Эзесфельдт) оттеснила их опять от берегов Северного моря и сделалась первым пунктом, с которого началось немецкое давление.

За военной колонией последовали и другие мирные поселения. Кажется, что еще при Карле Великом, вскоре после примирения с Данией в 811 году, саксам, насильственно выселенным, позволено было возвратиться на родину[117]. За неимением полных сведений следует руководствоваться более или менее вероятными соображениями. Нам не кажется основательным предположение, господствующее в литературе разбираемого нами предмета, будто немецкое население вдруг оттеснило при Карле Великом славян от берегов Северного моря так, что император счел необходимым устроить укрепленную линию, разделявшую два соседних народа, и что для бодричей осталась только незначительная восточная полоса в Голштинии, примыкающая к берегам Балтийского моря.

Известие, что Карл Великий провел военную оборонительную линию от устья реки Дельвенды (Стекеницы) до Кильского залива, проистекает из источника не современного, а относящегося к XI столетию. Адам Бременский ссылается на источники, нам не известные, и в выражениях довольно неопределенных: «Invenimus quoque limitem Saxoniae a Karolo et caeteris imperatoribus»[118]. Видукинд первый объяснил топографически названия местностей, относящихся к вышеупомянутой пограничной линии, и первый внес в литературу сомнительное известие, дав ему вид положительности[119]. Видукинду казалось даже возможным определить время. Пограничная линия эта, уверяет он, проведена никак не позже 811 года, после примирения с Данией. Его мнение приняли Гизебрехт[120], Гильфердинг[121] и пр. Сомнительность известия, записанного у Адама Бременского, увеличивается еще более важными соображениями другого рода. Гизебрехт, согласившись принять оборонительную линию в Голштинии за факт неоспоримый, делает последовательный вывод и вводит туда франкских графов и маркграфов, которые должны были охранять границу от нападения неприятелей. Но укрепленная линия, проведенная с юга в северном направлении, не может защищать от вторжения врага с севера: ее единственное назначение – защищать от вторжения с востока или запада. Следовательно, оборонительная линия была сооружена с тем, чтобы задерживать нападения ближайших соседей с востока, то есть бодричей. Но спрашивается теперь, имел ли Карл Великий какой-нибудь повод обеспечивать военной линией страну, называемую Нордалбингией, если в продолжение всего его царствования не встречается ни одного сведения о каких-либо вторжениях бодричей. Уже с самого начала, как выше замечено, бодричи являются верными союзниками Карла Великого. Бодричский князь Дражко считается вассалом франкского монарха, идет войною с франкским ополчением на велетов, ведет войну в видах Карла Великого и именно с северными саксами, снискивает себе милость императора до такой степени, что получает от него страну Нордалбингию. Даже в последние годы царствования Карла Великого, когда Дражко уже не стало, когда назначен от имени Карла другой князь, Славомир, то и тогда в летописях не упоминается о том, чтобы бодричи изменили постоянной дружбе, с которой относились к франкскому императору. И следующий император Людовик Благочестивый из уважения к заслугам Дражко[122] чтит дарами сына его.

Приведенные соображения заставляют не только сомневаться в достоверности известия, переданного Адамом Бременским, но и отвергнуть его как невероятное. Оборонительная линия, можно предполагать, была проведена тогда, когда события вызвали ее необходимость. При Карле Великом, как показывает ход происшествий, никакой потребности в ней не ощущалось.

Возвращаясь к вопросу, какие завоевания между славянами сделаны немецким элементом во времена Карла Великого, мы думаем, что франкский император сделал роковой шаг, перешагнув Эльбу, рубеж славян, отделявший их от немецкого мира. Здесь первой опорой немцев сделалось укрепленное место Эзесфельд, за ним последовало медленное давление со стороны переселявшихся саксов, которые, заняв устье Эльбы, могли свободно распространяться в восточном направлении, ничем не стесняемые, так как не существовало естественных границ. Но была и другая крепость, построенная на правом берегу Эльбы, Hohbuoki, которая назначалась для отражения набегов смольнян, или, правильнее сказать, для завоевания их земли. Велеты же не подверглись опасности, они по крайней мере еще некоторое время сумели сохранить большую независимость, чем их западные соседи – бодричи.

Вот деяния первого представителя идеи обладания средневековым европейским миром. Цель указана, и путь проложен[123].

2. 814–843 годы

Объединенной монархии Карла Великого, раздвинувшей так далеко свои пределы в непродолжительное время, предстояла важная задача: сохранить и обеспечить приобретенное. Наследнику первого императора оставалось примирять разнородные составные части и содействовать образованию стройного, прочного целого. Но благочестивому государю эта задача была не по силам. Внешние дела мешали внутренней работе. Норманнский враг начинал беспокоить франкскую монархию еще при Карле Великом, который предчувствовал опасность, угрожавшую государству от северных насильников. Людовик старался отклонить грозу, но не был в состоянии противиться стремительному потоку событий, с которыми сцепляются отчасти и судьбы полабского, славянского мира. Мы коснемся слегка перемен, происшедших в Дании.

По смерти племянника Готфрида, с которым Карл заключил мир, в Дании наступило бурное время. Сыновья только что названного Готфрида, лишенные права на престол, стали предъявлять на него свои притязания. Гаральд, потомок некогда царствовавшего короля, был их соперником. Враждующие стороны должны были прибегнуть к оружию. Гаральд, потерпев в сражении неудачу, оставил родину и решился искать чужестранной помощи. Помощь могущественного и влиятельного двора франкского могла дать ему перевес над соперником. Он явился к Людовику в первый год его правления. Император принял его благосклонно[124]. Людовику представился случай привести Данию в зависимость от своей монархии или, по крайней мере, приобрести в лице Гаральда благодарного и верного союзника. Он и решился воспользоваться случаем, чтобы между самими же норманнами приобрести себе союзников. Гаральду была обещана помощь, император выжидал только удобного времени.

В 815 году назначен поход в Данию, чтобы возвести Гаральда на престол. Саксам и бодричам велено быть в готовности. Все графы саксонские с их местными отрядами и все силы бодричей двинулись на Данию[125] и, переправившись через реку Эйдору, дошли до берегов океана. Но и сыновья Готфрида не замедлили собраться с силами. Ввиду численного превосходства неприятелей саксы и бодричи не решались начинать дела. Опустошив страну и забрав заложников, они возвратились, и с ними и Гаральд, обманутый в своих надеждах; но он не унывал на чужбине, а франкский двор не переставал поддерживать его намерения добиться датского престола. Сыновья Готфрида искали мира с императором, но так как их лицемерие во время начавшихся переговоров не внушало доверия, то отношения остались в прежнем виде, и франкский двор отказался от мысли поддерживать Гаральда[126].

Датские короли, сыновья Готфрида, беспокоимые притязаниями Гаральда, желая обеспечить свою страну от нового вторжения, обратились с предложением союза, вероятно, к тем соседям, которые составляли рядом с саксами главную военную силу франков в последнем против них походе, – к бодричам. Они успели склонить их к нарушению той верности, которую бодричи так постоянно соблюдали относительно франкского государя. Император, видя сближение датчан с бодричами, назначил в бодричскую землю нового князя, Чердага, Дражкова сына, и Славомиру повелено было разделять с ним княжескую власть и достоинство. Новый князь, вероятно, внушал более доверия. Славомир счел свои вассальные отношения к императору нарушенными и открыто начал неприязненные действия. Датчане были готовы ему помогать. Удар был направлен против главной залабской крепости, первой опоры франко-саксонского господства в Нордалбингии, против Эзесфельда (Itzehoe). Туда подступили датчане, приплыв со своими войсками по Эльбе, туда явились и их сухопутные силы, направленные с южной границы. Союзные действия бодричей и датчан, встретив, по словам франкского летописца, мужественное сопротивление со стороны сторожевого отряда в Эзесфельде, не увенчались успехом. Крепость не сдавалась, только страна по реке Сторе подверглась опустошению. Союзники отступили[127].

Так рассказывает придворный анналист, не говоря ни слова о последствиях отложения. Но последующие события проливают на них некоторый свет. Славомир по-прежнему господствовал в бодричской земле единодержавно без соправителя. Чедраг не являлся. Только года через два решился император наказать вероломного князя. Войско саксов и восточных франков переправилось через Эльбу. Славомир, оставленный без помощи датчанами, которые в том же году примирились с Гаральдом, не сопротивлялся. Императорские легаты и пограничные саксонские графы привели Славомира ко двору Людовика[128]. Вместе с ним должна была явиться и бодричская знать, которая стала обвинять его в разных преступлениях; князь не успел оправдаться вполне. Он был лишен своей власти, сослан в ссылку[129]. Его место занял у бодричей Чедраг, Дражков сын, в 819 году. Но и новый князь, как скоро оказалось на деле, не оправдал доверия императора. И Чедраг стал замышлять об отложении, вошел в тайные сношения с датскими королями. Его должен был опять заменить Славомир, который, возвращенный из ссылки, сумел снискать себе доверие Людовика.

Людовик Благочестивый. Миниатюра 1170-х гг.

На пути в свою родину он неожиданно заболел в Саксонии и умер, приняв крещение на смертном одре в 821 году. Чедраг стал пользоваться независимым положением[130].

Вообще в продолжение всего царствования благочестивого императора, лишенного военного духа отца, миру славянскому не угрожала большая опасность. Внутренние смятения под конец жизни Людовика, распри с сыновьями поглощали все его внимание и устраняли его от завоевательных стремлений. Наступательное действие прекратилось.

Но нравственная сила, блеск франкского двора и воспоминания о громких деяниях Карла Великого оказывали свое пагубное влияние на мир славянский. Там вокруг императора стал образовываться центр, послуживший пунктом общественного тяготения, а сила влечения к нему захватила в свой круг и второстепенные звезды, которые поневоле вошли в несвойственное им движение. Поневоле[131] являются на сейм во Франкфурте (822) славянские послы, там бодричи, лютичи, сербы лужицкие, чехи, и мороване, и южные бодричи[132] приносят подарки императору от своих князей.

Но какая была неволя враждовать велетам с восточными бодричами (перед 823 годом)[133], какая была неволя представлять внутренние свои споры на суд императора?[134]

Князь велетов Люба был верховным князем по старшинству лет. Ему принадлежала великокняжеская власть по отношению к младшим своим братьям, удельным князьям. Он пал в сражении во время похода против восточных бодричей. Народ велетов поставил себе великим князем старшего его сына Милогоста, но тот не оправдал их доверия. Его обвиняли в нерадении относительно управления страною[135], и он должен был по воле народной отказаться от своей власти в пользу младшего брата, Челодрага. Оба князя явились перед Людовиком во Франкфурт в 823 году и представили на суд его свой спор. Император, убедившись, что народная воля склоняется более в пользу младшего брата, решил, согласно воле большинства, быть Челодрагу великим князем, обоих же братьев примирил, оделил их подарками и приобрел себе их дружбу.

Но и бодричи оказались не лучше велетов, представлявших домашние дела на суд императора. Правда, бодричские князья с некоторого времени стали чувствовать себя все более и более независимыми по отношению к франкскому двору, который сделал неудачный выбор как в лице Славомира, так и Челодрага; бодричские князья заметно стараются выпутаться из сетей франкской политики, являются преданными слугами при императорском дворе, на родине же решительно уклоняются от обязанностей покорных и преданных вассалов. Славомир только угрожал не являться при императорском дворе, Челодраг же действительно в продолжение нескольких лет не обнаруживал своих вассальных отношений, но наконец принужден был уверить присланных легатов, что в скором времени исполнит долг вассала. И в самом деле, зимою в том же году, когда император решал споры велетских князей, представился Людовику непокорный Челодраг. Они не были в состоянии оправдаться вполне, но Людовик, приняв во внимание заслуги его отца, отпустил его безнаказанно и сверх того почтил его дарами[136]. Но то, что Челодраг делал только по принуждению, делала добровольно бодричская знать. И это опять-таки повело к подчиненным отношениям: бодричи добровольно отдаются иноземному влиянию. Бодричская знать, недовольная своими князем, возводит на него обвинения и отправляется за решением дела к императору. Челодрагу велено явиться для оправдания: он не ослушался. В октябре 826 года, когда император собрались в Ингельгейме государственный сейм, к нему отправился бодричский князь и его обвинители. Людовик на время задержал у себя Челодрага, отправив между теми послов в бодричскую землю, чтобы разузнать общественное мнение относительно князя. Возвратившись, послы донесли императору, что хотя между народом существует разногласие, но знать бодричская соглашается принять опять своего князя; поэтому-то Людовик решил взять от них заложников и возвратить Челодрагу его княжескую власть[137].

Пластическая реконструкция мягких частей лица на черепе человека из славянского могильного поля Густевель (по И. Херманну с соавт.)

Таким образом, мир славянский и поневоле, и добровольно стал подвергаться известному подчинению. Нравственная сила императорского двора действовала зловредно на славян, на чувство их независимости, но славяне сами ограничивали свою самостоятельность, прибегая в делах внутренних к решениям императорского верховного судилища. Однако же идея народной независимости не гасла: были минуты, когда умолкала племенная вражда и утихали домашние распри. Чувство силы снова пробуждалось, воскресало воспоминание о минувшей свободе того времени, когда ни франкские, ни саксонские маркграфы не смели вмешиваться в славянские дела и проявлялось дружное стремление к освобождению родной земли от чужестранного влияния.

Для Юго-Западной Европы наступили тяжелые времена. Монархия великого собирателя земель романо-германских, не имевшая в себе прочного основания, распадалась. Внешние удары потрясали многосложное государство до основания, междоусобные распри в семействе Людовика подрывали внутреннюю связь разрозненных частей. Многоразличные учреждения Карла Великого не были в состоянии поддержать стройное развитие объединенной Юго-Западной Европы. Произошло брожение разнородных элементов, тянувших каждый в свою сторону. Монархия Карла Великого очутилась в хаотическом состоянии.

Не чужды были славянам известия о событиях, которыми сопровождалось преобразование юго-западного общества, и они были тоже вовлечены в круг этого брожения элементов романо-германских. Собранные Карлом Великим части отталкивались взаимно, стремясь выйти на путь собственного независимого развития. Это момент зарождавшихся трех национальностей, и это движение громко отозвалось и в полабском мире. По всему протяжению Эльбы от верховьев до ее устьев обнаруживается сильное волнение. Уже в 838 году отложились бодричи и велеты, но они должны были вскоре смириться, впрочем только временно[138]. В следующем, 839 году по всей пограничной линии начинается какое-то оживленное движение. Сербы и велеты, вторгнувшись в пограничные саксонские марки, поджигают саксонские селения. Глиняне и бодричи объявляют себя независимыми. Император Людовик отправил войска для усмирения славян[139]. Но с каким успехом исполнили императорские полководцы данное им поручение, мы не знаем, за недостатком относящихся к этому предмету источников. Затем мы вступаем в эпоху, события которой не описывает хотя пристрастный к императорскому двору, но все-таки добросовестный Эйнгард. Для нас с прекращением придворной летописи иссяк обильный источник сведений о происшествиях в славянском мире, и с тех пор мы на долгое время должны пользоваться лишь отрывочными известиями сухой монашеской летописи. Нить, соединяющая события, прерывается, внутренняя связь событий ускользает от пытливости нашего взора.

Мы можем предполагать, что поход в 839 году против славян не был из числа самых блистательных и успешных; на то намекают позднейшие события. Состязавшиеся братья сосредоточили все свои усилия, каждый для достижения своей цели в междоусобной войне. Занятые внутренними распрями, они не были в состояния зорко следить за делами на границах империи. Для славян миновала опасность, напротив, можно предполагать, что борющиеся стороны решатся даже призвать их на помощь. В летописях, впрочем, об этом не упоминается. Лотарь не колебался умножить силы свои помощью внешнего врага. Норманны были приглашены содействовать ему. Но он воспользовался и внутренним врагом, чтобы обессилить соперника своего, брата Людовика. В Саксонии был многочислен низший класс свободных и полусвободных [людей], которые, вероятно, подвергались сильным притеснениям со стороны крупных владельцев и саксонской знати. Лотарь, обещав возвратить им права, которыми их класс пользовался еще в дохристианское время, вызвал этим сильное общественное волнение. Толпы восставших против своих господ назвались Стеллингой (Stellinga); они восстановили свои прежние права, силой вытеснив значительную часть угнетавших их владельцев. Людовик боялся, чтобы норманны и славяне не соединились с восставшими саксами Стеллинги, не овладели страной и не истребили бы христианства. Но Людовику удалось отвратить эту грозу; он усмирил восстание. Хотя восстание саксов не причинило Людовику большой беды, но обстоятельство это позволяет нам предполагать, что славянам полабским не угрожала в то время опасность со стороны франкского завоевательного нашествия[140].

3. 384–919 годы

Верденский договор 843 года положил конец кровавой междоусобной распре. Братья примирились, разделивши между собою наследие великого своего деда. Из общего романо-германского союза выделились однородные немецкие части и составили самостоятельное немецкое государство[141]. Во главе его стоял король Людовик. Зловещая идея господства над вселенной перестала угрожать славянству на целое столетие. Императорская власть, простиравшаяся с тех пор на области, с которыми не соприкасались славянские земли, утратила свою завоевательную силу.

Двор императорский переселился в отдаленные страны, нравственное влияние императорского достоинства, обнаружившееся при Карле Великом и Людовике Благочестивом, прекратилось с тех пор, когда в немецких областях начал властвовать не император, а немецкий король. Но произошла ли, спрашивается, в самом деле существенная перемена в отношении к залабским славянам вследствие образования отдельных государств и перенесения императорской власти в области, к которым не примыкали залабские народы славян?

Идея римского порабощения вселенной, полагаем, не есть ни пустое слово, ни политическая теория без всякого значения. Отсутствие ее никак не исключало возможности проявления другой опасности, которая могла бы под каким бы то ни было названием угрожать равносильно независимому положению и самостоятельному развитие полабо-славянского мира. Но известно, что теоретически идеи не оставались никогда без влияния на ход исторических событий, и нам кажется, что в самом деле произошла значительная перемена во внешних судьбах славянского мира с той минуты, когда императорская идея лишилась своей жизненной силы и когда соседом славян явился не император, а король. В силу призвания императора господствовать над всем христианским миром предпринимались походы, чтобы подчинить и нехристианские области. В силу убеждения, что перед императорским венцом должны преклоняться все другие короны мира, завоевательные герои думали собирать в одно целое и те земли и области, которым чужды были главному ядру всей внутренней своей сущностью. Немецкие короли со времени Верденского договора до Оттона I могли предпринимать завоевательные походы против славян, но им недоставало той высшей побудительной силы, проистекавшей из убеждения, что они призваны к мнимой священной цели. Они могли предпринимать лишь пограничные набеги во имя превосходства грубой силы. Но последние Каролинги на немецком престоле, к счастью полабских славян, и этого не могли делать.

Заключение Верденского договора о разделе Франкской империи между сыновьями Карла Великого. С рисунка XIX в.

Перед нами открывается период, обнимающий собою почти целое столетие. Настает темная эпоха в судьбах германской державы, мрачная как по отношению к событиям, в ней происходившим, так и относительно сведений о переменах в истории пограничных с немцами славян по Лабе. Отрывочные летописи проливают скудный свет на отношение немцев к славянскому миру, кое-где только упоминается об «экспедициях», из которых можно заключить, что полабские славяне не только не выселились из своей земли, но оживленно ее защищали и даже распространяли. Напрасен были бы труд историка, если б он вздумал несвязные сведения соединять нитью плавного рассказа или в отдельных событиях доискиваться их причин и последствий. Только по общему течению исторических событий, касающихся судеб немецкой державы, можно кое-как судить, насколько волны движения переливались на ту сторону Эльбы, или в какой мере полабские славяне сумели воспользоваться слабостью, в которую впала немецкая земля. Как ни важен этот период в политической жизни славянского народа по Эльбе, мы о нем можем себе составить более или менее подходящее к истине мнение только путем догадок. В продолжение почти целого столетия происходило, как покажут последствия, сильное волнение между славянами, но для нас заметны только самые незначительные проявления его. Бодричи, которых мы привыкли видеть при Карле Великом всегда на франкской стороне, орудиями франкской императорской политики, теперь настороже, пробуждая к политической деятельности своих собратьев. На Средней Эльбе заметно то же волнение, но мы не в состоянии определить, до каких размеров оно дошло. Замечательнее же всего то обстоятельство, что со времени последнего движения, происходившего в 839 году, почти в продолжение целого столетия не упоминается ни слова о велетах, которые так гордо держали знамя свободы славян.

Миниатюра из средневековой хроники с текстом Верденского договора

Людовик Немецкий не отказывался от посягательств на славянскую независимость; быть может, его беспокоила возраставшая с 839 года сила бодричей[142]. В 844 году они решился идти войною против северных своих соседей и напал на них, как можно предполагать, свежими силами. Удар, нанесенный бодричам, был сильный и потрясающий, и вследствие его они лишились и известной степени независимости. Успех Людовика, вероятно, поощрил его к захвату части их родной земли. Людовик, извещает один летописец, усмирил бодричей, замышлявших об отложении; в битве пал князь их Гостомысл, король же, завоевав страну и подчинив себе народ, разделили его между князьями[143]. Другой же анналист сообщает, что король подчинил себе всех князей бодричской земли. Одни из них подчинились добровольно, другие же принуждены были к этому силою оружия[144]. Это – первое поражение, которое потерпели верные союзники Карла Великого, это – первое серьезное дело, которое происходило между бодричами и их старыми покровителями. Мы имеем полное основание предполагать, что такая решительная победа не осталась без важных последствий, и король немецкий не замедлил воспользоваться торжеством своего оружия. Бодричи лишились в сражении своего короля, так его называет летописец. Людовик стал самовластно распоряжаться бодричскими землями, ставя в них преданных себе князей. Кажется, что немецкий король уничтожил великокняжескую власть, раздробил страну и привел в вассальную зависимость отдельных князей. Такое решительное поражение бодричей позволило вероятно победоносному Людовику соорудить пограничную линию, приписываемую Адамом Бременским Карлу Великому и в предотвращение будущих возмущений учредить маркграфские уряды и образовать маркграфские области (марки), причем, конечно, не обращалось внимания на то, чтобы разграничивавшая линия совпадала с пределами соприкасающихся народностей.

Но бодричи не отчаивались. Едва отступили победоносные королевские войска, как они снова стали заявлять свою независимость[145]. Вскоре представился бодричам случай отомстить саксам свое поражение.

Датчане, или, правильнее, норманны, сделались со времени Людовика Благочестивого настоящим бичом для всех частей, составлявших монархию Карла Великого. Набеги их усилились, когда они успели утвердиться на материке Юго-Западной Европы, а именно по берегам Фрисландии. Лотар, призвавший морских удальцов на помощь во время междоусобной распри с братьями, дал во владение двум братьям-викингам Гаральду и Рориху[146] области, принадлежавшие франкскому государству[147]. На берегах Фрисландии, на островах у устьев Шельды или на полуостровах у северных устьев Рейна гнездились с тех пор норманнские удальцы и оттуда беспокоили прибрежные страны Атлантического океана[148].

Норманнский корабль приплывает в Англию.

Средневековая миниатюра XI в.

К ним присоединились и другие викинги, которых власть простиралась на весь широкий океан, которых столичным городом был корабль, постоянным занятием – война, источником доходов – грабежи. Но немецкой земле приходилось страдать не от одних только викингов, поселившихся по берегам Фрисландии (в Нидерландах), и датские короли, действуя с ними сообща или же сами по себе, не оставляли ее в покое. Еще при Людовике Благочестивом король датский Горих, сын Готфрида, предлагал императору уступить ему землю фризов и бодричей (839), но такое посягательство на страны Франкской державы было отвергнуто императором с негодованием[149]. Прошло немного времени, как тот же самый Горих вздумал силой оружия завоевать у Людовика Немецкого, быть может, то, чего добиться не мог путем добровольной уступки. В 845 году он вторгнулся в Саксонию по реке Эльбе на шестистах кораблях. По всей вероятности, бодричи воспользовались случаем, чтобы дружным с датчанами нападением добыть себе независимость[150].

Удар был направлен против Гамбурга, который лежал по пути морским плавателям. Небольшой в то время город, но знаменитый как местопребывание архиепископа св. Ансгария, апостола северных стран, подвергся полному разрушению. Что пощадили мечи норманнов и бодричей, то истребил пожар. Жертвой пламени сделались церковь и церковные здания, удивлявшие, по словами очевидца, духовного [лица], своей архитектурой и построенные старанием архиепископа[151]. Король Людовик все еще собирался с силами, но, наконец, поспел с войском навстречу датчанам, поразил их наголову, принудил возвратиться восвояси, но не оставил безнаказанными и бодричей[152], которые, хотя и заперлись в одном укрепленном городе, сопротивлялись, однако же, безуспешно. Саксонские войска заняли этот город. Летописец не назвал нам его имени[153].

Неудача, постигшая датчан на Эльбе, несмотря на успешные нападения, произведенные одновременно на Фландрию и на Париж по реке Сене, заставила короля датского примириться с Людовиком Немецким, который согласился на предложенный ему мир, и на долгое время немецкая держава была обеспечена от вторжений опасных северных врагов.

Курган викинга в Дании

Но полабские славяне не дали отдыха саксонским войскам, В следующем году, 846-м, Людовик должен был отправиться к ним с вооруженною силою. За Лабою не дремал бодричский народ[154]. Из отрывочных известий, встречаемых в летописях без точного определения, к какой отрасли славян относятся эти известия, можно только заключить, что на всем протяжении Эльбы обнаруживается могущественный напор на немецкие пределы[155].

«Славяне, по вероломному обычаю, восстают против Людовика» – такое известие вносит в свою летопись анналист под 853 годом[156]. «Славяне беспокоят короля Людовика частыми волнениями» – такое событие отмечает летопись под 855 годом[157]. Как ни скудны приведенные нами сведения из анналов, они все-таки показывают характер отмеченных событий. Король Людовик не предпринимает завоевательных походов по собственному почину, он отражает только набеги славян, имеющие целью немецкие пределы. И что в этих известиях отражается действительно происходившее по Эльбе наступательное действие, свидетельствуют о том последующие события и слова другого летописца. Это было в 858 году, когда король, так повествует фульдский анналист, возвратился во Франкфурт и когда совещался на государственном сейме о разных мерах для блага своей державы, тогда решил, между прочим, выслать три войска в разные страны своего государства: одно против моравских славян, другое под начальством сына своего Людовика против бодричей и глинян, третье же против сербов, чтобы, усмирив внешние волнения врагов, тем успешнее заняться внутренними делами[158].

Такое одновременное движение между славянами, которое простиралось по всей восточной пограничной линии немецкой державы и которое лишало немецкого короля возможности заниматься расстроенными внутри делами, едва ли не указывает на то, что это повсеместное движение не происходило случайно, а по обдуманному общему плану. Можно предполагать, что немецкий король очутился ввиду такой же опасности, какая угрожала немецким землям в 839 году со стороны подобного же славянского дружного действия. Были ли тогда отражены нападения славян, или, напротив, этот поход кончился безуспешно для немецкого оружия, по скудным заметками летописи трудно решить положительно, но так как летописец не замедлил бы упомянуть о громкой победе[159], то мы не ошибемся, если будем считать успешными славянские нападения, предпринимаемые в эпоху внутреннего разлада немецкой державы и разных несчастных для нее обстоятельств. Успехи полабских славян состояли, очевидно, в завоеваниях пограничных областей. Владея в продолжение многих столетий правым берегом Лабы, славяне переселяются мало-помалу и утверждают свое господство в полосе, примыкавшей к левому берегу Эльбы, так что они постепенными завоеваниями овладевают и средним течением ее. Летописи не дают возможности обозначить черту, до которой доходили славянские колонии в саксонских землях. Руководствуясь, однако ж, сохранившимися в продолжение многих столетий остатками в названиях местности, мы в состоянии приблизительно определить границу славянских завоеваний. Покамест мы ограничиваемся тем, что отмечаем факт, и именно тот, что со времени Людовика немецкие славяне переступают рубеж, разделявший их до сих пор от саксов, – реку Эльбу[160].

И нет сомнения, что славянскому оружию благоприятствовало счастье в период разладов в немецкой земле, происходивших во времена последних Каролингов. Людовик Немецкий, судя по отрывочным сведениям летописей, не унывал в борьбе с вторгавшимся неприятелем: его деятельность, его походы против славян, занимают одно из первых мест между известиями, вносимыми анналистами год за годом в современную летопись. Едва прошло несколько лет с той поры, как дружное действие славян по Эльбе заставило Людовика выслать три войска; новое движение в 862 году обнаруживается между бодричами. Должно быть, их князь Добомысл замышлял что-то опасное для немецкой страны, если Людовик принужден был призвать на помощь своего племянника Лотаря, владевшего Лотарингией, который не отказал содействовать, но слова не сдержал, так что Людовик вместе с одноименным сыном своим решился сам обуздать бодричей[161]. Фульдский анналист, находившийся в личных сношениях с королем, упоминая мельком о военном походе, спешит передать нам результат его, состоявший в том, что Добомысл был усмирен и подчинился Людовику, дав ему в числе других заложников и своего сына. Между тем более подробная хроника Гинкмара Реймского, писанная во Франции и не стесняемая уважением к Людовику, повествует более откровенно об исходе предпринятого похода. Король, по словам Гинкмара, потерпел от бодричей поражение, в котором пало несколько знатных вождей, и вообще поход этот не ознаменовался успехом, а если и был какой-нибудь успех, то он состоял только в том, что Людовик, возвратясь восвояси, привел с собою заложников как залог мира относительно выгодного[162].

Славянские боевые топоры. Из археологических раскопок в Германии (по И. Херманну с соавт.)

Но сомнительные успехи Людовика не были в состоянии отвратить новую грозу, которая вскоре поднялась со стороны бодричей в 867 году. Опасность угрожала большая. Людовик противостал ей соединенными силами саксов и тюрингов, но, не рассчитывая на войско, собранное на скорую руку, созвал общее поголовное ополчение своей державы, чтобы, смотря по надобности, всеми соединенными силами отразить набеги бодричей. О подробностях и последствиях борьбы той и другой из воюющих сторон в летописях не говорится[163]. Мы можем, однако же, полагать, что оружие Людовика Немецкого не только не имело никакого успеха в последнем, равно как и в предыдущем, походе, но что, напротив, славяне полабские успевали в своем завоевательном движении, что они мало-помалу оттесняли саксов от левого берега Эльбы. Такие успехи в наступательном действии полабских славян становятся в высшей степени вероятными, особенно если мы обратим внимание на события, происходившие в то время в славянских странах, прилегавших к юго-восточным пределам немецкой державы. В продолжение последних десяти лет своего царствования Людовик Немецкий и его сыновья почти беспрестанно воевали с соседними моравскими князьями, чтобы держать в даннической зависимости Моравское княжество, первоначально незначительное, но сделавшееся, особенно при Святополке (870–894), обширным и сильным славянским государством, пользовавшимся не только независимостью от немецких королей и императоров, но и внушавшим уважение тем же немецким государям[164]. Эта грозная славянская держава, возраставшая на юго-восточных пределах Немецкого королевства, отвлекла на долгое время внимание и силы немцев от полабских славян и дала завоевательному движению тех же славян более свободы. Тем и ограничивается влияние, какое могло произвести на полабских славян первое могущественное славянское государство, ибо, как известно, Великая Моравия Святополка, объединившая славян от Савы, Дуная и карпатских гор по верхнему течению Эльбы до реки Салы (сербы лужицкие), не успела включить в свой состав и полабских славян, велетов и бодричей.

Но как пользовались полабские славяне временем, в которое ослабел немецкий напор, об этом летописи не рассказывают. Они не упоминают о том, как славяне, нанося поражения немецкому орудию, оттесняли немцев от левого берега Эльбы, как они поселялись в саксонских странах, ими завоеванных, они отмечают лишь происшествия, для немцев благоприятные. Мы знаем только, и с этим известием прерывается на долгое время руководившая нас доселе нить летописных сведений, что Людовик Младший стал требовать в 877 году обычной дани от глинян, сусельцев и других лужицких сербов и что славяне эти, не рассчитывая на успешное сопротивление, подчинились, дав заложников и богатую дань[165]. Но полабские славяне не бездействовали, особенно когда представлялся случай нападать на немецкое государство соединенными силами вместе с норманнами. Норманнские викинги, утвердившиеся на берегах Фрисландии (в Нидерландах), подавали славянам пример, как следует наносить удары той державе, которая в период своей силы угрожала соседним племенам и которая даже в эпоху своего упадка не отказывалась от старых притязаний на всемирное владычество. Нидерландские викинги не ограничивались опустошением ближайших окрестностей: их воинственный, предприимчивый дух и их легкие ладьи заносили их далеко в глубь стран, составлявших монархию Карла Великого. Карлу Лысому и его наследникам приходилось нередко богатым выкупом приобретать себе покой от норманнских набегов, но и Лотарингия, вошедшая в состав немецкого государства, подвергалась одинаково незавидной участи. Норманнские викинги вторгались по рекам Рейну и Маасу в страну, богато населенную. Добычей их грабежа бывали Леодгум (Люттих) и Ахен. И приречные города Кельн, Бонн и Кобленц страдали от норманнского огня. Подобным образом появлялись норманны и на устьях Эльбы. В 880 году готовили они немецкому государству тяжелый удар: они напали на него с двух сторон. Гнездившиеся на прибрежных островах Нидерландов викинги, вторгнувшись по Шельде, распространяли опустошение по нижнему ее течению, и навстречу им поспешил Людовик Младший; другая же толпа направила свой набег на саксонские страны, прилегавшие к Северному морю. Тогда двинулись вместе с норманнами и бодричи. Но выступившее против соединенных сил норманнских и славянских саксонское войско потерпело решительную неудачу[166]. Победители забрали с собою множество добычи и пленников. Два епископа[167], двенадцать графов пали на поле сражения, между ними и герцог Саксонский Брун, который наследовал от отца Людольфа герцогскую власть, вновь восстановленную Людовиком Немецким. Неудача, постигшая саксонское войско, поощрила и южных полабских славян. Когда разнесся слух о поражении, нанесенном саксам норманнами, на немцев двинулись кроме гломачей сербы и чехи. Но их начинания не увенчались успехом[168].

Карл Толстый, король Восточно-Франкского королевства.

Витраж из церкви Св. Мартина в Вал-д’Осе (Франция)

Кратковременный период, в который Карл Толстый носил императорскую корону, когда воссоединилась в одно целое распавшаяся монархия Карла Великого, не приостановил движения между полабскими славянами: они не устрашились и римского венца и не прекращали своих мстительных набегов. Вероятно, бодричи предприняли нападение, о котором в летописях не встречается прямого известия, но что нападение было, это видно из того обстоятельства, что под 886 годом отмечена в Гильдесгеймской летописи смерть епископа Минденского Вульфериха, который был убит славянами вместе со многими другими, вероятно, вассалами церковных владений епископства[169].

