Алисса Наттинг

Созданы для любви

© 2017 by Alissa Nutting

© Мария Ваганова, перевод на русский язык, 2022

© Livebook Publishing LTD, оформление, 2022

Часть I

Цель, которую человек преследует, всегда зыбка.

Девушка, мечтающая о замужестве, грезит о чем-то совершенно для нее неведомом.

Молодой человек, жаждущий славы, не знает, что такое слава. То, что дает смысл нашим поступкам, всегда нам неизвестно.

Милан Кундера, «Невыносимая легкость бытия»

1

Август 2019

На семьдесят седьмом году жизни отец Хейзел купил себе куклу. Пластиковую куклу в человеческий рост. Из тех, которые созданы для того, чтобы максимально близко имитировать секс с живой (или, подумала Хейзел, только что умершей) женщиной. Ящик, в котором ее привезли, очень напоминал сосновый гроб. Хейзел сразу вспомнился эпизод из «Дракулы», где тот отправил себя заграницу в трюме корабля.

Вскрытый ящик лежал теперь посреди комнаты в окружении инструментов, настоящих и импровизированных. Среди прочего там была открывашка для консервных банок. Чтобы извлечь куклу в одиночку, потребовалось упорство. Повсюду валялись щепки. Как будто в ящике держали зверя, но тот вырвался и теперь рыщет по дому.

За спиной раздалось жужжание мотора отцовского электрокресла «Раскл», но Хейзел продолжала смотреть на коробку. Она могла бы поместиться туда полностью. И спать там. Сейчас Хейзел была по сути бездомной, поэтому рассматривала любой вариант для ночлега.

«Смогу ли я спать внутри этой штуковины или на ней?» – внезапно оказалось, что этот вопрос можно задать обо всем вокруг. Возможно, в этом ящике ее ждет лучший в жизни сон? Возможно, ей даже понравится спать в тесноте, особенно после того, как она много лет подряд стремилась отодвинуться подальше от человека в ее постели – Байрона. В ящике особо не поворочаешься. И не придется искать положение поудобнее, потому что не будет альтернатив. Может, она уляжется туда и просто вырубится? Подзарядится, как один из множества гаджетов, которыми владел Байрон.

«Владел» – слабо сказано. Он изобрел их. Байрон основал и построил собственную техноимперию. Его власть и богатство устрашающе простирались в бесконечность.

Сегодня утром она ушла от него навсегда, оставив все деньги и прошлую себя. Хейзел понимала, что ничем хорошим это не кончится.

Папа ведь разрешит пожить у него, правда? Просить убежища эгоистично – Байрон ни перед чем не остановится – но ей нравилось верить, что другого выхода нет. Брак с эксцентричным гением-мультимиллионером, как оказалось, предполагает изоляцию от общества.

Лучше не думать о том, что она подвергает жизнь отца опасности. Но о том, что она только что увидела в гостиной, думать тоже не хотелось. Ей вообще ни о чем не хотелось думать, поэтому она предпочла прикусить посильнее верхнюю губу и сосредоточиться на боли.

– Хейз! – в папином радостном реве не было ни тени смущения, – Как ты?! Я не слышал, как ты вошла.

– Я сама открыла.

Подходя к дому отца, Хейзел думала, что заявиться к нему с чемоданом – это наглость, но теперь, оглядев бардак, который устроила его новая гостья, немного успокоилась: она хотя бы не обременит его лишними вещами, пусть и поставит его жизнь под угрозу! По крайней мере она не притащила с собой здоровенный ящик!

Не поздоровавшись, Хейзел подошла к окну и выглянула наружу – убедиться, что не ошиблась.

– Я не увидела машину и решила, что тебя нет дома.

– А я ее продал, – гаркнул отец. – Мне на улицу теперь выходить особо незачем. У нас тут что-то типа медового месяца с Дианой.

– Ты продал машину, чтобы купить секс-куклу?!

Отец кашлянул, перебив тихое ворчание мотора. Такое покашливание, сколько Хейзел себя помнила, означало, что он недоволен. Она не так выразилась и кого-то оскорбила. К примеру, «Тихий уголок» – содружество пенсионеров, где жил ее папа, представляло собой трейлерный парк для людей старше пятидесяти пяти. Только вот слово «трейлер» было под запретом. Один раз Хейзел все же ляпнула «трейлер» при миссис Фенниган, папиной соседке, помешанной на садоводстве. «Ваши цветы – суперзвезды! – сказала Хейзел. – Причем от звездной жизни они взяли лучшее, ведь их не терроризируют сексизмом. Я смотрю на фасад вашего трейлера и будто вижу кадр из фильма, где в ролях не люди, а цвета. У меня даже рецепторы в сетчатке глаз начинают побаливать». Миссис Фенниган тут же прекратила подрезать кроны, повернулась к Хейзел и медленно направилась в ее сторону, щелкая щипцами, как насекомое огромными жвалами. Папа многозначительно кашлянул, схватил Хейзел за локоть, махнул рукой соседке и оттащил дочку в сторону. «Передвижные дома! – гневно зашептал он. – Надо говорить „передвижные дома“, о чем ты вообще думала, где твое воспитание?»

– Это не кукла, Хейзел. Это Диана, – поправил ее отец. – Будь добра уважать ее как личность. Ну же, повернись и поздоровайся. Не стесняйся.

Хейзел вздохнула и решила быть хорошей девочкой – она, в конце концов, собиралась спросить, можно ли к нему переехать, – но как только ей открылась вся полнота картины, она не смогла сдержать легкий вскрик. Диана «забралась» папе на колени. Под весом своего тела кукла накренилась к рулю электрокресла и застыла в такой позе, что папа мог бы прямо сейчас наслаждаться ей. Оба были в халатах. Она узнала выцветших флисовых бабочек на халате Дианы: раньше он принадлежал ее покойной матери.

Хейзел понимала, что папа вряд ли догадывается, в каком отчаянном положении оказалась дочь, внезапно решившая его навестить, но… Ей надоело притворяться, что вещи – живые. Байрон относился к своим девайсам, как к младшим женам.

– Прости, пап. Но я все-таки не стану поддерживать эту иллюзию.

Он усмехнулся, его красное тело затряслось. Отец был низкорослым и краснощеким, и из-за множества лопнувших капилляров его лицо под определенным освещением казалось слепленным из кусков свежего мяса. Он всю жизнь производил впечатление загибающегося от усталости человека, хотя сейчас, пересев в кресло после неудачной операции на колене, стал выглядеть чуть получше. Раньше случайные прохожие могли подойти к нему на улице и предложить глотнуть воды. «Вам, кажется, хочется пить», – говорили они ему, протягивая бутылку.

Его тело было покрыто облачно-белыми волосками, из-за чего он производил обманчивое впечатление нежного и ласкового человека. Хейзел вспомнился мексиканский кактус-старичок: вот метафора, вдохновленная самой природой! Кактус этот покрыт мягким белым пухом, под которым скрываются ряды острейших игл.

– Я говорил тебе, она у меня взрывоопасная.

Хейзел не сразу сообразила, что папа обращается не к ней, а к Диане. Она вздохнула – скорее оттого, что в ее положении осуждать других она не имела права. Заявляться к отцу в дом и подставлять его под удар было нечестно. Она даже подумать боялась, что устроит Байрон, когда она не вернется домой к утру. Хейзел засмотрелась на аляповатые сережки-клипсы, которые папа нацепил на Диану. Что там цитировал Байрон, когда чуть-чуть выпивал и начинал говорить фразами из самодеятельного спектакля по Платону? «Больше всего человек хочет вдохнуть жизнь в вещи, которые его окружают»?

– Господи, пап! – воскликнула Хейзел и сама себе удивилась. Поминать бога на эмоциях было не в ее стиле. Но если когда-нибудь и было подходящее время для религиозных словечек, то именно сейчас.

– Ладно, забей. Спасибо, что вы приютили меня. Так лучше?

– Ты еще молодая, – сказал отец. – Еще не поздно найти свое счастье.

– Мне лучше звать ее Дианой или мамой?

– Хейзел! Она не собирается заменять тебе мать. Веди себя прилично. Выпьешь с нами? Я не прочь отпраздновать.

Прежде чем она успела ответить, он развернулся и покатил в сторону кухни. «Раскл» ехал так быстро, что длинные волосы Дианы развевались как на ветру.

– Я тоже, – крикнула вслед Хейзел. – В смысле, я бы сейчас с удовольствием полностью отключилась от реальности.

Она не была уверена, что шум скутера и звук открывающейся дверцы холодильника не заглушили ее слова, но решила, что это не так уж важно.

– У меня никогда не было ни алкогольной, ни наркотической зависимости, то есть «срыва» у меня случиться не может… Есть ли какой-нибудь специальный термин, когда человек накачивается кучей всего в первый раз в жизни, а ему уже слегка за тридцать? Хотелось бы мне так сделать, но я не буду, слишком боюсь последствий: не умереть, нет, скорее выжить и получить серьезные повреждения мозга. Стоит только представить франкенштейновские девайсы и импланты, которыми Байрон меня начинит, мило улыбаясь и болтая о всякой ерунде. Он только об этом и мечтает: я – наполовину механизм, наполовину вагина и сиськи. Надо поскорее разделаться с бумажной волокитой для развода! Нет, ерунда. Собирать доказательства бесполезно: все равно Байрона в зале суда не одолеть. Вот бы все было по-другому… Но попытайся я из-за него неудачно покончить с собой, пришлось бы потом любоваться, как он оформляет бумаги об опеке, а это хуже смерти.

– Ничего не слышу! – крикнул отец из кухни. – Секундочку!

Фонарь «Раскла» засиял ярче, свет проскользнул в гостиную по темному тоннелю коридора, и Хейзел, кажется, увидела, как ее папа игриво прикусывает Диану за мочку уха.

В корзине кресла уместились шесть банок домашнего пива и коробка крекеров «Ритц». Хейзел подошла и открыла по банке для себя и для папы.

– Пап, а Диана пьет?

Он ей подмигнул, его глаза поблескивали: вот-вот прослезится от счастья.

– Я пью за нас двоих.

– Твое здоровье! – Хейзел приложилась к пиву, отец тоже. В какой-то момент они поняли, что отрываться никто не собирается: оба выпили до дна и только тогда опустили банки. Папа открыл еще одну и проехал вперед ровно настолько, чтобы протянуть ее Хейзел.

– Здоровье пригодится. Я так счастлив, если бы ты знала. Как будто у нас сегодня свадьба, но мы пропустили скучную часть программы и сразу перешли к брачной ночи.

У Хейзел что-то подступило к горлу – хорошо бы отрыжка.

– Можно еще пива?

– Ну правда, Хейзел. Могу представить, как мы выглядим со стороны, но через три года я перешагну порог средней продолжительности жизни мужчины. Как там называлось телешоу, где участники должны за сорок секунд сгрести в тележку как можно больше товаров со стеллажей? Так я и живу: если не загрести все сейчас, другого шанса не будет. Никакой прокрастинации. Вот, погляди-ка.

И он развязал халат. Одно движение – и Диана растеряла всю целомудренность.

– О, грудь впечатляющая, – Хейзел поняла, что прошептала это скорбным тоном принятия неизбежного, каким сообщала бы, что у ее друга рак.

– Фургон был хорош, – признал отец, – но я ни о чем не жалею.

– И как они так торчат? – спросила Хейзел. Грудь Дианы была приподнята, как будто кукла стояла на руках вниз головой. Соски буквально смотрели в потолок.

– Есть у меня одно предположение, но придется уйти в возвышенные материи.

По улице прокатила скорая, перебив беседу оглушительным воем сирены. Это, видимо, напомнило отцу, что он хотел сказать.

– Не очень в тему, – начал он. – Помнишь Реджинальда и его жену, Шерри?

Да, решила Хейзел, ей не привиделось: грудь Дианы была идеальной конической формы, она гипнотизировала и будоражила; Хейзел удивилась, что заметила это, ведь секс, спасибо Байрону, не вызывал у нее ничего, кроме отвращения. Когда проблема только возникла, она надеялась, что удастся возненавидеть секс именно с Байроном, но не получилось. Человеку, не постигшему супружескую ненависть, кажется, что жена торжествует над мужем, когда мастурбирует и представляет кого-либо другого – наслаждение, оргазмы, мысленная измена щекочет нервы. Но нет. Она пробовала так делать, но в итоге ее либидо стало только сильнее: она постоянно думала о сексе, мечтала о сексе; ее тело превратилось в корабль с Марди Гра, только вместо разных безделушек с него разбрасывали феромоны – причем во всех, кто подходил слишком близко, не исключая Байрона. Тот был в восторге. Не важно, что у них не было секса, она все равно излучала сексуальную энергию: все, кто ее видел, считали, что это Байрон так качественно ее трахает. Тогда стало ясно: чтобы дом стал негостеприимным, недостаточно заколотить вентиляционные решетки в одной комнате. Надо вырубить электричество. Сказано – сделано. Странно все-таки, что именно огромные пластиковые сиськи впервые за долгие годы раздули тлеющие угольки ее желания.

– Реджинальд! – гаркнул папа. – Ну, знаешь, муж Шерри. Моряк. С крупными зубами. Они все время приносили киши на соседские посиделки.

– Не припоминаю. А что? – любопытство толкало Хейзел протянуть руку и сжать Дианину левую грудь. Интересно, на ощупь она такая же, как поролоновые матрасы с эффектом памяти? Если надавить посильнее, останется ли след от кончиков пальцев?

– Я знаю, что вас, детей, это не устраивает, но люди не перестают заниматься сексом, когда стареют.

Хейзел порадовалась про себя, что не помнит Шерри и Реджинальда. Как будто выиграла в лотерею.