Деятельный, воинственный Арнульф, избранный немецким королем, старался поддержать Восточно-Франкскую державу, клонившуюся к погибели и разложению. Против внешних врагов он направил главным образом свою деятельность. Норманны и славяне (неизвестно какие) думали с ним примириться в 889 году[170], но если между послами были и бодричские, то бодричи, вероятно, не могли вынудить от короля выгодных для себя условий, ибо в том же году Арнульф отправился войною против бодричского народа, созвав многочисленные военные силы. Очевидно, поход кончился решительной неудачей, если фульдские анналы не скрывают ее, говоря, что король, не имея большого успеха, распустил войско и отправился как можно скорее во Франкфурт[171]. Счастливее действовал Арнульф против норманнов, предпринявших новый опустошительный набег, от которого пострадала вся страна от устьев Шельды до стен самого Ахена, но это было и последнее в больших размерах предпринятое нашествие норманнских викингов. Арнульф, сломив их силу в 891 году в кровопролитном сражении при Левене, положил конец набегами на немецкое государство[172]. Дела итальянские, которые доставили Арнульфу императорскую корону в 896 году, направляли его воинственную деятельность в другую сторону, так что когда за год до римского похода 895 года явились в Зальце бодричские послы, то Арнульф, приняв от них подарки, согласился на требуемые ими условия примирения.

Святая Хросвита Гандергеймская

Со смертью Арнульфа в 899 году, умножились внутренние раздоры, а между тем внешние опасности не уменьшались. Место норманнов занял новый враг, который своими разорительными набегами наносил немецкой земле столь же тяжелые удары, как и морские удальцы Севера. На равнинах Дуная, занимаемых когда-то остатками павшего царства Аттилы, стали в исходе IX столетия расселяться мадьяры, кочевая орда, которая, не привыкши к оседлой жизни, жила главным образом грабежом. Наиболее страдали от венгров те земли, которые ближе лежали к странам, избранным ими для окончательного поселения. Такая участь постигла преимущественно юго-восточное маркграфство, всю Южную и Среднюю Германию. Древнейшие на немецкой почве монастыри были в продолжение IX столетия главным средоточием хронографической деятельности; но с пламенем пожаров, которые повсюду разносили венгры, исчезли и эти приюты летописной деятельности. В сохранившихся же летописях все внимание обращено на самого лютого врага, свирепствовавшего на немецкой земле, – на мадьяр. В Саксонии, которая могла бы в своих анналах сохранить нами известия о событиях, происходивших у соседних славянских народов, не успела еще развиться хронографическая деятельность, таким образом, в продолжение многих лет мир славянский покрыт совершенным мраком неизвестности, и мы напрасно будем перелистывать анналы, чтобы узнать о происходившем за Лабою или в прибрежных полабских полосах.

Внутренний разлад, бессилие королевской власти и внешние опасности приближали Восточно-Франкское государство к решительному упадку. Полабские славяне, по-видимому, не воспользовались случаем, чтобы в эту удобную минуту нанести своим соседям и врагам последний смертельный удар. Мы постараемся отыскать причины такого бездействия, или, правильнее говоря, безуспешности несомненно обнаружившегося действия.

С мадьярами появился враг грознее самого норманна. С начала X столетия, именно с той поры, когда венгры утолили жажду грабежа в Ломбардской долине (899) и за Альпы уже не ходили, не проходило ни одного года, чтобы они не делали нападения на немецкие страны.

Особенно с 906 года вторгались они год за годом в продолжение целого десятка лет в Баварию, Аламанию, опустошали Тюрингию, Саксонию, не пощадили Лотарингию; дошли до самого Бремена, производя повсюду неимоверное опустошение, не щадя ни пола, ни возраста, грабя имущества в селах и городах, в монастырях и епископствах[173]. В Германии некому было удержать врага. На престоле сидел король-дитя, последний потомок Карла Великого, и управлял, или, лучше сказать, не управлял, судьбами немецкой державы. Местные силы, особенно в Баварии, пострадавшей более других стран, не были в состоянии приостановить врага. Внутри развивалось беспрепятственно своеволие, личная свобода земледельца, поселянина гибла под гнетом необузданного произвола феодальных владельцев, право и закон, не защищаемые верховной властью, теряли свою покровительствующую силу. Племенная самостоятельность стала обнаруживаться в отдельных народах немецких, и немецкой державе угрожала опасность распасться на мелкие части в том виде, в каком они существовали до завоевания Арнульфингов. Герцогская власть, которую так последовательно уничтожал Карл Великий в видах объединения романо-германского мира, в которой сказывалась отдельность и самостоятельность разных отраслей германского племени, вновь мало-помалу приобретала свое прежнее значение при слабых потомках его. Герцоги являются опять во главе отдельных ветвей германского народа, приобретя власть, которая разве только по названию отличалась от королевской. Бавария, Лотарингия, Тюрингия составляли род независимых областей, управляемых герцогами. Франки и саксы в лице своих герцогов чувствовали себя тоже независимыми. Перед властью герцогов побледнела королевская корона, сущность которой состояла главным образом именно в этом внешнем признаке. Раздробление власти королевской, ослабление центральной силы не представляло условий для славянского мира столь удобных, как это может показаться с первого взгляда. Если среди общего расстройства приходилось каждой стране защищаться отдельно от нападений мадьяр, то менее других такая забота предстояла Саксонии, отделенной от средоточия венгерских нападений славянскими землями чехов и сербов лужицких.

Прибытие венгров в Европу (фрагмент диорамы, созданной коллективом художников под руководством А. Фести в 1896 г.)

Ближайшим соседом полабских славян была именно та Саксония, герцоги которой располагали такими же силами, как и во времена саксонской самостоятельности, во времена Видукинда, с тою только в его пользу разницей, что политические учреждения Карла Великого, сгладив племенные особенности, дозволили ему господствовать над объединенных народом. После смерти Бруна, погибшего в сражении 880 года с норманнами и славянами, герцогскую власть получил брат его Оттон, значительно превосходивший всеми качествами старшего брата своего. Kaк говорит об этом Видукинд, «между всеми герцогами немецкими Оттон, которого называли Светлым, отличался воинственным духом, твердостью и непоколебимостью характера и нравственными достоинствами. Когда умер последний потомок Карла Великого, король только по имени – Людовик Дитя, то герцоги-избиратели обратили взоры свои на Оттона Саксонского и поднесли ему королевскую корону, от которой он отказался, не желая в преклонных летах брать на свою ответственность тяжелое бремя государственных забот. По совету его королевское достоинство предложено было Конраду, герцогу Франконскому»[174]. «Почетом, однако же, – прибавляет Видукинд, – и королевскою властью пользовался всегда и везде Оттон». Первоначальное избрание Оттона, уважение к нему, которое воздавали ему герцоги почти как королю, показывает, что личность эта обладала теми качествами, в которых нуждалась глубоко растерзанная внутри и разбитая столькими внешними ударами страна. Такой защитник стоял на страже в той стране, против которой вследствие ближайшего соседства, могли быть направлены завоевательные стремления полабских славян. Тем и объясняется или бездействие, или безуспешность действия и бодричей, и лютичей в минуту совершенного расстройства внутренних дел Германии. Анналисты, внося в свои летописи известия о самых громких и печальных событиях, происходивших в Южной и Средней Германии, о набегах мадьяр, упускают из виду то, что происходило на севере и востоке в Саксонии, в странах, подвластных герцогу Оттону. Спрашивается теперь, пользовались ли полабские славяне общим смятением и оставляли ли в самом деле Саксонию в покое, предаваясь равнодушному бездействию? Едва ли можно предполагать, что наступил перерыв в этой беспрерывной нескончаемой пограничной борьбе, которая кипела во все продолжение IX столетия, особенно во времена последних Каролингов. Впрочем, есть, хотя и скудные, указания, которые не допускают сделать такое предположение. «В 902 году, – извещает гильдесгеймская летопись, – славяне опустошили Саксонию»[175]. Южная ветвь полабская – предлабские сербы (гломачи) – беспокоили юго-восточную часть герцогства[176], и против них успешно воевал долгое время Оттон, который еще при жизни поручил сыну своему Генриху, впоследствии королю немецкому, охранять страну от их нападений[177]. В таких твердых руках в продолжение с лишком тридцати лет находились судьбы Саксонии (Оттон 880–912, 30 ноября)[178], и эта твердая и воинственная рука сокрушала все наступательные попытки бодричей и лютичей. И сына его Генриха, наследовавшего от отца герцогское достоинство в Саксонии, не оставляли славянские соседи в покое. От их жестокого нападения пострадали Гамбург около 915 году и земля Залабской марки: когда началась междоусобная война между Генрихом, наследовавшим герцогскую власть от отца, и новым королем Конрадом, который старался ограничить пределы саксонского герцога[179], и когда мадьяры возобновили свои набеги на Саксонию, тогда и полабские славяне вместе с датчанами устремились против соседней страны и предали опустошении Нордалбингию, вероятно, область, примыкавшую к устьям Эльбы[180]. Но кончившаяся в следующем, 916 году междоусобная распря развязала руки герцогу Саксонскому – избрание же его в немецкие короли в 919 году и новый порядок вещей, водворившийся под сильною рукою первого короля из Людольфингского дома, предвещали эпоху новых взаимных отношений двух соседних племен.

4. 919–973 годы

«Генрих, – говорит Видукинд, – усмирив все соседние народы, вздумал на закате дней своих отправиться в Рим, но болезнь помешала ему исполнить это намерение»[181]. В Вечный город влекла его не цель религиозная, но императорский венец, прибавляет Вайц, объясняя не доказанную корвейским монахом цель задуманного путешествия[182].

Идея римско-императорского господства вновь пробудилась и с новою силою стала тяготеть над судьбами славянского мира и, мало-помалу осуществляемая своими могущественными представителями, достигла вожделенной цели, отчасти поработив врага, отчасти же истребив его окончательно. Хотя Генрих не венчался императорскою короной, но его деятельная борьба с полабскими славянами напоминает тяжелые для славян времена Карла Великого, его деятельность по отношению к славянскому миру прокладывает новый путь, по которому устремились располагавшие большими, нежели Генрих, силами последующие представители императорской политики.

Воинственный герцог Саксонский приносил с собою на немецкий престол опытность, приобретенную им в войнах с пограничными славянами, набеги которых он отражал и вместе с отцом своим Оттоном, и самостоятельно. Сделавшись королем, он не преминул воспользоваться опытом и стал теснить восточных соседей Саксонии. Нападение на саксонскую землю мадьяр в первый год правления Генриха в 919 году и их опустошительный набег на Францию и Лотарингию дали славянам полабским смелость вместе с датчанами совершить нападение на саксонские области[183]. Заботы о внутреннем устройстве и объединении распадавшейся на отдельные герцогства немецкой державы, равно как и необходимость отражать еще большую мадьярскую грозу, отвлекали Генриха на время от решительных мер против славян. Внутренним разладом и борьбой короля с герцогами, не желавшими подчиняться строгой королевской власти, удачно пользовались славяне и тревожили Саксонию своими набегами[184].

Но вскоре обстоятельства стали благоприятствовать Генриху: Бавария, Швабия и Лотарингия должны были отречься от стремления к племенной политической независимости. И внешний враг смирился на время. Мадьяры, совершив в 924 году опустошительный набег на Саксонию, принуждены были выкупить попавшего в плен к саксам одного знатного князя-военачальника согласием на девятилетнее перемирие[185].

Керамика раннеславянской фельдбергской культуры

Генрих воспользовался внутренним и внешним спокойствием, чтобы обеспечить на будущее время страну свою от вторжения внешних врагов; он умел извлечь пользу из благоприятных обстоятельств, предпринимая меры к обороне страны от жестоких мадьярских нападений. Главный предмет его забот составляло военное устройство, силу которого должны были прежде мадьяр испытать на себе полабские славяне[186]. «Мы не в силах, – говорит Видукинд, – изобразить, какие благоразумные меры предпринимал Генрих для охранения страны и как он настойчиво теснил варварварские народы». Открытая нападениям неприятеля, саксонская земля стала покрываться цепью укреплений. Из окрестного сельского населения вызывались в крепости военные колонисты, по одному на девять человек; они обязывались для остававшихся при земледельческих занятиях выстроить в крепости жилища; сюда должны были спасаться окрестные жители на время неприятельских нападений. Оставшиеся же по деревням поселяне возделывали поля военных колонистов, призванных в укрепленные места. Таким образом, образовался твердый оплот против вторжений соседей[187].

Начальником пограничной военной колонии назначался бурграф; вокруг валов крепости поселялся всякий сброд – воры и разбойники. Если Генрих, по словам Видукинда, замечал вора или разбойника крепкого телосложения, способного носить оружие, то он отпускал его на волю, освобождал от наказания и поселял его в предместье Мерзебурга, наделив участком земли и оружием; они должны были охранять саксонских граждан и вместе с теми, насколько только хватало их дерзости и предприимчивости, делать набеги на славян («народов варварских» – название, которым Видукинд, равно как и другие христианские летописцы, честит славян)[188]. Оградив таким образом страну от вторжений полабских славян, Генрих стал упражнять свои отряды в частых вылазках или набегах на пограничных славянских соседей. И бодричей, и велетов не оставлял он в покое, предпринимал против них походы, проникая в глубь земель велетских народов подобно Карлу Великому, теснил ратарей[189], нечаянно напал на гаволян, мучил их незначительными, но частыми стычками и, наконец, завладел их укрепленным местом Бранибором, когда зимнее время облегчило ему доступ к этому городу, лежавшему среди болотистой местности. С утратою в этом городе главной опоры гаволяне должны были покориться[190]. Король взял с собой в плен их главного, князя Тугумира. Успехи ободрили немецкого короля: покорив гломачей (далеминцев)[191], он проложил себе свободный путь в Чехию и принудил в 929 году князя Вячеслава платить ему дань и сделаться его вассалом.

Укрепления Штейн-Хольцбурга (фрагмент миниатюры из Библии короля Венцеля 1390 г.)

Подчинение Генрихом гаволян и завоевание их земли угрожали опасностью ближайшим их соседям с севера, ратарям, которые, воспользовавшись походом Генриха в Чехию, восстали поголовно и ударили на Валислево – военный пост немцев, построенный на левом берегу Эльбы (между Вербном и Арнсбургом). Взяв город приступом, избили в нем весь гарнизон[192]. Успех ратарей побудил к восстанию и все другие славянские народы. На всем протяжении Эльбы снова закипала ожесточенная борьба. Королевскими войсками предводительствовали Бернгард и Титмар, пограничные маркграфы, которым поручено было осаждать главное средоточие сил велетского союза, крепость Ленчин на правом берегу Эльбы[193]. Славяне не успели помешать неприятелю в переправе через реку и, несмотря на свою численность и на первоначальные успехи в сражении, потерпели самую чувствительную неудачу. Преследуемые немцами, они спасались бегством в укрепленное место, но, встречая на пути большие озера, они принуждены были гибнуть или в воде, или в рукопашном бою. «Из многочисленной рати славян, – говорит Видукинд, – не уцелел ни один воин, кроме разве нескольких всадников»[194]. Поход кончился совершенным истреблением славянских отрядов[195]. Беззащитные жители города Ленчина сдались победителю; дети, женщины, невольники и пленные подверглись ужасной участи: они были все избиты немцами на другой день после победы, одержанной 4 сентября 929 года[196]. «Да простит им Господь, – говорит Титмар по поводу другой подобной же жестокости немцев, – если они (немцы) совершили какую-нибудь несправедливость»[197].

Как ни решителен был удар, нанесенный народам велетского союза, но он не мог, однако же, удержать северную отрасль полабских славян-бодричей[198] от вторжения в пограничные саксонские марки. Бодричам представился случай напасть на саксов вместе с датчанами, которые со времени поражения при Левене, оставив в покое немецкие пределы, теперь снова стали делать опустошительные набеги на берега Фрисландии. Эти неприязненные действия исходили главным образом из южной части Ютландии. В Ютландии образовалось в то время несколько независимых областей, между прочим, источники упоминают об удельной области короля Кнуба, а так как эта область была погранична со славянами (бодричами), то и кажется вероятным, что нападения предпринимались сообща. Король Генрих, желая обеспечить свои северные и восточные пределы, решился идти войною на славян и датчан. Покорив сперва бодричей, он усмирил и короля Кнубу в 931 году[199]. Обеспечив таким образом границы государства, король мог теперь отправить свои отряды, обученные в бою со славянами, против мадьярских наездников[200]. Тут он мог убедиться, как пригодны были меры, предпринятые им для устройства своих военных сил. Вторгнувшиеся по истечении девятилетнего перемирия венгры в 933 году были разбиты наголову[201]. Этой блестящей победой Генрих на долгое время спас немецкую страну от опустошительных набегов мадьярской орды.

Между тем на севере изменились пограничные отношения, призывая Генриха к серьезным мерам против двух союзных врагов – датчан и бодричей. Король датский Горм, государство которого состояло преимущественно из островов Балтийского моря, подчинил своей власти всех удельных королей Ютландского полуострова. Объединение Дании грозило Генриху опасностью. Он отправился походом против вагров и, усмирив их[202], несколькими ударами, нанесенными датчанам, так устрашил короля Горма, что тот стал покорно просить мира[203]. Здесь, на берегах реки Шлеи, Генрих провел границу своего государства, назначив в Шлезвиг маркграфа и поселив там военную колонию.

При таких успехах Генриха, которого, по словам Видукинда, современники называли отцом Отечества, легко могла родиться мысль к немецкой короне присоединить и императорский венец. Но только сыну его Оттону I предназначено было судьбою достигнуть этой желанной цели.

С тех пор все сильнее и сильнее начали колебаться основы полабского мира славян. Вводимое насильственным образом христианство разрушало быт народный и послужило вместе с военными колониями и крепостями решительным шагом в деле онемечивания их.

Королева Тира пытается успокоить гнев своего мужа короля Горма Старого против пленных христиан (с картины Ю. Экснера, 1849)

Казалось, что внимание саксонского герцога Оттона, избранного в короли и занятого внутренними делами обширного государства, будет отклонено от пограничных дел и, вследствие этого, наступательная против славян сила воинственных герцогов из Людольфингского дома ослабеет; Оттон действительно опасался, что при перемене его положения славянское движение получит более свободы. Но он предпринял меры, который подвергли независимый народный быт славян новой опасности. На время коронации, на время своего отсутствия, Оттон назначил своего родственника Зигфрида военным начальником саксонской страны, чтобы обеспечить ее от вторжения неприятеля; затем избрал в наследственные герцоги саксонской земли Германа Биллинга, члена знаменитого и богатого туземного рода, которому и поручил военные силы своего родного герцогства. Место воинственных Людольфингов заняли с тех пор Биллинги, обширные поместья которых лежали в полосе, примыкавшей к славянским границам. Посвящая своим владениям преимущественное внимание, охраняя их от нападения славян, они в то же время, в духе господствующих феодальных стремлений, усердно заботились об увеличении и округлении своих родовых имуществ путем завоевания. Средоточием военной силы и местопребыванием Биллингов сделалась пограничная по Эльбе окраина Саксонии и в ней город Люнебург, известный еще во времена Карла Великого как главный пункт меновой торговли между саксами и славянами. Таким образом, в ближайшем соседстве бодричей и лютичей утвердилась герцогская власть Биллингов, которая наследовала от Людольфингов воинственность, деловую энергии, соединяя с нею хитрость, жестокость и непримиримую ненависть ко всему славянскому. В продолжение двух столетий трудились Биллинги, и трудились с громадным успехом, над распространением немецкого владычества и над истреблением славянского элемента. С их именем соединяется память о той насильственной, бесчеловечной политике, которая превращала кроткого нравом славянина в ожесточенного врага христианства, настойчиво и упорно распространяемого при Биллингах.

Карта расселения полабских славян согласно Большой Советской энциклопедии

Первый представитель Биллингов, назначенный герцогом Саксонским, был Герман; время его герцогской деятельности совпадает со временем многолетнего царствования Оттона (926–973). Король и герцог спешили доказать современникам, что они достойны вверенной им власти. Нападение ратарей послужило им поводом для военного похода. Герман и Оттон приняли лично участие в сражении, и ратари принуждены были подчиниться им осенью 936 года, 25 сентября[204].

Как на северо-восточной окраине Саксонии вырос в представителях Биллингского дома свирепый враг славянского имени, так поднималась подобная же гроза и с юго-западного ее уголка. К счастью для славянского мира, бездетная смерть нового героя на поприще порабощения и истребления славян воспрепятствовала ему передать свои задушевные стремления потомкам и основать, подобно Биллингам, род столь же лютых и ожесточенных притеснителей славянской свободы. Это был Герон, назначенный Оттоном после смерти Зигфрида в 937 году стражем пограничной марки, в состав которой первоначально входили славянские земли между левым берегом Эльбы и рекою Салою и часть Южной Саксонии в северо-восточных окрестностях гор Герцинского леса (Harz-Gebirge)[205]. Назначение Герона было поводом к неудовольствиям в семействе самого короля. Брат его Танкмар рассчитывал получить марку, вверенную Герону, обманутый в надеждах, он восстал против короля и успел найти себе союзников. Запылала усобица, которою воспользовались полабские славяне, чтобы свергнуть ненавистное немецкое иго.

Они не давали пощады своим притеснителям, разрушали укрепленные места, выстроенные врагами в их родной земле, жгли немецкие селения, убивали военных колонистов, вторгались в немецкие области и опустошением обозначали путь свой. Новый маркграф, который цепью военных укреплений стал стеснять свободу и независимость славян, казался им врагом. Они решились коварным образом умертвить его, как говорит немецкий летописец. Мы приводим это известие, сильно сомневаясь в его достоверности. «Хитрость, – говорит Видукинд, – предупредил Герон хитростью же. Созвав на пир славянских князей и знать славянскую, он напоил их и приказал всех перебить. В одну ночь пало под ножами немцев около тридцати славянских князей»[206]. Такое позорное нарушение прав гостеприимства, которое так свято и строго соблюдали славяне, вызвало между ними всеобщее волнение. Поголовно восстали не только ближайшие народы, подчиненные власти маркграфа Герона; но слова «борьба насмерть с немцами» отозвались во всех полабских странах[207]. И что в самом деле закипела ожесточеннейшая война со всеми сопровождающими ее ужасами, что славяне дали полную волю своими страстями, чувству ненависти и мести и возвышенным порывам чистой любви к своей народности, едва ли кто станет в этом сомневаться, когда даже приверженец королевского саксонского дома Видукинд рисует войну слишком резкими и пыщущими в глаза красками, корвейский летописец невольно оправдывает воодушевление, с каким славяне принялись защищать самостоятельность родной земли; из-под пера его вырываются слова, составляющая как бы отголоски решения, которое в то время могло состояться на общем сейме бодричского или велетского союза. «Они (славяне), – пишет Видукинд, – несмотря на все неудачи, предпочли войну миру и любезную свободу ставили выше всевозможных несчастий. И так пройдет много дней, мы будем с переменным успехом сражаться за славу и за обширную власть; они же за свободу, чтобы избавиться от рабской подчиненности»[208].

Бодричи первые напали на саксов, истребили неприятельское войско, убив саксонского полководца Гайка; их примеру последовали и другие соплеменные народы. Сам Герон не устоял в открытом поле против напора соединенных отрядов славян; он должен был призвать на помощь самого короля, который несколько раз водил против них свои отряды, причинял им много вреда, приводил в крайнее затруднение, но не был в состоянии сломить воодушевленное сопротивление. Наконец, прибег к хитрости и избрал орудием своей коварной политики князя Тугумира, захваченного в плен еще при Генрихе I в войне с гаволянами и до сих пор проживавшего в Саксонии[209]. Подкупленный деньгами и лестными обещаниями, славянский князь согласился изменнически содействовать порабощению своей страны.

В качестве беглеца он явился в столичный укрепленный город гаволян, в Бранибор, здесь сказал, что ему удалось избавиться от саксонского плена. Народ признал его вновь своим князем; но у Тугумира был соперник – его племянник, единственный из всех князей земли уцелевший среди бури последних событий[210] и, вероятно, пользовавшийся за отсутствием его княжеской властью[211]. Захватив его коварным образом, Тугумир лишил его жизни и город вместе с землей гаволян подчинил немецкому королю.

Измена довершила то, чего не могло достигнуть мужество Оттона и Герона. Истощенные народы, жившие между Средней Эльбой и Одрой, согласились платить дань немецкому королю в 939 году[212].

Но волнения в славянских землях не прекратились, и мир не водворился. Все еще продолжались местные вспышки, когда воины Герона ходили собирать дань, напоминая этим славянам о ненавистном господстве; народ принимался за оружие, отказывался платить дань или платил ее, убивая военных сборщиков[213].

А между тем были связаны руки и у полабского маркграфа, он не мог собрать все свои силы против славян вследствие распри, продолжавшейся между Генрихом, братом короля, его союзниками и Оттоном. Возмутившийся Генрих воспользовался недовольством военных людей в марке Герона, которые негодовали на короля за пристрастное в пользу Герона решение их жалоб. Под знаменами Генриха собрались почти все военные силы восточных стран Саксонии; у маркграфа Герона не оказалось средств сдерживать пограничных славян. И Оттон должен был также на время упустить из виду полабских славян; он посвятил все свое внимание устройству внутренних дел, усилению королевской власти, подчинению независимых герцогов; в то же время старался распространить свое влияние на соседние страны – Францию и Италию. Оттон трудился усердно над громадным делом: создать сильную, могущественную державу, в которой все части строго подчинялись бы одной всюду проникающей королевской власти. Независимые национальные герцоги, руководившиеся в общих делах династическими интересами, составляли почти непреодолимое препятствие к созданию этого стройного целого. Однако Оттон достиг желаемых результатов: с течением времени почти все герцогства мало-помалу очутились в руках членов его дома. И страна за Альпами подчинилась его влиянию и должна была признать его руководителем своих судеб. Такой исполинский политически труд поглощал нравственные и материальные силы немецкой державы. Саксония и ее герцог Герман, поддерживая стремления и замыслы своего единоплеменного короля, упустили из виду дела соседей-славян.

В странах по Эльбе господствовала в продолжение десяти лет безмятежная тишина (941–951). Наступившему затишью способствовали и поддерживали его опасные внутренние возмущения, произведенные ближайшими родственниками короля. Итальянские дела дали повод к составлению далеко распространившегося по немецким землям заговора и вызвали общую междоусобную войну. Швабский герцог Людольф, сын короля, зять его Конрад Лотарингский явно отложились от отца своего и начали кровавую домашнюю распрю. Вспыхнувшая усобица заставила Оттона собрать все силы к подавлению ее. И маркграф Герон, между прочими, должен был своими военными силами содействовать отцу в усмирении возмутившихся сыновей и их многочисленных союзников. И когда утихла внутренняя буря, и сыновья примирились с отцом, когда, восстановивши внутренний порядок, Оттон битвою на равнинах реки Лех (955) положил конец мадьярским наездам, тогда вновь началось сильное движение против славян и в славянских землях закипел кровавый бой, который с небольшими промежутками продолжался почти до конца жизни немецкого императора.

Усмиренная внутренняя распря развязала руки маркграфу Герону. Он возвратился в свою марку и решился вознаградить свое продолжительное бездействие. Гаволяне, подчиненные вследствие измены своего князя, истощенные многократным вооруженным сопротивлением, преклонились, по-видимому, перед волею маркграфа; но их восточные соседи – укране, сидевшие на окраине земли велетского союза, вероятно, редко еще видели на своих полях саксонских воинов. Дух народный держался у них еще в полной силе.

Реконструкция поселения укран в музее-скансене «Земля укранеан» (Германия)

Герон устремился против укранского народа, чтобы дать ему почувствовать силу немецкого оружия и, подчинив его, завладеть берегами Одры; он имел в виду нанести решительный удар велетскому союзу, угрожая ему таким образом напором с новой южной линии. Сподвижником маркграфа явился и Конрад, возмутившийся зять короля, он желал кровавым подвигом укрепить только что состоявшееся примирение с тестем. Оба они ударили на укран (954), разбили их на голову и взяли с собою огромную добычу. И этот воинственный подвиг, повествует Видукинд, озарил новым блеском славы маркграфа Герона; хотя он и за прежние деяния был уважаем как знаменитый полководец, но после блистательной победы над укранами его везде, по всем немецким землями, величали могучим и славным человеком[214].

Чувствительный удар, нанесенный самостоятельности одного из славянских народов, возбудил серьезные опасения в соседях его. Нашествие Герона предзнаменовало возобновление приостановленного натиска. Поэтому и бодричские, и лютичские народы готовы были воспользоваться первыми представившимся случаем, чтобы заявить свою независимость и предупредить приближавшуюся грозу. К вооруженному восстанию дал толчок внешний случай.

В Саксонии жил Вихман, племянник саксонского герцога Германа, еще в детстве осиротелый; его воспитал Оттон и удостоил графской должности, которую исправлял его отец[215]. Но Вихман был недоволен, в особенности же своим дядей: он жаловался на герцога Германа, что тот лишил его отцовского надела и разграбил принадлежавшие ему богатства[216]. С Вихманом соединился брат его Эгберт, и оба они вступают в открытую вооруженную распрю с герцогом, который предусмотрительностью своей успел предотвратить опасное возмущение. Призванный рассудить тяжущиеся стороны, король признал племянников виновными, однако освободил их от наказания и приказал держать Вихмана под стражей при королевском дворе[217]. Когда королю следовало отправиться из Саксонии в Баварию и Вихман должен был сопровождать его, он притворился больным и был отдан под надзор графа Ибона. Убежав оттуда, Вихман успел овладеть в Саксонии несколькими укрепленными городами, соединился с братом своим Эгбертом и начал усобицу с Германом. Но братья не были в состоянии продолжать успешно вооруженное сопротивление; они бежали, рассчитывая на содействие непримиримого врага саксов.

И это содействие они нашли у полабских славян, [а] именно у велетов, князья которых, два брата Након и Стойгнев[218], давно уже, как говорит Видукинд, пылали ненавистью к саксам. Прежде чем новые союзники успели собраться с силами, герцог Герман вторгнулся в землю велетов и подступил к городу Светлый Кранец[219], в котором заперлись его племянники; но в скором времени он должен был вернуться восвояси без всякого успеха. Когда у велетов были кончены все необходимые приготовления, они весной 955 года, во второй половине апреля под предводительством Вихмана ответили на сделанный Германом набег более сильным и успешным вторжением в пределы Саксонского герцогства. Герман, видя многочисленность неприятеля, не решился встретить его в открытом поле и приказал войску и населению, искавшему убежища под защитой стен крепости Кокаресцем[220], сдаться велетам, как бы ни были тяжелы условия сдачи. Они исполнили приказание герцога, когда неприятель подступил к городу. Осажденным позволено было, сложив оружие, оставить крепость с женами и детьми; но класс полусвободных и рабов, равно как и недвижимое имущество, должен был сделаться добычею победителя. Славяне вступили в город: один из них, узнав в жене саксонского воина свою невольницу, стал требовать ее себе и нечаянно пал под ножом сакса. Славяне, видя нарушение договора, бросились с яростью на саксов, произошла кровавая резня, от которой уцелели только женщины с детьми, уведенные потом в плен.

Король Оттон не мог поспеть на помощь стесненному славянами герцогу. В Баварию вторгнулись тогда мадьяры, полчища которых производили опустошения, напоминавшие времена их первоначальных нападений. Из Саксонии нельзя было брать вспомогательных отрядов[221], так как и эта страна подвергалась большой опасности; один из маркграфов, Тиадрих, подступил было к одному из славянских городов[222], успел сжечь предместье, но наконец с войском обратился в постыдное бегство.

На равнинах реки Лех кончилось дело с мадьярами и окончились их набеги (10 августа 955 года)[223]. Оттон возвратился в Саксонию славным победителем. Если в самом деле основательно предположение, что венгры действовали заодно с Вихманом и славянами, то решительное поражение одних было в то же самое время ударом и для других[224].

Оттону, прибывшему в Саксонию и провозгласившему Вихмана и Эгберта государственными изменниками, представилось посольство от славянских народов, которое объявило, что славяне готовы платить дань немецкому королю в качестве его союзников, но желают управляться без чужого вмешательства, в противном же случае они предпочтут войну унизительному миру и с оружием в руках будут защищать наследованную от отцов свободу. Король настойчиво требовал наказания за вероломную резню в городе Кокаресцем, славяне же не признавали себя виновными.

Оттон I Великий. Миниатюра около 1200 г.

И опять под знамя свободы стали стекаться полабские славяне, так как клич «борьба с саксами» не терял никогда своей электризующей силы. Бодричи, велеты, чрезпеняне и долинчане дружно взялись за opyжиe[225], и все пространство от Эльбы до Одры воодушевилось одною общей мыслью. И по берегам Балтийского моря обнаружилась такая же готовность защищать народный быт и народную честь. Только ране с острова Ран (руги) не подали дружественной руки своими соплеменниками: они, напротив того, изменили славянскому делу. Народ, живущий на острове, не соприкасавшийся с немцами, не разделял ненависти полабских славян к саксам, не зная по опыту, как тяжело и унизительно иноземное иго.

Современный герб г. Тетерова (земля Мекленбург – Передняя Померания), когда-то бывшего главным городом черезпенян

Герон, подобно Карлу Великому, воевал со славянами с помощью славян; между прочими чертами его характера и способностей Видукинд упоминает и об его благоразумии, дальновидности[226]. Маркграф-политик воспользовался племенной враждой ран и велетов и склонил первых на свою сторону[227].

Вероятно, Герон направил свой поход с юга славянской линии, двинувшись из земли гаволян и только что подчиненных укран. С запада через Эльбу переправился Оттон; с севера поспешили на помощь ране. Такая грозная сила заставила славян, соединивших свои союзные отряды, уклониться от наступательных действий и защищаться в своих естественных крепостях, в недоступных болотистых местностях, которыми так изобиловала земля велетских народов[228].

Туда двинулся Оттон вместе с князем чешским Болеславом, помогавшим немцам[229], опустошая все по дороге огнем и мечом. Вместе с Героном и прибывшими ранами он остановился в виду неприятеля, который защищал переход через реку Раксу[230]. Немецкое войско, утомленное трудными переходами, изнеможенное голодом и болезнями, очутилось в затруднительном положении. Герон предлагал князю Стойгневу сдаться без пролития крови.

Славянский князь отвечал насмешкой. Решимость Герона спасла немцев, погубила славян. Маркграф тайно успел переправиться через реку со всем войском и неожиданно напал на славян; эти не могли сопротивляться и побежали. Дело происходило 16 октября 955 года[231]. Остатки уцелевших искали спасения в бегстве. Стойгнев, застигнутый врасплох, был убит саксонским воином. Подобная же участь постигла и многих других, у которых не было ни сил, ни средств спасаться бегством. Победители воспользовались случаем и дали простор своей кровавой мести. Голова князя славянского Стойгнева была выставлена на открытом месте, вокруг нее немцы перерезали семьсот пленных, княжескому советнику выкололи глаза, вырезали язык и бросили тело его на кучу других трупов.

«Многократными победами, – говорит Видукинд, – король приобрел себе громкую славу…»

Вихман и Эгберт бежали во Францию[232].

Вихман вскоре возвратился, вскоре [же] оправились и славяне от жестокого удара[233] и возобновили войну. Если не все, то по крайней мере один народ бодрствовал за всех. Это были ратари из велетского союза[234]. Год за годом в продолжение четырех лет король ходил войной (957–960) именно против этих ратарей[235]. Дела итальянские отозвали Оттона на другое поприще деятельности, на котором он стяжал римский венец. Но с отсутствием его не прекратилась война славянская. На пограничной немецко-славянской окраине не дремал маркграф Герон, защитник отечества, как его величает Титмар Мерзебургский[236].

И Вихман не переставал интриговать и навлекать новые удары на славянские земли. Во время одного похода короля против ратарей, вероятно вследствие неудач, он просил у короля прощения и раскаивался в своих проступках. Маркграф Герон ходатайствовал за него и брал его на поруки. Вихман получил прощение и вошел в королевскую милость, дав торжественный обет ни советом, ни делом не действовать против короля. Но слова, однако ж, не сдержал. Пользуясь отсутствием Оттона, отправившегося в Италию, Вихман бежал к датскому королю, чтобы склонить его к войне, но не имел здесь успеха. Возвратившись в Саксонию, стал разбойничать и едва ускользнул от смертного приговора дяди своего, герцога Германа. И Герон, отказавшись принять вероломного Вихмана (963), поставил его в необходимость бежать к тем славянам, которых он несколько лет тому назад оставил, – к ратарям. Они охотно приняли Вихмана и под его начальством предпринимали походы против князя Мечислава Польского[237]. Это было еще не последнее дело, за которое принимался беспокойный изгнанник саксонский.

Два князя, Желибор Вогорский и Мстивой Бодричский, враждовали между собою. Взаимную вражду наследовали они от отцов. Герцог Герман, решавший спор в качестве верховного судьи, приговорил Желибора к денежному штрафу, но тот с оружием в руках стал защищать свои права и для большего успеха призвал на помощь Вихмана. Вихман не колебался, когда представлялся случай нанести вред заклятому врагу, герцогу Герману. Союзники заперлись в укрепленном городе, когда приближалось к ним саксонское войско. Вихман держался недолго, он оставил Желибора, который вскоре сдал крепость, подчинился воле Германа и должен был отречься от княжеской власти в пользу сына своего, бывшего заложником у саксонского герцога[238].

Беспокойный дух влек Вихмана в другие страны; он опять явился к ратарям[239] и опять возобновил с ними набеги на польского князя, чтобы хотя косвенным [бы] образом вредить императору, предпринимая нападения на его союзника и друга его Мечислава. В одной из неудачных стычек Вихман был ранен, окружен поляками и принужден сдаться Мечиславу; но тут он умер и таким образом кончил свою бурную деятельность (967)[240].

Германские воины времен Оттона I (реконструкция XIX в.)

Ратари должны были поплатиться за новое легкомысленное возмущение чувствительным уроном, который им нанес уже не Герон – «защитника отечества» не стало (ум. 965)[241], а, вероятно, его преемник, маркграф Тиадрих[242]. «Не нужно давать им покоя, – писал император Оттон из Южной Италии, – вы знаете, как часто нарушали они верность и сколько они причинили вреда. Употребите все усилия, чтобы, поработив их (ратарей), положить конец делу. Если у вас сил не станет, мы отправимся против них сами»[243].

Но хотя бы и желали саксонские графы исполнить поручение императора и нарушить заключенное с ратарями перемирие, однако они должны были сознаться в недостатке сил бороться одновременно с двумя врагами: Дания угрожала войной и ратари, обреченные на гибель и порабощение, уцелели.

Императору же, занятому делами в Южной Италии, не удалось исполнить свое обещание лично принять крутые меры против славян, подавить волнение и ознаменовать себя новыми подвигами: он стоял уже на склоне своей жизни. В последний раз явился Оттон из Италии в Саксонию и праздновал Пасху в 973 году в Кведлинбурге, любимом саксонскими императорами городе[244]. Здесь впервые славяне увидели в лице императора Оттона второго Карла и впервые склонились перед новою немецкой императорской короной, и часто с тех пор приходили в Кведлинбург славянские князья предоставлять вассальную дань. В числе князей явились Болеслав Чешский и Мечислав Польский; между посольствами разных народов были и послы полабских славян, принесшие подарки[245]. Это было первое торжество возобновленной на гибель славянам императорской идеи мирообладания.

Глава III

Христианство между полабскими славянами

От Карла Великого до смерти Оттона I прошло двести лет. Жизнь полабских славян являлась нам до сих пор с одной только, несомненно, самой важной стороны. Постоянная борьба с давившим их врагом была борьбою за существование. Другие стороны жизни народа покрыты для нас неизвестностью. Напрасно доискиваться в иноземных источниках каких-либо сведений о внутренней жизни славянского общества. Сообразно характеру анналов и хроник наш рассказ об исторических судьбах славян полабских вышел рассказом о войнах, сражениях, опустошениях и опять постоянно возобновлявшейся войне. Да, впрочем, самая борьба с немцами была для них вопросом жизни, на нее тратились все силы славян. Сосед подавлял громадностью своих сил, происходивших из строгого, государственного устройства и политического единства. И у славян не было недостатка в силах. В минуты разлада и внутренних беспорядков в немецкой державе успели они распространить свои пределы на счет своих притеснителей. Но приобретенных земель не были в силах удержать за собою, напротив, мало-помалу лишились и родной, искони принадлежавшей им страны. Немецкая держава после временного упадка возмужала, объединилась и окрепла. Полабские же славяне тем временем не созрели до того, чтобы германскому напору противопоставить равносильный, крепко сложившийся государственный организм. Численное превосходство и прочное политическое устройство ставило немцев в более выгодное положение и ручалось за успех в их борьбе с разъединенными силами славянскими. Кроме того, следует отметить еще другой момент, дававший немцам превосходство над славянами полабскими. У них привилось и утвердилось христианство. Они обладали в этом отношении превосходством нравственным, до которого могли подняться славяне только с помощью того же просветительного начала, что и немцы, то есть с принятием христианства. Долго пришлось ждать славянам, чтобы просветительное христианское начало проникло в жизнь их: им не благоприятствовали обстоятельства. То христианское учение, которое мирным путем распространяли Кирилл и Мефодий у истоков Эльбы, не дошло до земель, лежавших по среднему ее течению и у ее устьев. Только со времен Оттона, когда началась ревностная апостольская деятельность немецких проповедников, переменились обстоятельства. Но тогда, после двухсотлетней кровавой борьбы с германскими завоевателями, ненависть ко всему немецкому успела пустить глубокие корни. Славяне сделались менее доступными к восприятию того учения, которое приносили с собою их поработители. Введение христианства казалось им новым посягательством на их народный быт и народную самостоятельность, и тем более стали полабские славяне дорожить своими религиозными верованиями, что видели в язычестве особенность, которую следовало защищать ввиду гибнувшей политической независимости. В безуспешном, но упорном отстаивании политической самостоятельности кроется источник того мужества, с которым полабские славяне защищали другую, равно важную после политической особенность, свои религиозные верования. Ни один из народов славянского племени не стоял так твердо за свое язычество. Такими-то обстоятельствами и объясняется невозможность славян полабских достигнуть того нравственного могущества, которым обладали христианские немцы, чтобы с честью для себя выдержать возгоревшуюся борьбу двух соседних племен. Как различно устроились отношения к немцам другой отрасли того же славянского племени, лехитских народов, которые благодаря своим могущественным деятелям успели крепким государственным устройством, сложившимся на основании христианском, приостановить немецкий напор в первую же минуту его обнаружения!

Изображения славянских языческих божеств (из раскопок на территории современной Польши)

Со времени Оттона I христианство между полабскими славянами сделало некоторые успехи. Вводя отсюда в наш рассказ новый элемент, мы должны, к сожалению, сознаться, что связанные с ними события не отличаются той обстановкой, которая должна бы была сопровождать распространение учения братской любви. Оттон I, вводивший христианство в славянские области, был не тем, кем был Карл Великий по отношению к саксам. Франкский монарх, проходивший в Саксонии завоевателем, не был чужд саксам в той степени, как Оттон полабским славянам, и немецкие проповедники далеко не были теми, кем Бонифаций, Виллеброрд, Эммерам и другие ирландские монахи.

Об успехах христианства в славянских землях по Эльбе до Оттона можно сказать немногое[246]. Усилия проповедников остались бесплодными, впрочем, они касались более северных народов, чем славян.

Средоточием самой ранней проповеднической деятельности сделался на время Гамбург. Еще при Карле Великом этот город был избран на саксонской окраине[247] главным пунктом распространения христианства между датчанами и славянами и вообще между северными и восточными народами. Назначен был и епископ, но скоропостижная смерть его, равно как и другие заботы Карла Великого, помешала успехам только что предпринятого апостольского дела. При Людовике Благочестивом устроена в Гамбурге митрополия (в 834 году), и проповедническая деятельность поручена Ансгарию[248]. Как ни ревностно заботился гамбургский архиепископ о распространении христианского учения между скандинавскими народами, его успехи у славян были весьма незначительны[249]. Северный проповедник довольствовался в отношении славян только такими мерами: брал славянских мальчиков, выкупал попавших в плен, тех и других приготовлял к службе Божией[250]. О деятельности крещеных славянских проповедников мы ничего не слышим. Впрочем, и сама митрополия потеряла в скором времени свою самостоятельность: вследствие разрушения Гамбурга норманнами и частых нападений викингов она была соединена с Бременским епископством и Ансгарий назначен первым епископом соединенных епархий[251]. Возобновившиеся со времен Людовика Немецкого нападения норманнов и славян, разлад в немецкой державе, усиление военного духа между славянами, наступательное их действие затормозили дорогу к распространению света христианства. Тем не менее славянская земля между Эльбой и Эйдорой, на восток до реки Пены номинально входила в пределы Бременско-Гамбургской епархии[252], хотя в ней и не существовало следов христианства и бременский епископ не пользовался вещественными от нее выгодами.

Реконструкция святилища по раскопкам в Гросс-Радене (по Э. Шульдту)

Только с новою жизнью, пробудившейся в возрожденной Генрихом I немецкой державе, обнаружилась новая апостольская деятельность христианских проповедников. Победоносное оружие короля проложило дорогу христианству. Один из бодричских князей принужден был после поражения его немецким войском принять крещение[253]. Епископ Ферденской епархии, примыкавшей к пределам бодричских народов, воспользовался благоприятными обстоятельствами и, лично отправившись к бодричам, стал их обращать в христианство[254].

Но попытки отдельных личностей, равно как невольное и чисто внешнее принятие христианства бодричским князем, не были в состоянии дать прочного основания предпринятому делу[255]. Только со времен Оттона I, когда немецкое господство стало водворяться в славянских странах по левому берегу Эльбы, был сделан важный шаг вперед. С тех пор для введения христианства предпринимались меры строгие, обширные, положительные, но отнюдь не такие, которые могли бы облегчить распространение и принятие нового учения. Устраивались епископства, которые, как следовало бы ожидать, должны были сделаться средоточием мирной проповеди; между тем они служили только средством к утверждению немецкого господства, и проповедник с бурграфом действовали рука об руку в деле порабощения и угнетения славянского народа. Уже в первые годы правления Оттона, когда должны были подчиниться немецкому господству славяне, занимавшие левый берег Эльбы, король замышлял основать в Магдебурге архиепископство, которое должно было сделаться исходным пунктом христианской проповеди между славянами. Но вследствие недоразумений, возникших по этому поводу между королем и гальберштадтским епископом, епархия которого принадлежала Магдебургу, Оттон только в конце жизни успел достигнуть этой цели, и Магдебург сделался митрополией всех восточных епархий в славянских землях только с 968 года[256]. Покорение гаволян дало возможность ввести христианско-политические учреждения и в странах за Эльбою. В Гавельберге (946) и Браниборе (949) устроены епископства; и бодричская земля наделена была епископом, главным местом которого сделался вагрский город Старгард (Aldenburg).

Гавельбергское епископство[257], учрежденное в марке, принадлежавшей Герону, обнимало славянские земли до реки Эльбы и реки Пены по всему их течению и соприкасалось с берегами Ранского моря, в южном направлении разграничивалось от соседнего епископства рекой Струменем (Strumma – польск. Strumień). В состав епископства вошли земли: Zemcici, Liezizi, Nielitizi, Desseri, Linagga, Murizzi, Tholenz, Ploth, Mizerez, Brotwin, Wanzlo, Wostrze[258].

Бранденбургское же [епископство] распространялось между Эльбой и Одрой в северном направлении до северных границ укран, речан и дошан, обнимая названные в грамоте народы и земли: Moraciani, Ciervisti, Płoni, Zpriavani, Heveldun, Uuucri, Riaciani, Zamcici, Dassia, Lusici[259].

Старгардское епископство предназначалось для бодричей [и] заключало в себе земли бодричского союза до реки Пены и до города Дымина[260].

Реконструкция Старгардской крепости в историческом музее города Ольденбурга

Крепостные валы Старгардской крепости.

Современный вид

Названные епископства не могут служить доказательством того, что в областях, в них входящих, утвердилось уже христианство. Они должны были служить только основанием апостольской деятельности и средоточием устраиваемых приходов. Могли быть даже случаи, что епископская церковь была единственным местом богослужения в целой епархии. На столь мало возделанной проповедью славянской ниве названные епископства следует считать собственно епископствами in partibus infidelium (лат. «в стране неверных». – Ред.). Тем не менее в административном устройстве, не касавшемся сущности дела, соблюдался строгий порядок в том отношении, что население было принуждено вносить в пользу епископа церковную десятину за несуществовавшие налицо приходы. Кроме общей дани, взимаемой с подчиненных императорскими сборщиками, народу приходилось платить церковную десятину – подать одну из самых обременительных, которую вводило могущественное в Средние века западное духовенство. В пользу епископа новых славянских епархий поступала церковная десятина, взимаемая со всех жителей епископской области; нередко императоры наделяли их своими светскими доходами, частью денежной императорской дани и обширной поземельной собственностью, которой свободно могли распоряжаться в завоеванных землях победители-немцы. С известного количества земли, называемого плугом, то есть такого, которое возделывалось парою быков или одною лошадью, поселянин должен был в пользу церкви отдавать ежегодно одну меру хлеба, сорок мотков льна и тринадцать марок чистого серебра, из которых одну получал церковный сборщик[261]. Присоединим к этому еще повинности, которые община должна была нести в пользу своей жупы, чрезвычайные подати, налагаемые князем, – подати, взимаемые натурой в его пользу[262], и тогда нам нетрудно будет представить себе, с каким враждебным чувством встречалось славянским населением новое учение, сопряженное с таким отягощением для народа. И поэтому нельзя удивляться, что христианство не делало никаких успехов, что оно, напротив того, при первом удобном случае подвергалось яростному гонению и все пущенные им ростки тщательно истреблялись. Учение братской любви, вводимое чужестранным священником, не знавшим местного наречия, употреблявшим при богослужении непонятный для народа язык, священником, которого сопровождали сборщики церковной десятины и феодальный рыцарь, приносивший с собой иго данничества, – такое учение должно было внушать отвращение и глубокую ненависть в народе, любившем страстно свою старину, свою независимость. Как ни чисты были иногда побуждения многих проповедников, как ни возвышенно было воодушевление многих христианских просветителей, однако со времени Оттона мы не встречаем у полабских славян личностей, которые были бы в состоянии своими кроткими, мирными, целесообразными мерами успешно повести дело обращения славянских язычников в христианство. Мы не слышим об основании школ, в которых приготовлялись бы славянские духовники, чтобы проповедовать новое учение на родном языке между соплеменниками, мы не слышим об апостолах христианских, приходивших из Германии, которые постарались бы на славянском языке сделать доступными народу возвышенные начала христианского учения. Форма, наружные обряды, лишенные нравственной основы, сделались предметом главной заботы вновь поставленных епископов. Трудились ли они в самом деле над возрождением народа и что именно делали с этою целью, трудно определить; но приходится сомневаться в такой заботливости пастырей о вверенных им духовных овцах, если, как уверяет Титмар, один из самых усердных проповедников, мерзебургский епископ Бозон (ум. 970), ограничивался тем, что обучал славянский народ форме и обрядам церковным. Епископ, говорит Титмар[263], чтобы удобнее просвещать вверенное ему стадо, написал славянскими буквами «Kyrie eleison» (гр. «Господи, помилуй», в католицизме – первый по порядку ординарный распев мессы. – Ред.) и учил по этому образцу церковному пению, объясняя, что это угодно Богу и таким образом можно снискать его милость. Но безраcсудный народ, продолжает Титмар, насмешливо перековеркал слова и пел Wkriwolsa (что значит: «В кусте стоит ольха»), прибавляя еще: «Так говорил Бозон».

Народ встречал с негодованием новое учение, смотрел на него как на средство к политическому порабощению; но, будучи уже порабощен, лишившись своей самостоятельности, относился к нему с насмешкою, и это не по злобе, ибо Гельмольд не знает народа добродушнее славянского[264], но оттого, что новое учение являлось ему на чуждом, не понятном для него языке. Судя по только что приведенному примеру, мы не ошибемся, если предположим, что завоевания христианства не простирались далеко, не проникали в глубь ни славянской земли, ни славянского сердца. Наименьшие успехи сделало христианство, по всей вероятности, в пределах Гавельбергского и Браниборского епископств, так как входившие в их состав народы вслед за учреждением епархий взволновались и в продолжение нескольких лет отбивались успешно от нового порядка вещей, вводимого у них Оттоном (955–968)[265].

Притом же в залабских странах гаволян, речан, глинян, по отдаленности их от немецкой полосы, обнаруживался на первых порах еще слабый, незначительный прилив немецкого элемента. При гораздо более благоприятных обстоятельствах могло распространяться христианство между бодричами, особенно в вагрской земле, которая не разграничивалась от сопредельной саксонской Нордалбингии естественными пределами, к которой открыт был свободный доступ, особенно торговому немецкому элементу, стремившемуся от берегов Северного моря (устья Эльбы) к вагрским берегам Балтийского.

Эйнгард, немецкий анналист. Средневековая миниатюра

Вся земля славянская, говорит Адам Бременский, покрылась церквами, в ней основывались монастыри мужские и женские, и, как уверял его датский король, вся славянская страна, делившаяся на восемнадцать жуп, только за исключением трех сделалась христианской (около 968–988)[266]. Гельмольд, писавший столетием позже, пользовавшийся на месте сведениями, не доступными его предшественнику, сообщает более подробностей.

Когда Старгард был назначен главным городом епархии и жители его приняли крещение, то он сделался самым многолюдным по числу христианского населения городом. В Старгарде построена соборная церковь, в Мекленбурге основан женский монастырь[267]. По-видимому, сделано многое, как свидетельствуют приведенные слова достоверных источников. Но вряд ли известия названных хронистов так точны и положительны, чтобы на основании их можно было с достоверностью заключить о блестящих успехах христианства в Старгардской епархии. Адам Бременский руководится сообщениями датского короля, достоверность которых не определена, Гельмольд, выказывая в своих известиях, что он пользовался более достоверными источниками, обнаруживает, однако, наклонность к преувеличению, особенно в церковных делах, когда идет речь о проповедниках, о гонении и мучениях, которым они подвергались. Притом и общие фразы, которыми он отделывается, заставляют подозревать, что он не опирается на совершенно твердое основание. Первым епископом, по словам его, был Маркон, который омыл народы вагров и бодричей водою святого крещения. Из многочисленных же церквей, которыми покрылась славянская земля, он упоминает (кроме соборной) только об одной, о женском монастыре в Мекленбурге[268]. Нет сомнения, что успехи оружия Оттона содействовали водворению христианства в бодричской земле, очень правдоподобна ревность епископа Старгардского распространять, по возможности, все далее и далее пределы области, с которой он брал десятинную подать; но позволим себе усомниться в том, устраивались ли одновременно с церковною десятиной и церковные приходы. Во всяком случае, есть основание ограничить известными пределами значение слов Адама Бременского и Гельмольда. Когда Герман, герцог Саксонский, преследовал своего племянника Вихмана, соединившегося с Желибором, князем вагрским, и когда принудил князя сдать крепость, в которой он заперся[269], то в числе военной добычи крепости найден был бронзовый идол Сатурна. Это случилось в 966 или 967 году, уже при втором старгардском епископе.

Адам Бременский. Средневековая миниатюра

Глава IV

Время противодействия онемечиванию. 973—1127 годы

1. Как ни незначительны были брошенные немцами семена христианского учения на славянскую землю, как ни непрочными могут казаться германские завоевания в странах славян полабских, но нельзя не сознаться в том, что обеими борющимися сторонами сделан громадный шаг: немецкой империей в порабощении славян, [а] славянами – в утрате политической независимости. Взглянем ближе на взаимное их положение.

Далеко раскинулись по Средней и Южной Европе пределы немецкой державы. Северная и Средняя Италия принуждена была разделять с нею свои исторические судьбы. Внутри ее утвердилось единодержавие и царствующий Саксонский дом успел в ущерб племенной герцогской власти отдельных немецких народов создать из германских областей одно политическое целое. С возобновлением императорской идеи, которую вызвало венчание Оттона в Риме, внешняя политика Германии ступила на новый путь. Завоевание вселенной, защита христианства сделались предметом ее стремлений. Ближайшая от нее опасность угрожала соседнему языческому славянству.

Деревянная фигурка четырехликого божества, предположительно Святовита (из археологических раскопок в Польше)

Во времена Оттона Германская империя находилась на пути к достижению своей цели по отношешю к полабским славянам. Завоевания Генриха и Оттона подчинили почти всех славян по Эльбе игу немецкого данничества. Введение христианства сделалось новым средством для распространения и обеспечения сделанных приобретений.

Земли бодричей были подчинены Старгардской епархии, народы бодричского союза платили дань (tributum pro decima) старгардскому епископу[270]. Гавельбергская и Браниборская епархии обнимали собою земли велетских народов, остальные же страны полабских славян, упоминания о которых нет в учредительных грамотах епископий, должны были вместе с другими платить дань императору. В 973 году дарует Оттон I церкви Св. Мавригая в Магдебурге десятую часть дани, уплачиваемой ему серебром следующими провинциями: укран, речан, ратарей, долинчан, черезпенян[271]. Таким образом, все славянские земли пришли в большую или меньшую зависимость от Германской империи. На всем пространстве между Эльбой и Одрой (включая и славянские земли по левому берегу Эльбы) от берегов Балтийского моря до южных пределов гаволян и шпреван не было ни одного вполне независимого славянского народа. Влияние немецкой империи простиралось временно даже и на острова Балтийского моря: ране, как мы видели, действовали заодно с Героном и Оттоном I в порабощении своих соплеменников. Но и другие южные ветви полабских славян по обеим сторонам Эльбы не успели отстоять свою самостоятельность против немецкого натиска; еще более опасными покажутся успехи германского оружия, если вспомним, что даже крупная держава западных славян, Чехия, должна была признать над собою власть германского императора. Северо-западные ветви славян очутились относительно возобновленной Римско-германской империи в самом опасном положении. Стремительный поток онемечивания глубоко врывался в сердце славянства, и трудно было предвидеть, где остановится его разрушительное течение. Два обстоятельства спасли полабских славян на одно столетие от онемечивающего их завоевания и положили временно предел немецкому оружию, именно же поворот во внешней императорской политике и появление на историческом поприще могущественной польской державы. Со смерти Оттона I два этих события определяют собою ход исторических судеб полабских славян и приготовляют для них эпоху последнего противодействия распространявшемуся онемечиванию.

Преемники Оттона, сын и внук, следовали по пути, предначертанному отцом. Италия сделалась целью поработительных замыслов, предметом усердной деятельности второго и третьего Оттонов. Взоры их были устремлены на Южную Италию для утверждения в ней германского влияния.

Портрет императора Оттона II с символами четырех частей его державы

Император Оттон III и папа Сильвестр II.

Миниатюра школы мейстера Рейнхенауера

Рим поглощал внимание, Рим отвлек их от славянского мира.

Юный король Оттон II наследовал от отца войну датскую, которою угрожал Гаральд еще при жизни императора и которая заставила саксов соблюдать мир, заключенный с ратарями, народом велетским. Вторжения Гаральда, предпринимаемые с южной укрепленной линии Шлезвига, его многочисленные морские силы, приведенные ему на помощь норвежским королем Хаконом, заставили Оттона в 975 году[272] поспешить противостать подымавшейся на севере грозе. И опасность эту отклонял от своей державы немецкий король отчасти славянскими силами[273]. Гаральд был отражен, германские войска проникли в Ютландию, и датский король должен был подчиниться победителю. Внутренние распри, возникшие в Германии, заботы Оттона об ослаблении возвышавшейся в Баварии и Швабии старшей линии Саксонского дома заставили короля предоставить дела в славянских землях их собственному течению. Твердое же намерение венчаться в Риме императорской короной и подчинить Южную Италию своей власти отозвало Оттона (в ноябре 980 года) из Германии на новое поприще и отклонило его внимание от дел славянских. Как ни случайно это произошло, но нельзя не упомянуть, что германский император после неудачного сражения на южных берегах Калабрии (13 июля 982 года) обязан был своим спасением человеку, происходившему из того племени, которое его предшественники и наследники так безжалостно подчиняли своему игу. Оттона II, бросившегося в море, спас славянин, и славянин принимал самое нежное участие в печальной судьбе германского государя[274]. Малолетство Оттона II, время женской опеки и римские идеи возмужавшего юноши, проникнутого насквозь древними воспоминаниями, мечтавшего о восстановлении пышности императорского двора, сосредоточение политики в Италии – все сказанные обстоятельства благоприятствовали полабским славянам, точно так же, как и во времена упадка немецкой державы при последних потомках Карла Великого. И полабские славяне не замедлили воспользоваться случаем, чтобы посредством общего повсеместного восстания сбросить наконец чужестранное иго и отклонить от себя хотя на одно столетие иностранное влияние.

Славянские украшения из археологических раскопок в Германии: шейная гривна, фрагменты шейной гривны и колец (по И. Херманну с соавт.)

Неудачное дело Оттона II в Южной Италии внушило славянам смелость; в то же время и датчане не замедлили заявить свою самостоятельность[275]. Славяне, наученные горьким опытом, единодушно восстали по всему протяжению пограничной реки Эльбы. Гнет светских наместников, маркграфов, соединенный с гнетом представителей духовной власти, послужил поводом к вооруженному восстанию.

Два саксонских маркграфа, преемник Герона, Падрих, в южной полабской марке, и Бернгард, сын Германа, в северо-восточной части Саксонского герцогства, не уступали друг другу, по мнению современных немецких свидетелей, в жестокости обращения со своими подчиненными[276]. Земли, входившие в пределы их марки, сделались центром кровавых происшествий, которыми обыкновенно проявляются озлобление и ненависть народа, восставшего против завоевателей.

Восстание вспыхнуло между гаволянами. Отряд вооруженных [гаволян], перебив военную колонию немцев в Гавельберге [в] 983 году 29 июня, излил всю месть на духовенство. Присоединился и народ, чтобы всецело истребить следы христианства и, восстановляя свою независимость, восстановить вместе с тем своих народных богов. Соборные церкви в Гавельберге и Браниборе были разрушены до основания, духовенство спасалось бегством. Браниборский епископ уцелел от ярости народа, но клир соборный был весь перебит. Народ совершал неистовства, которые описывает яркими красками мерзебургский епископ – известный враг славянского имени, называющий при этом случае восставших славян «хищными псами». Нам нечего повторять за Титмаром жестоких сцен, представленных им, вероятно, по рассказу очевидцев не без сочувствия к мученикам того сословия, к которому он сам принадлежал[277].

Подобные же события происходили и у северо-западных полабских славян, несмотря на то что в землях бодричских народов, по словам Адама Бременского и Гельмольда, так повсеместно утвердилось христианство, что все они в самое непродолжительное время покрылись христианскими церквями. И в самом деле, христианство успело вместе с немецким влиянием распространиться в названных странах далее, чем между гаволянами. Этому много способствовали политические отношения. Бодричи гораздо ранее должны были подчиниться немецкому данничеству, чем южные ветви полабских славян. Герцог Герман приобрел сильное влияние на бодричского князя Мстивоя, как показывают события 966 года[278]. Мстивой даже сам принял святое крещение и назвался Биллунгом в честь герцога Саксонского[279]. Онемечивающее влияние сильно на него подействовало, ибо бодричский князь стал настойчиво требовать руки сестры старгардского епископа (около 974–976 годов) Вогона[280].

Сначала ему отказали как человеку «грубому и необразованному»[281]; и только усиленной его просьбе наконец удовлетворил епископ. Дом князя сделался христианским, дочь его от нового брака, Годика, воспитанная под надзором своего дяди – епископа, предназначалась в монахини и, еще несовершеннолетняя, была назначена настоятельницей монастыря в Мекленбурге. Мечислав, старший сын князя[282], упрекал отца за то, что он пренебрегает родною землей и народными обычаями, женившись на немке и отдав дочь свою в монастырскую келью. Мстивой нашел упреки сына основательными, сознался в измене народным обычаям и думал исправить погрешности и исполнить долги, лежавшие на народном князе. Время не благоприятствовало вооруженному восстанию, Мстивой прибегнул к хитрости, чтобы облегчить судьбу своих подчиненных. Во время пребывания епископа Вогона в Мекленбурге князь обратился к нему с просьбой, чтобы он позволил ему в свою пользу и пользу дочери собирать «бископовницу», как славяне называли церковную десятину. Взамен же уступки Мстивой предлагали дать, по выбору епископа, в каждой жупе известное число княжеских имений. Вогон согласился, избрав себе самые обширные имения, в которых и стал поселять колонистов. Тогда бодричский князь вместе с сыном своим начали всевозможными способами истощать владения епископа, имея в виду лишить его доходов, уничтожить средства к содержанию церквей и таким образом подорвать основания христианства. На жалобы епископа Мстивой отвечал, что нападения и опустошения производят ране и велеты, а между тем не переставал делать набеги на церковные имения, поджигая деревни, уводя скот рабочий, грозя смертью церковным людям, если бы они не оставили добровольно церковных владений. Цель была достигнута, источники доходов епископа разрушены совершенно. Чтобы довершить разрыв и открыто заявить свою независимость, Мстивой прогнал жену свою, сестру епископа[283]. Бодричский князь и сын его Мечислав явились опять вполне народными князьями, уважавшими обычаи и предания народные. Волнение распространилось между народом, который стал мало-помалу, следуя примеру князя, сопротивляться императорской и духовной власти, но этот момент не был удобен для того, чтобы открыто вступить в борьбу с немцами, так как саксонский герцог Бернгард своей военной силой внушал им страх и опасение.

Но наконец пришло желанное время, когда Оттон II потерпел поражение в Южной Италии, когда датчане стали возмущаться на севере, когда гаволяне первые подали знак к общему поголовному восстанию против завоевателей и притеснителей.

И бодричи не отстали от южных своих соплеменников. Князья Мстивой и Мечислав заявили свое недовольство, напав на Гамбург; они сожгли и разграбили город[284]. Таким образом, по всей Эльбе началась война. Но попытка к восстановлению самостоятельности не была увенчана совершенным успехом. Гаволяне, не ограничившись изгнанием немцев из стран по правому берегу Эльбы, ободренные первою удачею, замышляли напасть на саксов в их собственных землях; с этою целью переправившись через Эльбу, они начали под водительством своих победоносных богов производить опустошения между немецким населением. Саксы, не дождавшись помощи со стороны императора, сами решились приостановить набеги славянских язычников. Саксонский маркграф Тиадрих, известный притеснитель славян, многие графы вместе с духовными сановниками, епископом Магдебургским Гизилером и гальберштадтским епископом Гилливардом отправились против славян. Дело окончилось, по уверению Титмара, удачно для немцев: они отразили в 983 году гаволян, но не решились преследовать разбитых[285]. Гаволяне, восстановив у себя прежний народный порядок, перестали платить дань, уничтожили следы христианства и ждали исхода новых событий, которые взволновали Германию.