– В общем, Шерри и Реджинальд – пенсионеры, и они развратничают примерно в три часа дня по вторникам. В прошлый раз сердечко Реджинальда не выдержало. Чтоб ты понимала физику произошедшего: Реджинальд полный и бочкообразный. Шерри – остеопорозная тоща. Он валится на нее – и вот она прижата к кровати трупом собственного мужа. Ей нечем дышать, она не может пошевелиться. Она остается в таком положении больше суток. Наконец приходит ее сын. У нее хороший сын, звонит ей каждый день, а тут она не взяла трубку.

– Я с телефонами не в ладах, – перебила Хейзел. – Если ты мне это все рассказываешь, чтобы я почаще тебе звонила, то отмечу, что меня бы не вдохновила перспектива стаскивать мертвого голого родителя с живого голого родителя.

Она все-таки решила не добавлять, что позвонить теперь вообще не сможет, потому то у нее больше нет телефона.

– Я тебя не осуждаю. Конечно, я иногда задаюсь вопросом, что будет, если я внезапно умру, и сколько недель мой труп будет гнить, прежде чем тебе придет в голову снова ко мне заглянуть. Но про Шерри я просто так рассказал, без намека. Все-таки такие вещи остаются в подсознании. Сколько бы раз я потом ни ходил на свидания, в голове все время крутилось: «Эта дама слишком хороша, чтобы на ней умереть. Она достойна лучшего». Диана же… На ней можно умирать сколько угодно.

Хейзел заметила, что, как ни странно, тема ее окончившегося замужества всплывать не спешит. И открыла еще пиво.

– Ставки сделаны, – продолжал папа, – мне больше незачем себя сдерживать. Разве умереть во время секса – не лучший из всех возможных вариантов? Говорю тебе, отслеживать сердцебиение, когда пытаешься подрочить – так себе удовольствие.

– Ты хочешь сказать, что Диана – способ самоубийства?

Теперь Хейзел взглянула на эту стошестидесятисантиметровую силиконовую принцессу по-новому: «Девушка месяца» выше пояса, ниже пояса – Доктор Кеворкян. Хоть халат и сполз до талии, главный секрет Дианы был не виден.

– Смазка идет в комплекте?

– Не твое дело, – огрызнулся папа. – Но да. И я не говорил, что хочу умереть во время секса. Но дело в том, что я скоро умру и хочу перед этим успеть потрахаться много-много-много раз, и если вдруг один из них отправит меня в мир иной, то это не худшая отправная точка.

– Ладно, пап. – Хейзел оглядела оставшиеся банки.

– Не стесняйся, это тебе. Я пьян суррогатной любовью. Диана превзошла все ожидания. Я и представить не мог, что будет так хорошо; главное, думал, чтобы больно не было, ждал, что швы будут царапать или от волос будет пахнуть фабричным пластиком – в общем, все как на аверсивной терапии. Как же я ошибался! Она пахнет как новая машина!

– Очень кстати, ты ведь как раз продал старую.

Хейзел заметила, что папа пересчитывает пустые банки и загибает пальцы один за другим.

– Ты сегодня никак не напьешься, я смотрю. Ты и раньше так много выпивала?

Папа был не из тех, кто позволяет на себя давить, и Хейзел знала, что нужно провернуть все так, будто переезд хотя бы отчасти был его идеей.

– Что ж, я рада, что ты остепенился в романтическом плане, – начала она. – Но раз уж ты так беспокоишься, что некому будет найти твое тело, когда ты умрешь… тебе не кажется, что неплохо было бы иметь под боком человека? Ты не думал с кем-нибудь съехаться? Чтобы было с кем поиграть в карты и поболтать о том о сем?

Ее отец затрясся от смеха так, что Диана резко нырнула вперед. Хейзел поймала себя на том, что ее руки мигом рванулись к кукле – она инстинктивно устремилась поймать ее, не дать ей упасть.

– Ты с ума сошла? Нет ничего лучше, чем жить одному! А с Дианой жизнь вышла на новый уровень. Мы можем ужинать голыми при свечах. Я могу есть с ее живота, как с тарелки. Кстати, вот что еще обязательно нужно успеть – съесть сэндвич с ветчиной с груди прекрасной женщины.

Он покосился на грудь Дианы, сдвинул брови, оценивая – и остался доволен.

– Она чудо. Как там говорится? Сегодня первый из последних дней моей жизни.

– Чудо, значит… – Хейзел задумалась. Ящик на полу, действительно, в какой-то мере мог сойти за распахнутый гроб, а Диана, новый Лазарь, восстала из небытия, чтобы занять место среди живых.

И тут папа заметил его. Он неловко развернулся на сидении «Раскла», случайно толкнул Диану, так что ее вытянутая рука уперлась в рожок – раздался звучный, протяжный гудок.

– Хейзел? Зачем тебе чемодан?

2

– Ты бросила Байрона?! – снова и снова повторял отец уже целую минуту. Когда он злился, его голос становился мистически громогласным, так что хотелось дать ему в руки трезубец. Без него картинка была неполной.

– Но он же гений! Я выхожу из дома, и все вокруг производства Гоголя! – пронзительно, душераздирающе завывал он, напоминая Хейзел персонажей навязчивых рекламных роликов. В ее голове всплыла въедливая реклама, где парень разрубал (или пытался разрубить) матрас с помощью мачете и кричал: «Возьми трубку, возьми трубку!» Она не помнила точно, продавала реклама ножи или матрасы. Он разрубал матрас, чтобы показать, как прекрасно режет нож? Или хотел продемонстрировать слои матраса? Может, так рекламщики взывали к стыду покупателей: мол, мы будем разносить в щепки кровать, пока вы не позвоните и не сделаете заказ.

– Я понимаю, все очень внезапно, – сказала Хейзел.

Ее отец покровительственным жестом обвил Диану рукой и притянул к себе: вид у него был такой, как будто перед ним стояла не его дочь, которой нужна была помощь, а обнаглевший воздыхатель, расфлиртовавшийся в баре с его девушкой и поставленный перед выбором: либо отвалить, либо поговорить по-мужски.

– Но Хейзел, – гнул свое папа, – Ты хоть представляешь, сколько у Байрона денег?

– Слушай, пап, я понимаю, что ты хочешь устроить тут филиал сексуальной революции с Дианой, и я только за. У меня есть шумоизолирующие наушники, – она врала. У нее были такие раньше, а еще куча других гаджетов, но она решила, что не возьмет с собой ни одной вещи байроновской компании.

Ей не хотелось признавать, что релакс-массажер/интернет-браузер сейчас пригодился бы как никогда. Пока устройство размером с головку наушников первоклассно массировало виски пользователя, поток света проецировал изображение того, что тот пожелал увидеть. Когда Хейзел училась в колледже, она подсела на тонкие шоколадные печеньки, которые выпускал местный продуктовый магазин. В донорском центре, где она время от времени зарабатывала своей кровью на чизбургеры и наркоту, их выдавали как бонус. На вкус они напоминали крекеры (соседка Хейзел отказывалась их есть, потому что это печенье якобы изобрели для вымышленных представителей животного мира, которые в таблицах классификации находятся между золотым ретривером и человеческим младенцем). Но в их простоте было что-то особенное. Кроме того, зернистая поверхность заменяла Хейзел скраб для губ. Когда Хейзел надевала массажер, ей нравилось разглядывать проекции этих печенюшек. Она в сотни раз увеличивала изображение, чтобы они были похожи на шоколадные пустоши с неизведанной планеты.

– Он ведь заставил тебя подписать брачный контракт, да? Если ты уйдешь, то останешься ни с чем.

Его вопрос подтолкнул Хейзел взглянуть на папину, а затем на Дианину руку – и точно, на пальцах были кольца, видимо, утром они устроили неофициальное обручение.

– Там все очень сложно, но совершенно законно.

Она решила, что после этого он должен замолчать. Слово «сложно» действовало на папу как криптонит: в его сознании не было различий между «хорошо продуманный» и «перемудреный». «Не доверяй мелкому шрифту» было его любимой присказкой, и совет был бы неплох, если бы понятие «мелкий шрифт» не было бы для него таким универсальным, из-за чего он не мог спокойно поесть в ресторане. Еще он боялся юристов. Мама этим активно пользовалась: Хейзел точно знала, когда родители ругаются, потому что фоном им всегда служила судебная теледрама на максимальной громкости.

Так и было: у них был всеохватывающий брачный контракт. Из-за него отцовский страх перед юристами немного передался и ей. Она подписывала документы в одном из конференц-залов Байрона, и до сих пор помнила, как процессия юристов вносила бумаги: на них были одинаковые костюмы и двигались они почти одинаково, как в синхронном плавании. Это был один из тех немногих случаев, когда Байрон при ней ни разу не отвлекся ни на какой экран: он следил, чтобы она подписала каждую страницу. Рядом с ней посадили кого-то вроде переводчика, и он вкратце излагал ей суть каждого параграфа – в основном речь шла о том, что конкурирующие компании не могут ее нанимать, чтобы выведать инсайдерскую информацию, – этот переводчик тоже работал на Гоголя. Хейзел могла бы привести собственных юристов, но так как у нее на момент вступления в брак не было ни денег, ни имущества, она решила, что особого смысла в этом нет.

В случае развода ей должны были выплатить сумму, которая многим людям, да и ей самой на момент подписания, показалась бы достаточно внушительной. Она тогда не обратила внимания на цифру – что-то около миллиона? – да и на все остальное тоже. По воспоминаниям, в голове у нее крутилась одна мысль: при таком раскладе невозможно проиграть. Оказалось, возможно – она проиграла. Байрон ни за что не согласится на развод.

– Он настолько плох, что ты готова бросить жизнь, к которой уже привыкла? Как такое вообще возможно? На тебе ни одного синяка! – папа был вне себя и теперь держал Диану уже не так крепко, а как будто она была пакетом с продуктами, которым он размахивал, отчитывая стайку детишек. Наконец он все-таки обхватил куклу за талию обеими руками и сцепил пальцы. Хейзел невольно загляделась, как ловко он обращается с куклой и облокачивает ее на себя, как пару лыж или другой объемный спортивный снаряд. Его новый захват напомнил Хейзел документалку о вековых лесах, которую они с папой когда-то смотрели вместе, – протестующие встали перед деревьями и сцепили руки, чтобы защитить лес от вырубки. «А в чем проблема-то? – спросил папа, – Пусть прямо по рукам пилят, раз они так серьезно настроены!»

– У экономики суровые законы, малышка. У тебя нет опыта работы по специальности, на которую ты так и не доучилась. Ты симпатичная, но это мое мнение, все-таки немного надо, чтобы папаша назвал тебя милашкой. Но я смотрел офисные ситкомы по телику – ты старовата чтобы тягаться с миленькими стажерками. Он тебе изменяет? Это непросто, я понимаю, но не лучше ли не обращать внимания? Невысока цена за то, чтобы всю жизнь купаться в деньгах. Во всем остальном купаться не так приятно. Зачем что-то менять?

– Понимаешь, пап, купаться хорошо, но я начала тонуть.

Разве она уже допила последнюю банку? Да, точно. Хейзел чувствовала, что пьяна, но пока у нее еще получалось хранить это в секрете от окружающего мира. Как же давно она не напивалась! Ее тело и язык давно забыли, как быть под хмельком. Можно ли быть пьяной только в голове, без тела? Хейзел предпочитала пиво другим напиткам, но у Байрона в доме его не водилось. У него был постоянно пополняемый микрогарем топовых напитков для гостей, но Хейзел ни разу к ним не приобщилась. Ей казалось, что они заколдованы, что в каждой бутылке – зелье высокосветскости, которое, как только горлышко коснется ее губ, выжжет все ее обывательские несовершенства. Если она сделает глоток, то перестанет быть самой собой – поэтому обычно она воздерживалась. Один из главных парадоксов ее брака: в начале ей нравились ухаживания Байрона, потому что ей казалось, будто она стала кем-то другим – а это было все, о чем она мечтала. Потом она вышла за Байрона, и ей пришлось играть эту роль 24/7. И тогда больше всего на свете ей снова захотелось снова стать собой и опять начать это ненавидеть.

– Если бы он просто изменил – было бы другое дело…

– В смысле? Вы же почти десять лет в браке. Разве нельзя просто все обсудить? Ты знаешь, что мы с мамой любили друг друга. По-своему. Но если бы мы зацикливались на счастье, самореализации и прочем, долго бы мы не продержались. Вашему поколению только восторги и волнение подавай. Если вам не прикольненько, вы тут же поднимаете лапки. Тебе не приходило в голову немножечко снизить планку запросов к жизни? Ты не считаешь, что тебе очень повезло, что он на тебе женился? Ты была никем.

Хейзел почувствовала, что ее губы растягиваются в неловкой улыбочке, которая по идее должна была папу отпугнуть – и хорошо; эта рефлекторная улыбочка ее не раз выручала. Папу надо было немножечко смутить, чтобы он помолчал и послушал.

– Все было очень плохо. Ты не знаешь и половины.

Теперь он замолчал. Заглянул в глаза Диане, ища поддержки, вздрогнул.

– Хорошо, принято. Может, и не знаю. Но оглянись вокруг. Падать высоко и больно. У меня тут один туалет. Один! Ты же прямо сейчас хочешь въехать? Я свои дела делаю по ночам. Но всегда в разное время. Много переменных, точно ничего не известно. Если я получаю пригласительный билет хотя бы секунд за сорок, то считаю, что мне повезло.

Папу понять непросто. К примеру: когда она училась в колледже, еще до Байрона, она решила пожить в сквоте с анархистами, чтобы не платить аренду – так у нее на кредитках оставалось больше денег на мелкие расходы и новые шмотки. Вместо унитаза там стояло белое ведро, которое все время переворачивали, потому что большинство людей, которые пользуются туалетным ведром в анархическом сквоте, не то что бы кристально трезвы. Если рассказать папе об этом опыте, ему будет легче принять, что она будет с ним жить? Или труднее?

– Сколько мы тут уже проболтали, Хейзел? И сколько тебе нужно времени, чтобы встать на ноги? Я считаю, тебе надо проглотить свою гордость и поклянчить у него еще немного денег, просто чтобы устроиться.