В Германии готовился переворот, который предзнаменовывал славянскому миру наступление спокойного времени. Оттон II, скончавшийся в Риме в конце 983 года (7 декабря), оставил четырехлетнему сыну германский престол. Генрих, герцог Баварский, томившийся до смерти императора в заключении за поднятое им открытое восстание еще при жизни Оттона II, выступил вновь со своими честолюбивыми замыслами, что достигнуть королевской короны в ту минуту, когда немецкая держава осталась без твердой руки правителя. Внешняя помощь была необходима для герцога, чтобы подавить тех, которые стали защищать права законного государя, младенца Оттона III. В Кведлинбурге в 984 году, во время Пасхи, Генрих мог рассчитывать на успех своего дела: саксонское духовенство поддерживало его стремления. Вся внешняя обстановка, королевская пышность и торжество, с которыми праздновалась в Кведлинбурге Пасха этого года, свидетельствуют о том, что Генрих считался настоящим правителем Германии. Князья славянские, преследовавшие только свои личные выгоды, явились в Кведлинбург и признали над собою верховную власть Генриха, который, по всей вероятности, рассчитывая на их помощь, не замедлил уверить их в своем благосклонном к ним расположении[286]. Князь польский Мечислав, Болеслав Чешский и Мстивой Бодричский вернулись восвояси, убедившись, что со стороны раздвоенной Германии не угрожает никакой опасности. И в самом деле, саксонские графы, поддерживавшие вместе с императорским двором права младенца от посягательств Генриха, вовлечены были в усобицу, которая отклоняла их внимание от ближайших соседей, полабских славян. Что же происходило тогда между славянами, сказать трудно за неимением положительных сведений: они, освободившись от немецкого господства, жили, вероятно, спокойно, тем более что дела не клонились в пользу незаконного короля. Генрих, лишенный всякой надежды на успех, отказался торжественно (во Франкфурте в 985 году, в начале) от всяких притязаний, Оттон III, шестилетий отрок, вступил в свои права. Болеслав Чешский и Мечислав Польский явились в Кведлинбург и отказались поддерживать Генриха. Третьего князя, Мстивоя Бодричского, мы не видим в числе тех, которые признали Оттона законным государем. Может быть, думали полабские славяне освободиться от всякой подчиненности? За малолетством Оттона взяла кормило правления в свои руки мать его, гречанка Феофания, которая выказала в мерах, предпринятых для обеспечения своей власти и державы, решительность и опытность. Правительница избрала новых людей на военные посты пограничной славянской линии, чтобы вовремя обеспечить страну от угрожавших нападений и спасти от завоеваний славян то, что, при тогдашних обстоятельствах было возможно. Северная марка[287] по левой стороне Эльбы поручена по смерти Тиадриха угнетателю славян Лотарю; в южной полосе, по обоим берегам Эльбы, восстановлены марки, и в них поставлены на страже равно надежные маркграфы[288]. Прочное устройство границ позволило немцам начать наступательные действия, тем более что польский князь Мечислав в личных интересах предлагал свои усердные услуги, чтобы привлечь на свою сторону германского короля. Чешский князь отложился от империи. Мечислав посягал на чешские земли. При таком положении полабские славяне сами определили себе роли среди образовавшихся политических союзов. Лютичи приняли сторону против немецкого короля. Семилетний король отправился в поход против отложившегося князя чешского (986) и вместе с Мечиславом опустошил страну, разорив ее крепости, принудил чешского князя покориться[289]. Лютичи действовали самостоятельно и враждебно против немецкого короля и его союзника. Подобным же образом они высказали свою ненависть к немцами, когда спустя несколько лет, во время войны между чешским и польским князьями, воевали они против Мечислава, призвавшего на помощь немцев[290] в 990 году, бодричи не отставали от лютичей в заявлениях своей самостоятельности. Гонения на духовных [лиц], разрушение церквей и истребление всех следов христианства, а вместе с тем и признаков немецкого господства – вот события, происходившие между ними во времена малолетства Оттона. Хотя первый разрыв Мстивоя со старгардским епископом, нападение на Гамбург обличали явную вражду против христианства, но все-таки бодричи еще оставляли в покое митрополию. Но мало-помалу решительность взяла верх над умеренностью, которой руководился Мстивой. Когда его не стало, то сыновья его Мстивой и Мечислав дали простор чувствам своей ненависти против немецкого господства. Немецкое влияние должно было уступить место народной самостоятельности, которая не могла примириться с христианским учением, вводимым и поддерживаемым немцами. Духовные лица и церкви были обречены на конечное истребление. Народ под предводительством своих князей не щадил ни храмов, ни церковных служителей. По всему пространству бодричской земли не осталось ни одной церкви: все были преданы опустошительному пламени. Епископ Старгардский спасся бегством, но мученическая участь постигла клир соборный, подобно тому как в Браниборе. Шестьдесят священников окончили жизнь свою в Старгарде среди ужасных мучений. Восставший народ производил повсюду ужасные дела, описание которых (так датский король Свейн рассказывал Адаму Бременскому) за неимением письменных свидетельств может считаться теперь (в XI столетии) баснословным. По уверению того же рассказчика, число мучеников за веру в Дании и славянских землях было так значительно, что едва ли можно было бы перечислить всех их в одной книге. Вместе с гонением на христиан возобновились нападения и на сопредельную с бодричской землей Нордалбингию, в которой меч и огонь производили страшные опустошения[291].

Саксы, собравшиеся с силами, два раза (990) отражали бодричей, наносили им чувствительный урон и усмирили на время возмущение в соседней бодричской стране[292].

Но народ лютичей не переставал тревожить немецкие пределы. Мужающий король Оттон несколько лет кряду старался положить конец беспрестанным набегам полабских славян[293]. Должно быть, лютичи поставили немцев в затруднительное положение, если они были принуждены прибегать к чужестранной помощи польского князя, который, по-видимому, охотно действовал заодно с Оттоном против лютичей, ближайших своих соседей на западной границе по Одре, вероятно, в видах распространения своей державы. Общими силами напали они на крепость в земле гаволян, на Бранибор (991), и, по известию немецкой летописи, взяли ее, но пользы никакой им от этого не было, так как один из саксонских удальцов, рыцарь Кизо, действовавший самостоятельно, занял крепость после отступления Оттона и Мечислава и вместе со славянами стал в окрестностях реки Эльбы производить опустошения[294], так что Оттон был вынужден в следующем году снова усмирять необузданный народ. И опять славянские воины сражались против лютичей. Болеслав Храбрый, Болеслав Чешский прислали немцам свои вспомогательные войска (992); но король вскоре вернулся из похода, и, вероятно, без всякого успеха[295]. Следующие события подтверждают это: Кизо, саксонский удалец, действовавший до сих пор заодно со славянами, отстаивавший Бранденбургскую крепость, изменил их делу[296]. Хитростью и коварством достигнули немцы своей цели. Кизо вместе с гарнизоном и Браниборскою крепостью перешел на сторону короля. Лютичи с яростью бросились, чтобы отомстить изменнику, поразили прибывших на помощь немцев, но не были в состоянии удержать за собою главную крепость, в которую немцы ввели свой гарнизон[297].

Успехи немцев, которыми они были одолжены изменой, были непрочны. Прошло немного времени, славяне по всему течению Эльбы взялись за оружие, и бодричи и лютичи восстали поголовно и опустошениями в саксонской земле мстили за прошлогодние неудачи[298]. Тогда в 995 году король Оттон предпринял смелый поход на все полабские земли, опираясь на сильную помощь, которую ему доставили славянские князья Болеслав Храбрый и Болеслав Чешский. Вторгнувшись в бодричскую землю, он с многочисленным войском, разрушая по дороге крепости, дошел до реки Пены, достиг земли долинчан[299] и вернулся в Саксонию через страны гаволян[300].

Болеслав Храбрый. С картины Я. Матейко

Но смелый поход, отчаянный шаг короля, теснимого славянами, принес только жалкие плоды и раздражил полабских славян до того, что они вслед за пораженным наголову королем в отмщение вторгнулись далеко вовнутрь саксонской земли и страшно опустошили ее. Сосредоточивая силы свои на судах по реке Эльбе и имея в своих руках оба ее берега, они врывались в саксонские земли, доходили до самого города Гильдесгейма и тревожили местного епископа Бернгарда, который принужден был на пределах своей епархии, там, где река Аллер сливается с Окрою, построить крепость[301], чтобы обеспечить свою епархию. Неудачный поход короля приостановил на время немцев, враждующие стороны прекратили войну. Оттон III, давно мечтавший об императорской короне, желал, по примеру отца и деда, отправиться в Вечный город, и, несмотря на неудачно веденную войну со славянами, еще до прекращения ее он решился ехать в Италию; перед самым походом его заключено со славянами перемирие[302].

Прежде чем Оттон возвратился из Италии венчанным императорской короной, лютичи нарушили перемирие и новыми набегами беспокоили саксонскую землю. Едва император прибыл в Саксонию в 997 году, как должен был отправиться походом против гаволян[303]. Немецкие войска, не будучи в состоянии в открытом поле сломить славянские силы, по принятому обычаю, опустошали славянские селения и возвращались без успеха, что также, по обычаю, летописцы называют победой. Лишь только Оттон успел вернуться в Магдебург, как в то же время лютичи, переправившись через Эльбу, напали на северо-восточные области Саксонии и подобными же опустошениями стали обозначать след своих нападений. Ближайшая полоса по левому берегу Эльбы была занята славянским населением, и потому набеги их на северо-восточные страны Саксонии направлялись преимущественно на области по реке Аллере и реке Ильмене. Саксы из Барденгауа (Bardengo по реке Ильмене, в княжестве Люнебургском) встретили многочисленное войско славян. Саксонское духовенство воодушевляло своим примером к мужественному вступлению в бой с язычниками, и саксы, по словам немецкого летописца, так поразили лютичей, что отняли от них огромное количество добычи, размер которой не в силах выразить человеческое слово[304]. Единственным успехом, который имел Оттон во время своего похода, было укрепление города Арнебурга, где он оставил сторожевой отряд, на левом берегу Эльбы в Северной марке (между Вербном и Тангермюнде); укрепленный город поручен был попечению Гизлера, епископа Магдебургского. Но архиепископ вследствие беспечности не удержал его. Лютичи подожгли крепость, архиепископ оставил ее неприятелю[305].

Император, занятый своими мечтательными римскими замыслами, перешел в Италию и оставил славян в покое. Славяне, однако же, не давали покоя саксам. Корвейский летописец говорит под 998 годом о победе немцев[306], но она кажется сомнительной ввиду таких нападений, которые производили бодричи, вторгнувшиеся в Саксонию и дошедшие даже до окрестностей Магдебурга. Мстивой, князь бодричский, напал на монастырь Гилерслебен и, захватив монахинь, превратил его в пепел[307]. Между тем юноша-император, обольщенный минувшим величием Древнего Рима, предался весь фантастическим планам, поселился в золотом Риме как в столичном городе Германской империи и среди пышности и величия придворной жизни забыл о судьбах окраин своей державы. Христианство и немецкое господство оставались лишь в воспоминании полабских славян, которые воспользовались временем, чтобы отомстить за нанесенные им обиды, упрочить свои внутренние отношения и создать сильный политический оплот против будущих посягательств и завоеваний новых Карлов и Оттонов. Как ни часто в продолжение войн, веденных при Оттонах II и III, военное счастье склонялось на сторону Германии, однако при конце жизни Оттона III решительный перевес был на стороне полабских славян. Они оказываются в 1000 году в таком же независимом положении, в каком находились двести лет назад до времен первых походов Карла Великого; они успели сбросить иго немецкое, восстановили свой прежний народный быт, распространили даже свои пределы и стали твердой стопой на Средней Эльбе.

Языческие символы западных славян: изображение Мирового древа и шести человеческих голов (из раскопок в Чехии)

Следы христианства исчезли, народные божества восторжествовали. Лучшим и вернейшим выражением взаимных отношений двух соседних племен может служить мир, заключенный между Генрихом II и полабскими славянами. Когда избранный после смерти Оттона III последний потомок Саксонского дома Генрих торжественно праздновал Пасху в Кведлинбурге (28 марта 1003 года)[308] и к нему явились послы ратарей и вообще от лютичских народов, то король принял их ласково и успел подарками и обещаниями снискать себе сердечную дружбу тех, которые доселе были врагами империи[309]. Оружие и насилие оказались безуспешными в деле порабощения славян, так что немецкий король принужден подарками снискивать себе благосклонное расположение их: они пользовались вновь полною независимостью.

Но дружественный союз, заключенный лютичами с немецким королем, сделался роковым в их судьбах: он решил их будущность, неминуемое онемечивание. В мире западных славян совершался в то время громадный перелом. Из незначительных частей складывалось на восточных пределах бодричей и лютичей могущественное государство, которое стало собирать в одно целое разбросанные одноплеменные народы. Пора была положить конец немецкому натиску, следовало приостановить грозу со стороны объединенного Запада при Карле Великом и объединенных народов Средней Европы при Оттоне I. Как воодушевленно и неутомимо [ни] боролись передовые на Эльбе ветви славянского племени за славянскую независимость в продолжение двух столетий, но все-таки они высказали всю несостоятельность сил своих, чтобы приостановить все далее и далее разливавшийся поток онемечивания. Могущественный напор, происходивший от слияния в одно целое одноплеменных ветвей, можно было отразить только сооружением подобного же громадного государственного союза.

Выработавшаяся между полабскими славянами в продолжение многолетней внешней борьбы индивидуальность сделалась сильным и неодолимым препятствием к такому политическому союзу. Два раза угрожавшая опасность, которая миновала их только вследствие внешних обстоятельств, не образумила полабских славян, не возбудила в них мысли и стремления к общему слиянию, не вызвала между ними ни одного деятеля, который бы сумел силою своего политического гения сломить преграды племенной вражды и отчужденности мелких народов и создать одно целое, воодушевленное одним стремлением: отстаивать и твердо держать заветный рубеж славянского мира – реку Эльбу – от истоков до ее устьев.

Эта великая мысль родилась в сыне польского князя Мечислава, соединявшего первоначально под своею властью несколько незначительных народов лехитской ветви. Болеслав Храбрый сделался достойным представителем и образователем громадного политического союза ввиду поднимавшейся со стороны немцев грозы. От Карпатских хребтов до берегов Балтийского моря раскинул он пределы быстро возраставшей державы. Река Одра составляла ее западную границу. Вскоре и Чехия вошла в состав нового государства. Из частей западного славянского мира оставалась вне объединенной семьи только полабская ветвь тех славян, которые в продолжение двухвековой кровавой борьбы с немцами высказали убедительно всю горячую любовь к народному быту, прошедшее которых ручалось за то, что они охотно пойдут рука об руку с представителем младших своих братьев бороться с немцами за общеславянское единство.

Излишне было бы доказывать, что включение полабских славян в общий славянский союз входило в политические расчеты Болеслава Храброго. Мысль, руководившая им, ясно сказывается в его деяниях. Нетрудно догадаться, до какой западной окраины должны были, по замыслам Болеслава, простираться пределы объединенного славянского государства. Полабские славяне не поняли исторической задачи собирателя лехитских земель и утратили случай, который им уже в другой раз не представился.

Еще при Мечиславе соединялись лютичи с чешским князем, чтобы обеспечить свои восточные пределы на реке Одре от угрожавшей им оттуда опасности. Такую же бдительность и охранение нераздельности своей земли они выказали в то время, когда Болеслав Храбрый стал составлять, правда, с нарушением границ мелких народов, но зато имея в виду общую безопасность, сильный оплот против всем угрожающего врага. Только бодричский народ, который по географическому своему положению не был поставлен в неприязненное отношение к польскому князю, обнаруживал более склонности к высоким замыслам Болеслава.

Панорама столичного города лужицких сербов и мильчан Баутцена (Будишина), 1710 г. В левой верхней части крепость, возведённая на месте его древнейшей, славянской еще, части

Лютичи явились, как сказано уже, к Генриху в Кведлинбург и соблазнились подарками и блестящими обещаниями немецкого короля. Они согласились быть друзьями своих поработителей, не предвидя, что дружба кончится подчинением, позорнейшим того, которое, по их мнению, угрожало им со стороны одноплеменного народа. Союз с лютичами заключен в 1003 году (в марте). Предшествовавшие ему события объясняют его цель и значение. Генрих предусмотрел замыслы Болеслава, который еще в год избрания Генриха немецким королем (1002) вторгнулся в пределы Восточной марки, занял землю мильчан с городом Будишином, овладел берегами Верхней Эльбы и завоевал до реки Эльстры всю Тюрингскую марку[310]. Завоевания были только временные: Болеслав примирился с Генрихом в Мерзебурге[311], возвратил ему завоевания, удержав за собою земли лужичан и мильчан – Восточную марку по правому берегу Эльбы. Но Генриху угрожала с другой стороны опасность гораздо большая. Болеслав успел утвердить на чешском престоле брата своего Владыбоя. Его вскоре сменил (1003) чешский князь Болеслав[312], но народ, вознегодовавший на своего народного князя за его жестокость, призвал Болеслава Храброго, который не замедлил явиться в Праге[313] и был единодушно провозглашен чешским князем. Держава Болеслава, таким образом, включила в свой состав Чешскую страну. Генриху становилось ясно, что замышляет польский король; он отправил к нему послов, требуя, чтобы Болеслав в силу вечного права как чешский князь принес ему вассальную присягу, в противном случае он навлечет на себя гнев и войну немецкого короля. В сильном гневе отпустил Болеслав послов. Тогда-то король Генрих, получив резкий ответ в Кведлинбурге (1003), стал подарками и обещаниями снискивать себе дружбу лютичей.

В следующем году возгорелась война между Болеславом и Генрихом, которая с промежутками длилась четырнадцать лет (1004–1018). Достопримечательная борьба по своим событиям и последствиям! Мы не можем входить в ее подробности, так как она лежит вне пределов нашей задачи. Но она вовлекла в свой круг и полабских славян, именно лютичей, которые остались до ее окончания верными союзниками немецкого короля, следовательно, по мере участия их она касается и судеб полабских славян. Оценять военную помощь, которую несли лютичи в отдельных военных походах, значило бы сообщать подробности богатой событиями борьбы. Мы этого не сделаем, мы отметим главные происшествия. Лютичи опасались за свою самостоятельность; они, непримиримые враги немцев, действовали с ними заодно, чтобы препятствовать объединению западного славянского мира. После первого неудачного похода Генриха (1005), в котором принимали участие и лютичи, направленного против польских владений Болеслава, кончившегося перемирием в Познани, Генрих и его полабские союзники стали опасаться за свои собственные пределы, чем подтверждается предположение, что и славяне по Эльбе должны были войти в состав государства Болеслава. Когда Генрих возвратился из своего неудачного похода, он часто, говорит Титмар[314], совещался с лютичами в Вербне о средствах к обеспечению [безопасности] своей державы и приводил их в исполнение, несмотря на согласие или несогласие лютичей.

Река Эльба в окрестностях Арнебурга. Современное фото

Крепость Арнебург (на левом берегу Эльбы)[315] велел король возобновить для защиты отечества[316] и отнял у лютичей все, чего прежде лишилась незаконным образом немецкая империя[317].

Болеслав не начинал наступательных действий, опасение Генриха было преждевременно; впрочем, и немецкий король, занятый усмирением возмутившегося Балдуина во Фландрии, не обнаруживал большой наклонности раздражать «польского льва»[318]. Но лютичи явились к Генриху во время пребывания его в Регенсбурге (1007), с ними прибыли и послы от большого города Liulni[319], чтобы оказать своему немецкому союзнику дружескую услугу, уверяя его, что Болеслав питает против него опасные враждебные замыслы и словами и деньгами уговаривает их сделаться его соучастниками. Ослепление лютичей, которые так несвоевременно дорожили своей независимостью, заходило еще дальше. Они объявили притом Генриху, что он не может надеяться на окончательное их подчинение, если оставит Болеслава в покое, если не пойдет против него войною. Лютичи решились пожертвовать своею народной независимостью, но не в пользу единоплеменного государя и общего славянского блага, а в пользу своих угнетателей. Король, приняв к сведению донесения и заявления лютичей, стал совещаться с вассальною знатью, относительно объявления войны Болеславу; решено было употребить все меры к пресечению «вредных подстреканий лютичей». Польскому князю объявлена война. Болеслав встретил известие о ней с сожалением и клялся Богом, что совершенно против воли должен будет прибегнуть к ужасам, производимым его мечом. Болеслав не ждал, пока соберутся с силами и немцы, и лютичи: он напал на полабских славян, опустошил землю морачан, подступил к Магдебургу и отступил от Эльбы, узнав, что приближаются немцы; но успев, однако ж, овладеть землей лужичан и принудив немецкую колонию к сдаче, захватил в свои руки главный город лужичан – Будишин.

В возгоревшейся вслед за тем войне, продолжавшейся несколько лет (1007–1012), и в военных походах, предпринимаемых против Болеслава, мы не встречаем верных союзников Генриха лютичей, которые именно и возбуждали короля немецкого к наступательному действию. Пришла ли в самом деле пора образумления, удалось ли народу лютичскому преодолеть самолюбивые стремления лютичской знати? Это было, по всей вероятности, время, когда дружественное расположение лютичей к немцам начало колебаться и преклоняться на сторону польского князя. Есть незначительные указания на то, что лютичи в самом деле на минуту усомнились в основательности своей противонародной политики. Во время похода 1010 года, не упоминает Титмар, принимавший в нем личное участие, о вспомогательных отрядах лютичей, но отмечает одно знаменательное происшествие. В Нижних Лужицах, в городе Ярине, немецкое войско захватило двух братьев из земли гаволян, из города Бранибора, которые возвращались от Болеслава Храброго, вступив с ним в тайные переговоры. Перехваченные гаволяне, от которых не допытались цели и подробностей переговоров, подозреваемые в измене, кончили жизнь свою на виселице[320].

Отсутствие вспомогательных войск лютичей, равно как только что приведенное обстоятельство, проливают некоторый свет на загадочные в то время отношения лютичей с немцами. Не следует ли предположить, что полабские славяне образумились под влиянием Болеславовых внушений и временно отказались содействовать немецкому королю? Генрих понимал и важность лютичской помощи, и опасность в том случае, если бы они решились содействовать замыслам Болеслава. О войне или неприязненных действиях между немцами и лютичами не упоминают летописи за ближайшие годы, между тем в 1012 году мы видим, что Генрих отправляется из Магдебурга в Арнебург на Эльбе, чтобы войти там в сношения с общим славянским сеймом и скрепить мир[321]. Миром был, по-видимому, новый союз, который король успел заключить с лютичами. Они опять приняли сторону Генриха и изменили вновь общему славянскому делу. Ценой каких уступок? Трудно сказать положительно. Они должны были быть довольно значительны, по крайней мере, король по-прежнему, предполагаем, снискал себе дружбу «сладостью своих обещаний»[322]. Как бы то ни было, христианский король, благочестивый, преданный духовенству и всему церковному, не поколебался заключить союз с язычниками и вместе с ними воевать с христианским князем. Тот самый король, которого церковь причислила к лику святых, из-за политических видов не обнаруживал большой наклонности поддерживать славянского апостола Бруна в его ревности к проповедованию христианства между лютичами[323]. Тот же самый король, воюя с христианским государем, предводительствовал войском лютичей, которое сопровождалось языческими жрецами и сражалось под знаменами, украшенными изображениями народных божеств[324].

Со времени возобновленного союза лютичи действуют заодно с немцами до самого конца войны, которая в силу Будишинского мира 1018 года доставила Болеславу земли мильчан и лужичан и распространила пределы его державы до берегов Верхней Эльбы[325].

В последнем походе против Болеслава принимали лютичи деятельное участие, но королевское войско и полабские славяне должны были вернуться без всякого успеха. Год этот (1017) ознаменовался неудачами, особенно для лютичей. На возвратном пути один из воинов маркграфа повредил брошенным камнем лютичское знамя с изображением богини, другое подобное знамя они потеряли, переправляясь под городом Вурцином через разлившуюся реку Мильду, причем утонуло пятьдесят воинов из отборного отряда. Такие неудачи показались им явным гневом богов. Возвратившись домой, лютичи решились бросить императорскую службу, но на общем созванном вскоре сейме лютичская знать успела уговорить вознегодовавший народ и склонить его опять к дружественному союзу с германским императором. Но Генриху, потерпевшему столько неудач в походах против Болеслава, было уже не нужно призывать лютичей на помощь. Он заключил мир с польским князем в Будишине (30 января 1018 года)

Мильчане и Лужицы, следовательно, вся страна, примыкающая к правому берегу Верхней Эльбы, перешла во владение польского государя.

Лютичи остались вне объединенной польской державы. Им во второй раз не представился столь удобный случай уклониться от немецкого господства. Болеслав не прибегал к оружию, чтобы силою принудить их вступить в общий славянский союз. Лютичи льстили себя тщетною надеждою, что им удастся в качестве императорских союзников сохранить свою народную самостоятельность. Они дорожили ею удивительным образом. Едва кончилась польская война, в которой они, руководясь близорукой политикой, так неуместно содействовали немецкому императору против одноплеменного князя и народа, опять необузданные лютичи начинают воевать со славянским народом. Часть вины в неудаче прошлогоднего похода приписывают они бодричскому князю Мечиславу и отправляются войною против него за то, что он не дал им помощи против Болеслава Храброго. Они опустошают большую часть его земель, принуждают к бегству жену и сноху его. Мечислав заперся в своей крепости в Зверине (Шверин), но не был в состоянии долго держаться, так как лютичи возмутили бодричский народ против князя; и он среди общего волнения спасся бегством, покинув свою родную землю[326]. Бодричи, взволнованные лютичами, стали истреблять вновь утверждавшееся христианство, разрушая храмы, восстановляя поклонение народным божествам.

2. Тысячный год от Рождества Христова застал у бодричей и лютичей в полной силе народное развитие; вместе с германским господством исчезло и христианство. В 1000 г. бодричский князь Мстивой сжег под Магдебургом монастырь в Гиллерслебене[327], чем заявлял, что не был христианином. Лютичи при Генрихе II получали от императора денежное вознаграждение за обиду, нанесенную их божествам. При том же императоре немецкие союзники – лютичи с яростью и ожесточением преследовали христианство в бодричских землях. Очевидно, что христианство успело в продолжение двух последних десятилетий (1000–1020) сделать там новые успехи. Подробных указаний на это не существует. Легко может быть, что Мечислав, которого преследовали лютичи (1018) за отказ в содействии против христианского Болеслава, отрекся от язычества, женился, подобно Мстивою, на христианке, что народ негодовал на изменившего народным обычаям князя, соединился против него с лютичами и истреблял с ними христианство, утвердившееся местами под покровительством князя и княгини. Такому ходу дел могло способствовать независимое положение и усиливавшееся могущество саксонского герцога Бернгарда I, ближайшого соседа бодричей, который в сознании своего могущества называл себя герцогом «Божией милостью»[328]. Можно предполагать, что под влиянием его силы независимость бодричей, приобретенная во времена Оттона III, подверглась некоторым ограничениям, которые облегчили введение христианского учения. Преемник герцога Бернгард II (с 1011 года), сын его, недовольный возраставшим при Генрихе II могуществом духовной аристократии, вступил с императором в открытую борьбу и не щадил духовенства и христианских церквей. Бременский архиепископ Унван примирил своим влиянием возгоревшуюся войну и склонил Бернгарда подчиниться императору[329] в 1019 году. С тех пор представители светской и духовной власти в Саксонии подали друг другу руку и стали действовать сообща. «В скором времени, – говорит Адам Бременский[330], – герцог, поддерживаемый Унваном, успел подчинить себе бодричей и заставил их платить ему дань». Водворившееся в Нордалбингии и между славянами спокойствие позволило Унвану восстановить в Гамбурге разрушенную церковь[331] и поставлять епископов в местах, которые они оставили во время гонения на христиан. Старгард сделался вновь местопребыванием епископа. Беннон, бывший гальберштадтский епископ, отправился, как скоро установился мир и спокойствие, в главный город новой епархии[332]. С появлением епископа между славянами, выступил вопрос и о десятине церковной – новое обстоятельство, усилившее и без того существующее в народе раздражение против немецкого господства. Беннон, нуждаясь в средствах для восстановлешя разрушенной в Старгарде соборной церкви, возобновил притязания на церковные имущества, дарованные еще при Оттоне I, главным же образом настойчиво требовал от народа епископской дани или десятины. Он жаловался саксонскому герцогу Бернгарду; этот пригласил к себе всех славянских князей и требовал, чтобы они подчинились воле епископа; в оправдание свое славянские князья объясняли, что они и без того обременены данью, что они желают лучше покинуть родную землю, чем принимать на себя еще новое отягощение.

Ангар для хранения ладей в Старгарде.

Реконструкция по материалам археологических раскопок

Герцог нашел требования епископа отчасти неосновательными, особенно касательно возвращения церковных имений, дарованных Оттоном; и даже самую церковную десятину счел слишком обременительной. Епископ должен был, по решению Бернгарда, довольствоваться взиманием в свою пользу по два гроша (duo nummi) с каждого дома, как богатого, так и бедного, во всех бодричских землях. Как ни снисходительным может показаться решение герцога, но оно состоялось, без сомнения, не в видах облегчения участи славян: герцог, заставляя епископа быть умеренным, обеспечивал тем самым свои собственные доходы. Из многочисленных имений епископ получил, кроме нескольких других, еще Бозов и Низину. Однако решением герцога он остался недоволен и обратился с жалобой на него к императору Генриху, который в то время созвал в Вербне общий сейм славян для устройства взаимных отношений. Лютичи, пользовавшиеся полною независимостью, союзники императора, могли бы в данном случае смело и откровенно отвергнуть неосновательные требования; но народы бодричей, отчасти подчиненные саксонскому герцогу, не осмелились сопротивляться императорской воле. Князья славянские не стали оспаривать у епископа права на бывшее церковное имущество, дарованное церкви при Оттоне I. Бодричи, вагры, хижане, полабы и вообще все народы, земли которых входили в пределы Старгардской епархии, согласились платить по прежним определениям полную десятину. Но, вернувшись восвояси, они не считали обязательными для себя обещания, вынужденные у них грозою императорской власти, тем более что герцог Бернгард так угнетал славян своими налогами, что они не могли заботиться о христианском Боге и его служителях. Епископ Беннон, говорит Гельмольд, не находя для себя спокойного убежища, оставил вследствие этого непроизводительное поле своей бесплодной апостольской деятельности и вернулся в Саксонию[333].

Беннон, переставший вследствие неполучения десятины проповедовать христианство, очевидно, принадлежал к тому значительному числу духовных [лиц], которые, разбогатев при расточительном в пользу церкви Генрихе II, предпочитали роскошную светскую жизнь исполненной тревог и лишений жизни проповедника.

Портрет Генриха II на миниатюре молитвенника, подаренного им Бамбергскому собору (собрание Королевской библиотеки в Мюнхене)

Новый король из салийского дома Конрад II возобновил по отношению к бодричам притязания на императорскую дань. И бодричи не замедлили удовлетворить требованиям его. Они мирились, смотря по обстоятельствам, со своим зависимым положением, в которое привел их Бернгард, саксонский герцог, не перестававший силой своего оружия держать их в зависимости.

Но время мести было опять близко.

Между славянскими князьями, властвовавшими в отдельных землях бодричских народов, был бодричский князь Удо, или, по народному прозванию, Прибигнев, сын Мстивоя.

Он был христианином, и притом христианином усердным, и ревностно поддерживал в своей земле новое учение[334]. Какой-то саксонский беглец убил коварным образом Прибигнева. Сын его находился в то время в Люнебурге, где, по словам Саксона Грамматика, обучался, вопреки народному обычаю, высшим наукам. Жажда мести запылала в сердце молодого славянина, когда он узнал о позорном убиении отца. Мести требовал и народный обычай: он оставил веру христианскую, бросил книги, желая лучше быть славным мстителем, чем плохим учеником[335].

Это был Готшалк – пламенная душа, храбрый славянский княжич, человек предприимчивый и даровитый. За смерть отца он отомстил страшным опустошением земли залабских саксов и в родной стране гнал христиан, разрушал церкви, в чем содействовал ему и народ. Саксы гибли тысячами от ярости славян, предводительствуемых мстительным князем. Только две крепости, куда бежали теснимые саксы, остались в их руках. Герцог Саксонский Бернгард поспешил им на помощь, пленил Готшалка и на место его назначил к бодричам другого князя.

Но Готшалк пробыл в плену недолго. Герцог из уважения к его храбрости и к чистым побуждениям, вызвавшим кровавую месть, простил княжича и отпустил на волю, взяв с него обещание соблюдать верность и впредь не возмущаться.

Готшалк оставил родину и отправился в отдаленные края – утолять жажду военных подвигов[336]. Его принял в свою дружину могущественный датский король Кнуд (1031–1032), мать которого была славянского происхождения – сестра Болеслава Храброго[337].

В бодричской земле водворилось спокойствие. Назначенный саксонским герцогом князь Ратибор повиновался саксам, и князья других земель Анадраг и Гневош вместе с бодричами платили обычную дань Бернгарду. В качестве саксонских вассалов являлись они нередко при дворе герцога, который с архиепископом Бременским жил в дружных отношениях. Но, несмотря на согласие представителей светской и духовной власти, успехи христианства были самые незначительные, так как жадный и корыстолюбивый герцог, угнетая славян обременительной данью и налогами, лишал их возможности удовлетворять требованиям церковных служителей, неохотно довольствовавшихся скудным даянием[338].

Хотя Ратибор получил власть свою от Бернгарда и находился в известной от него зависимости, тем не менее ему удалось достигнуть значительного могущества между бодричскими народами. В объединении всех ближайших отраслей славянских видя единственное средство освободиться от немецкого господства, он успел, устранив всех князей мелких народов, утвердить над ними власть своего дома. У него было восемь сыновей, и все были князьями[339]. Можно, следовательно, предполагать, что власть его распространялась на все те народы бодричской отрасли, о которых местами упоминают современные летописи: на вагров, полабов, глинян и смольнян, собственно бодричей, варнов, хижан, чрезпенян, так что великое княжество его простиралось от Эльбы по берегу Балтийского моря до устьев Одры. В то время в Дании утвердился по смерти (1035)[340] Кнуда и его сыновей норвежский король Магнус, сын Олафа, названный при крещении в честь Карла Великого Великим. Магнус, завладев датским царством, повелевал двумя королевствами, и сила его становилась грозной для славян, особенно для торгового города Волина. Он отправился войною против богатого города, осаждал его; хотя потери той и другой стороны были равнозначительны, но могущество Магнуса внушало опасение всем славянам[341]. Ратибор, по всей вероятности, принимал участие со своими народами в войне против датского завоевателя.

Он был убит датчанами, говорит Адам Бременский, не сообщающий подробностей об этом событии[342]. Сыновья решились отомстить, подобно Готшалку, [за] смерть отца[343]. На Балтийском поморье обнаружилось всеобщее восстание; из хода событий, о которых сохранились самые отрывочные сведения, можно заключить, что происходило общее движение.

Славяне, теснимые немцами с запада, не колебались выйти против могущественного короля датского. Ране, которым более других угрожал опасный морской сосед, соединились с мстительными детьми Ратибора. Но все дети Ратибора поплатились жизнью: они пали в сражении с датчанами. Тогда началось громадное наступательное движение в 1043–1044 годах.

Славяне вторгнулись в Шлезвиг и по дороге до северных его пределов опустошили страну.

Магнус, занятый в то время усмирением усобицы в Норвегии, поспешил сюда, чтобы приостановить набеги славян. В Южном Шлезвиге встретил он отступавшего неприятеля и, подкрепленный саксонскими войсками своего зятя Ордульфа, нанес соединенным силам славянским решительное поражение в 1044 году на обширных равнинах около города Шлезвига[344].

Король Магнус в битве (иллюстрация В. Гутторм-Педерсена к «Квинлинга-саге»)

У бодричских народов не было князя со времени смерти Ратибора и его сыновей. Тогда Готшалк предъявил права на великокняжеский престол своего отца[345]. Воодушевленный рыцарь, мечтавший о спасении своего отечества, Готшалк возвратился на родину опытным воином и рьяным поборником христианства. Много лет (1032–1042) провел он на чужбине. Отправившись в Англию с Кнудом, он испытал в его военной дружине жизнь норманнского удальца. После смерти короля и его сына[346] Готшалк возвратился в Данию, снискал себе дружбу королевского племянника Свейна и впоследствии получил руку его дочери[347]. Воспитанный в молодости в христианских началах, поживший несколько лет в христианском обществе датских королей[348], славянский князь, возвращаясь на родину, приносил с собою убеждение, что в народном язычестве нельзя искать спасения и независимости. Он вместе с женой[349] был христианского исповедания и мечтал о том, чтобы, освобождая народы от оков язычества, приобрести в христианстве новую, твердую опору для народной самостоятельности.