– Ты не понимаешь. Я же говорю, я даже деньги с брачного контракта не собираюсь брать. Я не могу уйти от него и взять его деньги, пап. По деньгам можно отследить, где я и что я делаю.

Хейзел поймала себя на том, что зачем-то пытается сделать глоток из пустой банки. Сначала ей показалось, что там осталась капелька, до которой можно добраться, если наклонить банку под правильным углом. Потом она осознала, что охотится за капелькой уже секунд десять, а может, и дольше. Кажется, она вцепилась в банку слишком сильно и постукивала по дну пальцами обеих рук, а значит, теперь папа заметил, что она пьяна. Воздуха не хватало, она смяла банку в кулаке, надеясь, что от этого звука ей станет легче – увы, он вышел только раздражающим. Как будто в паре метров кто-то решил заняться вандализмом.

– Пап, – продолжала она, – я надолго не загадывала. Это, в общем, неудивительно.

Она была бы рада спланировать все получше, но большого смысла в этом не было, потому что брать что-либо из дома Байрона с собой было нельзя. А еще она сильно испугалась этим утром. Пролилась кровь, и это стало последней каплей.

– Я надеялась, что поживу тут, пока не смогу себя сама обеспечивать.

– Я, может, умру скорее, чем ты найдешь работу.

– Может, тогда на год? Дашь мне один год? Вроде, довольно скромный запрос, учитывая, что мне нужно начать жизнь с чистого листа, да?

Хейзел взглянула на папу, и ей пришлось сесть обратно. Она ожидала увидеть красное лицо и щеки, раздутые от ярости как паруса, или даже «голову-термометр» – так в детстве они с лучшей подругой называли ядовито-пунцовые пятна, которые, постепенно светлея, спускались по лицу и шее отца вниз к его груди и всегда безошибочно предупреждали, насколько он зол и как сильно ей влетит.

Но сейчас он смотрел на нее влажными от проступивших слез глазами. Его слезные железы будто пытались удержать внутри всю его жалость к ней, но не выдержали напора.

– Пап…

Как только она начала говорить, его рука взметнулась вверх, прерывая ее мысль и не давая продолжить. Он наклонился к Дианиному халату, промокнул им глаза и высморкался чуть громче приличного. Это тоже поколенческое? – задумалась Хейзел. Ей никогда не пришло бы в голову при ком-то так громко сморкаться. Даже при семье.

– Хорошо, – он кивнул, – оставайся, если хочешь. Возвращайся на самое дно.

Смятая банка пива лежала на полу у ее ног; Хейзел пнула ее, казалось бы, совсем несильно, но та картинно подлетела в воздух и приземлилась точно в гроб, как будто так и было задумано.

– Да, не так я представлял себе первый вечер медового месяца. Скажу прямо. Не могла бы ты сегодня оставить нас с Дианой вдвоем? Хочется в последний раз насладиться нашим уединением. Может, тут неподалеку есть бар, куда бы ты могла пойти?

«Бар-то наверняка есть, – подумала Хейзел, – но не очень-то хочется шататься на улице, пока Байрон одержим идеей меня убить». Он скорее приедет за ней в фургоне с парой громил, которые перехватят ее у дороги, чем вломится в дом к престарелому отцу и затащит ее в машину на глазах у соседей. Беседа с отцом явно подходила к концу, и она решила, что эта тема послужит неплохим поленом, чтобы подбросить его в затухающий разговор.

– Итак, ты хочешь, чтобы я пошла в бар одна темной ночью, а потом возвращалась домой еще более темной ночью и пьяная только для того, чтобы ты мог стонать в свое удовольствие в время брачных игр с секс-куклой? Правильно я поняла?

– Не драматизируй.

– Я не драматизирую! Ты знаешь, как часто на женщин нападают?

– Если с тобой такое случится сегодня, считай, что я твой должник. Как же мне загладить свою вину? Может, дать тебе бесплатно пожить в моем доме целый год?

Она почувствовала, что к шее подступает жар – она покраснела. Она знала, что отец считает ее избалованной. Она действительно много чего боялась, и он знал, чего именно, поэтому сейчас он был так уверен в своей правоте. А она еще хотела его поберечь!

– Так вот, да? Сама виновата, раз ушла? Пап, он хотел вставить чип мне в мозг!

Правой рукой папа завел двигатель «Раскла», как будто хотел добавить лошадиных сил своей голове, – он задумался. Потом вздрогнул и зарылся носом в Дианины волосы. Оторвавшись от них, он спросил:

– Чип? Это который для слежки?

– Типа того. Как файлообменник. Чип у меня в голове соединялся бы с чипом в его голове и наоборот. Мы бы слились в одно. Первая в истории пара, соединенная нейросетью.

– Боже. И этим сейчас занимается молодежь? Как хорошо, что я уже по дороге на выход. Слияние мозгов. Не для меня. Мы с твоей мамой даже к французским поцелуям относились с подозрением.

– Нет, пап. Молодежь этим не занимается. Никто никогда этого не делал. По сути, он хотел, чтобы я отдала собственный мозг для исследований и разработок.

Она не согласилась, но, конечно, ее отказ Байрона бы ни остановил. Как и ничто на свете. Кроме того, Хейзел подозревала, что он начал специально расшатывать ее здоровье, чтобы она по собственной воле пошла в их личный госпиталь провериться – и это стало бы началом конца. В последние недели у нее раскалывалась голова, а сегодня утром в душе пошла кровь из носа. В первый раз за всю ее жизнь! Кровь попала в слив, и ее обнаружил смарт-фильтр – он понял даже, что кровь шла именно из носа – и запустил сигнал тревоги, после которого на стене возникло изображение лица Байрона. Он чуть ли не мурлыкал, а его глаза излучали холодную силу: «Хейзел, не думаешь ли ты, что тебе стоит показаться врачу?»

– Ауч! Кажется, все пошло не так. Ты хотя бы успела потратить кучу его денег?

«И да, и нет», – подумала Хейзел. В общей сумме вышло не так много, как потратили бы другие. Кроме того, она постепенно перестала выходить из дома и приносить вещи снаружи. Это трудно объяснить, но, когда она покупала что-то или заказывала доставку, ощущения были совсем не те, что в реальном мире. Как с царем Мидасом: только в ее случае вещи, оказавшись в доме Байрона, не превращались в золото, а переставали вызывать хоть какой-либо интерес.

– Знаешь, когда я решила, что уйду, я подумала было, что будет забавно пошвыряться деньгами напоследок. Потратить столько, чтобы тратить надоело. Я думала заказать кучу всего странного и оставить там по приколу. Типа сотни тысяч банок супа. Но мне в конце концов стало так страшно, что хотелось только сбежать оттуда побыстрее.

Дом Байрона стоял в глуши, далеко от города и рядом с основным офисом фирмы «Гоголь» и мини-городком для высокопоставленных сотрудников. Если человек не ехал специально на встречу к Байрону или на работу, случайно забрести на территорию он не мог. Большинство сотрудников работали в городских филиалах, но города вызывали у Байрона паранойю. Почти все вызывало у него паранойю.

Она прикрыла лицо руками и прошлась по коже круговыми движениями.

– Я тебе говорила, что он обожал говорить о «мировом господстве»? Так вот да. Более чем. Ну кто еще, кроме безумных диктаторов-социопатов, приходит домой к жене после рабочей встречи и говорит: «Обожаю вкус мирового господства! Хочешь попробовать? Поцелуй меня!»

Я как будто жила с мультяшным злодеем. Хуже всего было то, что я не понимала, как на это отвечать, и подыгрывала ему, делала вид, что очень им горжусь. «Слава повелителю мира!» – не знаю точно, сколько раз я так салютовала ему бокалом с водой.

– Что ж, крошка. Жаль, что из твоего брака вышел трындец. Кажется, тебе нужно напиться еще сильнее, чем я думал, – его лицо снова нашло убежище в Дианиной шевелюре, он стал приподнимать отдельные пряди и тереться об них, как будто полируя свои щеки и подбородок.

– А теперь ноги в руки и вперед, увидимся утром.

Хейзел так и тянуло печально вздохнуть. Ей хотелось, чтобы это была вина отца, если она выйдет за дверь, а гоголевская банда ее похитит или того хуже, но нет, это не будет его вина, и он это знает, поэтому, вопреки ее надеждам, он и сейчас не станет терзаться, выставив ее из дома, когда она совсем не хочет уходить.

– Ладно, пап. Я в бар. Каждый отец только и ждет услышать от дочери: «Я в таверну, вернусь, когда ты давно ляжешь спать».

– Только ты должна уйди по-честному, – добавил он. – Выйти на пару минут, посидеть на крылечке и вернутся обратно – не вариант.

«Раскл» сдал назад с протяжным сигналом, затем развернулся, и новоиспеченная пара укатила в спальню.

– Знаю-знаю, – услышала Хейзел папин шепот, – я тоже думаю, что она тронулась.

Хейзел сняла ключи от дома с деревянной ключницы в форме таксы, которая висела у входной двери. Ключи болтались у собачки на животе как доильные стаканы, с помощью которых бедное животное можно было задоить до смерти. В больших приклеенных глазах застыла мольба о спасении от доительной кабалы. Ключ приятно лег в руку Хейзел, ей нравилось, что зубчики впиваются в ладонь, если сжать его покрепче.

Вход в Центр, как Байрон называл их домашний комплекс, открывался с помощью системы распознавания голоса и сетчатки глаза. Для некоторых комнат нужен был отпечаток пальца и код, а машины управлялись пультом дистанционного управления. Такие мелочи, как настоящие ключи, возвращали ее назад в прошлое, и казалось, что именно этого она и хотела больше всего на свете. Сбежать из мира будущего, где она жила с Байроном, от современного технического прогресса. Ей больше не хотелось иметь дела с тем, что Байрон и его приспешники называли бионической революцией, слишком часто оговариваясь и превращая ее – случайно ли? – в «байроническую».

Чем проще она будет жить, чем больше будет делать по старинке, тем сильнее отдалится от него – эта мысль вселяла надежду, что она снова может стать хозяйкой своей жизни.

Приходили и менее радостные мысли. На улице было душно, она вспотела, ей было не по себе и выглядела она действительно на троечку. Перспектива того, что прямо сейчас кто-то ее убьет, казалась еще мрачнее, чем раньше.

Хейзел была уверена, что впервые папино желание устроить отношения после смерти жены, проявилось несколько лет назад, когда он на эмоциях позвонил ей посреди ночи.

Звонок раздался почти в два часа.

– Хейзел! – завел он. – Хейзел! Хейзел! Хейзел!

Как будто только что выучил ее имя.

Едва выбравшись из глубокого сна, ее мозг не мог отличить панику от энтузиазма. Она решила, что у папы приступ.

– Я звоню в девять-один-один, пап – начала она, – и пошлю вертолет забрать тебя из больницы.

Больница, куда его должны увезти, была в двух часах езды от Центра, но там была вертолетная площадка, так что врачи Гоголя могли начать работу уже во время перелета в клинику при Центре. Клиника была современной до абсурда. Из невидимых колонок, разбросанных по всей территории, раздавалась успокаивающая, но в то же время оптимистичная музыка – эти звуки, казалось, действительно могли задержать саму смерть, так же как низкие частоты отпугивают некоторых насекомых и паразитов. «Я вот что скажу, – обращался к зрителям один из пациентов в рекламном видео; вроде, Байрон называл его нефтяным магнатом, – ты как будто отправляешься путешествовать во времени на тридцать лет вперед и попадаешь в клинику будущего. Два дня назад мне сделали четвертное шунтирование, и это была самая приятная процедура в моей жизни. Я бы с удовольствием повторил!»

– Хейзел, Хейзел! Хейзел! – продолжал отец, – никаких ЧП! В смысле, ЧП есть, но не в медицинском смысле. У меня тут случилось то, что люди искусства называют прозрением.

Тут на стене спальни возникли мерцающие красные неоновые буквы – реакция байроновского шлема для сна, который засек повышенный уровень стресса. «Разбудить Байрона?» – вопрошала надпись. Шлем не будил Байрона по умолчанию, если она просыпалась посреди ночи с бешеным пульсом, потому что в Центре ей снились одни только кошмары, и если бы Байрон просыпался каждый раз, когда она сидела на постели, панически хватая ртом воздух, ему бы никогда не удавалось выспаться. Поэтому шлем предоставлял выбор ей.

Она ни разу не захотела разбудить Байрона.

Хейзел провела двумя пальцами влево в воздухе, и вопрос исчез.

– Так ты в порядке, пап?

– Не то слово! Я хочу снова начать ходить на свидания! Мой приятель, который живет вниз по улице, оформил мне профиль на сайте знакомств.

Хейзел взглянула на спящего Байрона и ощутила укол зависти к престарелому отцу и его новым амурным приключениям. После того как Хейзел вышла замуж, ее склонность завидовать другим людям, в отличие от остальных чувств, не атрофировалась, а разрослась, причем до таких масштабов, что Хейзел могла бы отделиться от нее и с гордостью наблюдать с высоты, как за скаковой лошадью, лидирующей в забеге: «Вы не представляете, насколько быстро может бежать этот чудо-зверь!» У нее явно был талант к эмоциональному обнищанию. Она была в числе лидеров по этому параметру.

Хейзел старалась не смотреть на шлем Байрона, но он ее гипнотизировал. Струйки голубого света поднимались от шеи вверх по главной панели и, разветвляясь, стремились к макушке. Из-за темного стекла казалось, что Байрон – это незаконченный проект, личинка, и ей было страшно его будить. В ее кошмарах он снимал шлем, а под ним оказывалось неоформившееся лицо с торчащими наружу мышцами. Впрочем, разбудить Байрона случайно было бы непросто. Там, под шлемом, успокаивающее дельта-излучение влияло на его БДГ-фазу сна, помогая Байрону не проснуться; кроме того, шлем совсем не пропускал света. Хейзел предпочитала не надевать свой; он стоял на тумбочке на подставке и всю ночь маньячно на нее поглядывал. Когда она надевала шлем, это было похоже на репетицию смерти, слишком убедительную, на ее вкус. Поддаться было слишком легко – и это пугало. Обычный человек, надев шлем, засыпал меньше чем за две минуты. «Я не хочу быть настолько хорошим дублером, чтобы мне в итоге отдали роль», – сказала она Байрону, но у его гаджетов как обычно на все были ответы: спать под сенсорным куполом безопаснее всего, потому что он отслеживал жизненные показатели. Если пульс понижался слишком сильно, аварийная система пыталась тебя разбудить: если ты не реагировал, то сигнал тревоги вызывал врачей неотложной помощи. И даже несмотря на то, что Хейзел не надевала свой шлем, она все равно оставалась в безопасности – до тех пор, пока Байрон спал в своем: их модель, Омега, была настроена на семейный режим и мониторила всех живых существ в определенном радиусе. Если бы с Хейзел что-то случилось, шлем Байрона об этом бы узнал.

Папа сходил на три свидания с разными женщинами, но быстро сдался, так как все они начинали собираться домой, не проговорив с ним с ним и десяти минут. «У меня никогда особо не складывалось с общением» – сказал он Хейзел. Не поспоришь. Иногда на нее накатывало желание пожаловаться ему на свой брак, но сочувствовать он умел только в стиле спорткомментатора, речь которого из-за проблем с сигналом отстает от картинки. Если бы она сказала что-то вроде «Пап, кажется, я зря вышла замуж за Байрона», он бы, скорее всего, тут же заговорил о чем-нибудь другом, так что она подумала бы, что он ее не слушал или пропустил последнюю фразу мимо ушей, – ее бы это задело, но в то же время, ей стало бы легче. И как раз тогда, когда она расслабилась бы и начала выбирать тему поприятнее, он бы встрепенулся: «Вот как? Фигово тебе, да? Ох! Что ж! Держись». Поэтому она решила отложить разговор до тех пор, пока молчать уже будет невозможно.

И вот час настал.

Как ни странно, уходить сегодня из его дома было тоскливо – ни следа прежней радости освобождения. Раньше такого не было. Когда она была замужем, она время от времени приезжала к отцу, но только затем, чтобы потом ее собственная жизнь казалась ей чуть лучше. Встречи с ним убедительно доказывали, что это его грубый характер, а также многочисленные несовершенства и тяготы ее детства, как дорожные заграждения, отрезали ей путь к искренней радости, а ее собственные решения, недостаток амбиций, неумение работать в команде и относительная трезвость роли не играли. Мама, конечно, тоже была виновата, но после смерти параметры ее деспотического правления изменились. Дальше разрушать жизнь Хейзел она не могла, потому что дочь, как и все остальные живые существа, оказалась вне ее юрисдикции.

Возможно, поэтому Хейзел и вышла за Байрона после смерти мамы. Она решила продолжить мамино дело – и собственными руками испортить себе жизнь.

3

Май 2008

С Байроном она познакомилась случайно. Одной из предприимчивых однокурсниц Хейзел дали задание взять у него интервью для учебной газеты. Байрон собирался прийти на выпускную церемонию и выступить, как он выразился, «с технологической напутственной речью».

Выступление получилось инновационное, тут не поспоришь – на саму церемонию она не попала, но слышала о ней в новостях и от своих друзей, которые смогли сдать годовые экзамены и продолжить учиться. Байрон вышел на сцену в костюме и солнечных очках – он всегда так одевался, когда хотел выглядеть круто. Сначала он заявил, что никакой речи он не подготовил, и прямо сейчас они будут писать ее все вместе. Он попросил каждого студента подобрать слово, которое лучше всего описывает его учебу, и выкрикнуть его на счет три.

Затем он заставил всех прокричать слово, которое отражает их надежду на будущее, и наконец слово, которое передает их страх перед тем, что ждет их после выпуска. («Угадай-ка, – доверительно, почти флиртуя, спросил ее Байрон позже, – сколько человек трижды прокричали „вода для бонга“? Еще один неожиданный результат статистики: словом „сиськи“ чаще описывают главный страх в будущем, а не время в колледже. И так было не только у вас. Нет, ты только представь! И еще нас, особенно наших стажеров, которые, по их словам, „ближе к народу“, удивило, как мало выпускников прокричали „киски“, чтобы описать учебные годы. Возможно „сиськи“ в компании бабушек и дедушек кричать проще. Даже „чипсы“ кричали чаще, чем „киски“».

– А «члены» кто-нибудь кричал? – спросила Хейзел.

– Вот поэтому тебе надо было выпускаться, – ответил Байрон.)

Благодаря байроновской новой системе распознавания голоса, каждое слово было услышано, обработано, добавлено в рейтинг частотности – и алгоритмы создали на их основе напутственную речь. Она была посвящена значимости опыта учебы в колледже, предстоящим трудностям и мечтам, которые студенты хотели бы исполнить – и так как в ход пошли самые популярные ответы, речь легко нашла отклик у студентов. Вышло забавно и злободневно. А также, благодаря новейшему обновлению программы, слезовыжимательно. Вместе с Байроном на сцене стояли родители студента, который погиб в аварии на первом курсе. Если бы он выжил тогда, то выпускался бы вместе со всеми. Просканировав двухминутное любительское видео, программа с почти идеальной точностью воспроизвела особенности его произношения, и искусственно созданная речь зазвучала его голосом – и пока его родители плакали, не веря в происходящее, их транслировали на большом экране, а студенты прижимали ладони к груди, чтобы унять стук сердца.

Когда речь подошла к концу, все студенты аплодировали стоя – и это были самые долгие овации в истории учебного заведения (по крайней мере, из записанных на видео) – это доказали сотрудники отдела аналитики Байрона, которые отсмотрели архив записей всех торжественных событий колледжа.

– Мы сильно рисковали, – сказал Байрон Хейзел, когда та отключила диктофон.

Дженни, ее ответственная и мотивированная подруга, которая должна была брать интервью у Байрона, в последний момент слегла с жутким желудочным гриппом. Так сложилось, что заменять ее пришлось Хейзел.

– Конечно, мы сначала прогнали запись при родителях – нужно было убедиться, что они не против. Потом они говорили мне, что это был потрясающий опыт. Они как будто провели еще немного времени с сыном. Но с голосами не все так просто. Они вызывают эмоции. На пробных испытаниях родственники говорили нам, что слышать голос погибшего близкого человека слишком больно, что это отталкивает.

Пока Байрон говорил, Хейзел думала о его собственном голосе: почему он ни разу не дрогнул, хотя речь идет о таких деликатных вещах?

Дженни без обиняков сказала Хейзел, что она была не первая, кому она предложила заменить ее. «Но я знала, что ты согласишься – тебе же нужны деньги, так?»

Она была права. На тот момент Хейзел еще не успела выскочить замуж за миллионера. В начале семестра она подрабатывала официанткой в столовой рядом с кампусом, но там ее все время донимали мужики. Одни говорили, что приехали в город всего на вечер и просили показать окрестности, а ей надо было как-то их отшить, не потеряв при этом чаевые – почти никогда не получалось! Другие выдавали что-то вроде: «Вряд ли я тут что-то закажу. Лучше буду сидеть и флиртовать с тобой целый день» – и они сидели, попивали кофе и подмигивали ей, а по счету платили всего ничего, и даже с самых щедрых чаевых с чашки кофе не набегало той суммы, которая нужна была Хейзел на ее расходы – пиво и оплату счетов. Еще она не раз слышала: «Если честно, у меня был тяжелый день, и ты не представляешь, насколько важно, чтобы ты сейчас была помилее» – и она делала вид, что она милая, даже слишком, иначе у них было бы плохое настроение и они обвинили бы ее в том, что она трогала приборы липкими руками – кто знает, как это понимать – они намекали, что она дрочила или что? Что она занималась сексом и не вымыла руки перед сменой? Может, они ждали, что она признается, и они смогут потребовать с нее штраф? Как бы то ни было, ей было неловко ставить на стол тарелку с чуть теплой картошкой фри и при этом вести себя как ни в чем не бывало, а делать это приходилось постоянно. Она уволилась спустя месяц.

«Это интервью нужно мне для резюме, – настаивала Дженни. Даже измученная жаром и обезвоживанием, она оставалась более ответственной, презентабельной и привлекательной, чем Хейзел. – Это не будет считаться обманом, ведь я писала вопросы. Тебе нужно просто спрашивать и записывать его ответы. Я плачу тебе как удлинителю для диктофона».

Хейзел просто хотелось заработать, но ожидалось, что она должна быть в восторге от такой возможности, поэтому она наплела Дженни, что без ума от счастья. Она сделала вид, что ей нравится костюм, который Дженни заставила ее надеть, хотя он ей совсем не шел и превращал ее тело в прямоугольную диванную подушку в клетку. Добравшись до места, она изобразила на лице безумный энтузиазм. Сотрудники Байрона выделялись из толпы – в отличие от всех остальных, они были очень приглаженные и начищенные, как будто только что вымытые; их идеально подогнанная одежда, казалось, была сшита из какой-то особенной ткани (так и было, все они заказывали одежду из специального внутрифирменного каталога, чтобы вписаться в требования по гипоаллергенности и стерильности, а также избежать мороки с катышками, помятостью и запахом). И казалось, что они постоянно думали о чем-то так напряженно, как Хейзел ни о чем никогда не думала.

– Здравствуйте, – она улыбнулась кураторам, которые ждали ее, сидя на диване в просторном холле. – Меня зовут Дженни Робертс. Я очень рада, что мне выпал шанс быть здесь.

– Вы не Дженни Робертс, – ответили они. – Вы Хейзел Грин.

Сканеры считали все карты у нее в кошельке и выудили из интернета всю информацию о ней, чтобы мгновенно подтвердить ее личность.

– Да. Но я все равно очень рада, что я тут, – Хейзел задумалась, определят ли сканеры, что она снова врет.

Она объяснила, что случилось с ее однокурсницей, и ей предложили присесть. Байрон как ни странно согласился встретиться с ней, несмотря на обман. Позже он объяснил свое решение тем, что она его удивила и заинтриговала. «Когда я увидел тебя, я был восхищен. Я не знал, что и думать. Я заметил, что на тебе чужая одежда, но я не мог понять почему. Я понятия не имел, кто ты и чего ты хочешь».

Дело в том, что родители никогда не восхищались Хейзел. Она и сама себе особо не нравилась. Но когда она вошла в кабинет и Байрон сказал «Хейзел Грин», ее имя из его уст прозвучало по-новому. Возвышенно. Уверенно и по-научному точно.

– Я не ждал вас, Хейзел Грин.

Он произносил ее имя как название вымирающего вида насекомого.

Хейзел никогда не интересовала ни родителей, ни саму себя. Но Байрон расспрашивал ее без остановки – хотя это она должна была брать у него интервью, но очень быстро они как будто поменялись ролями.

– Это лейкопластырь? – он указал на ее колготки. Она порезалась бритвой перед выходом и не смогла оттереть пятно крови; Дженни дала ей только одни колготки, и Хейзел постаралась заклеить пятно телесным пастырем. – Вы приклеили его на колготки? – удивленно продолжал он. – Какая же вы необычная!

– Никто мне такого не говорил, – призналась она. – Не могу поверить, что слышу эти слова от самого необыкновенного человека, которого встречала в жизни!

Он рассмеялся и, наклонив голову, посмотрел на нее так, как будто они уже были знакомы, но очень давно не виделись. Как приятно, что одной фальшивой похвалы от нее хватило, чтобы он еще сильнее ей заинтересовался. Вскоре она вела себя так, будто он был самым потрясающим человеком из всех, с которыми она когда-либо общалась.

Хейзел было 22 года; ему немногим больше – 27, но по ощущениям, он был старше на пару десятков лет. Это было трудно объяснить. Отчасти дело было во власти и успехе; Хейзел никогда и рядом не стояла с кем-то настолько успешным. В его внешности не было ничего особенного: простой белый парень, стройный и высокий, с длинными пальцами, забавно округляющимися у ногтей. Он водил ими туда-сюда по столу, когда говорил, и Хейзел вспомнились цепкие лапки древесной лягушки. Красив ли он? Хотела бы она, чтобы эти пальцы прошлись вниз по ее ноге, как по стволу дерева? Она не знала. Но ей нравилось, что ему приятно, когда она делает вид, что прекрасно проводит время.

Ее немного напрягала его прическа – как напрягали, например, свежепостриженные лужайки; ей казалось, что жизнь прошла мимо и что она слишком поздно оказалась на этой планете: все дикое люди уже укротили, а по сути уничтожили, не сумев приручить.

«Мы начинаем притворяться, когда встречаемся с чем-то опасным», – подумала она, но применить эту концепцию к себе самой у нее не вышло, как и разобраться, почему она делает вид, что без ума от Байрона, хотя это не так.