Из-за чего могли бы тогда германские императоры, защитники христианства, теснить и подавлять славян, если бы эти перестали быть «презренными язычниками»?

Готшалк, возвратившийся к бодричам, нашел соперников, которые присвоили себе княжескую власть, и народ встретил неохотно князя, который изменил народным обычаями, народному язычеству. Но прежние его деяния привлекли вскоре на его сторону умы упорных соотечественников, а его военная опытность проложила ему путь к великокняжескому достоинству[350].

Адам Бременский, который имел возможность сообщить нам достоверные сведения о Готшалке, представил личность этого славянского князя в самых привлекательных чертах. Хотя столь лестный отзыв Адама мог образоваться вследствие того рвения, какое обнаруживал Готшалк в распространении христианства, равно как под влиянием признательности за содействие Адальберту, архиепископу Бременскому, в учреждении епископств в землях бодричей, но есть другие незначительные указания, которые обличают в Готшалке душу светлую, нрав чистый и горячую любовь к родной земле. Архиепископом Бременским был в то время Адальберт (1043–1072), воодушевленный, подобно Ансгарию, делом распространения христианства между северными народами, но еще усерднее его заботившийся о возвышении Бременской митрополии, о подчинении ей большого числа епархий, устроении северного патриархата и освобождении его из-под непосредственного влияния Рима[351]. Ближайший светский властитель, герцог Саксонский, не сочувствовал его стремлениям. Того же герцога Бернгарда мы видели в открытой вражде с Генрихом II и высшим духовенством. Бернгард, взимая со славян огромные подати и налоги, препятствовал утвердиться христианству, или, лучше сказать, бременскому духовенству, в землях бодричских народов. Столкновения такого рода повторялись и при Адальберте. Неудивительно, следовательно, если скоро завязались дружеские отношения между архиепископом и славянским поборником христианства. Взаимные выгоды обусловливали такой тесный союз. Готшалк очень часто отправлялся в Гамбург для личного свидания с архиепископом. Он почитал Гамбург, повествует летописец, как мать свою. Встречаясь с Адальбертом, он нередко уверял его в своем усердии, поддерживать стремления архиепископа и высказывал надежду на то, что он сумеет мало-помалу обратить все подчиненные ему народы в христианство[352].

Готшалк содействовал новому учению, но не ради взимания в свою пользу церковной десятины. Он подрывал значение жрецов и язычества, руководясь тем соображением, что вера отцов и дедов не спасет славянского мира, которому следовало в видах самосохранения подняться до уровня христианской Европы. Для него не было главным делом учреждать епископства, снабжать их богатыми средствами в ущерб обремененному налогами народу и поддерживать изнеженных духовных князей. Он заботился о прочном и сознательном усвоении христианства, проповедуя даже сам новое учение. Случалось иногда, что Готшалк присутствовал при проповеди, произносимой епископом или священником перед собравшимся в церковь народом: тогда он сам растолковывал своим соплеменникам темные, мистические слова на родном славянском языке[353].

И все земли, образовавшие его великое княжество, от Гамбурга до реки Пены, покрылись церквями, церкви наполнились духовными [лицами], духовные же пользовались совершенной свободою в отправлении богослужения. Во многих городах воздвигались мужские и женские монастыри. Очевидцы рассказывали Адаму Бременскому, что видели духовных [лиц], ведущих монашескую жизнь, в Любеке, в Старграде, Ленчине, Ратиборе и других городах. В Мекленбурге, главном столичном городе бодричского князя, устроены были даже три монашеских ордена[354].

Тогда архиепископ нашел удобным восстановить и вновь учредить епископства в бодричских земдях, и князь содействовал намерениям его. Старгард получил епископа, в Мекленбурге была устроена епархия, а Ратибор сделался главным местопребыванием отдельного епископа.

Но Адальберт, несмотря на поддержку Готшалка, на сильное влияние, утвердившееся в странах за Эльбою, не успел осуществить своих высоких замыслов относительно северного патриархата. Архиепископ лишился вскоре в родной Германии всякого уважения. Честолюбивый, надменный Адальберт, враждовавший с Ганноном, кёльнским епископом, из-за неограниченного влияния на несовершеннолетнего Генриха IV, был принужден даже оставить королевский двор и удалиться из своей епархии[355].

В то же самое время постигла также печальная участь Адальбертова сподвижника в деле христианской проповеди – Готшалка. Бодричский князь был убит язычниками (7 июня 1066 года) в городе Ленчине[356].

Народ не сочувствовал стремлениям князя, который был воодушевлен чистой любовью к своей родной земле… Принятие христианства считалось изменой народному преданию. Гонение возобновилось по всем странам Бодричского княжества. Во главе этого гибельного противодействия стоял зять Готшалка Блусс, женившийся на его сестре. Немаловажное участие следует приписать и славянским жрецам, которые нередко, жалея утраты собственного значения, волновали народ. Вооруженные толпы не пощадили и княгиню, супругу Готшалка, избили ее и прогнали нагую из Мекленбурга. Жертвою разъяренного народа пал и епископ Мекленбургский, потерпевший страшные мучения; ему отрубили руки и ноги, а голову вонзили на копье в знак победы и принесли ее как жертву главному божеству Радигосту в Ретре.

Но движение озлобленного народа не ограничилось пределами бодричских земель. И Гамбург, город, в котором Готшалк так часто совещался с Адальбертом, который казался средоточием заговора против язычества, сделался жертвой опустошительного набега. Гамбургская крепость, сооруженная епископом для защиты церкви, была разрушена до основания. Ближайшая страна Стормария предана опустошению мечом и огнем, жители ее большей частью убиты или отведены в плен.

Герман Биллинг, герцог Саксонский (портрет работы Л. Кранаха-младшего, между 1578–1580 гг.)

Возмущение против христианства и саксов коснулось даже северных пределов вагрской земли. Шлезвиг, богатый и многолюдный город, был разрушен вооруженными отрядами. Только Блусс не пожал плодов кровавого возмущения: по возвращении домой он был убит[357].

Язычество вновь торжествовало. Христианство, насаждаемое рукою доброжелательного славянского князя, не могло привиться у народа, которого научил печальный опыт при Оттоне I смотреть на новое учение, откуда бы оно ни приходило, как на средство к чужеземному порабощению.

3. История лютичей идет в то время своим собственным путем. Их судьбы едва ли соприкасаются с ходом событий, происходивших у бодричских народов в первой половине XI века. Они замкнулись как бы в отдельном круге. Ежели времена Ратибора и Готшалка представляют отрадное зрелище возрастающей политической силы, сближения и объединения мелких бодричских народов, утверждения христианства независимо от немецкого господства; то подобной светлой минуты мы одновременно не встречаем в жизни лютичей.

Союзники Генриха II в войнах против Болеслава Храброго, бодрствовавшие за свою независимость, уклонившиеся от польского господства, они в скором времени после смерти императора стали платить дань немецкому королю Конраду II (1025)[358]. Конрад и сын его Генрих III не направляли походов своих против бодричей, в ближайшем соседстве которых жил Бернгард II, саксонский герцог, пользовавшийся и могуществом, и довольно независимым положением. Возле же лютичей сидели мелкие маркграфы, нуждавшиеся вследствие постоянных нападений славян в покровительстве императорского оружия. Впрочем, независимо от этого лютичи сами впутывались в сети немецкого господства.

Будишинский мир (1018) примирил германскую империю с Польским государством. Болеслав Храбрый удовольствовался приобретением земли по правому берегу Верхней Эльбы. Сын его Мечислав решился довершить дело, не оконченное отцом. В 1028 году он вторгся с сильным войском в пределы империи, «в восточные страны Саксонии», производя страшные опустошения в землях, примыкавших к левому берегу Эльбы[359].

Мечислав вскоре вернулся с богатой добычей. В 1029 году явились к императору послы лютичей, прося у него помощи против польского короля[360] и от имени своего народа обещая верность императору. Вторжение Мечислава и вслед за тем прибытие послов, жалующихся на польского короля, наводят на предположение, что лютичи пострадали от польских опустошений, о чем, впрочем, летописи не упоминают. Конрад решился наказать Мечислава и, собрав войско, подступил к Будишину и стал осаждать город. Не быв в состоянии принудить его к сдаче, вернулся в Саксонию без всякого успеха[361]. Неудача немецкого императора произошла от разных причин: к ним, по всей вероятности, следует причислить и отсутствие помощи со стороны лютичей, которые или не принимали участия в походе, или даже перешли на сторону Мечислава[362]. По крайней мере, лютичи действовали заодно с польским королем, когда тот в следующем году (1030) совершил набег на Тюрингенскую марку, чтобы отомстить Конраду за прошлогоднее нападение.

Славянская крепость Гарц на острове Рюген.

Вид с высоты птичьего полета. Согласно Саксону Грамматику, один из центров почитания Ругевита, Руевита и Поренута

«Мечислав, – говорит летописец, – соединился тайным образом с сообщниками дьявола и вел войско язычников против святой церкви. В стране между Салою и Эльбою произвел он ужасное опустошение, сжег сто деревень, избил население их, не пощадил и высшее духовенство»[363]. Временный переход лютичей на польскую сторону не принес им никакой пользы. В Польском государстве не стало Болеслава Храброго; сын же его Мечислав вследствие начавшихся внутренних беспорядков и смятений принужден был примириться с императором в Мерзебурге (7 июля 1032 года)[364]. Истерзанная домашними раздорами Польша оставила без внимания полабских славян, которым пришлось только собственными силами отражать германский напор. Вслед за заключением мира с Мечиславом Конрад отправился к лютичам и в Вербне уладил с ними взаимные отношения[365]. Неизвестно, были ли лютичи принуждены платить дань немецкому императору, но наверное знаем то, что дружба с немцами была непродолжительна. Едва прошел год, как лютичи уже сражаются с немецкими пограничными отрядами (1033) и постоянными набегами тревожат пределы империи[366]. Укрепленный город Вербно, господствовавший над левыми берегом Эльбы, был ими разрушен, вследствие чего движение по Эльбе сделалось совершенно свободным[367].

Гербы вендов и лужицких сербов

Император Конрад II считал гораздо более выгодным сосредоточить свое внимание на богатом королевстве Бургундском, чем заниматься делами на границах империи. Найдя в племяннике бездетно умершего Рудольфа III (1032 год, в сентябре) графе Оддоне опасного соперника, Конрад напрягал все силы, чтобы подавить неприятеля, препятствовавшего соединить Бургундию с Германской империей. Молодой сын его Генрих занялся в то время устройством дел с лютичами, но действовал безуспешно[368].

Затем Конрад, успев устранить бургундского соперника, отправился с войском, собранным в Саксонии, против лютичей. Начались споры о том, кто первый нарушил мир. Лютичи изъявили готовность решить дело посредством единоборства. И саксы не противились. Император, посоветовавшись со своими князьями, согласился, хотя не очень охотно. Избранные два бойца, славянин и сакс, воодушевленные каждый чувством правоты своего народа, вступили в рукопашный бой. Сакс, раненный славянином, пал на месте единоборства. Лютичи пришли от этого в такой восторг и сделались столь дерзкими, что едва не бросились на немцев. Император тем не менее счел необходимым восстановить разрушенную крепость Вербно и поставить в ней сторожевой отряд. Сверх того обязал присягой и повелением саксонских графов единодушно отражать нападения лютичей[369].

Лютичи примирились на время. В следующем, 1035 году[370] они напали врасплох на сторожевой отряд в Вербне, овладели крепостью и графа Деди вместе с его отрядом отвели в плен[371]. Лютичи господствовали над Эльбой. Император, отправившийся против них походом, тщетно старался вторгнуться через реку в земли лютичей: только после продолжительных усилий удалось ему незаметно переправиться на ту сторону Эльбы. Тут, в их собственной земле, нанес он лютичам такие поражения, что они изъявили согласие платить императору не только обычную дань, но еще значительно увеличенную[372]. Лютичи были принуждены покорно повиноваться воле императора, когда он в следующем году (1036) явился с войском, чтобы собирать обещанную дань. Лютичи дали заложников и огромное количество денег[373]. Такое данническое отношение, конечно, существовало только тогда, когда император приходил с сильным войском, во время же его отсутствия восстановлялась самостоятельность и возобновлялись нападения. Лютичи желали разрушать крепости немецкие, державшие их в постоянном страхе. От того только один раз Генрих III брал дань (в 1045 году), явившись с сильным войском[374]. Лютичи мстили потом набегами, когда император возвращался в Германию или в Италию, куда призывали его дела важнее славянских: не переставали опустошать пределы Саксонии, уводили в плен захваченные отряды, избивали население немецкое. Иногда, собравшись с силами и пользуясь благоприятными обстоятельствами, они наносили саксам чувствительные поражения[375].

Маркграф Вильгельм, управлявший Старой маркой (Altmark), вероятно, предпринял поход внутрь лютичской земли, но смелое предприятие кончилось самым неудачным образом. Лютичи (1056) загнали его с саксонским войском в тесный уголок болотистой страны, там, где Гаволя впадает в Эльбу, и около крепости Прилаба поразили его наголову. Вильгельм и вместе с ним два графа были убиты. На поле сражения пало бесчисленное множество саксонского войска. О таком разгроме саксов извещают немецкий источник[376]. Другой летописец пишет, что саксы отомстили в следующем году лютичам за урон предыдущего года, взяв заложников и дань, и упрочили меры в пограничных странах[377].

Как ни усердно исправляли лютичи ошибку, сделанную во времена польских войн Генриха II, как ни неутомимо отражали немецкое господство, к которому вела ими же заключенная дружба с империей, все же таки сила союза лютичских народов клонилась к упадку.

Ее подрывали племенная вражда, внутренние несогласия, домашние раздоры.

Ратари стали нарушать равновесие союза лютичских народов. В пределах их земли находился главный храм славянский Ретра[378] с главным, всеми народами чтимым божеством Радигостом. Народы лютичского союза платили ежегодную дань в пользу храма Радигоста, обращались к жрецам в Ретре за решением важных дел, вследствие чего ратари стали считать себя народом первенствующим, превосходнейшим других, которому должны повиноваться другие.

Ретра («Urbs tricornis» – Трехрогий город) с высоты птичьего полета. Реконструкция К. Шухардта

В возгоревшемся споре за первенство хижане и долинчане приняли сторону ратарей. Черезпеняне же не соглашались подчиниться большинству[379]. Они взялись за оружие, чтобы силой его решить взаимные несогласия. Возгорелась ожесточенная война. Ратари потерпели поражение, черезпеняне торжествовали. И второй, и третий раз возобновлялась междоусобная борьба, и черезпеняне каждый раз выходили из нее победителями.

Тогда побежденные ратари решились призвать на помощь Готшалка, князя бодричского, и для вернейшего успеха не поколебались просить помощи даже у иноземных народов, у датского короля Свейна и саксонского герцога Бернгарда. Вспомогательные войска «трех королей» содержались за счет призвавших их ратарей и долинчан. Черезпеняне не отчаивались и сопротивлялись до истощения. Наконец они должны были просить мира, который купили себе, уплатив 15 тысяч марок серебра иностранным князьям[380]. Хотя в конце концов ратари восторжествовали, но победа принесла им только истощение и ослабление сил.

Черезпеняне выделились добровольно или принужденно из лютичского союза и перешли под власть бодричского князя Готшалка[381].

Такое постепенное ослабление силы лютичского союза приготовило ему неизбежный упадок. Лютичи могли сделаться легкой добычей предприимчивого и могущественного императора германского и открывали таким образом новый путь к приливу немецкого элемента в славянские края. Генрих IV, который по некоторым чертам характера походил на Оттона, вступал уже на завоевательную дорогу и, несомненно, подчинил бы лютичей немецкому господству[382], если бы внутренние дела первой важности не отвлекли его внимания и его сил. Молодой Генрих IV, франкского происхождения, действовавший по внушениям своей минутной страсти, не относился дружелюбно к знати светской и духовной, принадлежавшей другому народу саксонскому, герцоги и графы которого, равно как и все население, гордились своим превосходством и не раз уже делали попытки приобрести все большую и большую независимость от императорской власти. Меры, предпринимаемые королем, оскорбляли в саксах чувство самостоятельности, внушали опасение относительно неприкосновенного сохранения их свободы. Крепости, воздвигаемые Генрихом IV в окрестностях неприступных гор Герцинского леса, грозили чем-то недобрым. Сильный и могущественный граф Саксонский Оттон Нордгеймский сделался главою заговора, который, распространившись по всей Саксонии, соединил под общим знаменем самую влиятельную часть высшей феодальной знати, светской и духовной. Народ саксонский воодушевился чувствами столь любимой им свободы.

Болеслав Чешский. Средневековая миниатюра

Между разными требованиями, предложенными со стороны саксов королю Генриху (в 1073 году в начале августа), было и то, чтобы они были освобождены от похода, который предназначался против польского князя Болеслава Смелого. (Так у автора, ранее назван так, как принято и в современной историографии, – Болеславом Храбрым. – Ред.) Послы саксонские объясняли Генриху, что они и без того уже отягощены постоянными походами против лютичей, которые заставляют их не выпускать оружия из рук ни днем ни ночью и беспрестанными набегами опустошают их страну; предлагали ему свои соображения, напоминая, что было бы безрассудно воевать с отдаленным народом в то время, когда от ближайших соседей, лютичей, грозит постоянная опасность[383]. Миролюбивые требования саксов не могли совратить короля с избранного им пути.

Болеслав Храбрый на бронзовых вратах Гнезненского архикафедрального костела (изготовлены в XII в.)

Когда вооруженная толпа заговорщиков напала на Генриха, защищавшегося в одной из сооруженных им крепостей, в Гарцбурге (8 августа 1073 года), стало ясно, что междоусобная война неминуема. Король не сумел подавить возмущения, не сумел привлечь на свою сторону низший класс саксонского населения, которое, впрочем, не имело важных причин поддерживать стремления самолюбивой вассальной знати. Ища союзников вне своего государства, Генрих обратился с просьбой о помощи к датскому королю, не обходя и лютичей, заклятых врагов саксонского имени.

Послы Генриха явились к лютичам (в сентябре), предлагая им богатое денежное вознаграждение, если они согласятся воспользоваться удобным случаем, чтобы нанести решительный удар саксам, занятым внутренней войной. В свою очередь, и саксы, узнав об интригах Генриха, стали заискивать дружбу у тех же лютичей. Саксы изъявили готовность заплатить им еще большую сумму денег, чтобы они только не тревожили их в столь тяжелое для них время; в противном случае, говорили саксы, они в порыве отчаяния решатся отражать обоих врагов – и королевские войска, и лютичские отряды[384].

Для лютичей наступило время действовать в собственную пользу, принять любое из сделанных предложений и исправить ошибки прежней политики. Но внутренний разлад Германии застал и лютичей в подобном же положении.

Приглашение двух борющихся сторон сделалось причиной несогласия, которое лютичи стали решать между собою оружием; во время этой домашней неурядицы погибло несколько тысяч человек. Между тем они должны были оставить без внимания важные внешние дела. Король Генрих примирился временно с саксами в Герстунгене (2 февраля 1074 года); но раздраженный народ саксонский бросился разрушать последние остатки Гарцбургской крепости: это заставило Генриха прибегнуть к новым насильственным мерам. Он опять обратился к лютичам, предоставляя им полную свободу теснить саксов, опустошать их землю, давал им право на владение теми странами, которые им сдалось бы завоевать. Но лютичам было не до решительных военных подвигов. Они ответили королю, что саксы известны им как народ храбрый, войны с которыми никогда не приносили им выгоды, и что они, довольствуясь пределами своей страны, заботятся только о том, как бы защищать свои собственные границы[385].

Борьба с саксами решалась тем временем собственными силами каждой из воюющих сторон. Перевес клонился на сторону Генриха IV, вся феодальная знать стала поддерживать его. Лютичи, устроив свои внутренние дела, решились вмешаться в междоусобную распрю, вероятно, побуждаемые польским князем Болеславом, который предлагал саксам свои услуги[386]; но война саксонская кончилась прежде, чем успели вмешаться в нее славяне. Победа Генриха при Гогенбурге 1075 года, 9 июня[387], одержанная с помощью превосходящей силы, доставила ему перевес и дала внутренней борьбе новый, неожиданный поворот. Саксы обратились с жалобою в Рим и, найдя в Григории VII союзника, выдвинули свою распрю с королем на более широкое поле, раздули ее в известный «спор за инвеституру», который на долгие годы отклонил внимание и короля, и целой Германии от славянского мира. Между полабскими славянами лютичи не были в состоянии, объединившись, создать крепкое целое, только бодричи блеснули в последний раз предсмертным, судорожным блеском славянской силы.

4. Смерть Готшалка, бодричского князя, была выражением торжествующего противодействия христианству со стороны народа, который искал спасения своей самостоятельности в сохранении чисто народных начал. Если есть основание предполагать, что влиятельные у полабских славян жрецы содействовали образованию этого противодействия, то несомненно их же старанием было упрочить народную веру и предохранить ее от новых ударов. Остались еще в живых сыновья Готшалка, старший Будивой[388] и младший Генрих, которые считали себя законными наследниками великокняжеского престола. Но те, говорит Гельмольд, которые убили отца, подстрекали народ, чтобы он не признавал сыновей Готшалка его наследниками, и, составив заговор, призвали на княжение некоего Крутого, сына Грина. Гельмольд ничего не говорит о происхождении Крутого[389]. Дальман полагает, что он был из бодричей[390]; но нет сомнения в том, что Крутый происходил из королевского рода ранских славян[391], с того острова, на котором еще непоколебимо сохранялись славянский обычай, славянская вера, куда еще не успело проникнуть онемечивающее влияние. Такого именно князя и нужно было жрецам и восставшему народу, князя, который, будучи воспитан под влиянием арконского жреца, мог бы поддерживать между бодричами народное предание, подорванное последними попытками ввести христианство. Младший несовершеннолетний сын Готшалка, не предъявляя притязаний, бежал с матерью, вероятно, к датскому королю. Будивой же обратился к Ордульфу (1059–1071), саксонскому герцогу, с просьбой о помощи. Саксы действовали успешно, и Будивой утвердился в одной из бодричских земель, но не нашел сочувствия у своего народа, который считал его изменником, так как он сделался христианином и вместе с тем другом, или, лучше сказать, вассалом, саксонского герцога. Ордульф поддерживал по возможности своего союзника, но счастье не благоприятствовало Будивою: он терпел постоянные неудачи от славян, так что сделался предметом насмешки у своего собственного народа[392]. Сын Ордульфа Магнус (1071) под влиянием настойчивых просьб Будивоя стал действовать в его пользу усерднее, но, подобно отцу, неудачно, так что Крутый силою оружия изгнал Будивоя, разрушив все крепости, которые доселе служили ему опорою. Будивой успел вновь уговорить Магнуса дать ему саксонскую помощь. Изгнанный князь утвердился в Плунской крепости в земле вагров, но, оставленный без помощи саксонского герцога, которого задержали другие дела, должен был сдаться осаждающему его князю Крутому. Будивой и его сподвижники, обезоруженные, пали под ударами бросившегося на них отряда из войска Крутого[393]. Бодричскому народу и князю не угрожала опасность ни со стороны христианства, ни со стороны саксов, внимание которых отклонилось от дел славянских и поглощено было внутренней войной, готовившейся против Генриха IV[394]. Для Крутого настала пора мести. Саксы должны были поплатиться за свое вмешательство страшным опустошением страны – Нордалбингии. Гамбург два раза был разграблен[395]. Вся страна на север от Эльбы, Дитмарсия, Голзатия и Стормария, должна была признать над собою власть славянского князя и платить ему дань. Славяне господствовали опять на Нижней Эльбе и у ее устьев. Со времен Карла Великого только впервые пределы славянского княжества бодричей простирались до берегов Северного моря[396].

Имя Крутого было грозным для саксов, которые повиновались воле могущественного князя славянского. В продолжение тридцати лет господство его стояло непоколебимым. Но в Дании жил соперник князя, младший сын Готшалка Генрих, который, возмужав, стал думать о восстановлении при помощи датчан прав своих на княжеский престол. Летописец повествует, что Крутый, состарившись, терял мало-помалу свою грозную силу, чем и воспользовался его соперник. Не найдя свободного доступа с материка к своей родной земле, Генрих, собрав датские и славянские корабли, тревожил берега Вагрии, подступил к Старгарду и увез богатую добычу.

Город Стрелов (Штральзунд) на карте XVIII в.

Повторявшиеся нападения отягощали прибрежных славян. Крутый, не видя возможности успешно отражать набеги, примирился с Генрихом, отвел ему в частное владение хорошие поместья, намереваясь коварным образом избавиться от соперника; жена Крутого, говорит летописец, возненавидевшая состарившегося мужа, спасала молодого Генриха несколько раз от неминуемой гибели. Генрих предупредил своего соперника, подослав убийцу, который нанес ему смертельный удар; после того Генрих вместе с рукой Славины (жены Крутого) приобрел княжескую власть в земле бодричей. Новому князю следовало опереться на чужестранную помощь, чтобы подавить всякое сопротивление со стороны народа, возненавидевшего христианских князей. Герцог Магнус приобрел в Генрихе покорного вассала, который отрекся от Нордалбингии, требуя в вознаграждение за уступку только поддержки против собственного народа. По всеми землями бодричских народов стали собираться славянские воины, чтобы защищать народную веру, быт народный и сохранить полную независимость от саксонского герцога. К Генриху подоспели на помощь Магнус вместе с саксами из Нордалбингии, благодарными за освобождение их из-под славянского господства. На Смиловом поле встретились христианские знамена со знаменами славянских богов в 1093 году. Кровопролитная битва решилась не в пользу той части народа, которая поддерживала политику Крутого[397]. Магнус и Генрих остались победителями (1093). Христианский князь торжествовал над язычеством, которое потеряло с тех пор между бодричами навсегда характер религии государственной, господствующей. С его упадком разрушился последний оплот против онемечивающего потока.

Современный герб Штральзунда

Генрих утвердил свою власть и между другими славянскими народами, входившими в состав бодричского союза; победа на Смиловом поле сломила силу противодействующего элемента. Но королевский род на Ране, из которого происходил Крутый, не замедлил вступить в борьбу с князем из Готшалкова дома. Ране подступили на кораблях по реке Травне к Любеку и стали осаждать город. Генрих пригласил на помощь саксов из Нордалбингии, отразил войско соперника, разбив его под стенами Любека на голову. Ране должны были отказаться от восстановления своего королевского рода и сверх того обязались платить дань Генриху. Новый бодричский князь успел в скором времени распространить пределы своего княжества по всем полабским землями. «Ему платили дань, – извещает Гельмольд[398], – не только ране, но и вагры, полабы, бодричи, глиняне, хижане, черезпеняне, лютичи, поморяне и все славянские народы, которые живут между Эльбой, Балтийским морем и простираются до пределов Польского государства. Могущество Генриха было так значительно, что между славянами и саксами в Нордалбингии его называли Королем. Как ни отрадно такое громадное объединение полабских славян, но оно не имело в себе залога прочности, оно не было делом внутренней потребности или выражением объединительных стремлений, исходивших из массы народа: оно было делом случайности. Генрих не обладал качествами своего отца Готшалка, он не умел воодушевить народы одной великой мыслью, чтобы они приняли христианство и, сомкнувшись плотно, стали грудью против немецкого господства, отстаивая народную и политическую самостоятельность. Народы признали временно над собой власть Генриха только вследствие изнеможения. Противодействие ран кончилось неудачно».

Между бодричами и лютичами не явился ни один великий деятель, который понял бы значение столь знаменательного поворота в судьбах полабских славян. Генрих опирался на саксонскую помощь: его любимейшим войском были немцы из Нордалбингии. Такие союзники не могли внушать доверия к истинно народным стремлениям славянского короля. Гаволяне, одна из отраслей лютичей, подпавшие с начала XII века под власть маркграфа Рудольфа, стали в скором времени делать попытки к приобретению местной самостоятельности. Генрих не только не поддержал их, но он их еще подавлял с помощью саксонских войск (в 1112 году)[399]. Ране не переставали тревожить его, и в одно из нападений они убили королевича Вальдемара. Отец решился отомстить ранам за смерть сына, и с этою целью собрал из всех славянских земель войско «многочисленное, как песок на берегу моря», призвал на помощь и саксов из Нордалбингии, отправился за неимением морской силы сухим путем через земли хижан и черезпенян, и, воспользовавшись зимним временем, прошел по льду в землю ран (в 1113 году). Превосходство сил заставило ран просить мира. Они согласились уплатить Генриху 4[400] марок серебра. Однако когда король вернулся со своим войском и потребовал дани, то ране воспротивились, и Генрих предпринял новый поход с саксонским герцогом Лотарем, но этот поход не имел успеха400. Ране сохранили свою самостоятельность: смерть Генриха помешала ему делать новые на них посягательства[401] (1119).

Внутренние раздоры, возникшие после смерти Генриха между двумя его сыновьями Кнутом и Святополком, ввергли славянские страны в бездну безначалия. Бывшее при Генрихе могущество клонилось решительно к упадку.

Народы, принужденные силою оружия вступить в общий союз бодричского короля, стремились к обособлению.

Кнут, получивший от брата удельное княжество, был вскоре убит (1120?). Святополк прибегал к саксонской помощи и вместе с нордалбингским графом Адольфом из Шауенбурга и саксонским герцогом Лотарем, воевал против бодричей и хижан, но он не имел славных побед отца и деда Готшалка. Ране возобновили свои набеги, особенно на прибрежные города, напали на Любек и разрушили его. Удары следовали один за другим с разных сторон. Святополк был убит коварным образом, та же участь постигла и сына его Звенько (1129); род Готшалка пресекся, а с концом его пробил и последний час политической самостоятельности бодричских и лютичских народов[402].

Глава V

Упадок самостоятельности полабских славян

Оставшиеся из дома Готшалка родственники Генриха, бодричского короля, стали предъявлять свои притязания на княжеское достоинство. Таков между бодричами был некто Прибыслав – родственник Генриха; но и сыновья Свейна, датские короли, дяди последнего бодричского князя, считали себя законными его наследниками. Народная же партия поддерживала избрание на княжеский престол одного из своих представителей, Никлота, из дома ранских королей[403].

Печать Прибыслава из Пархима, князя Славии

В Шлезвиге, соседней стране с вагрскою землей, управлял в то время удельным княжеством Кнут Лавард, назначенный туда наместником от имени своего дяди, короля датского Нильса (Николая, 1104–1137)[404]. Кнут Лавард, считавшийся родственником последнего бодричского князя, силою оружия заставил вагров признать над собою его верховную власть, которую вместе с вагрскою землею ему предоставили герцоги Лотари; он взял в плен Прибыслава и Никлота, поддерживавших самостоятельность бодричей, держал их в заключении и выпустил на волю, взяв от них заложников и присягу в том, что они изъявят согласие быть его подчиненными[405]. После столь продолжительной напряженной борьбы, после столь многолетних усилий сохранить народную самостоятельность северо-западные славяне по Эльбе, лишившись народных князей, должны были признать иностранных властителей правителями своих судеб. Господство датского князя не было продолжительно; король датский Нильс стал подозревать своего племянника в честолюбивых замыслах. «Ты, – говорил обвинитель (сын короля Магнус), – вопреки обычаю земли, делаешь нововведение, и в славянском княжестве во вред мне и моему королевству ты присвоил себе имя королевское»[406]. «Не считаю себя виновным, – отвечал Кнут, – в присвоении себе королевского достоинства, ибо в славянской земле не было никогда короля; впрочем, порученные мне в управление славяне не именовали меня королем. У них такой обычай, что они называют из уважения всякое значительное лицо князем (Knese), словом, которое значит «господин»[407]. Датчане, толкуя слово это неверно, полагают, что оно значит «король». Ты должен знать, что я в славянской земле не только водворил спокойствие, но даже снискал расположение тех, которые доселе постоянно тревожили тебя своими нападениями». Объяснения Кнута не успокоили подозрительного Нильса и сына его. Магнус, опасаясь сильного в будущем соперника, имевшего более, чем он, прав на датский престол, заманил Кнута в засаду и убил его коварным образом (7 января 1130 года)[408].

Смятения, возникшие в Дании вследствие убийства Кнуда, воспрепятствовали датским королям упрочить господство над славянами. Прибислав и Никлот восстановили народное княжеское достоинство, разделив между собою земли: первый взял Вагрию, второй получил страну бодричей. Хотя Прибислав был родственником христианского Готшалка, однако ж противодействовал всеми силами возобновлявшимся попыткам ввести христианство в духе той части народа, которая возвела его на княжеский престол и которая считала борьбу против христианства борьбою за сохранение народности славянской[409]. Славянская вера была восстановлена в местах, где успели взойти семена, брошенные немецкими проповедниками. Прибислав, пользуясь раздорами, возникшими в Саксонии после смерти Лотаря, саксонского герцога и императора[410], беспощадно опустошал сопредельные области Нордалбингии, отводил толпами саксонский народ в плен, сопротивлялся новыми притязаниям ранского королевского рода на княжеский престол, принудил Ратибора, родственника бывшего князя Крутого[411], отречься от притязаний на власть между бодричами[412], но все усилия Прибислава не были в состоянии приостановить напор немецкой силы. Мало-помалу две ближайшие земли, соприкасающиеся с Нордалбингией саксонскою, Вагрия и Полабия, стали подчиняться сильному влиянию немецкому и сделались поприщем, на котором совершалось насильственное онемечиваниe.

Генрих из Бадевиде, получивший графское достоинство в Нордалбингии от саксонского герцога Альбрехта Медведя, пользовавшегося временно герцогскою властью, устремил свои взоры на соседнюю славянскую землю. Его поход ознаменован был ужасным опустошением, которого не был в состоянии приостановить Прибислав, запершийся в укрепленных местах (1139). В следующем году голзаты предприняли сами по себе новые набеги, застигнули врасплох беспечных славян и овладели одной из самых надежных крепостей земли вагров Плуной. Немцы избили весь славянский отряд и, заняв передовую славянскую крепость, нашли в ней опору для дальнейших завоеваний; из Плуны они стали мало-помалу колонизировать окрестности, и вся эта страна вместе с примыкавшей землей вагров сделалась добычей немецких завоевателей. Вагрия была отдана в ленное владение Адольфу из Шауенбурга, графу Голштинскому, Полабия с городом Ратибором досталась на долю Генриха, графа из Бадевиде[413]. Передовые земли северо-западных славян по Эльбе пали жертвою онемечивающего влияния. Дошла очередь и до других.