Хейзел немногое умела делать хорошо, но ей всегда отлично удавалось скрывать свои чувства и эмоции, и она считала, что нужно по полной пользоваться этим талантом, чтобы произвести впечатление. Она научилась этому давно. Тогда, сидя рядом с Байроном, она вспомнила, как часто в детстве ей хотелось закричать, стоя в очереди на школьный автобус, – настолько все вокруг казалось неестественным. Дела у всех шли плохо, но говорить об этом было непринято. Так они и стояли, дети от пяти до десяти, большинство в яркой одежде и с мультяшными рюкзаками, которые могли бы носить в какой-нибудь издевательской утопии. У всех в головах творилось черт знает что, особенно у Хейзел. Вечерами она смотрела с родителями новости и не могла из-за этого спать по ночам. Ей было трудно играть в большой компании, ведь дома у нее всегда было очень тихо, и перемены ее оглушали – она, как романтик, хотела бы, чтобы у нее была одна хорошая подруга, но социодинамика работала по-другому. У одного из ее одноклассников брат болел раком. Остальные были грубыми, застенчивыми, голодными и злыми. Когда Хейзел было девять, она часто фантазировала о том, что учитель войдет в класс и закричит:

– РАЗВЕ ЖИЗНЬ НЕ УЖАСНА? РАЗВЕ СТРАДАНИЯ В ЭТОМ МИРЕ НЕ ПЕРЕВЕШИВАЮТ РАДОСТЬ В ТРИЛЛИОНЫ РАЗ? РАЗВЕ ВАМ НЕ ХОЧЕТСЯ СВАЛИТЬ ПАРТЫ В ЦЕНТРЕ КЛАССА И УСТРОИТЬ ОГРОМНЫЙ КОСТЕР? МЫ МОГЛИ БЫ БЕГАТЬ В ДЫМУ, ВОПИТЬ И ВИЗЖАТЬ, И ЭТО ОТРАЖАЛО БЫ НАШИ НАСТОЯЩИЕ ЧУВСТВА! ВЫ, РЕБЯТА, ЕЩЕ МАЛЕНЬКИЕ, И ВАМ НУЖНО МАХАТЬ НАД ГОЛОВОЙ ПАЛКАМИ, ЧТОБЫ ДРУГИЕ УВИДЕЛИ СИЛУ ВАШЕЙ ЯРОСТИ. МЫ НЕ БУДЕМ УБИВАТЬ ТО, ЧТО МОЖЕМ НЕ УБИВАТЬ; ВСЕ ЖИВОЕ, ЧТО МЫ КОГДА ЛИ БЫ ВИДЕЛИ И ЗНАЛИ, УМРЕТ И БЕЗ НАШЕГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА, ВКЛЮЧАЯ НАС САМИХ; ВОТ НАШ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ЩИТ, КОТОРЫЙ МЫ НЕ ОПУСТИМ, КАК БЫ НАМ НИ БЫЛО ХОРОШО И КОМФОРТНО, ВОТ НАШ НЕИССЯКАЕМЫЙ ИСТОЧНИК ОТЧАЯНИЯ. МЫ НЕ БУДЕМ СОВЕРШАТЬ РИТУАЛЬНЫХ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЙ; ЭТОТ ПУТЬ НЕ ДЛЯ НАС. ПРЯМО СЕЙЧАС ЗАМДИРЕКТОРА ЛОУРЕНС ПЫТАЕТСЯ НАЙТИ ЧТО-ТО, ЧТО МЫ СМОЖЕМ ИСПОЛЬЗОВАТЬ КАК СИМВОЛ БРЕННОСТИ И РАЗЛОЖЕНИЯ, ВЕДЬ НИ ОДИН НАШ ШКОЛЬНЫЙ ПЛАКАТ ДЛЯ ЭТОГО НЕ ПОДХОДИТ. ЧЛЕНЫ ШКОЛЬНОГО ПЕДСОВЕТА НИКАК НЕ МОГУТ ДОГОВОРИТЬСЯ, КАК ЖЕ ОТОБРАЗИТЬ ИДЕЮ БЕЗГРАНИЧНОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖЕСТОКОСТИ. В НАШЕМ ОБЩЕСТВЕ ОДНИ НАХОДЯТСЯ В БОЛЬШЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ И ИМЕЮТ БОЛЬШЕ ВОЗМОЖНОСТЕЙ, ЧЕМ ДРУГИЕ; НЕКОТОРЫХ ИЗ ВАС ДОМА ЛЮБЯТ ГОРАЗДО СИЛЬНЕЕ; МНОГИЕ ИЗ ВАС СО ВРЕМЕНЕМ ПОЙМУТ, ЧТО ТАКИЕ ПОНЯТИЯ, КАК СПРАВЕДЛИВОСТЬ И ПРАВОСУДИЕ, ИСТОНЧИЛИСЬ, СТАЛИ ЗЫБКИМИ И ПРЕВРАТИЛИСЬ В МЕРЦАЮЩИЕ ГОЛОГРАММЫ ГДЕ-ТО НА ПЕРИФЕРИИ ВАШЕЙ ЖИЗНИ. ПОСМОТРИТЕ-КА, РЕБЯТА, ТАМ ВДАЛЕКЕ МИСТЕР ЛОУРЕНС ТАЩИТ ТУШУ СБИТОГО НА ДОРОГЕ ОЛЕНЯ. ДАВАЙТЕ ПОМОЖЕМ ЕМУ ЗАТАЩИТЬ ЕЕ В КЛАСС И ПОРАЗМЫШЛЯЕМ О ТОМ, ЧТО ВСЕ МЫ ТОЖЕ ЖИВЕМ В ТЕЛАХ, СОСТОЯЩИХ ИЗ ОБМОТАННЫХ МЯСОМ КОСТЕЙ; ДАВАЙТЕ ЖЕ ВМЕСТЕ ПОМЕДИТИРУЕМ НАД ЭТИМ УЖАСОМ ТЕЛЕСНОСТИ.

Сколько раз мама ни спрашивала, Хейзел всегда отвечала, что в школе все хорошо.

Байрону ужас телесности был, видимо, незнаком. Он, как казалось Хейзел, знал все успокаивающие экзистенциальные секреты на свете, которых сама она не знала, и теперь ей еще сильнее хотелось ему понравиться – чтобы их выведать.

В конце интервью, Байрон взял ее руку и накрыл своими. «А ведь я и правда нравлюсь этому нереально богатому человеку», – поняла она. Адреналин скакнул вверх, и ее накрыла живительная волна удовлетворения своим успехом, и в груди возникло чувство, которое подошло бы персонажу из рекламы зубной пасты. По телу прокатились волны мурашек. Задним числом Хейзел подумалось, что причина могла быть в холодной коже Байрона. Или в словах, которые он произнес на прощание – то, о чем она не рассказывала никому на свете.

– Очень жаль, – сказал тогда Байрон, – что ваша мама умирает.

На следующий день после интеврью Хейзел разбудил телефонный звонок. Это ее удивило, ведь телефон отрубили за неуплату еще три недели назад. Кто может позвонить на нерабочий телефон, если не мертвец, призрак или высшая сила, и какая из опций менее пугающая?

Она сразу решила, что ее мама умерла и звонит ей с того света.

– Вот же блин, – пробормотала Хейзел. Для нее было рановато, всего девять утра, а еще она мучилась похмельем, о чем ее покойная мать легко поняла бы по голосу. Ее воображение стало подкидывать ей картинки с проклятыми телефонами – вот ксенофильские языки вылезают из трубки и облизывают ухо, сочась зеленой слюной, а вот выдвижные иглы выстреливают из отверстий микрофона, как только ничего не подозревающий хозяин подносит трубку к голове.

Хейзел нацепила кухонную рукавицу и взяла трубку. Подержала пару мгновений на безопасном расстоянии от лица. Лучше дать захваченному темной силой телефону сделать первый шаг.

– Алло? – услышала Хейзел голос из трубки. Голос был мужским, и Хейзел успокоилась. Это точно не призрак свежепреставившейся мамы. С остальными мертвяками разобраться будет проще.

– Это Байрон Гоголь.

– Вы умерли?! – воскликнула Хейзел. Повисла тишина, и тут Хейзел поняла, что может быть другое объяснение – и дала задний ход. – В смысле, мой телефон умер. В смысле, он не работает.

Она понадеялась, что звучало это так, как будто что-то случилось на линии или с аппаратом. Она получила от Дженни деньги, но планировала потратить их на выпивку и полуфабрикаты. Если честно, ей просто не хотелось узнавать, что мама умерла, тем более что та уже отменила собственные похороны. «Давай обойдемся без прощаний, – настаивала она, когда Хейзел в прошлый раз зашла к ней домой, – лучше пожмем друг другу руки и договоримся встретиться позже. Такое вот джентльменское соглашение». Руки они пожали, хотя Хейзел хотелось последовать внутреннему протесту – звучащему в ее голове голосу профессора по феминологии и… кого еще? Октавии Батлер? Хейзел нравилось думать, что все феминистические мысли посылает ей в голову дух Октавии Батлер, – и сказать: «Джентльменов тут нет, мам. Да и соглашаться друг с другом у нас нечасто выходит».

– Но сейчас телефон, кажется, заработал, – Хейзел почувствовала, что реплика вышла не очень-то очаровательная, и задумалась, что бы такого сказать, чтобы его очаровать. – Так приятно слышать ваш голос.

– А мне хотелось услышать твой, так что я разобрался со счетами. Не хочешь встретиться сегодня вечером?

Кое-какие факты из ее жизни, которые, как она поняла теперь, были Байрону известны, – например, то, что с деньгами у нее беда и что она вылетела из колледжа, скрыть было нельзя. Но ее слова и эмоции могли не иметь ничего общего с реальностью. Он бы проникся быстрее, притворись она, что уже от него без ума, – так она и сделала.

– Тогда этот телефон будет телефоном-только- для-Байрона, – сказала она. – Никто другой не узнает, что он снова заработал. А если позвонит кто-то, кроме вас, я просто повешу трубку. – И тут у нее вырвалось более искреннее: – А как вы узнали, что моя мама при смерти?

Впрочем, она уже представляла себе высокосветскую интрижку, ужин, где в качестве декорации присутствует рояль или даже рояли. Понтовым ресторанам наверняка мало одного рояля. Ей было нечего надеть. Она покупала себе одежду с кредиток (и иногда воровала, успокаивая свою совесть мыслью о том, что производители наживаются ценой рабского труда. Она убеждала себя, что воровать и носить одежду, сшитую в потогонных цехах, – один из способов борьбы за права человека). Но большая часть ее одежды была в плачевном состоянии – вся в потертостях и пятнах, прожженная дешевыми сигаретами и с едким запахом отбеливателя. «Боже, – сказала ей умирающая мать, когда она в последний раз ее навещала – Боже-боже-боже. На тебя что, напали? Что это за вид? Если бы я увидела тебя на улице, я остановилась бы спросить, не нужно ли тебе в полицию. Знаешь, что говорят твои джинсы? „Надо мной только что надругались. Я хочу сделать заявление“. В самом худшем смысле!»

Словом, ее одежда не вписывалась в образ оптимистичной и податливой девушки, которой она хотела казаться Байрону.

– Извини, если я нарушил твои личные границы, – сказал Байрон. – Моим сотрудникам пришлось навести справки о тебе еще до нашего первого разговора. А они ответственно подходят к делу, когда речь идет о сборе данных в сети. Да и вообще.

Хейзел забеспокоилась, как бы он не подумал, что она слишком сильно переживает из-за мамы и не сможет развлекаться с ним, или что там еще он собирался с ней делать. Как донести до него, что она не совсем погрязла в тоске, и при этом не показаться бессердечной тварью?

– Мы смогли примириться с ее болезнью, – сказала Хейзел. Она утащила эту фразу из хосписовского памфлета под названием «Как примириться с болезнью». Ни разу не открытый, он провалялся на журнальном столике пару недель и наконец оказался в мусорной корзине, после того как мучавшаяся похмельем мама отбила горлышко бутылки «Эншур»[1] ребром ладони и забрызгала все вокруг.

– Что мне надеть?

– Я пришлю что-нибудь, – сказал Байрон. – Будь готова к восьми.

В трубке послышались гудки. Хейзел решила позвонить в библиотеку и узнать, сколько у нее накопилось штрафов – сумма всегда была внушительной. Она не собиралась их оплачивать, ей просто хотелось куда-нибудь позвонить, раз уж телефон заработал.

Он прислал ей элегантный серый костюм и туфли – из того же материала, который носили его сотрудники и он сам. Наряд был одновременно чувственным и андрогинным, он облегал ее небольшую грудь и менял ее форму, так что она казалась плоской, даже впалой – две маленькие полости. Туфли были удобными настолько, что казалось, будто у тебя вовсе нет ног – и от этого Хейзел стало неуютно. Надев их, она ходила медленно, с постоянным ощущением, что что-то делает не так.

«В них как будто ходишь и не ходишь одновременно! – хотела она сказать ему при встрече. – Лучшие туфли в моей жизни». Она выпила пару банок пива до того, как за ней приехала машина – она думала, что Байрон заберет ее сам, а потом они пойдут ужинать, и она быстро перебьет опьянение едой. Но в машине ее ждал только молчаливый водитель, который предложил ей подписать бумаги о том, что скрытых записывающих устройств и биологических образцов она с собой не везет. На экране в салоне крутилась нарезка избранных фрагментов из выступлений Байрона. Хейзел понажимала на все кнопки, пытаясь переключить канал, и в итоге случайно опустила перегородку.

– Не трогайте ничего, пожалуйста, – сказал, не оборачиваясь, водитель. Перегородка вернулась на место.

Когда они приехали в Центр, ее провели по лабиринту коридоров до комнаты, в которой освещение подстраивалось под настроение и где Байрон сидел в подвесном кресле, похожем на пустое яйцо от вылупившегося инопланетянина. У него на коленях лежало что-то вроде небольшого стеклянного экрана, на котором он что-то рассеянно печатал, посматривая на другой такой же экран, прикрепленный к креслу. На столе стояла большая плошка, и Хейзел шагнула к ней, надеясь, что там есть орешки или еще что-нибудь, но плошка была наполнена маленькими белыми камешками, которые обволакивало синее пламя. Ей очень хотелось в туалет.

Байрон улыбнулся и встал, когда Хейзел вошла в комнату.

«Так вот что ты чувствуешь, когда кто-то и правда рад тебя видеть!» – подумала Хейзел.

– Потрясающе выглядишь, – сказал он. – Тебе нравится костюм?

– Никогда ничего похожего не носила! – воскликнула Хейзел. – Мне теперь даже жаль, что моя кожа не сделана из этой ткани. И до чего же удобные туфли! Они буквально соблазнили мои ноги. С каждым шагом я все больше жду, что они начнут шептать мне пошлости по-французски.

Ответ Байрону понравился.

– Полностью поддерживаю. Кстати, как тебе дом?

Он улыбнулся выжидающе, предупреждая ответ. Хейзел поняла, что он хочет, чтобы она продолжила рассыпаться в восторгах. Если она и дальше будет восхищаться, то пройдет фейс-контроль.