Деревянные ложки (а) и лопата (b) из Гросс-Радена и резные деревянные предметы (с) неизвестного назначения, возможно, часть мебельной утвари из Любека (по И. Херманну с соавт.)

Гельмольд, видевший собственными глазами водворение немецкого господства, предается чувствам такой же радости, какой бьется сердце каждого немецкого писателя и наших времен, когда они красноречиво описывает торжество цивилизующего немецкого элемента и завоевания меча, приобретавшего новые земли для распространения немецкой культуры. Употребленные для этого Гельмольдом краски так верно рисуют настроение действующих лиц и характер безжалостного, беспощадного гнета и истребления славян на их собственной родной земле, что мы не можем удержаться от того, чтобы не воспользоваться его словами при представлении последних действий кровавой драмы.

Адольф, утвердившись в Вагрии, нуждался в средствах для поддержания и упрочения своих завоеваний. Соотечественники-немцы могли служить ему верной опорой. Последние войны превратили Вагрию в пустыню. Адольф стал приглашать из ближайших стран Северной Германии поселенцев. «Придите, – говорили им его гонцы, – переселяйтесь с вашими семействами, вам достанется земля отличная, обширная, плодородная, изобилующая и рыбою, и скотом, и пастбищами». К соседним же голзатам и стормарам обращался сам граф, приглашая их занять землю: «Вы купили ее кровью ваших братьев и отцов, вам она принадлежит более по праву, чем другим немцам, владейте ею, пользуйтесь ее удовольствиями, вы ее вырвали из рук неприятеля»[414].

«И бесчисленные толпы разных народов стали переселяться в Вагрию. Голзаты поселились в западной полосе, в пограничной жупе, самой опасной на всем протяжении от реки Травны до Кильского залива. Вестфалы в Даргунской жупе, голландцы в Утинской, фризы в Сузельской. Немецкая колонизация подвигалась сплошною и густою массою, она нахлынула главным образом на смежные пограничные области, вытеснив славян в прибрежные страны. По вагрскому берегу Балтийского моря сохранилось еще на некоторое время чисто славянское население без политической самостоятельности, ибо граф Адольф подчинил его немецкому феодальному игу.

Самым главным средоточием немецкого населения сделался приморский город, вновь построенный Адольфом недалеко от разрушенного города Любека, в небольшом расстоянии от устьев Травны. Новый город получил название прежнее. Обладание одной из самых удобных гаваней на берегах Балтийского моря приобрело высокую важность не только в торговом отношении, но и вообще в деле онемечивания западных славян. Торговый путь, открытый из стран Северной Германии к берегам Балтийского моря, не только направил торговые силы немцев к странам севера и востока Европы, не только расширил поле деятельности для них, но и указал путь, по которому разлился онемечивающий поток. Северная Германия примкнула посредством Любека непосредственно к Балтийскому морю: господство над его южными и восточными берегами было только вопросом самого непродолжительного времени: с неимоверной быстротой подчинил себе немецкий элемент балтийское прибрежье от Любека до Ревеля.

С построением Любека вторгалось все глубже внутрь славянского мира германское господство. Бодричский князь Никлот, ввиду возраставшего могущества саксов, довольствовался мирным владением своего княжества, не решаясь противостать опасности с оружием в руках.

Никлот думал покорностью отвратить от своего княжества поднимавшуюся грозу. С радостью принял он предложенную ему графом Адольфом дружбу и сделался его преданным слугою. «Я был, – говорил он однажды вагрскому графу, – твоим оком и ухом в твоей славянской земле, чтобы ты не имел неприятностей от славян, которые владели некогда Вагрией и которые теперь жалуются на то, что они несправедливо лишены наследия своих отцов»[415].

Сожжение Оттоном III славянского селения в Мекленбурге в 995 г.

Иллюстрация из «Саксонской хроники» Георга Спалатина. 1530–1535 гг.

Но дружба, или, лучше сказать, покорность графу Адольфу, не была в состоянии спасти бодричскую землю от печальной судьбы, которую ей готовили немецкие и главным образом саксонские завоеватели.

Герцогский дом Биллингов пресекся со смертью последнего мужского потомка Магнуса (1106). Биллингов, теснителей и угнетателей славян, не стало. Император Генрих V отдал герцогство Саксонское своему верному союзнику в возмущении против отца графу Лотару Суплингенбургскому. Новый герцог довольствовался вассальною покорностью, которую ему оказывал король славянский Генрих; и тот же герцог, приобрев немецкую корону, оставлял без внимания славянские дела, так как силы его были устремлены против возвышавшегося дома Штауфов.

Между тем новый владетель в Саксонском герцогстве Генрих Гордый занят был ограждением своей власти от притязаний другого соперника. Место Биллингов и Лотара Саксонского занял теперь в Саксонии новый дом, который явился достойным наследником предшественников в деле порабощения полабских славян. Это были Вельфы – преимущественно же могущественнейший из них Генрих Лев, человек печальной и незабвенной для славян памяти.

Последний биллингский герцог Магнус оставил двух дочерей, из которых старшая вышла замуж за Оттона, ангальтского графа (Баленштед), другая за Генриха Черного Вельфа – герцога Баварского[416]. На этом основании Вельфы приобрели власть герцогов в Саксонии, и притом еще с большим правом относительно притязаний графа Ангальтского, ибо отец Генриха Льва женился на дочери Лотаря-императора, владевшего уже Саксонией после смерти Магнуса[417]. Дом Вельфов достиг в лице Генриха Льва невиданного дотоле в Германии могущества – под ударом этой силы сокрушилось последнее сопротивление борющегося за свою самостоятельность славянского мира.

Генрих Лев, герцог Саксонии. Статуя из Брауншвейгского собора

Никлот, бодричский князь, видя утвердившиеся в Вагрии и Полабии господство и возраставшую силу саксонских герцогов Вельфов, принужден был довольствоваться только тенью независимости. Но завоевательные саксы решили лишить его и этого. То, что началось при Оттоне I, возобновилось при Генрихе Льве – только в больших размерах, под тем же самым предлогом, видоизменившимся только соответственно господствующему духу времени.

Бернард Клервоский проповедовал в то время крестовый поход во Франции, возбуждая всеобщее воодушевление. Германия не разделяла этого воодушевления. Только личное явление Бернарда во Франкфурте (1146) побудило нерешительного короля Конрада участвовать в общем религиозном деле. В Северной Германии, особенно в земле саксов, мысль о крестовом походе в отдаленные земли Востока была везде встречаема равнодушно.

Саксонский народ, трезвый, деловой, не обольщался обещаниями церкви, не увлекался пламенным воображением народов Южной Европы, непосредственные сношения которых с Востоком давали религиозному их стремлению обильную пищу, ибо предоставляли им значительные вещественные выгоды. Для саксов же и их торговли обетованной страной была земля полабских славян, в которой тоже господствовали язычники и имя христианское подвергалось гонению. И когда блеснула мысль предпринять крестовый поход не против отдаленных турок, а против ближайших славян, вдруг родилось всеобщее воодушевление. Король Конрад, отправляясь (в 1147 году, весной) на Восток, созвал государственный сейм во Франкфурте, на котором светские и духовные князья постановили не отставать от короля в религиозном самоотвержении, но быть, подобно ему, послушными сынами церкви и отправиться походом против славян-язычников.

Бернард из Клерво сочувствовал возвышенной мысли и написал послание, возвещающее крестовый поход в самую близкую страну – в земли полабских славян[418].

Средневековый витраж с изображением Бернарда Клервоского

Папа Евгений III, одобряя новое направление религиозного чувства и «священного подвига», не замедлил предоставить всем крестоносцам такое же отпущение грехов, какое получали отправлявшиеся на Восток; при этом счел нужным предостеречь, чтобы никто не принимал от язычников денег, при виде которых, по верному предположению папы, охладевал религиозный пыл[419].

Город Магдебург был избран местом собрания, конец июня – порой открытия похода.

Никлоту, бодричскому князю, известно было о приготовлявшемся со всех сторон движении, он решился предупредить подымавшуюся бурю. Адольф, граф Вагрии, союзник Никлота, присутствовавший во Франкфурте на государственном сейме, на котором состоялось решение относительно крестового похода, взявши, вероятно, на себя почин религиозной войны, разоблачил свое лицемерие, когда послы Никлота просили у него помощи для славянского князя[420]. Никлот, прежде чем крестоносные войска вошли в его землю, удовлетворил прежде всего чувствами своей мести за хитрую и позорную измену голштинского графа. Собравши морские силы, они подступили к Любеку (26 июня), застигнули жителей торгового города врасплох и стали производить опустошения по всей земле вагров. Славянские войска убивали немцев, отводили в плен женщин и детей, грабили и жгли деревни; но щадили везде голзатов, которых потом подозревали их соотечественники, что они из корыстолюбия призвали Никлота, чтобы разорять других немецких пришельцев – фризов и голландцев. Никлот удовлетворился непродолжительным набегом, тем более что забота о безопасности собственной страны требовала его присутствия[421].

Против бодричей и лютичей – народов, истощенных продолжительной борьбой с немцами – поднимался весь христианский мир от Вислы и датских островов до Рейна. Казалось бы, что ввиду такого религиозного воодушевления полабским славянам предстояло или принять насильственно вводимое христианство, или же погибнуть в бою с рьяными вооруженными проповедниками.

Архиепископы Магдебургский и Бременский управляли религиозно-военным движением, в котором приняли участие все саксонские епископы[422]. Даже моравский епископ воодушевился мыслью крестового похода[423]. Многочисленные светские князья не замедлили принять самое деятельное участие в высоком, по их понятиям, подвиге – уничтожении язычества.

Генрих Лев, ближайший сосед бодричей, и Альбрехт Медведь, внук дочери последнего Биллинга (герцога Саксонского), маркграф в странах по Эльбе, соседних с землями лютичей, и польский князь, брат Болеслава IV, вступили в ряды крестоносцев со своими силами, самые датчане воодушевились мыслью распространять христианство. Если верить немецкой хронике, то войско крестоносцев состояло из 200 тысяч[424], оно, извещает другая летопись, исполнено было ревности к священному делу[425]. В двух направлениях двигались разделившиеся силы крестоносцев (в исходе июня)[426]. С запада шли саксы против Никлота, построившего в болотистых местах крепость Добин[427], на правом берегу Шверинского озера, Другое войско, заключавшее в себе силы Восточной Саксонии, направлялось с востока в землю лютичей; оно подступило к городу Малхину, разрушило его вместе со славянским храмом и подвинулось к северу, чтобы осадить сильно укрепленный город на реке Пене, Димин[428]. Часть крестоносцев, предводительствуемая епископом Моравским, вторгнулась с севера в пределы поморского князя Ратибора и подступила вооруженною толпою под стены Штеттина. Каково должно было быть изумление поморского христианского князя и епископа Штеттинского Адальберта, когда они увидели крестоносцев, пришедших обращать в христианство людей, среди которых устроено было уже архиепископство и которые уже лет тридцать тому назад приняли крещение из рук Оттона, епископа Бамбергского[429].

Но саксы, говоря словами пражского летописца Викентия, приходили далеко не из-за религиозного рвения, но предприняли крестовый поход из-за жажды добычи и завоеваний.

Епископу Адальберту удалось приостановить под стенами Штеттина крестоносцев, готовившихся истреблять христиан[430].

И западная часть крестоносного войска действовала вовсе не в духе христианского апостольства.

Никлот защищался в неприступных местах крепости Добин. С одной стороны озера облегали его силы саксов, с другой – силы датчан; последние под предводительством своих королей Свейна и Кнуда, подошли на кораблях к Висмару и оттуда двинулись вместе с саксами против бодричского князя Никлота[431].

Мужество воодушевляло славян, они нанесли датчанам чувствительное поражение. Ране содействовали Никлоту, нападая на корабли датские, оставшиеся в Висмарском заливе; саксонские графы, особенно Генрих Лев и маркграф Альбрехт, вели вяло осаду Добина.

Без земли. Бегство поморян от немцев на острова Балтийского моря (с картины В. Герсона, 1888 г.)

Введение христианства, очевидно, было для них только предлогом. Но опыт показал, что кончить успешно дело христианской проповеди значило истребить дотла все славянское население. Кто же в таком случае стал бы платить дань в обезлюдевшей стране? Кого тогда обращать в рабов, кого подчинять феодальному игу?[432]

Под влиянием таких соображений вскоре охладило религиозное воодушевление вооруженных проповедников. Впрочем, и первоначальное воодушевление лишено было возвышенных побуждений, оно родилось из корыстолюбивых видов, чтобы воспользоваться благами, обещанными церковью; лицемерное стремление к завоеваниям прикрывалось религиозным предлогом. Крестоносное войско отступило от Добина, взяв слово с Никлота и славян, что они обратятся в христианство…[433] Не было ли, спрашиваем теперь, основательно напоминание Евгения III, запрещавшего под страхом отлучения от церкви брать денежный выкуп с язычников? Летописи не извещают, какой ценой золота и серебра освободились славяне от нашествия крестоносцев, они, впрочем, не упоминают вовсе об этом обстоятельстве, но слова папы Евгения III указывают на то, что иногда золото удовлетворяло рвению германских проповедников[434].

Нечему, следовательно, удивляться, ежели Никлот и бодричи не сдержали обещания и не обратились в христианство.

Крестоносцы отступили от Добина и вернулись восвояси, частная же попытка некоторыми проповедников распространять христианское учение между бодричами не встречала сочувствия у Генриха Льва. Князь Никлот, будучи однажды (1156) приглашен на провинциальный сейм в Артеленбурге, на котором Генрих Лев, по побуждению старгардского епископа, завел речь о распространении христианства между бодричами, в ответе своем как нельзя вернее определил отношение Генриха Льва и вообще саксонских герцогов к славянам. «Да будет, – сказал он, – Бог, который на небесах, твоим Богом, ты же будь нашим Богом, и этого нами достаточно. Воздавай ты ему честь, а мы воздадим ее тебе»[435].

Князь славянский, сознавая ясно могущество саксонского герцога, предвидел судьбы, предстоявшие последним остаткам полабских славян. Генрих Лев сделался для них настоящим богом, которому они принуждены были воздать честь и принести в жертву свою самостоятельность и народность. Четырехвековая борьба полабских славян против германского натиска приближалась к решительной развязке. Бодричский князь только с иностранной помощью поддерживал взаимную связь подчиненных ему народов, которые, выходя из союза, думали спасти среди общего погрома свою частную самостоятельность. Хижане и черезпеняне отложились от бодричей и отказались платить Никлоту княжескую дань. Князь жаловался, за отсутствием Генриха, саксонской герцогине, которая поручила вагрскому графу Адольфу помочь Никлоту в подчинении отложившихся хижан и черезпенян. Земля их подверглась опустошению мечом и огнем, народные их храмы были разрушены до основания[436]. Они должны были наконец подчиниться власти Никлота.

Смерть короля Никлота (с картины Т. Шлёпке, 1857 г.)

Вновь скрепленная дружба славянского князя с вагрским графом[437] не спасла первого от неминуемой гибели, которую готовили ему могущественные соседи. Генрих Лев, саксонский герцог, в расчеты которого давно уже входило подчинение сопредельной земли бодричей, воспользовался тем временем, когда император Фридрих I воевал с итальянскими городами, и в 1160 г. решился нанести окончательный удар бодричскому князю. Никлот старался предупредить опасность. Сыновья его, сделав безуспешное нападение на любимый герцогом и важный в торговом отношении город Любек возвратились на родину и вместе с отцом приняли меры к сохранению самостоятельности[438]. Никлот сжег свои укрепленные места Илов, Мекленбург, Зверин, Добин, отступил внутрь страны и укрепился в отдаленном Ворле (Wurle), лежавшем близи пределов земли хижан. Но в окрестностях этой крепости Никлот, застигнутый врасплох, были нечаянно убит (в 1160 году). Сыновья его сожгли крепость, не имея надежды на успешное сопротивление, оставили землю свою на произвол победителя, который с тех пор положил конец самостоятельному существованию бодричского союза: Генрих Лев раздал славянскую землю в ленное владение своим вассалам. В Хижине, Малкове, Зверине, Илове утвердились саксонские феодальные графы, вместе с ними водворялись и церковные учреждения. Немецкие поселенцы вносили с собою немецкий порядок. Сыновья Никлота – Прибислав и Вратислав – сделали было еще раз попытку свергнуть немецкое иго, но усилия их кончились безуспешно[439].

Взятие Арконы. Король Вальдемар и епископ Абсалон (с картины Л. Туксена, 1890 г.)

Самые отчаянные усилия последних князей в борьбе против онемечивания разбивались о те успехи, которые делало немецкое завоевание в последние годы Никлота. С тех пор история полабской земли получает другой характер: существенным мотивом ее, определяющим и обусловливающим дальнейший ход событий, является факт водворения немецкого господства. Процесс онемечивания или истребления славянского населения, продолжавшийся несколько веков, объясняется только историей новых герцогств и графств, возникших на славянской почве. Проследить, как долго и среди каких условий сохранился еще в продолжение следующих веков славянский элемент, можно только в отдельной главе, перечисляя в ней по грамотам известия о незначительных остатках полабского славянства. Предмет этот, равно как и очерк внутренней религиозной и общественной жизни и политического устройства во время политического существования полабских славян, будет составлять содержание следующей засим второй части нашего исследования.

Приложение

Пределы распространения славян в княжестве Люнебургском и Старой Марке (Altmark)

Нам нечего повторять то, что уже сделано Гильфердингом (Борьба славян, 90—124), составившим опись деревням со славянскими именами, по которым можно определить, как далеко простирались поселения полабских славян в бывшем Ганноверском королевстве и в прусской Саксонии (Altmark). Из списка этого видно, что полабские славяне, переселяясь с восточной стороны Эльбы в области, примыкавшие к ее левому берегу, заняли полосу, которую образует прямая линия, проведенная по правому берегу реки Ильмены, через лесистую страну Герде, Дремминг, по реке Оре, до скверных окрестностей Магдебурга. Северо-восточный уголок бывшего Ганноверского королевства заняли глиняне и древяне, поселившиеся в Гицакерском, Даннебергском, Люховском и Гартовском округах.

Есть несомненные указания на то, что славянские поселения простирались гораздо далее за обозначенную Гильфердингом линию. К отысканию подробных указаний для определения крайней линии славянских поселений могли бы много способствовать земские книги Ганноверского королевства, хранящиеся в Ганноверском архиве. Особенно обильный материал находится в рукописных трудах (15 фолиантов) профессора Гебхарди, не изданных еще в свет, которые касаются феодальных имений в названном королевстве. Не менее важный материал хранится в неизданном труде Манеке[440], по которому можно бы составить более полную картину славянских поселений в Люнебургском княжестве и в Брауншвейгском герцогстве. Гамерштейн[441], воспользовавшись материалом ганноверского архива для своего исторического исследования о земле бардов, сообщил мимоходом нисколько любопытных указаний относительно славянских поселений в Люнебургском княжестве.

Гильфердинг отыскал, кроме славянских местностей в названных выше округах, еще несколько других, севернее страны глинян и древян, именно в округах Blekede три славянских поселения; между тем Якоби[442] насчитал в том же округе 18 деревень кругообразной постройки (Rundlinge), служащей несомненным признаком славянского происхождения. Не подлежит сомнению, что вся страна по правому берегу Ильмены от истоков до ее устьев подверглась в X и следующих столетиях сильному наводнению славянского элемента[443]. Но на западной стороне реки Ильмены, говорил Гильфердинг[444], нет местностей со славянскими именами.

Мы указываем на следующие, которые встречаются на значительном пространстве по левому берегу реки Ильмены:

Gau Rameslo до реки Севы

Dobbertsen

Schirn-horn

Holne

Pastenhuse

Schern-fyeke

Tangen-dorp

Gau Soltingbusen

Smalenower-Wald

Ollesen

Lubberstede

Lobke Ravene

Yenthorp

Garleves-torp

Schetzezen-dorf

Amelingbusen

Selen-horne

Modestorp

Lutheme

Retmere

Hekelen

Grünhagen (olim villa sclavica 1324.

Cp. Wedekind Noten. III № IX)

Beversen (западная часть по правому берегу Ильмены)

Glusinge

Gelmenes-torp

Sosen-thorp

Ebbekestorpe

Scholensen

Smerbeke

Waren-dorp

Baven

Suderborg

Driloge

Bodessen

Yersen

Gertow

Schmarbeke

Kolen-bispen

Orle

Trawen

Pochedessen

Land Ulessen (Olszyn)[445]

Rozene

В окрестностях г. Брауншвейга

Wendenbrücke

Wendeburg

Broitzen

Lesse

Около Ганновера

Dolgen

Выселки встречаются даже около г. Геттингена.

Weenden

Bo-Wenden

На этом основании мы и определили приблизительно линию распространения полабских славян в саксонских землях, идущую от Люнебурга (или даже от Гарбурга) до Брауншвейга и от Брауншвейга до северных окрестностей Магдебурга.

Даже еще западнее обозначенной линии встречаются следы славянских поселений. Около г. Buxtehude, верстах в 20 от Гарбурга, есть поля, звучащие чисто по-славянски: Spretzens-lo; Waies-dorpe; Radelmes-dorp; Drestede (Neues Vâterlandisches Archiv. Hamburg, 1826. 339).

Спрашивается теперь: когда славяне заняли страны в саксонской земле?

Часовня замка в Цешине, один из древнейших христианских памятников на землях западных славян XI в

Шафарик (Slow. Starožit. 903) не дает никакого объяснения. Цейс (Zeuss. Die Deutschen. 661) предполагает, что они поселились в залабских областях с первой поры, когда славяне переходили с востока к западу. Вигер (Wigger. Meklenb. Ann. 102) относит переселение славян ко временам саксонских войн Карла Великого, который будто бы дал позволение полабским славянам занять опустелую страну. Гильфердинг справедливее других предполагаете, что славянская колонизация началась только с исхода IX столетия.

Изложенный нами в тексте ход событий, именно же изнеможение германской державы при последних Каролингах, равно как и завоевательные походы, предпринимаемые в то время славянами, вполне оправдывают такое предположение. В X столетии встречаются уже верные сведения о том, что полабские славяне расселились по левому берегу Эльбы в саксонских областях (ср. Widukind. М. G. V. II. 14).

Родословная бодричских князей

Примечания

1

М. Adami. Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum. Monumenta Germaniae historica ed. Pertz. SS. IX. I. 59.

2

Annales Hildesheimenses, Quedlinburg. Widukind. M. G. V.

3

Adam Br. 1. 59. Haec omnia, referente quodam Danorum episcopo, prudenti viro и т. д.

4

Dahlmann. Geschichte von Dänemark. Hamb. 1840. I. 70 приписывает учреждение марки уже Карлу Великому. То же говорит и Гизебрехт (Geschichte dor deutschen Kaiserzeit. B Aufl. 1863 I. 234) о восстановлении прежних пределов.

5

Helmoldi presbyteri Chronica Slavorum. Bertz. Школь. изд. I. 12 называет даже Старгард (Aldenburg) крайним пределом славянских земель, хотя выражение его «Starigard civitas… est terminus Sclaviae» должно, собственно, обозначать всю страну вагров.

6

Adam Br. II. 156 usque in ipsum flumen Znentinam, per quem limes Saxoniae usque in pelagus Scythicum et mare, quod vocant Orientale, delabitur.

7

Гильфердинг А. История балтийских славян. М., 1855. С. 4. J. Papłoński. Марра Słowiańszczyzny lechickiej z wieku X–XII. Warsz. 1862 обозначает на своей карте такие границы.

8

Собственно от самого Лютиленбурга. Helmold I. 12.

9

Einhardi. Vita Karoli М. М. G. II. 7 о границах между франками и саксами: Suberant et causae, quae cotidie pacem conturbare poterant, termini videlicet nostri et illorum paene ubique in pleno contigui, praeter pauca loca, in quibus vel silvat maiores, vel montium iuga interiecta utrorumque agros certo limite disterminant.

10

Dahlmann. G. v. Danem. 1. 70 очень справедливо предполагает, что полуостров Свансен не входил в состав Датской марки.

11

Die Chronik des nordelbischen Sassen v. Lappenberg. Kiel, 1865, составленная в исходе XV столетия, пользовавшаяся между прочими сведениями Гельмольда: с. 10. Int erste de Wagerwende; ere land begunde van deme watere de Swale genomet… also dat de Kyle ende Nigemunster Holsten weren. Неточность этого указания состоит в том, что хотя Киль и был civitas Holsatorum, но был немецким городом только с XIII столетия, когда в нем поселились голзаты.

12

Славянские местности вокруг города: Boz, villa Uppande, Newersch, Malachene. Cp. грамоту, данную г. Килю. Falk. Neues Staatsbürgerliches Magazin IV. 89. и Archiv für Schleswig-holsteinische Geschichte. I. 246.

13

Liber Censualis Ep-i Slesw. ap. Langebek. Seriptores Rerum Danicarum VII. 503. 1436 r. Slabbenhagen, называемое иногда Christianhagen, теперь же Koenigshagen. На острове Фимбрия Slawaes-thorp 1231–1254. Cм. Liber Census Daniae Waldemari II. Langebek VII. 1792.

14

Там же. VII. 468.

15

Lib. cens. D. Langeb. VII…

16

Объяснитель у Лангебека: Nomen sine dubio ab Ykern-Ekhorn, sciurus. (? Кажется, что основательнее производить слово это от Ukr. = Ukrani, жившие на Одре, ибо вагры, по нашему мнению, то же самое, что укране. Один летописец, Continuator Reginonis (М. G. I. 934), называет вагров Wucrani. Annal. Hildesh. (М. G. V. 934) Wocronin. Эти формы названия вагров заставляют нас принятое Гильфердингом (И. балт. слав. I. 52) производство слова «вагр» от санскр. «вагара» (храбрость) подвергнуть сомнению. Шафарик вовсе названия этого не объясняет. Slowanskd Starożitnosti. 1837. С. 903. Prawà forma a wyznam gmena mnê znàmy negsau.

17

О Langebek. Ss. r. Dan. VII. примеч. Объяснение: a Schwans, cauda et oeinsula, quia in шаге in formam caudae excurrit et fere mari ab omni parte circumdata est, не заслуживает, по-видимому, никакого внимания. – Allen, Antischleswig-holsteinische Fragmente. Kopenh. 1848. VI книжка, с. 80, защищающей исконные права датской короны на южные области Шлезвига, считает полуостров Swansoe, т. е. Святой остров, древней датскою страной, в которой с незапамятных времен все названия местностей отличаются чисто датской формой. Аллен нашелся бы в затруднении объяснить указанные славянские местности датскими корнями. Относительно датского происхождения названия Swansoe, которому только впоследствии дан датский вид, изменив первоначальную славянскую форму Swantze, Swante (1480), высказал подобное мнение и v. Maack. Urgeschichte des Schleswig-holsteinischen Landes. Kiel, 1869. С. 63.

18

Daehnert. Pommersche Bibliothek. Greifsw, IY. I. 6. 1291. insulam, quae dicitur Swante-Wusterhusen. Полуостров в земле хижан, образуемый устьями реки Рекницы, называется Zwantwustrowe, terra Zwantbe Wozstrow, Zwanto Wustrowe. cp. Rudloff. Codex dipl. M. Schwerin 1789–1790. 1318–1328.

19

В IX веке считался Шлезвиг крайним пределом Южной Дании. Срв. Einbardi Atmales Lauriss. М. G. I. 808. Godelridus ad portom, qui Sliesthorp dicitur, cum universe exercitu venit. Ibi per aliquot dies sroratus limitem regni sui, qui Saxoniam respicit, vallo munire constituit.

20

Langebek. VII. I. c. Lib. Cens. D. Подробную карту со старинными названиями см. у Dankwerth Newe Landesbeschreibuug der sswey Herzogthumer Schleswich u. Holstein, 1652.

21

Объяснение, приведенное у Лангебека (примеч.), очень сомнительно: Habet forte nomen a verbo vara: cavere, quia promontorium hoc fuit periculosum navigantibus (?).

22

Helmold. I. 12.

23

Adam. Br. II 15 b.

24

Все исследователи согласны в том, что нецерковная часть истории Адама Бременского IX и X столетий не может иметь права на полную достоверность. Летописец, переходя к изложению событий X столетия, уверяет читателя, что следующий за сим рассказ основывается на известиях из достоверных книг, I. 54, чем очевидно ослабляет достоверность предыдущей части.

25

Топографически объяснил впервые укрепленную линию Wedekind. Noten zu einigen Geschięhtschreibern des Mittelalters. Hamb., 1823–1836. I. 1. Ему последовал Лаппенберг в примечаниях при издании Адама Бременского М. G. IX. Видукинд, собственно, и ввел в литературу такое разграничение бодричей и вагров от залабских саксов посредством упомянутой укрепленной линии.

26

О пожаре в Гамбурге, истребившем всю библиотеку и хранившиеся в ней акты, см. Vita Anskarii. Langebek. Ss. r. D. II. 455. С. XIV. Оттого-то и издатели Мекленбургского сборника (Meklenburgisches Urkundenbucb. 1. 2.), приводя слова Адама Бременского, сомневаются в том, мог ли он пользоваться подлинной грамотой. Адам Бременский не преминул привести дословно грамоту, данную вновь учрежденному епископству Бременскому, 788 года, I. 12. 18; гамбургской же, вероятно, в виду не имел: потому-то она им и не упоминается.

27

См. ниже.

28

Invenimus quoque limitem Saxoniae, praescriptum a Karolo et imperatoribus ceteris… следовательно, короли исключены, только императоры все возобновляют раз проведенную линию. Не передвигалась ли она в течение столь продолжительного времени? В других случаях Адам Бременский нередко ссылается на свои источники. I. 18. Habentur in ecclesia Bremensi praecepta imperatoris et privilegia papae и мн. др.

29

Гильфердинг. Борьба славян с немцами на Балтийском поморье. СПб., 1861. С. 50, зам. I, передвигает осторожно и незначительно пределы распространения славян за указанную линию. Так называемый limes Saxsoniae не мог резко разграничивать поселения двух соседних народностей. Немецкие писатели, за незначительным исключением, старались суживать пределы славянских поселений в Голштинии, принимают линию Адама Бременского пограничным рубежом, разделявшим строго два народа. Только Вайц (Waitz) Schlezwig-holsteinische Geschichte. I, 21 предполагает, что славяне занимали и окрестности по сю сторону укрепленной линии. L. Giesebrecht, Wendische Geschihten. Berlin, 1843. I, 9 распределяет пределы славянских поселений только в юго-западном направлении до реки Белой (Bille), в других же направлениях, особенно к северу от источников реки Белой, он следует показанию Адама Бременского.

30

Гильфердинг. Ист. балт. слав. С. 28, 29.

31

См. подробную и лучшую карту Шлезвига и Голштинии, составленную Гердом. Generalkarte von den Herzgth. Schleswig-Holstein и Lauenburg, и т. д. von Hauptm, Geerz. 3. Bl. С, 1859.

32

Helmold. I. 47.

33

Meklenb. Urkundenbuch. I. 33. 1130. Lotharius imperator.,. Qui Vicelinus cupiens in vice legationis suae permanentes sicut novellae plantatiouis agricola fructum afferre, ecclesiam in eadem Slavia, quae Novum Monasterium vocatur, inchoavit и т. д. См. еще, что повествует Гельмольд I. 57, о введении колонистов в Вагрию на запад от Сегеберга, на Святом Поле – Zuentifeld (нынешнее Bornhövede).

34

Ср. карту Герца II Topographie von Holstein und Lauenburg, des Fuerstenthums Lübeck und der freien Städte Hamburg u. Lübeck, von Ioh. v. Schroeder u. H. Biernatzki. 2 Auft. Oldenburg 1856. II. 134. Meezen. Нет сомнения, что [это] славянский корень, но только искаженный. В Старгардской жупе у вагров, недалеко от Старгарда (Aldenburg), следовательно, в коренной славянской земле, встречается Mezen-dorp, Metzen, теперь Meeschendorf, см. Schroder. Topograph, v. Holst. II. 133.

35

Schröder. Topogr. II, 279. Poyssow на острове Ран. Langebek. VII. 133.

36

Schröder. I. 533, 534. II. 298. Божество Подага, чтимое в Плуне, см. Helmold 1. 83. Крепость Плуна воздвигалась среди озера. Нынешнее Подинг лежит подобным образом в низменности. В селе сохранилось предание, по которому когда-то деревня была построена подобно Плунской крепости среди озера. Довольно интересное совпадение внешних обстоятельств – местности и названия. С увеличивающимся с некоторого времени количеством известных грамот все яснее становится то обстоятельство, что в местных названиях сохранились имена частных божеств, чтимых полабским славянами. Ср. Helmold. I. 83, preter penates enim et ydola, quibus singula reduudabant, и названия местностей, каковы: Radegast, Schwan, Parchim (Sonnenkamp), Czarnobuk (Радагост, Жива, Перун, Чернобог).

37

Schröder, Topogr., 1. 515, нередки на Поморье деревни Borek, Borkow, см. PI. Genova, Skorb kaszebskoslowińske mowe. 1866, под буквой б.

38

На острове Ран дер. Drygghe, Drasze-bande, см. Langebek. VII. 133, впрочем, часто на славянском материке.

39

Schröder, I. 533, 534.

40

Schröder. Topogr. II. 81.

41

Tralowe, другое же Tralowe на западном берегу реки Траяны, следовательно, в чисто славянской земле, ср. Schröder. II. 532.

42

Schröder. I. 533, 534, Topogr. 11. 61.

43

II. 62.

44

I, 317.

45

Одно из самых обыкновенных названий, встречаемое у каждого полабского народа, см.: Schröder. Topogr. I. 425.

46

Schröder, I. 533, 534. Topogr. 1, 174.

47

Деревня, названная от озера Smalen, Smolen. Недалеко от Плуны есть Smolen, Smolno. Название обозначает «замаранный, грязный, черный», тем вероятнее, что другое, в недалеком расстоянии находящееся озеро носит название Белого (Belauer See). Это известное у славян вообще, особенно у полабских, противопоставление и именно по цвету, которое совершенно чуждо другим племенам, преимущественно же германским. Если у германцев встречается подобное дифференцирование, то оно заимствовано ими у ближайших соседей – славян. См. любопытные и совершенно новые исследования Ферстеманна. Fontemann. Die deutschen Ortsnamen. Nordhausen, 1863, с. 216.

48

Schröder. Topogr. II. 407. 70, 71. Около Киля, следовательно, в коренной славянской земле, деревня Smalen-Stede. И в других славянских областях нередко встречаются подобные названия, например в Люнебургской, см. приложение.

49

Schröder. Topogr. II. 70, 71.

50

Schröder. Topogr. II. 122, 123.

51

D. Szule. О pomorzu zaodrzańskiem. Warsz. 1850. 20.; впрочем, его монография исполнена произвольных толкований и лишена критических оснований. S. Maroński. Beziehuugen Pommerns zu Polen. Fest-Programm. Neustadt in W. Preussen 1866, 2.

52

Legenda de martyribus a Danis et Sclavis interfectis in Hamburgh et in Ebbekestorp reconditis Leibnitzii. Ss. r. Brunsw. 1, 184.

53

Река Pinna напоминает pеку Пену в земле черезпенян.

54

Adam Br. II, 15.

55

Chronicon Moissiacense. M. G. I. 810.

56

J Vita Auscarii M. G. II. 13. Welano, впоследствии Мюнстердорф. Масуди упоминает об одной отрасли славян, которая господствовала над другими отраслями и которая называлась Welinâna, ср.: Charmoy. Mém. de l’Acad, imp. de St.-Péter. 1834. T. II. 312.

57

В земле Виттенбург (terra Wittenburg) ср. Meklenburg. Urkuudenbuch. 1194, № 154, в приходе Чарноцы и в другом, Виланском (par. Vilen).

58

Schröder. Topogr. II. 581.

59

Schröder. I. 360. О значении слова Wendisch, Windisch в бывших славянских странах Австрийской империи см.: Šafařjk. Slow. Starożit. 73–74.

60

Šafařjk. Slow. Starożit, 1837. и сл.

61

Annal Lauresh. M. G. I. 795.

62

Zeuss Die Deutchen u. Die Nachbarstämme. München, 1837, 380 и сл. Shaumann. Geschichte des niedersächsischen Volks. Goetting. 1839 4. На основании известия у Птолемея, см. Zeuss, 759.

63

Ср. Grupen, Observ. rer. et antiquit, German, et Roman. Halle, 1765. obs. VI. 96.

64

Ruodolfus. De Translatione S. Alexandri М. G. II 674.

65

Widukindi. Res gest. Sax. M. G. Y. I. 3.

66

Godefridi Viterbiensis. Pantheon. Pistor Script, rer. German. II. 361.

67

Holzatiae auctore Presbytero Bremensi ed. Lappenberg. Kiel, 1862.

68

Там же, VIII, 15.

69

Adam Br. М. G. IX. II. 18.

70

Мы имеем здесь постоянно в виду среднее течение Эльбы.

71

Мы ограничиваемся здесь только начертанием общих границ отдельных народов, так как мы посвятили особую главу (во II части нашего исследования) многосложному географическому и этнографическому вопросу.

72

Einhardi, annal. М. G. 1. 789: «Еа (natio Wiltze) semper inimica et vicinos suos, qui Francis vel subject! vel foederati erant, odiis insectari belloque premere ac lacessire solebat». Что словом foederati обозначаются бодричи, это поясняется следующим известием того же писателя: Einh. Vita Karoli Magni M. G. 1, 12. Causa belli erat, quod Abodritos qui cum Francis olim foederati erant. Так как оба известия записаны не одновременно вместе с совершившимися событиями, а гораздо позже, то слова semper и olim должно считать соображением, сделанным Эйнгардом в то время, когда он составлял биографию (817–820). На этом основании мы не можем согласиться с мнением Гильфердинга (Борьба славян…, 22), будто слова Эйнгарда 798 года «Nam Abodriti auxiliatores Francoium semper fuerunt ex quo semel ab eis in societatem recepti sunt» относятся ко временам даже Пипина Короткого. В приведенном случае только события времен Карла Великого дали повод к названному замечанию.

73

Annal. Lauresbamęnses. М. G. I. 798. Sclavi nostri, qui dicutuur Abotridi.

74

См. замеч. I.

75

Так следует, по нашему мнению, понимать слова Annal. Laurissenses М. G. I. 780 года: «Ibi omniaque disponens tam Saxoniam, quam et Slavos», и подобное же выражение у Эйнгарда. Annal. М. G. I. 780.

76

Fragmentum Chesnii М. G. 1.780, которое выписывает известия из Лоршских анналов (Annales Laureshamenses), не упоминает об этом обстоятельстве. В Мозельских анналах (старших по времени), открытых Лаппенбергом в Санкт-Петербурге (Wattenbach, Deutschlands Geschichts quellen 2 Aufl. Berlin. 1866. 100): «Нее non et Winidomm seu et Fresonum paganorum magna multitude ad eum conversaest». Едва ли «ad eum (sc. Karolum)» значит обращение в христианство; слово это разве могло бы объясниться известного рода подчинением, к которому были принуждены славяне. Annales Petaviani М. G. 1, 780: «Еt veneruut. ad domnum regem multa xmilia gentilium Winethorum hominum, ipse autem adquisivit una cum Dei auxilio». И здесь едва ли намекается на принятие христианства». Гильфердинг («Борьба славян») 23, переводит слово adquisivit: он приобрел их себе [в смысле союзников]. Кажется, однако, что adquisivit значит «он подчинил их себе»; как это доказывает первая часть тех же анналов, где названное слово значит «покорить». Rex Karolus venit in Saxoniam usque fluvium Alvea adquisivit universam terram illam sub forti brachio. Только Annal. Lanrcsh. M. G. 1, 780. Nec non et Winidorum seu Fresonum paganorum magna multitudo credidit. Обращение в христианство во время похода нескольких тысяч [человек] кажется очень сомнительным.

77

Einh. annal. M.G. I. 789 gens illa, quamvis bellicosa et in sua numerositate confidens.

78

Einh. Annal. Там же: Vicinos suos, qui Francis vel subjecti vel foederati erant, odiis insectari belloque premere ac lacessire solebant. Vita Karoli M. M. G. II 12. Causa belli erat, quod Abodritos, qui cum Francis olim foederati erant, assidua incurgione lacessebant nec jussionibus coerceri poterant.

79

Einh. Vita К. М. II. G. М. 12.

80

Annal. Lauries. М. G. I. 789. О Гаволе, под которой разумеется река Иссель (Yssel) и по которой приплыли фризы, соединившиеся с франками см.: V. Ledebur. Kritische Beleuchtung einiger Punkte in den Feldzügen Karls d. Gr. Berlin. 1829. 115.

81

Там же. Невероятным нам кажется предположение Гильфердинга (Борьба сл., 23), будто Карл Великий снискал себе у сербов помощь для этого похода еще во время похода в 780 году, так как под 782 годом записано Эйнгардом событие, которое, по-видимому, противоречит подобному предположению. Einh. Annal. М. G. I. 782: «Regi adlatum est, quod Sorabi Sclavi, qui campos inter Aibim et Salam interacentes incolunt, in fines Thuringorum et Saxonum, qui eis erant conterminipraedandi causa fuissent in gressi et direptionibus atque incendis quaedam loca vastassent».

82

Annal. Lauriss. M. G. I. 789.

83

Einhard. Annal. M. G. I. 789. Annal. Lauresh. M. G. I. 789.

84

Fragment. Chesnii 789. M. G. I. ad Pana fluvium. Annal. Guelferbytani. M. G. I. 789 – «usque ad mare». Giesebreeht. Wend. Gesch. I. 98 утверждает на этом основании, что Карл проник до берегов моря (Балтийского). Очень сомнительно, ибо mare обозначает нередко озеро, например у Видукинда (Widukindi Re gestae Sax. M. G. V. I. 36). Быть может, что «usque ad mare» значит до берегов озера Морыч в юго-западном углу Мекленбург-Шверинского герцогства в стране, населенной морачанами.

85

Annales Kazariani. Cont. М. G. I. 789. regem corum nomine Dragoidus adprehendit, ctiterum ipsi iam praelato regi illam patriam commendavit. Annal. Lauresh, M. G. I. 789. et petita pace tradiderunt terras ill as sub dominatione Caroli regis Francorum. Остальные же летописцы упоминают только о заложниках и о том, что Карл подчинил себе землю велетов.

86

Annal. Lauresh. М. G. I. 792: «Saxones… conjungentes se cum paganas gentes, qui in circuitu eorum crant». Что здесь следует подразумевать млавян, видно из другого летописца: Annal. Guelferb. М. О. I. 792: «Еt rebellabant et Saxones et Sclavi et Fresi ex parte». Вероятнее всего, что из славян только что покоренные велеты соединялись с восставшими саксами.

87

Einh. Vita К. М. G. II. 15: «Inter Renum ас Visulam fluvios ita perdomuit, ut eas tributarias perficeret».

88

Annal. Lauresh. М. G. I. 795.

89

Einh. Ann. М. G. I. 795.

90

Annal. Lauriss. Lauresh. Einh. ann. M. G. 1. 795.

91

«…in loco qui Suentana vocatur, occurit, comissoque proelio, ingenti eos caede prostravit». Einh. annal. M. G. I. 798. Перц (объяснения к анналисту: там же) совершенно неосновательно переносит место сражения в страны по нижнему течению реки Варны и предполагает, будто Suentana обозначает позднейший Schwan. Schwan или Schiwan, то есть Жива, нисколько не походит на Suentana. Нападение саксов могло происходить только на пограничной линии или в примыкавшей к ней полосе, следовательно, в Вагрии. Таких названий местностей, как Suentana, у каждого полабского народа много, следовательно, и мнение Гизебрехта (Wend. Gesch. 1. 99), будто Suentana лежала в Вагрской жупе Свянтеполе, очень невероятно. Ср. Ann. Lauriss. М. G. I. 798.

92

Einhar. annal. M. G. I. 798. Annal Lauresh M. G. I.

93

Annal. Lauriss. M. G. I. 799. Einh. annal. Там же.

94

Chronicon Moissiacense M. G. II. 804. Einh. annal. Annal Mettenses. M. G. I. 804.

95

Chron. Moissiac. M. G. II. 804. Einh. Vita К. M. G. II. 7. Cp. грамоту Людовика Благочестивого 834 года, данную вновь учрежденной Гамбургской епархии. Mekl. Urkundenb. I. № 2.

96

Einh. Ann. M. Gr. I, 804, pagos transalbianos Abodritis dedit.

97

Annal. Mettens. M. G. I. 805.

98

В 804 году «Eodem tempore Godofridus, rex Danorum. venit cum classe stm nec non et omni equitatu regni sui ad locum qui dicitur Sliesthorp in confinio rcgni sui et Saxoniae. Promisit enim se ad colloquium imperatoris venturum, sed consilio suorum inhibitus propius non accessit».

99

808—811. Einh. Annal. Lauriss. M. G. I. 805.

100

В 809 году там же: «(Godefridus) suas ultus est injurias, addens velle se purgare ab eo, quod ei obiciebatur; foederis irruptionem ab illis (Abodritis) primo fuisse incboatam».

101

Einh. Ann. Lauriss. M. G. I, 805.

102

Местоположение приморского города неизвестно. Анналист говорит, что датчане (lingua Danorum) называли его Рериком. Вероятнее славянское происхождение этого названия, так как бодричи именуются во времена Адама Бременского рарогами. О слове «рарог» см. замеч. Микуцкого у Гильфердинга (Ист. балт. слав., 52). (Современная транскрипция «Рерик»; поселение находилось, по данным раскопок, на месте нынешнего села Бловац на восточном побережье Висмарского залива Мекленбургской бухты. – Ред.)

103

Einh. Annal. Laur. Там же.

104

Chron. Moiss. М. GL I. 808. Annal. Lauriss. min. Там же Carlus… perrexit cum exercitu Francorum in Winidos ultra flumen Albia; sed tamen eo tempore non prosperatus est transitus ejus, sed et plurimi Francorum occisi sunt. Между тем Эйнгард в жизнеописании Карла Великого (Vita. М. G. II. 14) извещает, что «bellum… Linonicum celeri fine completum est». Вот важное указание на то, как осторожно следует пользоваться известиями, сообщаемыми придворной анналистикой о победах над славянами.

105

Einh. Annal. Lauriss. М. G. I, 809.

106

Einh. Annal. Lauriss. Там же: «Smeldingorum, maximam civitatem, expugnat». Chron. Moiss. M. G. II. 809, «et fregerunt unam civitatem… que appelatur Semeldinc-Connoburg». Укрепленное место смольнян называлось Коннобург; по всей вероятности, следы его сохранились в названии местности Connow, что при впадении Эльды в Эльбу около города Демиц (Dömitz).

107

Hohbuoki, Albiae flumini adpositum. Einh. Ann. Laur. 819 M. G. I. Подробное исследование о местоположении названной крепости см. у Ledebur. Kritische Beleuchtung…, 181. Гораздо вероятнее, однако, предположение Видукинда (Noten zu einigen Gesch. II. 153), по которому следует искать названное укрепление в окрестностях города Ленцина (Lenzen) на левом берегу Эльбы. Другое же укрепление называлось Abochi ср. Chron. Mouss. M. G. I, 911, тоже на левом берегу Эльбы.

108

Einh. Vita. K. M. G. 14.

109

Einh. Annal. Lauriss. М. G. I. 809 (собственно, в 810 году).

110

Einh. Annal. Lauriss. М. G. I. 810.

111

Einh. Annal. Там же.

112

Annal. S. Amandi. Carolus imperator cum exercitu Francorum perrexit in Saxonia, et ibi placitum habuit in Fereda; et ibi Wenedi veneruut et dedit illis regem.

113

Cm. Dahlmann. Gesch. v. Danem. I. 25.

114

811 г. Einh. ann. Lauriss. M. G. I. 811.

115

Там же. Chronicon Moissiac. 811, 812 годы. M. G. I, II.

116

Einh. Vita. М. G. 11, 15. «Deinde omnes barbaras ac feras nationes, quae in ter Henum ae Visulam fluvios, oceanumque ac Danubium positae…. Germaniam in. clount, ita perdomuit, ut eas tributarias efficeret. Inter quas fere praecipuae sunt Welatabi, Sorabi, Abodriti, Boemanni….; caeteras, quarum multo maior est numerus, in deditionem suseepit».

117

Судя по грамоте Людовика Благочестивого. 834. Mekl. Urk. 1. № 2, в которой, впрочем, много позднейших вставок, «Unde postquara terrain Nordalbingorum laxata captivitate, quam ob multam perfidiam in ipsis christianitatis l’nitiis patratam per septennium passi sunt», следовательно, с 804 по 811 год.

118

Adam Br. М. G. IX. 11. 15 b.

119

Wedekind. Noten zu einigen Gesch. I. 1.

120

Giesebrceht. Wend. Gesch. 1. 128.

121

Борьба слав., 49 и след.

122

Einh. Annal Lauresh. М. G. I. 823 «Ceadragus, qui licet in quibusdam causis culpabilis appareret, tamen propter merita parentum suorum non solum inpunitus, verum muneribus donatus ad regnum redire pęrmissus est».

123

Что Карл Великий замышлял подчинить себе народы, граничившие с востока с Германией, следовательно, славян, это легко может быть. Такое завоевательное стремление лежало в основе возобновленной Карлом императорской римской власти. Но мы не будем полагать вместе с Гильфердингом (Борьба славян…, 23), что план покорить Балтийское поморье созревал в уме Карла Великого, ибо грамота, приведенная им в подтверждение высказанного предположения, оказывается подложной. Пределы Срерденской епархии, обнимавшей будто и славянские земли до реки Пены, произвольно обозначены позднейшим фальсификатором. Грамота напечатана у Лаппенберга. Hamb. Urkundenb. I. 1. cp. Wigger Meklenburgische Annaken. Schwerin, 1860. 128.

124

Einh. Annal. Lauriss. М. G. 1. 814. 815.

125

Там же, ср. Thegani Vita Hludowici Imperatoris M. G. II. 593.

126

Einh. Annal. Lauriss. М. G, I. 815.

127

Ход событий представлен нами по рассказу летописца Эйнгарда. Einh. Ann. Laur М. Gr. I. 817. Но мы изложили их в другой внутренней связи. Нам показалось вероятнее предполагаемое Эйнгардом следствие считать причиной. По словам летописца, поводом к отложению бодричей от франкского императора было назначение нового князя, который должен был вместе с Славомиром разделять верховную власть. Между тем события, предшествовавшие отложению, а именно неудачно кончившиеся переговоры датчан с императором, равно как и помощь, которую датчане подали бодричам, наводят на предположение, что Славомир действовал тайно, наперед условившись с датчанами. В противном случае чем можно объяснить себе ту резкость ответа, который дал Славомир, узнав, что ему назначают соправителя. «С этих пор, – сказал он, – я никогда не переступлю Эльбы и никогда не появлюсь при дворе франкского императора». Спустя несколько лет сыновья Готфрида опять входят в тайные сношения с новым князем Педрогом, назначенным от имени императора, и снова ввиду опасности предпринимается подобная же мера, то есть туда посылается Славомир.

Когда император Людовик предвидел опасность, грозившую со стороны бодричей, он велел пограничным графам охранять вверенные им пределы: «Comitibus, qui juxta Albim in praesidio residerc solebant, per legatum mandavit, ut terminos sibi commissos tuerentur» (Einh. Ann. L. 817). Если угрожала опасность со стороны бодричей, то мы у летописца прежде всего встретили бы известие, что император приказал охранять пограничную линию limes Saxoniae, проведенную будто бы Карлом Великим около 811 года, между тем упоминается только о графах, «qui juxta Albim in praesidio residere solebant», следовательно, еще не существовало той укрепленной линии в Голштинии, которую описывает Адам Бременский. Вот новое доказательство, опровергающее достоверность известия Адама Бременского. Сверх того, военные события 817 года ясно показывают, что в залабской земле находилось единственное укрепленное место, на которое опиралось господство франкского императора, и против названной крепости Эзесфельд направляются силы бодричей и датчан, которые с южной своей границы беспрепятственно вторгаются в Голштинию.

128

Вероятно, остался во Франции.

129

В первый только раз здесь упоминаются «praefecti Saxonici limitis». На основании известия, записанного под 819 годом (Einh. Ann. Lauris. М. G. I.), можно предполагать, что словами «limes Saxonicus» здесь вовсе не обозначается мнимая укрепленная линия Карла Великого.

130

Einh. Ann.. L, М. G, I. 821.

131

Там же, под 822 годом.

132

«Praedenecentini, qui contermini Bulgaris, – объясняет Эйнгард, – Daciam Danubio adjacentem incolunt» (Ann. 824).

133

Anonym. Vita Hludowici Imperatoris M. G. II. 627: «Liuba dum Abotritis bellum indixisset».

134

Einh. Ann. 823. «Barbarorum legationes, quae vel iussae vel sua sponie venerunt» и далее: добровольно «ad praesentiam imperatoris venerunt», то eсть тяжущиеся стороны.

135

Einh. Annal. L. 823: «Sed cum is secundum rifcum gentis commissum sibi regnum parum digne administraret». Vita Hlud. Imp, Anonym. M. G. II. 627: «Cum segniorem se, quam res poscebat, in regni administrations exhiberet».

136

Einh. Annal. 823.

137

Einh. Annal. L. 823–826. M. G. I.

138

Prudentii Trecensis ann. 838. М. G. I.

139

Там же, под 839 годом.

140

Nithardi historiae М. G. II. кн. IV. 2.3.4. Prudentii Trecen М. G. I. под 941 г.

141

Подробное изложение событий в эпоху последних Каролингов см. у Гфререра. Geschichte der о. u. w. fränk. Carolinger Freib. 1848. 2 T., но тот не обращает никакого внимания на отношение немецкой державы к полабским славянам.

142

Defectionem molientes. Fuld. Ann. M. G. L. 844.

143

Ruodolfi. Fuld. Annal. M. G. Там же.

144

Prudentii Tree. Ann. M. G. I. 844.

145

«Quam (fidem) illo absente statim mentientes». Ann. Xanten. M. G. II. 844.

146

Относительно генеалогических объяснений см. Dahlmann. Geschichte v. Danem. I, гл. 3, 4.

147

Остров Вальхерен у устьев Шельды, Дорштадтскую область около Амстердама.

148

Stringholm в своей «Истории викингов» рисует наглядную картину норманнских походов, но не разрабатывает критически своего материала; сравни перевод Шемякина «Чтение о древ. России», 1859.

149

Prudent. Trecens. ann. М. G. I. 838.

150

Там же. М. G. I. 844.

151

Vita S. Anscarii a S. Rimb conser. М. G. II. С. 16.

152

Annal. Xant. М. G. I. 845: «Ludewicus rex congregato exercitu magno iter iniit ad Winidos».

153

«Unde digressi Sclavorum quamdam impetunt et capiunt civitatem». Prud. Tree. Annal.

154

Annal. Xantens. М. G. II. 846. Ludewicus de Saxonia contra Winidos ultra Albiam.

155

Под 831 годом. Prud. Tr. Ann. M. G. I.

156

Под 831 годом. Prud. Tr. Ann. M. G. I.

157

Там же.

158

Ruodolfi. Fuld. annal. M. 858, cp. Annal. Hildesh, Quedliq, Weissemb, M. G. V.

159

Сравни с 862 годом.

160

См. приложение.

161

Ruod. Fuld. Ann. М. G. I. 862.

162

Это служит новым указанием того, как неверно записывались события анналистами, находившимися в зависимости от королевского двора. Ср. выше под 808 годом.

163

Hincmar Remen. М. G. I. 867.

164

Мир в Форхгейме в 874 году, по которому Людовик Немецкий признал за Святополком полное право владеть Великой Моравией, сравни Dudik, Mähren allg. Geschichte. Brünn, 1860. I. 211.

165

Annal. Fuld. М. G. I. 877.

166

880 год, вероятно, 2 ноября. Сражение происходило, по Видукинду (Noten, I. 295 и сл.), около Гамбурга. Annal. Fuld. М. Gr. I. под 880 годом: «In Saxonia cum Nordmannis infeliciter dimicatum est», следовательно, упоминается только о норманнах. Но Хросвита, источник не менее достоверный, извещает в стихотворении, посвященном деяниям Оттона I, следующее:

Brun dux ecclesiam promptus defendere sanctam

Incursu de saevorum satis Ungariorum

Proh dolor! ex ipsis Domini pravis inimicis

Occiditur…

и т. д.

Carmen de gestis Ott. I imp. M. Gr. VI. v. 362. «Ungarii» обозначает славян, так как нападения мадьяр принадлежат позднейшему времени.

167

Один из них был минденский епископ Марквард, о смерти которого упоминается в Гильдесгеймской летописи М. G. V. 875: «Post hunc (Ludolfum) Matcwardus successit, qui a Sclavis interfectus quarto anno decessit». Неточность в обозначении года объясняется тем, что вставка сделана в X столетии. Известие названной летописи, равно как и свидетельство Хросвиты [Святая Хросвита Гандергеймская (938–973), немецкая монахиня, считается первым европейским поэтом и драматургом со времен Античности. – Ред.], указывает на то, что с норманнами действовали заодно славяне, по всей вероятности бодричи.

168

Ann. Fuld. M. G. I. 880 со многими подробностями.

169

Annal. Hildesh. 885. М. G. V.: «Hoc anno Vulferic episcopus cum aliis multis occisus est a Sclavis», ср. Annal. Mandeb. M. G. XVI. 885. Annal. Saxo неточно занес это известие в свою хронику, называя Вульфериха верденским епископом (М. G. VIII. 886). См. Potthast. Bibliotheca medii aevi. Supp. Berlin, 1869. 2-е изд. Список минденских епископов.

170

Ann. Fuld. M. G. I. 889.

171

Там же: «…ibi parumper rebus prospere gestis, rex data exercitui licentia, ad Franconofurt celeri festjnatione reversus est».

172

Annal. Fuld. Под 891 годом.

173

Widuk. I. 32.

174

Widuk. I, 16… «fratri natu quidem minori, srd omni virtute multi potiori relin».

175

«Slavi vastaverunt Saxoniam». Annal. Hildesh. M. G. V. 902.

176

Полабские сербы соединились с мадьярами для совершения набега.

177

Widuk. 1. 17: «Pater autem videns prudentiam adolescentis et consilii magnitudinem, reliquit ei exercitum et militiam adversus Dalamantiam, contra quos diu ipse militavit».

178

Necrol. Merseb. Höfer. Zeitschrift. I. 126.

179

Widuk. 1. 21.

180

Около 915 года. Adam Br. M. G. IX. 1. 51. In illis diebus immanissima persecucio Saxoniam oppresit, cum hinc Dani et Sclavi, inde Behemi et Ungri laniarent ecclesias. Tunc parrochia Hammaburgensis a Sclavis et Bremensis Ungorum impetu demolita est. Год определяется отмеченной вслед за тем смертью архиепископа Гогера, скончавшегося в 915 году. Interea confessor. obiit 915. К тому же году относят нападение мадьяр. Annal Corbeien. M. G. V. Ср. Contin. Regin. M. G. I. 915.

181

Widuk. 1. 40.

182

Waitz. Iahrbücher des deutschen Reichs unter Heinr I. Berl., 1863. 171–177.

183

Annal. Corbeinses М. G. III. 919. «Ungari Saxoniam crudeliter vastabant…» (О достоверности этого известия cp. Вайц. Iahr., 44. n. 3). К этому же году следует отнести известие, записанное Адамом Бременским М. G. IX. I. 57. «In diebus suis (sc. Unni) Ungri Saxoniam, Lotharingiam et Franciam demoliti sunt. Dani quoque Sclavos auxilio habentes primo TransalbianoS Saxones, deinde cis Albim vastantes magno Saxoniam terrore quassabant» (Flodoard. M. G. V. 919). «Hungari Italiam partemque Franciae regnum scilicet Łotharii, depraedantur».

184

Continuator Beginonis. M. G. I. 921, «Heinricus rex stabiliendae pad et reprimendae Sclavorum saevitiae fortiter insistit» (Bicher I. 39. 40. M. G. Y.). «Giselbertus optinuit, ut quaecumque ipse in regem machinaretur, ea socero injuriae non essent, maxime ob id quod Sarmatarum infestatione ipse admodum pressus, alienis negotiis utiliter interesse non posset». Кажется, что известие имеет в виду славян.

185

Widuk. I. 32.

186

Умножение конных отрядов.

187

Widuk. I. 35.

188

Widuk. II. 3.

189

Видукинд, не извещая об отдельных походах, вскользь только о них упоминает. I. 34: «Cumque vicinae gentes a rege Hoinrico factae essent tributariae Abodriti, Wilti Hevelli, Dalamanci, Boemi, Bedarii».

190

Между 924–928 годами. Wid. I. 35. Взятие Бранибора в 929 году весной.

191

Гломачи, которых немцы называли далеминцами, [жили] между левым берегом Эльбы и рекой Каменицей. См.: Thietmari Chronicon. М. G. Т. I. 5.

192

«И сожгли крепость», – прибавляет Титмар. I. 6.

193

Lunkini – нем. Lenzten, по Эльбе, невдалеке от Валислева.

194

Гизебрехт (Wend: Gesch I. 144) полагает, что упомянутый нами выше князь гаволян Тугумир попал в плен только в деле при Ленчине. Срв. слова Видукинда II. 21: «Fuit autem quidam Slavas (Tugumir) a rege Heinrico relictus». Так как король не участвовал в этом походе (I. 37. «Saxoniam victores reversi honorifice a rege sunt suscepti»), то слова «a rege relictus» должно, по нашему мнению, отнести к королевскому походу против гаволян (см. выше), в котором из числа многих убитых остался в живых Тугумир, отведенный пленником в Германию.

195

Как ни односторонен рассказ Видукинда, нельзя из него не видеть, что славяне были поражены наголову. Неудачу можно себе объяснить отчасти численным превосходством конных отрядов, которыми, быть может, только в первый раз располагало саксонское войско.

196

Ср. Annales Corbeien. М. G. Т. 929 Indict II, II, Non. Sept. feria VI: «Oriente sole facta est pugna valida juxta flumen, quod vocatur Alpia contra Slavos, in qua prostrati sunt de paganis 120 milia, captivi vero 800». О таком же числе погибших говорит Видукинд, пользовавшийся, вероятно, летописью своего монастыря, что, впрочем, неосновательно отрицает Виггер (Meklenb. Annal. 92), ибо Видукинд соглашается с названной летописью касательно числа погибших (двести тысяч).

197

Thietm. I. 9.

198

Бодричи не принимали, вероятно, участия в последней войне 929 года.

199

Дальман (Gesch. v. Dän. I. 69), Вайц (Jahrb. 144) соединяют поход короля Генриха в 931 году с походом того же короля в 934 году и говорят, следовательно, об одном только походе против датчан. Мы вместе с Гизебрехтом (Wend. Gesch. I. 139) принимаем два отдельных похода. Первый был направлен против короля Кнубы, область которого, от датского короля независимая, лежала в южной части Ютландии. Кнубу нельзя, по примеру Дальмана и Вайца, считать сыном Горма, владевшего датскими островами: он, по всей вероятности, был одним из тех князьков, о которых упоминает Fragm. hist. Dan. Island у Лангебека Script. r. Dan. II, 281, и которых себе Горм вскоре подчинил: «Gorm… usque Sleum regulos omnes perdidit». Считая вероятным самостоятельное существование короля Кнубы, легко отнести к нему известие, записанное под 931 годом в летописи (Annal. Augienses. M. G. I. 931). Эти анналы, кроме того, упоминают еще, что бодричский и норманнский короли вынуждены были принять святое крешение. Второй поход был направлен против датского короля Горма в 934 году, когда тот, подчинив себе независимых ютландских князей, примкнул пределами своего государства к пределам саксонской страны.

200

Widuk. I. 38.

201

Там же. О местности, в которой произошло сражение, см. исследования Вайца: Jahrb. 153–163.

202

«Heinricus rex eodem anno (934) Sclavos qui Vucrani vocantur hostiliter invasit et vicit sibique tributaries fecit» (Cont. Regin. M. G. I). «Heinricus rex in Wocronin cum exercitu fuit» (Ann. Hild. Weissemb. M. G. V. 934). По ходу вышеизложенных событий становится ясно, что под словом «Vucrani» следует разуметь не укран, а вагров. Вайц (Jahrb. 167) [придерживается] противоположного мнения. На этом основании он заключает, что Генрих, подчинив себе укран, распространил пределы своего государства до берегов Одры. Если бы Генрих в самом деле ходил войною на укран, живших по нижнему течению Одры, то в летописях сохранились бы непременно более подробные известия о таком отдаленном походе.

203

Ann. Corb. М. G. V. Heinricus rex Danos subeit (subegit). К этому походу относится известие, сообщаемое Адамом Бременским (I. 59): «Daniam ingressus cum exercitu Wrm regem primo impetu adeo perterruit, ut imperata se facere mandaret et pacem supplex deposceret. Sic Heinricus victor apud Sliaswich, quae nunc Heidiba dicitur, regni terminos ponens, ibi et marebionen statuit et Saxonum coloniam habitare praecepit».

204

Widuk. II. 4: «Rex autem audito huiuscemodi nuntio, minime turbatur, sed divina virtute roboratus cum omni exercitu intrat terminos barbarorum ad refrenandam illorum saevitiam». Названные «barbari» не обозначают чехов, о которых рассказывает Видукинд в предыдущей главе. Он имеет в виду поход против одного из народов полабских славян, и это были, по всей вероятности, возмутившиеся ратари. Оттон находился через три недели по окончании похода в Магдебурге, где он дает Фульдскому монастырю грамоту, в которой мы читаем, между прочим, следующие слова: «…quando de provintia Sclavorum, qui vocantur Riaderi in pace venimus in Magathaburg» 14 окт. 936 года (cp. Klempin. Pomm. Urkundb. № 9). Следовательно, нет сомнения, что поход был направлен против ратарей.

205

Подробности в монографии «Markgraf Gero». К. v. Leutsch. Lpz, 1828, р. 25 и след.

206

Если в самом деле славянские князья замышляли коварно убить Герона и замысел их сделался общеизвестным, то трудно поверить, чтобы они так неосторожно отправились в дом того, которому угрожали смертью; разве [что] доверяли они гостеприимству, которое считали у себя, в своей общественной жизни, святейшим долгом. Впрочем, одностороннее обвинение Видукинда не может иметь права на полную достоверность. Ср., что пишет Гельмольд как очевидец о том, как славяне смотрели на своих гостей. I. 82: «Experimento didici… Si quis vero, quod rarissimum est, peregrinum hospitio removisse deprehensus fuerit, huius domum vel facultates incendio consumere licitum est, utque in id omnium vota pariter conspirant, ilium inglorium, ilium vilem et ab omnibus exsibilandum dicentes, qui hospiti panem negare non timuisset».

207

Widuk. II. 20 имеет, очевидно, в виду всех полабских славян, говоря: «Sed cum non sufficeret contra omnes nationes barbarorum».

208

Widuk. II. 20.

209

Тугумир принял, вероятно, в то время крещение. О нем упоминает некролог монастыря в Моленбеке; ср. Wigand. Archiv für die Geschichte Westphalens. V. 355.

210

Widuk. II. 21: «Qui ex omnibus principibus gentis supererat». Szajnocha (Boleslaw Chrobry. Lwów. 1849. 17 – описательный характер преобладает в монографии над критическим) без основания объясняет эти слова, будто именно племянник Тугумира уцелел один от кровавой резни, произведенной на пиру у Герона. Подобное объяснение встречаем у Сугенхейма (Geschichte des deutsch. Volkes. Lpzg. 1866. II. 37). То же самое предполагает и Лейтш. М. Gero. 44.

Между тем Видукинд говорит вообще, что от Тугумира, отведенного в плен, остался только один из княжеского рода, имевший право на княжеское достоинство, – это его племянник.

211

На это намекают слова Видукинда, II. 21: «…qui Tugumiri, jure gentis paterna successione dominus esset eorum», следовательно, имел больше прав, чем тот, который был, вероятно, князем, но не «paterna succession».

212

«Omnes barbarae nationes usque in Oderam fluvium simili modo tributis regalibus se snbjugarunt». Слишком общее выражение, которое, относясь, вероятно, к гаволянам, шпреванам и полабским сербам, не простирается на бодричские и велетские народы (Wid. II. 21). Рассказанные события по Видукинду, у которого год не отмечен, относятся к 939 году, как явствует из связи с другими происшествиями, ср. там же примечания Вайца. Война началась, вероятно, уже в 937 году, что подтверждается словами Видукинда III. 20 «barbari longum trahebant certamen».

213

Widuk. II. 30.

214

Widuk. III. 42. 53.

215

Widuk. III. 50.

216

Widuk. III. 24.

217

Widuk. III. 29. 954 год в начале.