– Я честно пытаюсь сдерживаться, – ответила она, – и не таращиться тут на все вокруг, потому что для меня и так уже много впечатлений. Если я начну смотреть по сторонам, то, наверное, взорвусь.

Она сглотнула и решилась пойти ва-банк:

– Я по тебе скучала.

Байрон побледнел, и Хейзел начала было грызть себя за то, что перешла черту. Помолчав немного, он произнес:

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

Хейзел чувствовала, как краснеют ее щеки. Она позволила себе слишком много, слишком быстро. Или?

– Я чувствую то же, что и ты, Хейзел. Думаю, нам нужно обсудить наше будущее.

– Да, с удовольствием, – выдала Хейзел универсальную фразу, чтобы скрыть, как она паникует. О будущем? «Может, не будем о плохом?» – каждый раз говорил ее папа, когда она заводила разговор о своем будущем. Или своем прошлом, или настоящем. Что он сейчас имеет в виду?

– Мне немного неловко, – сказала Хейзел. – Я, наверное, переволновалась, столько впечатлений… Есть тут у тебя уборная?

Байрон подмигнул:

– Еще какая! Вот, Фиффани тебя проводит.

Он нажал какую-то кнопку на внутренней стороне скорлупы, и в комнате появилась сотрудница.

– У вас сейчас идет менструация? – спросила она Хейзел шепотом. – Не все уборные обустроены для этого.

– Вряд ли, – ответила Хейзел. Обычно она не обращала внимания на цикл: все ее трусы были в пятнах. Если кровь не лила ручьем, она выбирала позицию невмешательства. Ей казалось, что, если оказывать месячным холодный прием, они закончатся быстрее, чем если каждый месяц торжественно встречать их закупкой разнообразных гигиенических товаров.

Женщина приподняла бровь.

– Вам сюда.

– Тут есть какие-нибудь автоматы с едой или что-то в этом духе? – спросила Хейзел, надеясь, что ей что-нибудь перепадет бесплатно. Денег у нее не было, а кредитку она не взяла. Если технологический миллионер не может оплатить счет за ужин, то кто тогда может?

– Мы тут все на витаминках, – женщина потянулась к штанине и достала из складки, как фокусник, небольшой пакетик с таблетками. Хейзел моргнула и с надеждой спросила:

– Это наркотики?

– Искусственно сгенерированные водоросли, – поправила ее сотрудница. – Отдам-ка я вам второй пакетик. Поможет немного протрезветь.

– Отлично, – сказала Хейзел, но после этих слов решила, что пить таблетку не будет, только сделает вид. – Можно водички?

Сотрудница, придерживая ей дверь, закатила глаза.

– Они растворяются. Сублингвально.

И в ответ на пустой взгляд Хейзел закатила глаза снова.

– Под языком.

Хейзел шагнула в комнату. Внутри было темно хоть глаз выколи, но, как только закрылась дверь, луч света откуда-то с потолка осветил унитаз. Казалось, будто тот плывет в космическом пространстве. Прищурившись, Хейзел подошла, села на сидение и с удивлением поняла, что не слышит, как течет струйка; зато она услышала «вшух!», когда теплый воздух прошелся между ее ног, как только она закончила. Ее только что высушили на солнце. Свет потух, и другой луч осветил раковину в другом конце комнаты. Она встала, натянула штаны и попыталась нащупать в темноте кнопку смыва, но унитаз, кажется, исчез совсем.

– Вот это да, – сказала Хейзел вслух.

Буквально этим утром она размышляла, купить ли подержанный тостер в «Гудвилле» или устроить рейд по помойкам в надежде найти его там.

Когда Хейзел снова вернулась к Байрону, тот указывал пальцем на стену, пролистывая огромные проекции ее фотографий. Фотографии были самые разные, не только новые – фото из выпускного альбома, снимки из парка развлечений, где она неслась вниз на американских горках.

– Ты хоть понимаешь, насколько ты удивительная, Хейзел?

Хейзел хихикнула. Часть ее хотела сбежать из этого дома, или комплекса, или что это вообще такое – что за фигня тут в конце концов творится?! – но другая ее часть, побольше, считала, что ей очень повезло. Дженни бы умерла от зависти. Хейзел уже представляла, как скажет ей: «Огромные фотки с моим лицом!»

– Я скажу прямо, – начал он. – Нужно оптимизировать процесс. Мой график и образ жизни не позволяют мне ходить на свидания, как это делают обычные люди, так что: Хейзел, я бы хотел вступить с тобой в романтические отношения. Между нами явно есть какая-то связь. Думаю, для начала мы можем сойтись на шестимесячном контракте? Что скажешь?

– Контракте? – переспросила Хейзел. Это слово она раньше встречала в рекламе и в книгах и знала, что для других оно имеет огромное значение, но с ее жизнью не соотносится никак, как и другие слова вроде «отпуск», «страховка» и «долгосрочное планирование». Этот пласт лексики существовал где-то на окраинах ее жизни, как религия, к которой она не принадлежала, но о которой ей было время от времени интересно узнавать что-нибудь новое.

– Никаких обязательств перед законом, конечно. Нам нужно научиться доверять друг другу. Но в течение шести месяцев мы с тобой просто встречаемся. А потом оценим наши отношения.

– Оценим?

– Решим, нужны ли они нам. Должны ли они продолжиться, выйти на новый уровень или, как говорят в бизнесе, быть аннулированы…

– Под языком… – проронила Хейзел, вспомнив про таблетки. – Ой! – спохватилась она, заметив, что Байрон смотрит на нее слишком уж пристально, а его губы растягиваются в улыбке. – Извини, я задумалась о своем.

– Ты хочешь сказать, ты согласна? – спросил Байрон радостно и взволнованно. – Ты предлагаешь поцеловаться?

Она не предлагала. Но он уже рядом с ней, и его горячие губы целуют ее так деликатно, как будто предлагают не обращать внимания на поцелуй – как официант, который тихонечко начинает убирать со стола, как только последние гости закончили с ужином. На мгновение ее рот приоткрылся, и его язык прошелся по всей длине ее языка – а через секунду она уже выходила из комнаты с очередной провожатой. Контраст был таким резким, что она даже спросила у сотрудницы:

– Я же только что целовалась с Байроном, да? Не с вами?

Ей очень хотелось добавить: «А что насчет ужина?»

– Меня вы точно не целовали, – ответила сотрудница, подводя Хейзел к припаркованной снаружи машине. – Байрон с вами свяжется.

И он связался.

Центр, как позже поняла Хейзел, только назывался домом, но по-настоящему домом не был. Не потому что они не проводили там время, нет. На самом деле Хейзел почти не выходила, а Байрон большую часть времени проводил в главном офисе по соседству – поездки он считал делом рискованным и старался выезжать как можно реже. Каждый вечер он приходил домой спать около десяти – с регулярностью, достойной робота.

Но и в тот, первый визит ей показалось, что «жизнью» происходящее в Центре можно назвать разве что с натяжкой. Размах Центра, конечно, впечатлял. Внутри все было вылизано, вычищено, стерилизовано; в каждую стену встроены сенсоры и система распознавания личности. Поначалу, да и потом тоже, все это казалось ей нереальным. Одним из немногих развлечений Хейзел в браке было ходить по дому с круглыми от удивления глазами и раскрытым ртом. Она почти всерьез верила, что Центр – это такой предсмертный обезьянник, куда души попадают сразу после смерти. За годы брака она не написала ни одного бумажного письма, но если бы ей довелось, вместо обратного адреса она указала бы что-то в духе: «Я живу там, куда умершие приходят, чтобы остыть и подготовиться к температурному режиму жизни после смерти».

Шесть месяцев спустя ее мама умерла, а Байрон сделал Хейзел предложение. Все представления Хейзел о замужестве рухнули, когда она в последний раз перед смертью мамы зашла к родителям.

– А где мама? – спросила она папу, не ожидая, что ответ перевернет ее жизнь.

– У Берни, – ответил тот. Так звали одного из их друзей, вдовца, который жил неподалеку. – Она уже пару недель с ним спит. Такое вот у нее предсмертное желание, порезвиться напоследок с другими партнерами. Ты ведь знаешь, в брачную ночь мы оба были девственниками.

Нет, Хейзел этого не знала, а думать о том, что ее мама занимается сексом, было не легче, чем думать, что сексом занимается холодильник… или плита. Хейзел казалось, что под одеждой у мамы вовсе нет гениталий, как у бойлера отопления или вентилятора.

– Она тебе изменяет?

Папа поправил очки, перелистнул страницу газеты и снова нахмурился. Когда он читал, его лицо всегда морщилось, как будто он готовился принять удар – как у водителя перед тем, как в лобовое стекло пикапа врежется туша оленя.

– Не говори глупостей. Это просто секс. Из списка дел перед смертью.

– И тебе все равно? – Хейзел помолчала, она не была уверена, чего хочет от разговора. Наверное, неплохо было бы знать, насколько странно обстоят дела. Может, пора совсем перестать общаться с родителями? – А у тебя… тоже есть любовницы?

Хейзел оперлась на столешницу и приготовилась к худшему.

Нравственность родителей всегда казалась ей одним из законов природы, неотъемлемой частью существования, одной из сил, которые не дают вселенной развалиться. Теперь полотно порядка треснуло по швам, и первичный хаос устремился на свободу.

– Вы свингеры?

– Боже, Хейзел! – папа положил газету на стол и отпил кофе. – Я не коммунист. И нет, сейчас мне незачем за кем-то бегать. Мне некуда спешить. Когда она умрет, у меня будет куча времени на других женщин.

Хейзел села за стол.

– Тебе не кажется, что это предательство?

Она открыла пачку печенья и стала было заедать стресс, но тут поняла, что ест песочное печенье со слабительным эффектом. Слабительные и секс на стороне – вот что, если вкратце, происходило в жизни ей родителей.

– Ну, из-за рака она чувствует себя обманутой. Если так ей легче, я не хочу мешать. К тому же это бесплатно, и мне ничего делать не нужно. На самом деле, мне даже повезло, что на ее последние желания не пришлось разориться. Когда рак нашли у жены Джима, ему пришлось поехать с ней в круиз по Европе. Да у меня на целый день хватит историй про жен друзей, которые перед смертью превратились в жадных лепреконов. У них золотая лихорадка началась. Просили золотое то, золотое это. Жена Калеба после первого курса химиотерапии чуть ли не купаться в золоте возжелала. А в завещании указала, чтобы ее похоронили вместе со всеми украшениями. Ему ни шиша не досталось, когда она окочурилась.

У Хейзел свело живот.

– Тебе грустно, что мама умирает?

Папа кивнул.

– Ты же знаешь, я не люблю перемены.

Оглядываясь назад, Хейзел понимала, что ее отношения с Байроном с самого начала не предвещали ничего хорошего. Сейчас она признавалась себе, что всегда подсознательно знала, не стоило говорить Байрону «да» и делать вид, что ей хочется за него замуж. Но он был богатым и успешным… И Хейзел нравилась ему, интересовала его. По крайней мере, та Хейзел, которой она притворялась, – неизменно веселая, согласная на все, начисто лишенная своих предпочтений. Она легко сошлась с Байроном, потому что вела себя как кольцо настроения: она любила то, что нравилось ему, и осуждала то, что он считал неприемлемым.

Когда-то давно ей попалась статья про человека, который прятал в подвале тайную семью: женщину, которую он похитил, и троих детей, которых она родила от него и растила в неволе. Все это время его первая жена и дети жили в том же самом доме. Хейзел могла еще поверить, что дети сверху ничего не подозревали. Но жена?! Эта история всплыла на одном из семинаров по психологии, и никто не понимал, как она могла не знать. Нашлась пара аргументов: возможно, жена просто была очень доверчивая и правда считала, что у него есть какая-то скучная причина держать подвал за семью замками, вроде тайной мастерской, где он вырезал по дереву. Другие студенты вспомнили про жен серийных убийц, насильников и садистов. Когда их мужей ловили и выяснялось, что те за последние годы (или десятки лет) поубивали кучу женщин, многие из жен утверждали, что совсем ничего не подозревали. «Наверное, их мужья очень хорошо умели врать?» – предположила тогда ее подруга. У преподавателя было другое мнение. Он был похож на помесь Бетховена и Эйнштейна: безумная прическа второго сочеталась с тяжеловесной серьезностью первого. Все, что бы он ни говорил, звучало пророчески и претендовало на вселенскую истину; когда он просил закрыть дверь, потому что из столовой слишком пахнет едой, это звучало, как утверждение, что уединение в этом мире невозможно. И вот он оглядел их и сказал: «Все всегда всё знают». «Да ладно?» – было первой реакцией. «А впрочем, да – после решила Хейзел. – Может, не все и не всё, но в какой-то мере, подсознательно или как-то еще, люди знают больше, чем себе признаются».

Так вышло и с ней самой. Конечно, ей хотелось верить, что перед ней было невозможно устоять: всего одна встреча – и властный, расчетливый технический гений сходит с ума от любви. Никаких махинаций. Она не сомневалась, что он увлекся ей и, может, увлечен до сих пор. Но он не мог не предполагать, что, выбрав ее, до конца жизни будет выслушивать восторженные благодарности в свой адрес. И, надо признать, он имел право их ждать, учитывая его положение в обществе. Многие женщины легко попадали под его чары. Примеров было достаточно: самый очевидный – Фиффани, его ассистентка. Хейзел думала, что на нее саму они тоже подействуют. А почему нет? Она ничего не добилась в жизни и понятия не имела, куда ей податься. Больше всего ей хотелось все бросить и начать с чистого листа. Кроме того, Байрону нравилось, что она ничего не понимала ни в науке, ни в технике. Ему нужен был кто-то, кто бы им восхищался. Кого можно было бы использовать.

На уровне чуйки она все прекрасно понимала, но не прислушалась к себе. Надо было слинять еще до свадьбы. В ее кольцо, прямо между слоями металла, было вмонтировано несколько нанокомпьютеров. А один даже поместили в самый центр бриллианта: ради «безопасности» Хейзел он отслеживал ее местонахождение и другие данные. Как только Байрон надел кольцо ей на палец, ей пришло уведомление, что ее сердцебиение участилось и ей следует присесть, положить голову на колени и дышать медленно и глубоко.

– Присядь, – сказал Байрон, и она послушалась.

– Это от радости, – объяснила она. Как бы не так. Это была паническая атака.

Ее жизнь складывалась совсем не так, как она представляла. Она грустила и сама не понимала почему, ведь она думала, что в ее жизни не будет ничего хорошего. Что ее ждет одиночество, существование от зарплаты до зарплаты, патовые свидания с людьми, похожими на нее, которые не могли ей понравиться, потому что она не нравилась самой себе. Она не представляла, на что будет похожа ее жизнь с Байроном. Но предложение от него решало все ее проблемы – фух, а ведь все почти посыпалось. Она нашла способ отвертеться от всех родительских упреков, всех увещеваний, что ей нужно взять жизнь в свои руки. Плата за учебу и кредиты висели на ней мертвым грузом, а для Байрона сумма была ерундовой – он оплатил все счета. Она слишком много тусила и ленилась и была на грани вылета из колледжа. А восстанавливаться на курсе было долго и трудно. Байрон же считал колледж глупостью. «Я бросил учебу, чтобы двадцать четыре на семь заниматься стартапом, – говорил он, – и, согласись, вышло неплохо». Ее мама недавно умерла, но вместо того, чтобы вернуться домой к еще более, чем раньше, эмоционально нестабильному отцу, Хейзел собралась переехать в футуристический особняк размером с небольшую деревеньку. Может, папа даже перестанет считать ее разочарованием, раз уж она нашла себе преуспевшего в жизни мужа.

– Ты – мой спаситель, – пошутила она как-то.

– Кто кого еще спас. До тебя я вообще никогда всерьез не думал жениться.

– И я, – поддержала Хейзел, хотя в последнее время только и думала о том, как бы за кого-нибудь выйти замуж. Первым ей сделал предложение механик на заправке, когда ей было пятнадцать. Он предложил выйти за него после того, как они поболтали о чем-то минут десять. По ее мнению, он был достаточно хорош: у него был тонкий шрам на щеке, похожий на кошачий ус, и хотя он носил форму с именем «Джейк», он сказал, что по-настоящему его зовут не так. Как же его на самом деле звали? Он сказал, что сам еще не решил, но пообещал подобрать себе имя до свадьбы, чтобы было что написать в свидетельстве. Пока что он предложил звать его экс-Джейк или, если хочется, придумать ему другое имя. Хейзел это очень понравилось, ведь раньше имен она никому не придумывала.

Однажды в детстве Хейзел хотела дать имя новогодней елке, но родители ей не дали. Она зашла на кухню поделиться («Я назвала елочку! Колючка!») и застала родителей за столом, оба плакали. Только что скончалась Филлис, их подруга, которую Хейзел никогда не видела, потому что та жила за несколько штатов от них, в той части страны, куда Хейзел никогда не ездила.

– Если уж и называть елку в этом году, – прохлюпала ее мама, – то только Филлис.

От этих слов папа снова разрыдался в голос, и мама тут же подхватила.

– Прекрасная мысль, – слукавила Хейзел.

В тот год имя елки задало празднику траурный тон – обвешивать Филлис гирляндами и украшениями было, по мнению мамы, неправильно; и подарки, которые не были посмертными дарами, под ее ветви складывать тоже было нельзя. Шарики и игрушки убрали, и вместо них елку обмотали льняным черным шарфом. Рождественским утром вместо того чтобы открывать подарки, они приготовили мясной рулет и положили его под дерево вместе с банкой «Доктор Пеппер» и киножурналом, открытым на странице с рецензиями, – все это были любимые вещи Филлис. Затем они все вместе уселись на диван смотреть, как поднимается пар над рулетом. Когда рулет остыл, мама сказала:

– Мы как будто бы увидели, как дух Филлис покинул землю и вознесся на небеса.

– А есть мы когда будем? – спросила Хейзел.

Мама вздохнула.

– После такого мне есть совсем расхотелось. Только что мы символически воспроизвели переход от жизни к смерти. По-моему, лучший подарок на Рождество. Правда, не слишком радостный. Мне лучше прилечь.

Папа поддержал ее, и как только они вышли из комнаты, Хейзел сделала то, за что ее могли осудить, хотя сама она не понимала, что в этом плохого, – она подошла к дереву, провела пальцем по верхнему слою рулета и сунула палец в рот. Она потянулась было к нему еще раз, но тут почувствовала, что атмосфера в комнате изменилась с нейтральной на гнетущую. Она обернулась и увидела в дверях своего отца, он смотрел на нее с отвращением и качал головой. Как только он ушел, она съела еще кусочек. Отвращение папа унес с собой, а рулет остался перед ней.

4

Май 2018

Расставание прошло не слишком удачно, хотя в плане финансов день выдался отличным. Элизабет, милая усыпанная родинками Элизабет (Джаспер так ее втайне и называл: Родинка) только что выписала ему чек на 38 000 долларов из ее нынешних 401 000, якобы для того, чтобы Джаспер оплатил первый год в медицинском колледже. Джаспер убедил ее, что она ничем не рискует: когда он выучится и станет врачом, он сможет компенсировать все ее затраты. Хотя значения это не имеет – ее деньги, его деньги, ведь к тому моменту они уже будут женаты («Я не хочу делать предложение, пока не смогу тебя обеспечивать. Если бы не это, я бы не медлил ни секунды»). Дело сделано: деньги официально принадлежат ему, сообщение о разрыве отправлено, старый телефон уничтожен и новый куплен. Впрочем, следовало признать: Родинка оказалась довольно находчивой. Она как-то умудрилась (нет смысла гадать, как именно – скорее всего, попросила помочь свою унылую подружку Дану, которая работает в одном из гоголевских отделов по сбору данных) не просто найти отель, где он остановился, но даже выяснить, в каком номере. Теперь она безостановочно с энергичной целеустремленностью стучалась в его окно. Причем не просто хлопала по стеклу – это он еще мог бы игнорировать. От ее ударов сотрясались стены. Она снова и снова бросалась своим полным телом в окно и продолжала так долго (на протяжении двух серий «Закона и порядка»!), как будто вообще не ведает усталости. Раньше, с другими женщинами, в те годы, когда Джаспер еще не владел ремеслом в совершенстве, он уже видел, как обычное тело, подпитываемое топливом разбитого сердца и ярости, превращается в сверхчеловеческую машину. В конце концов он отодвинул занавеску, чтобы посмотреть, как она разбегается от балкона к его окну – она это проделала три или четыре раза, прежде чем заметила, что он, находясь в безопасности по ту сторону стекла, наблюдает за ней. С видом безучастного психиатра, который смотрит на запертого в изоляторе душевнобольного.

Она выглядела совсем как безумная – вспотевшая, растрепанная, струйка крови стекает по лицу из небольшой ранки у самой линии волос. Она жутко злилась. Ее глаза казались огромными, раздутыми гелием. Она сбросила тяжелое бремя логики и рациональности. И за спиной у нее как будто выросли крылья.

– Ты, социопат сраный, – начала она. – верни мои деньги, или я позвоню в полицию!

Сейчас лучше всего было сохранять спокойствие и не проявлять агрессию. Это было нетрудно, потому что он знал: какую бы сцену ни закатила Лиз, все обойдется без последствий. И хотя он предпочел бы обойтись без полиции, их возможное вмешательство не пугало его так, как Родинка и другие женщины до нее того бы хотели.

– Нет ничего противозаконного в том, что я тебя бросил, Лиз, – сказал он через окно.

В этот момент их мыслительный механизм всегда переключался. Джаспер буквально видел, как к ним приходит осознание. Сначала они задумывались, глядя вниз и в сторону. Потом натянутые мышцы на их лицах расслаблялись и обмякали – причем не сразу, а как будто кто-то разбирал большой шатер: когда одну за другой убирают опоры, вся конструкция постепенно теряет форму. Деньги были переданы ему банковским переводом. Подарены. Никаких фальшивых свидетельств об инвестировании, никаких документальных подтверждений мошенничества. Элизабет начала всхлипывать. Джаспер задернул штору.

– Тебе придется всю жизнь оглядываться, нет ли меня поблизости, – выкрикнула она. Теперь она плакала, и это было к лучшему: она наверняка предпочтет плакать в машине, а не за стеной номера в мотеле. Ее грусть свидетельствовала, что скоро она начнет справляться с горем. И будет думать о том, что он никогда больше не проскользит языком по ее усеянному родинками телу. О том, что все это он делал только ради ее денег.

Не то чтобы ему было неприятно с ней спать. Джаспер не знал, как ему следует относиться к тому, что ему нравился секс с этой женщиной. Как и с практически любой женщиной. Он и сам предпочел бы, чтобы ему нравилось не так сильно. Хотел бы относиться к сексу как к работе, как будто это была скорее проституция, чем мошенничество. Но секс не требовал усилий, ему никогда не приходилось изображать влечение. В этом плане ему нравилось считать себя сторонником феминизма. Он отдавал себе отчет, что не в полной мере соответствует всем феминистическим идеалам, как он их понимал, но знал, что они включали в себя принятие человеческого тела, а Джаспер всегда принимал любые тела. У него был талант возбуждаться. Это был его дар. Глупо не зарабатывать на жизнь тем, что легче всего дается. К тому же благодаря волнистым, как у грека, волосам до плеч и козлиной бородке, Джаспер сильно напоминал Иисуса, каким его изображают европейцы. Еще одно преимущество.

Когда его останавливали в аптеках и на заправках и спрашивали: «Кого вы мне напоминаете?», он отвечал: «Может быть, сына Божьего?» Сначала в ответ смеялись, потом восхищенно кивали. Ощущение, что с ним давно знакомы, было ключевым в его рабочей схеме. Фактор доверия был важнее всего.

Романтические отношения без тайного умысла его мало привлекали. Чувство уязвимости вызывало у него отвращение. Страдания из-за многочисленных разводов отца искорежили Джаспера так, как вода повреждает древесину: он остался тем же самым человеком, но его как будто размыло. В любой ситуации теперь всегда существовала опасность, что эмоции возьмут над ним верх. Он мог неожиданно засомневаться и отступить.

По телевизору воспроизводили смерть знаменитой актрисы – та погибла, катаясь на лыжах. На мотосани вертикально установили манекен для краш-теста, и он врезался в дерево с такой силой, что слетели напяленные на куклу шапка и парик. Камера приблизилась, и стало видно, что манекен упал в снег и распластался так правдоподобно, что напоминал настоящую женщину.

И тут Джаспера осенило. Почему бы не поехать куда-нибудь, где похолоднее? То, что привлекало его в местах пляжного отдыха, – общество, состоящее исключительно из людей, приехавших на время и предпочитающих анонимность (не считая рабочего персонала и богатых местных жителей) – могло быть характерно и для зимних курортов. Он вырос на юге, и его никогда не манили места, где было бы менее тепло и влажно, но, возможно, сейчас самое время распрощаться с жарой. Особенно после Элизабет. Вряд ли будет достаточно просто уехать в соседний штат, чтобы она потеряла его след.

Он аккуратно почесал яйца. Он не брил их уже несколько дней – с самого разрыва. Гладкая кожа всегда приятно удивляла женщин. «Такие нежные! – воскликнула Родинка в первый раз. – Я и не знала, что без волос они такие. Думала, кожа на яйцах похожа на кожу на локтях». Она зажала его мошонку между большим и средним пальцами и принялась перекатывать, как атласное украшение: «Кажется, что твои яйца сотканы из лепестков розы».

Это сравнение почему-то вызвало у него жалость к ней, как будто он навсегда испортил Родинку. Джаспер полагал, что через несколько месяцев, когда она немного оправится от потери – и денег, и иллюзий насчет их любви – и найдет нового парня, у того яйца будут волосатыми. Возможно, даже чересчур волосатыми. Наверное, такова ее судьба. Она тяжело перенесет эту перемену, рассуждал Джаспер, но, может быть, оно и к лучшему. Может быть, теперь волосатые яйца будут у нее ассоциироваться с безопасностью. Может быть, с безопасностью будет ассоциироваться все негладкое. Может быть, она будет специально покупать низкокачественные колючие простыни и однослойную туалетную бумагу без тиснения. На самом деле, еще во время их самого первого секса Джаспер подумал, что Элизабет сама виновата, раз не поняла смысл предзнаменования: что все это ускользнет сквозь ее пальцы так же легко, как проскальзывали его яйца.

Джаспер провел в прибрежном курортном городе почти год, то есть, учитывая его род деятельности, подзадержался. На протяжении нескольких лет он с несвойственной ему точностью проводил на одном месте полгода, а потом переезжал. Способность к самодисциплине не была ему свойственна; ему было скучно жить по расписанию, но эта скука хорошо вознаграждалась – ему было не по себе от того, что он ухаживал по графику, строил прочные отношения, основанные на доверии и любви, а потом разделял их на три части, как акты в пьесе. Формула окупалась, но навевала тоску. В конце концов он заметил, что задерживается все дольше, позволяет ситуации накалиться, подумывает о том, чтобы ввязаться во вторую аферу с кем-нибудь из наиболее легковерных.

Но, задержавшись на одном месте, он расслабился и, очевидно, стал отвлекаться: то, что Родинка его нашла – верное доказательство. Он стал небрежен. Он провел в одном городе целый год – это было недальновидно, а потому так захватывающе.

Теперь пора уезжать. Он встретит последний закат у моря и начнет собирать вещи.