218

Leutsch. М. Gero. 97 называет братьев бодричскими князьями. Они были, вероятно, князьями у народов велетского союза, против которого был направлен поход 955 года Widukind называет их «subreguli barbarorum»; Гизебрехт (W. G. I. 179.) вовсе не определяет, к какому они принадлежали народцу.

219

Suithleiscranne. III. 51. Шафарик (Slow. Staroż. 853) называет его Swêtlastrana. Основательнее, по нашему мнению, Светлый Кранец.

220

Cocarescem. Положение той и другой местности совершенно неизвестно.

221

Widuk. III. 44: «…sumptis secum paucis admodum Saxonibus, eo quod iam bellum Slavonicum urgeret».

222

Widuk. III. 45: «…quandam illorum urbem» – без названия.

223

Widuk. III. 44.

224

Widuk. III. 44. Послы мадьярские являются к Оттону в Саксонию (955), чтобы уверить его в их непоколебимой верности. «Собственно же для того, – говорит Видукинд, – чтобы узнать об исходе домашней распри». Людольф тоже призывал на помощь венгров.

225

Annal. Sangall. maj. М. G. I. 955 перечисляют названные народы, которые и занимают все пространство между Эльбой и Одрой. Не подлежит сомнению, что бодричи и велеты действовали сообща.

226

Widuk. III. 54.

227

Так как черезпеняне принимают участие в общей войне полабских славян, то трудно предполагать, чтобы ране успели уже в то время утвердить на материке свое господство. Но впоследствии они подчинили себе несколько прибрежных жуп, на чем основываясь, не сомневаемся, что и прежде обнаруживавшееся стремление к овладению частью материка дало повод к вражде с народами, входившими в состав велетского союза.

228

[То же] еще и в настоящее время, особенно герцогство Мекленбург-Стрелицкое.

229

Flodoard. annal. М. G. V. 955: «…et suffragante sibi Burislao rege quem dudum sibi bubdi derat».

230

Гизебрехт (Wend. G. I. 182), опровергая совершенно основательно предположения Видукинда и Ледебура относительно местности, в которой остановилось королевское войско, видит менее основательно в названной реке Раксе Рекеницу (пограничную между герцогством Мекленбургским и Западной Померанией (Vorpommern). Предположению Гизебрехта следует и Вайц (Wid. III. 53, nota). Шафарик (Slow. Starożit. 859) переменяет pеку Раксу в Досу (приток Эльбы). Может быть, что Ракса у Видукинда обозначает вообще реку, например Ryk – Reka, уходящая в Грейфсвальдский залив. Не руководствуясь сомнительным созвучием названий, но общими соображениями, мы переносим поле сражения в лесистые, болотистые окрестности Морычского озера около города Малкова (Malchow), где сохранились следы древних славянских укреплений. Сравни в: Lisch. Iahrbucher d. Vereins f. mekl. Geschichte XXXII. I и след.

231

Ann. Sangall. maj. M. G. V. 955. in festivitate Sancti Galli (16 окт.).

232

Widuk. III. 53–56.

233

Widuk. III. 59.

234

[Они] начали войну еще до возвращения Вихмана, судя по порядку, в котором Видукинд излагает события.

235

Contin. Regin. М. G. I. 957. Flodoard. annal. M. G. I. 958. Otto rex bellum adversus Sarmatas habuit Contin. Regin. 959. Widuk. III. 60–61. Cont. Regin. 960.

236

Thietm, Chr. G. V. Д, 13, «defensor patriae».

237

Widuk. III. 60. 64. 66: «Misacam regem, cuius potestatis erant Slavi, qui dicuntur Licicaviki». Под названием Licicaviki едва ли следует разуметь ленчицан – это ляхи. Корвейский монах вообще не отличается верностью в правописании славянских названий.

238

Widuk. III. 68. Год, вероятно, 960-й. Если сын князя был заложником у Германа, то из этого видно, что бодричи еще до возмущения Желибора должны были признать над собою верховную власть саксонского герцога, о чем, впрочем, в летописях не упоминается. Гизебрехт (Wend G. I. 138), не обратив внимания на приведенное нами обстоятельство, ссылается на Титмара (II. 9), чтобы выяснить себе слова Видукинда «Erant duo subreguli Herimanno duci… relicti», между тем Титмар берет свои известия от Видукинда. В Люнебургской хронике (Wedekind. Noten I. 405) встречаются указания, по которым можно полагать, что подчинение бодричей относится ко времени поражения соединенных славян в 955 году: «Idem etiam imperator, cum de Ungaris esset triumphator gloriosus terram circa partes Albiae inferiores, quarum metropolis est Hamburg, muliis proelis a paganis adquisitam: Hermano, viro egregio, filio comitis Billingi liberaliter commisit».

239

Wid. III. 69: «Сum Dclavis, qui dicuntur Vuloini». Что под вельнами следует разуметь народ, принадлежавший к союзу ратарей, это не подлежит сомнению. Между ратарями пребывал Вихман в 957, 958 и 959 годах. Только с сильными ратарями мог Вихман отправиться походом против польского князя и к тем же ратарям опять бежал Вихман и опять с ними напал на Мечислава [в] 967 году.

240

Widuk. III. 69.

241

Contin. Regin. М. G. I. 965. Thietm. II. 13.

242

Или Дитрих. См. Leutsch. Markgr. Gero. 186.

243

Письмо Оттона (у Видукинда III. 70, год 968-й), к герцогу, графам и маркграфам саксонским.

244

Annal. Hildesh. 973 М. G. V.

245

Thietm. II. 20, Мечислав был приглашен на сейм в Кведлинбург, чтобы присутствовать в решении спора, происходившего между ним и маркграфом Годоном. Польский князь нанес во время пребывания императора в Италии решительное поражение Годону в кровопролитной битве при Цидини (Cidini-Zehden по Одре 24 июня 972 года). Это первый блестящий удар польского оружия, нанесенный немцам.

246

Сомнительное известие о крещении славян в первый поход Карла Великого 780 года, рассмотрено нами выше.

247

Ultima Saxoniae pars. ср. грамоту Людовика Благочестивого 834 года. Meklenb. Urkundenb. I. № 2.

248

Ср. грамоту там же.

249

Подробности заключает Vita Anscarii (М. G. II), составленная его учеником Римбертом. Деятельность проповедников Гамбургской епархии не входит в пределы нашего исследования, мы ограничимся лишь пояснением той стороны, которая находится в непосредственной связи с распространением христианства между славянами. Полный очерк деятельности Ансгария см. у Гизебрехта (Wend. Gesch. 1. 153–168).

250

Vita Anscarii М. G. 15. Helmold. I. 4 преувеличивает, говоря: «Hammaburgensis ecclesiac pontificum instantio disseminatum est verbum Dei in onmeg Slavorum, Danorum sive Kortmannorum populous», ибо самый верный источник: Vita Anso – о деятельности Ансгария между славянскими народами не упоминает. И известие схолиаста у Адама Бременского М. G. IX. III 50: «Slavi primo facti sunt Christiani» – должно подвергнуться ограничению в той мере, как представлено нами в тексте.

251

Vita А. М. G. II 22. 848. Папой Николаем 1 (864) утвержден Анскарий в сане легата, ср. грамоту Klempin. Pommersches Urkundebuch Stet. 1869. № 5.

252

В пределы Ферденского епископства не входили земли полабских славян (см. выше). Границы Гамбургской епархии, обозначенные в грамоте 884 года, неверны, так как грамота подделана.

253

Современные летописи или близкие к событию источники не называют князя по имени: Ann. Augiens. М. G. I, 981: «Heinricus rex reges Abodritorum et Nordmannorum efecit christianos», ср. Continuat. Regin. M. G. 1, 931. Korner (XV век – Leibnitzii Script, r. Brunsv. II 554), составивший свою хронику по разным источникам, называет бодричского князя Мечиславом. Wigger (Mekl. Annal. 27 примеч.) заявляет, что ему неизвестен источник Корнера. Корнер же, очевидно, пользуется Корвейскими анналами, сохранившими известие о поражении, нанесенном славянам немцами в 929 году, и ошибочно считает последствием битвы принятие князем христианства, причем неверно определяет и годы события. Ввиду этого известие Корнера должно оставить без внимания.

254

Adabvard, Ферденский епископ (916–986). Ср. Adam. Brem. М. G. IX. II. I. n. Potthast. Bibl. m. acvi. Suppl. Series Epp.

255

Мы упрекнули выше Гельмольда в преувеличивании относительно апостольской деятельности Ансгария и его преемников в распространении христианства. Гельмольд, говоря впоследствии об успехах проповедников при Генрихе I, явно противоречит себе. I. 6: «Non caret ergo admiratione, quod dignissimi praesules et evangeliae praedicatores Anscarius, Rimbertus et sextus in ordine Unni quorum in conversione gentium ingens inclaruit studium, Slavorum curam tantopere dissimulaverint, ut nec per se nec per ministros aliquem in eis fructum fecisse legantur». По мнению Гельмольда, виновата была в том «populi hujus incredibilis duritia».

256

Ann. Magdeburg. М. G. XVI. 937. Магдебург признан метрополией в 967 году на синоде в Равенне. Ann. М. XVI. 967. См. примечания Перца. В 968 году назначил Оттон архиепископом Адальберта (cp. Klempin. Pomm Urk. № 13). В 969 году согласился архиепископ Майнцский подчинить Магдебургскому архиепископству восточные епархии.

257

Annal. Magdeb. М. G. XVI относят учреждение Гавельбергского и Браниборского епископств к 939 году, сохранившиеся же грамоты Оттона даны только для первого – 946 год, для второго – 949 год.

258

Cod. diplom. Brandenb. Riedel. 1. 2. 435 и Mekl. Urkundb. I. n. 14.

259

Riedel. I. 8. Mekl. Urk. 1. 15. Сp. примечания Клемпина Pomm. Urkundb. I. 11. Географические объяснения положения жуп, которые вошли в состав обоих епископств, см.: Baltische Studien XXII. 1868. с. 241–242. Топографические карты у Фидицина: Die Territorien der Mark Brandenburg. Beri. 1857—64. 4-m.

260

Helmold. I. 12. Хотя главный источник Гельмольда – Адам Бременский – не упоминает о первом епископе Марконе, но, однако ж, судя по определенности известия, можно предполагать, что Гельмольд, живший в Старгардской епархии, пользовался недоступной Адаму Бременскому грамотой, по которой им и обозначены границы названного епископства. Епископства, учрежденные Оттоном в Мерзебурге, Жицах (Zeitz,) Мишнах (Meissen), не входят в пределы нашего исследования.

261

Helmold. I. 12.

262

Постройка и исправление укреплений, дорог, мостов. Чрезвычайная подать называлась «exactio generalis». Натуральные подати «bos», «vaeca», «ovis», «avena» и пр. Предмет этот представлен нами подробно в разборе сочинения Владимира Буданова «Немецкое право в Польше и Литве», помещенного в отчетах Императорской академии наук 1871 года.

263

Thietm. Chron. II. 23. «Sclavonica scripserat verba et cos Kyrie eleison cantare vogavit, exponens eis hums utilitatem. Qui vecordes hoc in malum irrisorie mutabant Wkrivolsa, quod nostra lingua dicitur: Aelori stat in fructeto». «Wkri wolsa» значит «в кусте ольха». Польск. Kierz, куст, olcha, olsza, в великопольском просторечиис прибавлением w: wolcha, wolsza (например, wociec вм. ojciec won вместо on, wjedwab вместо jedwab’).

264

Helmold. I. 2.

265

См. выше возмущения при Вихмане.

266

Adam Br. М. G. IX. II. 24 ссылается на известие, сообщенное ему датским королем Свейном: «Testis est rex Danorum qui hodieque superest Suein cum recitaret Sclavaniam in duodeviginti pagos dispertitam esse, affirmavit nobis absque tribus ad christianam fidem omnes fuisse conversos».

267

Helmold. I. 12.

268

Helmold. I. 12.

269

Вероятно, Плунская крепость.

270

Helmold. I. 12.

271

Klempin. Pomm. Urkundb. I. 15. 973: «…omnemque decimam census argenti scilicet de provinciis Sclavorura Ucrani, Rezeni, Tolensani, Zirzipani ad nostrum fiscum respicientis» и т. д.

272

Относительно года см. Гизебрехта замечания (Wend. Gesch. I. 213). Thietm. III 4.

273

О славянах, участвовавших в этом походе, упоминает Эйнар у Снорре Стурлусона (Heimskringla edr Moregs konunga Sogor. Havniae, 1777).

Cum adversus Erisonum Rex ille

Iret strenuus, de meridie veniens

Ductorem navium heroem et alte

Vendos vocaret ad pugnam ac Erancos.

(Saga af Olafi Konungi Tryggvasini с. XXVI. 217).

Снорре Стурлусон же говорит о короле Буриславе (Болеслав), который будто бы предводительствовал славянскими отрядами. Там же с. XXVI. 216. Бартольд Gesch. v. Rügen u Pommern. I. 292 предполагает неосновательно, что это был Мечислав или его сын Болеслав Польский. Шайцоха: «Lechicki początek Polski». 1858. 44 с. считает его тоже польским князем. Гизебрехт 1. 213 отвергает совершенно короля Бурислава как лицо, принадлежащее к области вымыслов. Нам кажется, вероятнее всего, что Бурислав был король ранский. Ране еще при Оттоне I являются союзниками немцев.

274

См. Giesebrecht. Gesch. d. deutsch. Kaiserz. 1863. I. 597, примечание o месте сражения. Рассказ о спасении Оттона славянином подробно [приведен] у Титмара (Chron. III. 12). Славянин назывался Генрихом, по-народному прозванию Zolunta, вернее, Źelenta, как древ. польские Wojantа; Badanta и пр. (-anta – древнее окончание причастия).

275

Thietm. III, 14.

276

О Тиадрихе Thietmar. III. 10 superbia Thiedrici ducis. Саксонские герцоги были известны своей жадностью; ср.: Adam Br. II. 69.

277

Thietm. III. 14.

278

См. выше.

279

Бодричский князь Мстивой, упоминаемый [под] 966 г. Видукиндом III. 68 – не кто иной, как вышепоименованный, о котором идет речь.

280

Время определяется приблизительно годами, в которые Вогон был епископом в Старгарде. Предшественник Вогона скончался в 974 г. 18 февраля. Ср.: Potthast. Bibl. m. aev. Suppl. Вогон упоминается епископом между 976 и 983 годами.

281

Helmold. I. 13: «…injixstum esse pulcherrimam virginem inculto et agresti viro copulare».

282

Родившийся, вероятно, от первого брака, так как он является уже совершеннолетним в то время, когда Годике было не более 8—10 лет.

283

Helmold. I. 13. 14.

284

Thietm. III. 11.

285

Thietm. III. 10.

286

Thietm. III. 10.

287

Впоследствии (1141) называемую Старой маркой (Altmark).

288

Мышенскую марку, учрежденную против нападений чехов, получил Экгард.

289

Annal. Hild. Quedlinb. Magdelnir. M. G. V. 986.

290

Thietm. IV. 9.

291

Adam Br. II. 41, 42, 43.

292

Annal. Hild. Там же. 991, 992, 993.

293

Annal. Hildesh. М. G. V. 990.

294

Annal. Hildesh. М. G. V. 991.

295

Annal. Hildesh. Там же под 992 годом. Annal. Saxo М. G. VIII. 992.

296

Tе же анналы под 993 годом.

297

Thietm. IV. 15. М. G. V.

298

Annal. Quedlinb. cont. М. G. V. 994.

299

Грамота, подписанная Оттоном in pago Tholensani. Baumer. Regest. Brand.

300

Annal. Sangall. maj. M. G. I. 995. Annal. Hild. cont. Aunal. Quedlinb. M. G Y. 995.

301

Thietm. IV. 16.

302

Annal. Quedlinb. cont. М. G. V. 996.

303

Annal. Quedl. там же 997-й. В июне император подписывает грамоты в Арнебурге, между 5—13 июня; ср. Raumer Regesta Brand. 340, 343.

304

Annal. Quedl. M. G. V. 997. Thietm. IV. 20.

305

Thietm. IV. 25.

306

Annal. Corb. М. G. V. 998.

307

Thietm. IV. 32, ср. Chronik des kl. Hillersleben. Hiedel Beitr. zur Gesch d. Mark Brandenb. с. 8.

308

Annal. Quedlinb. М. G. V. 1003.

309

Thietm. V. 19.

310

Thietm. V. 6.

311

Там же. V. 9.

312

Thietm. V. 15.

313

Там же. V. 18.

314

Thietm. VI. 21.

315

См. выше.

316

Thietm. VI. 21.

317

Thietm. VI. 21.

318

Thietm. VI. 8.

319

Там же. VI 24. Liulni не может быть городом Любеком, как предполагает Szajnocha (Boi. Chr. 59), так как поименованный город лежал в земле бодричей, не принимавших участия в войнах против Болеслава; ср. Thietm. VIII. 4, о чем ниже. Равно неосновательным кажется нам пpeдпoлoжeниe Гирша (Iahrb. d. deutsch. R. unter Heinrich. II. Berl., 1864. II 7 n. 2), который ищет г. Liulni в земле нижних лужичан, так как слова Титмара «а civitate magna» никак не идут к известным нам незначительным городам Лузации. По всей вероятности, это известный Юлин или Волин.

320

Thietm. VII. 38.

321

Thietm.VI. 51. 1012: «Rex a Merseburg discedens navigio ad Harneburg venit. Ibi cum Sclavis confluentibus plurima discuciens pace vero ibi firmata, rediit».

322

Thietm. V. 19. 1003 «promissiomim jocunditate».

323

Письмо Бруна к королю Генриху у Гизебрехта Gesch. d. d. Kaiserz. II 602 и у Гильфердинга: неизданное свидетельство современника о Владимире Святом, 1856. «Rursns cum Liutici pagani sint et idola colant, non misit dens in cor regis hos tales propter ehristianismum glorioso certamine debellare, quod est iubente evangelio compellere intrare». И в другом месте: «Vos vero quicquid in Liuticis et Pruzis convertendis consilium et auxilium potestis dare ut pium rcgem et spern orbis decet, nolite cessare!»

324

За поврежденное немцами знамя получили жрецы в 1017 году от императора 12 марок серебра.

325

Thietm. VIII. I. Генрих заключил мир, говорит Титмар, «non ut decult, sed sicut tunc fieri potuit».

326

Thietm. VIII. 4: «…mense Febrauario», 1018 год.

327

См. выше.

328

Hirsch. Jahrbrücher. II. 302.

329

Adam Br. II 46.

330

Adam Br. II. 47.

331

Адам Бременский говорит собственно о построении церкви в Гамбурге во II кн., 58 гл.

332

О Бенноне ср. Thietm. VII. 4. VIII. 4. Год его отправления в Старгард определяется временем, в которое происходили изложенные события.

333

Helmold. I. 18.

334

Adam Br. II. 64 называет его плохим христианином и жестоким человеком. Мы следуем известию хрониста, который жил одним столетием позже Адама Бременского, – Саксону Грамматику. Датский историк, черпавший свои сведения из источников не менее достоверных, вероятно, обратил подобно нам внимание на то, что Прибигнев, отдавший сына на воспитание в монастырь, не мог уже по тому самому быть плохим христианином. Saxo Gr. Historia Danica ed. Müller. 1839. X. 523.

335

Выражения датского «Грамматика»-ритора.

336

Adam Br. II. 61. Гельмольд. I. 19, перенявший от Адама Бременского главные известия о мести Готшалка, прибавляет к своему рассказу еще нисколько подробностей без всякой важности.

337

Военная дружина, называвшаяся Thinglith (ср. Langebek. Script, rer. Dan. III 141), состояла из удальцов разных народностей. Это военное общество было устроено Кнутом на строгих правах, определявших взаимные отношения дружинников и предводителя дружины, короля. Права и устройство военной дружины см. у Саксона Грамматика (Historia Danica. X. 524–535).

338

Adam Br. II. 69.

339

Adam Br. II. 75.

340

Мы следуем в определении года, в котором Кнут скончался, Дальману Gesch, v. Dänem. 1, замеч. 2. 115.

341

Adam. Br. II. 75. Скандинавские известия собраны Вигером: Mekl. Aim. 71–77. Мы пользуемся этими извлечениями, за неимением главного сборника исландских саг, Scriptor. hist. Island.

342

Adam. Br. II. 75.

343

Саксон Грамматик, наоборот, рассказывает (X. 543), что отец мстил за смерть своих двенадцати сыновей, которые будто [бы] погибли в сражении против датских разбойников: «Quidam enim gentis illius nobilissimus duodecim filiis maritimis praedonibus, apud Daniam spoliatus, Jutorum fines ferro orbitatem ulturus invasit». Адам Бременский достовернее в этом случае Саксона Грамматика.

344

Ср. Wigger. Mekl. Annal. 72–77.

345

Покинув Свейна, который тщетно оспаривал у Магнуса права на датский престол (ср. Saxo Gr. X. 545). Невероятным кажется рассказ Саксона, будто Готшалк вновь мстил саксам за смерть отца: «Saxoniam postmodum parentis necem vultus, obtrivit».

346

Гардекнут скончался в 1042 г., ср. Saxo Gram. X. 539. и замеч.

347

Дочь Свейна Зигфрида вышла за Готшалка, но только в 1058 году. Saxo Gr. X. 557.

348

О христианской ревности Кнута см. Saxo Gr. X. 537.

349

С 1058 года.

350

Adam Br. II. 75: «Godescalcus, redieus ab Anglia contra Sclavaniam venit infestus, omnes impugnans, magnumque paganis terrorem incutiens. Saxo Gr. X, 545 siquidem gestis variis bellis Sclaviam suae ditioni effecit».

351

Это совершенно ясно излагает Адам Бременский. III. 32. Характеристика архиепископа там же, 35–40.

352

Adam Br. III. 18.

353

Около 1060 года. Adam. Br. III. 19. «Quorum mediastinus, princeps Gotescalcus dicitur tanto religionis arsisse studio, ut oblitus ordinis sui frequenter in ecclesia sermonem exhortacionis ad populum fecerit, ea, quae mystice ab episcopis dicebantur vel presbyteris, ipse cupiens Sclavanicis verbis reddere planiora». «Mystice» не значит темные слова, а собственно святые таинства веры – mysteria, которые Готшалк объяснял своему народу.

354

Adam Br. III. 19.

355

Adam. Br. III. 46, 47, 48.

356

Там же. III. 49.

357

Adam Br. III. 50.

358

Wipo. Vita Chuonradi. M. G. XIII. 6: «Reversus rex de Ribuaкriis ad Saxoniam venit. Deinde a barbaris qui Saxoniam attingunt tributa exigens, оnте debitum fiscale recepit».

359

Annal. Hildesh. М. S. V. 1028: «Misako orientales partes Saxoniae cum valido suorum exercitu violenter invasit» – вероятно, окрестности Магдебурга.

360

Annal. Hildesh. M. S. V. 97 ст. Император находился тогда в Пельде, куда собралось высшее духовенство на собор, состоявшийся в 1029 году.

361

Annal. Magdeb. М. G. XVI, 1029. Annal. Leodien. 1029. Ann. Laub. неправильно M. G. VI.

362

На это намекают слова Гильдесгеймской летописи, где упоминается о послах лютичей, прибывщих к Конраду (1029), которые обещали ему верно служить, однако ж: «Mentita est iniquitas sibi» (M. G. V. 1029), из чего вытекает, что лютичи, не сдержав слова, изменили императору.

363

Annal. Magd. М. G. V. 1030. Ann. Saxo. M. G. VIII: «Сlam assumptis satellibus diaboli, exercitum paganorum in sanctam duxit ecclesiam». «Pagani», вероятно, значит «лютичи».

364

Annal. Hildesh. M. G. V. 1032.

365

Там же: «Jmperator postea Wirbeni – contra Liutizios pacificandi gratia consedit».

366

1033, 1034. Те же анналы: «Plura et insolita bella inter Luitizios et nostrates ad poipdum Wirbini exorta sunt».

367

Это явствует из последующих событий.

368

Wipo. Vita Chuonradi. М. G. XIII. 33. «Heinricus rex non segnius rei publice; consuluit in Bohemia et in caeteris regionibus Sclavorum».

369

Wipo. Vita. M. G. XIII. 33.

370

Annal. Hildesh. M. G. V. 1035: «Тempore quadragesimali».

371

Wipo. Vita. 33.

372

Там же.

373

Annal. Hildesh. М. G. V. 1036: «…acceptis obsidibus et innumerabili pecunia».

374

Herimanni Augiensis Chr. M. G. VII. 1045: «Sclavi, qui Liutici dicuntur Saxoniae terminos inquietantes regi illo cum copiis militum venienti se tradunt et solitum censum promittunt».

375

Sigeberti Gemblacensis Chr. M. G. VIII. 1055: «Imperatore in Italia constituto milites ejus Sclavis et Lutitianis bello congressi, multi capiuntur aut perimuntur».

376

Annal. Augustan. M. G. V. 1056. Annal. Wirzib. M. G. II. Annal. Magdeb. M. G. XVI. Annal. Saxo M. G. VIII. Bertholdi annal. M. G. VII. Necrol. Luneb. у Видукинда Noten III. 67.

377

Chron. Wirzib. M. G. VIII. 1057. Ann. Magd. Rosenveld. Stad. Annal. Saxo.

378

Вопрос, где лежал город Ретра, был долгое время предметом догадок и исследований, тщетных, ибо от него не осталось никаких следов. Лишу удалось остроумным толкованием местностей, принадлежавших монастырю Броде, над Долинским озером, отыскать правдоподобное положение Ретры (ср. Jahrb. f. mek. Gesch. III. 21). Мы обращаем еще внимание исследователей на интересное указание, сохранившееся о Ретре в хронике XV столетия. Die Chronik des nordelbingischen Sassen ed. Lappenberg. 1865. 9. Ere uorste der duuele hete Radegast. De stat is in de grunt uorstort nnde en «juncfrowenlcloster wedder buwet». Следовательно, на том же месте был построен монастырь около Ней-Бранденбурга, что вполне подтверждает результат разысканий Лиша.

379

Из хода событий, изложенных Адамом Бременским (III. 21, 22), видно, что сопротивлялись только одни черезпеняне, между тем, по Гельмольду (I. 21), с черезпенянами соединялись и хижане. Мы следуем известию Адама Бременского, современного летописца.

380

Adam Br. III. 21, 22. Helmold. I. 21. Изложенные события происходили раньше 1059 года, в котором скончался призванный ратарями на помощь Беригард, герцог Саксонский, о смерти которого извещает под этим годом Annal. Saxo. М. G. VIII.

381

Как видно из состава Старгардской епархии, обнимавшей и земли хижан и черезпенян; см. Adam Br. III. 19. Helmold I. 20: «Jgitur omnes Slayorum populi, qui ad Aldenburgensem pertinebant curam, toto tempore, quo Godesealcus supervixit, christianam fidem devote teimerunt».

382

В 1069 году предпринимал Генрих IV поход против лютичей, произвел опустошение в их стране и сделал их своими данниками, ср. Sigeb. Chr. М. G. VIII. 1069–1070: «Fluminis glaciali rigore constrictis imperator Heinrieus terram Lutitianorum ingressus, eos nimia caede prosternit et terram nimium depopulatur».

383

Lamberti Hersfeldensis Ann. М. G. VII. 1073: «Igitur circiter Kalendas Augusti, adulta iam satisque roborata coniuratione legatos mittunt ad regem tunc temporis Goslariae constitutum» и т. д.

384

Lamberti Hersfeldensis Ann. М. G. VII. 1073.

385

Bruno: de bello Saxonico. M. G. VII. 341. 36.

386

Lamberti annal. M. G. VII. 1075 Apr. Mai.

387

Гогенбург на pеке Унштрут.

388

См. родословную в приложении. Будивой родился от первого брака, так как Готшалк женился на Зигфриде Датской только в 1058 году (см. выше).

389

Helmold. I. 25.

390

Dahlmann. Gesch. v. Danem. I. 190, not. I.

391

A это объясняется дальнейшим ходом событий, так что даже очень вероятным становится, что позднейший бодричский князь Никлот (1125–1161), родоначальник мекленбургских герцогов, происходил из того же ранского дома.

392

Helmold. I. 24.

393

Там же 26. 1071 г.

394

См. выше.

395

Разграбление Гамбурга относится к году, в котором скончался архиепископ Адальберт; ср. Adam Br. III. 63. Смерть Адальберта, по свидетельству того же Адама Бременского, [случилась] в 1072 г. 16 марта.

396

Helmold. I. 26.

397

Smilowe, ныне Schmilau, версты три на юг от нынешнего города Радебурга; ср. Schröder Topograph, v. Holst. II. 408. Год битвы не обозначен Гельмольдом (I. 34); по всей вероятности, это был 1093 год, в котором Гильдесгеймские анналы отмечают важное событие, именно что герцог Магнус подчинил себе возмутившихся славян: «Magnus dux Saxonum Sclavos rebellantes, 14 urbibus captis, subegit». M. G. V. 1093. Ср.: Giesebreclit (Wend. G. II. 187).

398

Helmold. I. 36.

399

Helmold. I. 37, именно лютичские народы врежан и стодорян.

400

Annal. Corbeienses. М. G. V. 1114.

401

Helmold. I. 38. Ср. Giesebrecht (Wend. Gesch. II. 212). День смерти Генриха отмечает Necrologium Monasterii St-Michaelis: Martius XI kalю (sc. Aprilis) Heinricus rex Sclavorum, у Видукинда Noten T. III. Ср.: Jährbücher d, V. für meklenb. Gesch. II. 176.

402

Неlmold. I. 48.

403

Одна из деревень на острове Ран (in advocatia dicta Gharde) называется Neclade, сравни: Laupebek. Script. r. Danicar. VII. 133.

404

Eine ungedruckte Lebensbeschreibung des Herzogs Knud Laward von Schleswig. herausg. v. Waitz. 1858. Как свидетельствует заглавие, это вновь открытый источник, сообщающий несколько важных обстоятельств относительно жизни Кнута; см. предисловие Вайца, 1—20.

405

Helmold. I. 48. 49.

406

Lebensbeschreibung des Herzogs Knud Laward, Lect. IV, 26.

407

Lect. V. 27. «Usuali quidem locucione Knese quemlibet vocare consuevit. Hoc est Dominus». Ср. Saxo Gramm. XIII. 631–632.

408

Helmold. I. 50.

409

Helmold. I. 52.

410

Срв. Ph. Jaffé. Geschichte d. deutsch. Reichs unter Lothar III. Berl. 1847. III. IV.

411

Helmold. I. 55. называет его «Race» – вероятно, сокращение из «Ратибор».

412

Там же.

413

Helmold. I. 56.

414

Helmold. I. 57.

415

Helmold. I. 62.

416

Helmold. I. 35. Сомнения относительно старшинства одной из дочерей возбуждены Гейнеманном: Albrecht der Bär. Darmstadt. 1864. 309.

417

Ср.: H. Prutz. Heinrich der Löwe. Lpz., 1865. 21–34.

418

Послание Бернарда из Клерво, 1147 год (см.: Boczek Codex diplom. Moraviae. I. 253).

419

«Sub excommunicatione prohibentes, ut nullus de paganis ipsis, quos christianae fidei poterit subjugare, pecuniam vel aliam redemptionem accipiat, ut eos in sua perfidia remanere permittat» (Boczek. C. d. Mor. I. 244). 1146 год 11 апреля. У Бочека булла Евгения ошибочно отнесена к 1146 году: она издана папой только в 1147 году, ср.: Jaffe. Kegesta pontif. Roman. 1851 г. № 6297. Пруц (Heinrich d. Löwe. 58, 59), не исправив ошибки Бочека, совершенно неосновательно поместил ее в рассказ о событиях 1146 года.

420

Helm. I. 62.

421

Helm. I. 63.

422

Chron. Montis Sereni… ed. Eckstein. Halle, 1844. 19.

423

Vincentii Pragensis Ann. M. G. XVII. 1147.

424

Chron. M. Seressi. 19.

425

Mirabili devotione Ann. Magd. M. G. XVI. 1147.

426

«Circa festum sancti Petri» (те же анналы).

427

Об этой крепости см.: Lisch. Jahrb. f. mekl. G, V.

428

Armal. Magdeb. Там же. (Ныне Деммин. – Ред.)

429

Vincent. Pragen. М. G. XVII.

430

Там же: «Sed quia Saxones potius pro auferenda eis terra, quam pro fide Christiana tantam moverant militiam».

431

Saxo Gramm, lib. XIV. 675–677. Hist. Knutidarum (Knytlingasaga) Scripta hist. Jslandorum. XI. 318… «Quo facto utroque rege Dubinum proficiscente, rex Knutus cum sua classe prior portum Vizmarensem attigit, Rex Svein cum Fionensibus, Seelandensibus, Halandensibus et Scaniensibus (serius) advenit».

432

Неlmold. I. 62, 65. Annal. Palidenses М. G. XVI. 1827.

433

Helmold. I. 65.

434

Helmold. I. 68. О Генрихе Льве: «In variis autem expeditionibus, quas adhucadolescens in Slaviam profectus exercuit, nulla de christianitate fuit mentio, sed tantum de pecmia»; cp. еще I. 83.

435

Helmold. I. 63.

436

Helmold. I. 71.

437

Тот же. I. 86.

438

Тот же. I. 87. 1164 год. Helmold II. 2. 3. 4.

439

Helmold. I. 71.

440

Manecke. Beschreibung der Lüneburger Aemter.

441

Freih, v. Hammerstein. Der Bardengau. Eine historische Untersuchung über dessen Verhältnisse u. über den Grundbesitz der Billunger. Hann., 1869.

442

Archiv für Geschichte u. Verfassung des Fürstenthums Lüneburg. Celle, 1858. VI.

443

Cp. Hammerstein, 401. В Кнезебском округе (Amt. Knesebek) 10 кругообразных деревень. Cp. Jacobi Archiv. VI. 82.)

444

С. 103.

445

Schaumann (Gesch. d. neidersächs. Volks. 221) упоминает об одной неизданной карте, хранящейся в Ганноверском архиве, составленной, вероятно, при Генрихе Гордом в XII столетии, по которой восточная граница Саксонии проведена в южном направлении от Люнебурга до г. Uelzen, то есть Ulessen или Olszyn.

Content

Адольф Павинский
Немцы и славяне: история противостояния

Предисловие к изданию 2019 года

Предисловие

Глава I Пределы распространения полабских славян

Глава II Борьба полабских славян с немцами от Карла Великого до смерти Оттона I

Глава III Христианство между полабскими славянами

Глава IV Время противодействия онемечиванию. 973—1127 годы

Глава V Упадок самостоятельности полабских славян

Приложение Пределы распространения славян в княжестве Люнебургском и Старой Марке (Altmark)

Родословная бодричских князей

Примечания