Солнце спускалось к самым волнам, как будто бы становясь меньше и тоньше, но дневная жара все еще висела над землей, как будто придавленная крышкой неба, которую некому поднять. Джаспер заходил все дальше и дальше в воду, пока волны не захлестнули его плечи и подбородок, потом расслабился и, оторвав ноги от дна, обмяк. Вскоре остались только океан и солнце, неподвижная жара и бесконечный шум воды. Джаспер закрыл глаза и почувствовал, как эти две силы расплющивают его. Ему нравилось это отупляющее ощущение, которое возникало, когда уши оказывались под водой, и не было слышно ни единого звука. Член набух в вялой эрекции.

Вдруг что-то ударило Джаспера по лицу. Сильно. Так сильно, что все тело ушло под воду и ударилось о дно.

Самое время запаниковать. Но двигаться было трудно. В его голове звучал бесстрастный женский голос, довольно возбуждающий, снова и снова, четко, как во время диктанта, произносящий слово «удушение». Джасперу подумалось, что это вполне в стиле смерти – говорить таким сексуальным голосом, от которого люди прекращают бороться и сдаются.

Понемногу руки и ноги снова вышли на связь, хотя их немного саднило и покалывало, как будто они не хотели просыпаться. Джаспер смог сесть и вытолкнуть себя на поверхность. Он сделал несколько глубоких, возвращающих к жизни вдохов. Что это была за чертовщина?

Вода рядом с ним неожиданно пошла рябью; он распахнул глаза, и в них сразу затекла соленая вода с волос. Жгучая слепота вызвала настоящий ужас.

Неужели она увязалась за ним на пляж?

«Элизабет? – взволнованно позвал он. Живот скрутило. – Милая, я рад, что ты пришла. Ты права, надо поговорить».

Перед глазами все плыло, но он попытался разглядеть, что ему угрожало; колыхание воды не давало понять, куда следует смотреть. Затем он почувствовал, как нечто коснулось его бедра: что-то двигалось в воде рядом с его ногами.

Джаспер отшатнулся. Страх и жалость к себе сдавили грудь. Что-то ткнулось ему в пах. Он представил Элизабет в водолазном костюме, стоящую на коленях на дне океана и держащую наготове струну от фортепьяно. Элизабет, которая собиралась его кастрировать.

Он должен выбраться на берег.

Джаспер заработал руками. Его охватило чувство, словно над ним жестоко и мучительно издеваются. Что-то швырнуло его на несколько метров от берега, так что голова ушла под воду. Он вынырнул и закашлялся.

«Родинка, умоляю!» – взвыл он, а потом взвыл снова – на этот раз от отчаяния: он случайно выкрикнул ее тайное прозвище. Если она и сомневалась, следует ли пойти до конца и лишить его мужского достоинства, то теперь Джаспер только прибавил ей уверенности. Она могла осуществить свое намерение в любую секунду. И тогда ему, евнуху, придется покончить с собой, и все из-за длинного языка. Если бы только он сказал «Лиз, умоляю». Если бы он заговорил с ней понежнее, то, возможно, он смог бы избежать последствий. Он почувствовал, что его снова утягивают под воду. На этот раз тяжелые удары, приходящиеся по бокам, не давали ему вынырнуть. Прошла почти минута, прежде чем его мозг смог определить виновника – это что, гигантская рыба? От недостатка кислорода поле его зрения по краям окрашивалось в бледно-розовый, но теперь он видел, что на него напала не Родинка, но и не акула или какое-то другое глубоководное чудовище. Нет, это был дельфин. Джаспер не сомневался в этом: существо определенно выглядело, как дельфин, но почему оно на него напало? Еще немного, и Джаспера закрутят до смерти.

Начали проявляться первые симптомы асфиксии, и Джаспер был им рад: ему нужен был перерыв. С нежностью он вспомнил большегрудую стоматолога-гигиениста, которая несколько лет назад помогала ему надеть маску с оксидом азота. К тому моменту он уже три с половиной года зарабатывал себе на жизнь нынешним способом и зарекся интересоваться кем-то без высшего образования, («Ты ограничиваешь свой заработок!» – именно этой фразой он останавливал себя, когда возникало искушение), но она сжала его бицепс своей рукой и была так уверена в себе, что его мысли сразу свернули в благосклонное русло: разве не было бы приятно, просто для разнообразия, быть с кем-то, кто сам обо всем позаботится и позволит отдохнуть от ведущей роли в спектакле? Она нагнулась к нему, достаточно близко, чтобы он смог почувствовать запах сигаретного дыма, пробивающийся сквозь мятную жвачку и жасминовые духи, и сказала: «Дышите глубже и получайте удовольствие. Сейчас вы как будто окажетесь в отпуске». Он вдохнул так глубоко, как только мог, и вдруг понял, что улыбается, хихикает, хватает ее за руку, осознал, что она немного приподнимает его маску, чтобы он мог говорить, увидел, как ее язык скользит по губам, чтобы увлажнить их, как она улыбается в ответ, и услышал собственный вопрос, заданный неестественно-высоким голосом: «Сколько вы зарабатываете в год? Без учета налогов. Наверное, недостаточно, чтобы мне стоило с вами флиртовать». Она резко вернула маску обратно, и на этом их интрижка закончилась.

Легкие скрутило спазмом; глаза почти ослепли от слишком яркой лампы над стоматологическим креслом. Джаспера захлестнуло волной.

Он потряс головой и понял, что дельфин кружит вокруг него под водой. Его навевающее ужас чириканье гиены напоминало о Злой Ведьме Запада.

«Думай», – сказал себе Джаспер. Он был настоящим экспертом по части бегства, когда нужно было ускользнуть, пока любовница спит или отвлеклась. Но как только он начинал двигаться, дельфин прекращал праздно наматывать круги и нацеливался на Джаспера, как игла компаса. Джаспер вскрикивал и опрокидывался, когда бутылкообразный нос врезался ему в солнечное сплетение. Это повторилось несколько раз, и каждое следующее столкновение было немного болезненнее, чем предыдущее, пока не появилась новая вариация: приблизившись, дельфин открыл рот. Джаспер заслонил лицо руками – он не был уверен, что выйдет из этой ситуации живым, но решение защитить то, чем он зарабатывал, пусть даже ценой рук, казалось очевидным. А еще через мгновение Джаспер ощутил резкое скребущее прикосновение языка, рвущий кожу игривый щипок зубов. Когда он выглянул из-за рук, он увидел, как дельфин развернулся и приготовился совершить еще один бросок – и в этот момент озорной дельфиний взгляд встретился с его собственным.

Они смотрели друг на друга всего какую-то секунду, но ошибиться было невозможно. Джаспер знал этот взгляд. Дельфин хотел заняться с ним сексом.

Это осознание обезоружило и даже тронуло Джаспера, хотя еще несколько мгновений назад такое не пришло бы ему в голову. У них было больше общего, чем различий – два ловеласа, решившие вечером поплавать. Как ни иронично, это привело к следующему открытию: он может ударить животное. Они могут сразиться. Почему он не попробовал раньше?

Потому что желание избежать конфликта было основой его натуры. Благодаря этому он преуспел и в своей профессии, и в фейковых отношениях вообще.

А еще потому, что Джаспер раньше никогда не дрался. Публично в этом признаться было бы стыдно. Он тренировался в зале (и много!), и ему казалось, что время, проведенное за тяганием железа, записывалось на счет спаррингов и маскулинности; тренировки и драки прибавляли баллы в одной и той же категории. Возможно, существовала какая-нибудь таблица, по которой баллы за несколько тысяч поднятий штанги можно было перевести в очки, которые получаешь, банально отвешивая удары в пьяных ссорах в барах – в ситуациях а-ля «ты, кажется, только что меня толкнул». Теперь он жалел, что держался от контактного спорта подальше. Он мог бы заниматься в секциях боевых искусств, например, джиу-джитсу или май-тай. Почему он этого не делал? Кукольное личико, напомнил он себе. Жуткие, похожие на цветную капусту уши не вяжутся с его профессией. И он предпочитал более простые способы сохранить кубики пресса.

Дельфин ринулся на него, Джаспер вскинул кулаки и, издав крик, который звучал выше и в котором было больше паники, чем хотелось бы, опустил кулак на голову дельфина. Но тот увернулся от удара, перехватил запястье пастью и попытался утащить Джаспера под воду.

Джаспер был рад, что в этот момент его мозг предложил вариант отступления: раз удары не сработали, он перейдет к борьбе. Ему удалось зажать голову дельфина, и тот, растерявшись, замер. Они вместе вынырнули, левый кулак Джаспера зажал дельфинью пасть. Поза получилась занимательной. Джаспер вспомнил пропагандистский мультик времен Холодной войны, где солдат оседлал гигантскую ракету, как механического быка.

Как ему сбежать? Животное явно разыгралось. Отпустить его значило бы дать ему зеленый свет на очередной, более сильный, наскок, который Джаспер бы не выдержал. Интересно, сможет ли он задушить дельфина? Это вообще возможно? Может, когда он обмякнет, Джаспер сможет отшвырнуть его от себя и броситься к берегу.

Джаспер задержал дыхание и прижал к себе дельфинью грудь, готовясь надавить еще сильнее. Но дельфин вдруг перестал вертеться, замер и затих, как машина, из которой выдернули ключ зажигания.

«Только не говорите, что я его убил», – подумал Джаспер. Мысль, что он мог убить дельфина, даже непреднамеренно и для самозащиты, Джаспера пугала. Как будто на него ложилось проклятие. Люди об этом не узнают, но природа знает все. И теперь каждое утро в его машине будут, например, кишеть жуки. Дельфины – как альпаки. Насилие над ними – просто дикость. Он не знал, сажают ли людей в тюрьму за убийство дельфинов, но если бы он оказался перед судьей и вынужден был объяснить, как он совершил это преступление, реакция судьи, наверное, сводилась бы к «Чувак, серьезно?»

Джаспер задался вопросом, как часто дыхательное отверстие дельфина должно оказываться над водой. Он никогда не был особенно внимателен на уроках естествознания, если только они не поджигали что-нибудь или не смотрели фильмы про сексуальное воспитание. Из-за сокращения бюджета на образование им показывали устаревшие лет на пятнадцать видео. Это отдавало фетишизмом, потому что актеры были одеты, причесаны и накрашены по моде прошлого десятилетия – Джаспер с друзьями называли вызванную этими фильмами эрекцию «стояк машины времени». На стене в классе висел постер с художественной реконструкцией самки человекообразной обезьяны. Она тоже возбуждала Джаспера. Про себя он шутил, что это тоже стояк машины времени – если вернуться в очень далекое прошлое, когда еще не было людей, которые могли вызвать возбуждение, а только человекообразные млекопитающие, ставшие генетическими предками человеческого рода. Но ему так и не удалось придумать достаточно остроумного названия, чтобы признаться в этой фантазии товарищам. Например, «Стояк машины времени на максималках» звучало так, словно дело было не только в максимальном перемещении во времени, но и в интенсивности эрекции – и так далее.

Он снова посмотрел на дельфина, в его глаза, и испытал облегчение, заметив легкое движение. Он не убийца! Но дельфин все равно выглядел необычайно сонным, как будто его чем-то обкололи. Джаспер попытался вспомнить все образы дельфинов – и настоящих, и тех, что были в мультиках, даже песчаные скульптуры. Ни один не был сонным. С дельфином что-то было не так. Может быть, он умирал. Или было какое-то более обнадеживающее объяснение? Может, дельфин просто хотел подремать? Дремлют ли дельфины? Джаспер обхватил его крепче, неловко удерживая, как гитару, слишком тяжелую, чтобы на ней можно было играть, и подумал, что мог бы покачать животное вперед-назад, как укачивают на руках младенцев. Тогда, как только дельфин уснет, Джаспер мог бы уйти. А дельфина бы унесло в море, как упущенную доску для серфинга. Может быть.

«Стоп, – сказал Джаспер, – Нет. Нет!» Он почему-то до сих пор не обращал внимание, – если и было больно, то он не заметил, – что его запястье кровоточит. Сильно, как в фильме ужасов. Из мест, где кожу проткнули конусообразные зубы, безостановочно текла ярко-красная кровь. Проколы казались бездонными.

Возможно, в беде был сам Джаспер, и не только из-за ран. В конце концов, почему дельфин вообще набросился на него? Болеют ли дельфины бешенством? Не передается ли через их слюну ЗППП?

Однажды отца Джаспера укусил коричневый паук-отшельник. Это случилось как раз после того, как мать от них ушла. Джаспер тогда учился в средней школе. Им не пришло в голову сохранить образец. Отец проявил недюжинную энергию, расправившись с пауком, – прихлопнул его несколько раз подряд, а потом испачканной подошвой ботинка нарисовал мокрую улыбающуюся рожицу на цементном полу гаража. Дело было в конце весны, около восьми часов утра в субботу. Отец выпил восемь банок пива и, меняя с Джаспером масло в седане, выкрикивал под рождественские гимны, игравшие на проигрывателе: «Джингл беллз! Пошла ты нахрен, Дениз! Весь город знает, что ты потаскуха! Джингл беллз! Джаспер, разве нам не весело?» К полудню они оба лежали в машине и слушали радиостанцию, транслирующую кантри, и отец то терял сознание, то приходил в себя. Джаспер и сам изрядно набрался: за пару часов песенного марафона он понял, что, если приложиться к пиву, отец не станет его останавливать. Джаспер был достаточно пьян, чтобы пойти и попробовать заговорить с одной из живших по соседству девушек, Саванной, которая все время отдыхала во дворе в бикини, чаще всего – с подругой, тоже одетой в купальник. Обычно они загорали или брызгались друг в друга из шланга. «Она одна из тех девушек, которых ты не должен приводить к нам домой», – однажды сказала ему мама. А теперь домой нельзя было пускать маму, странное дело. Джаспер оглянулся, прикидывая, не нужно ли перед уходом попытаться установить вентилятор, чтобы дуло папе в лицо, и увидел, что отцовская икра раздулась раза в четыре и приобрела неравномерный венозно-синий оттенок. По лицу отца стекали струйки пота; его тело пахло как пахнет мокрая дворняга.

В больнице выяснилось, что необходимо знать точно, кто именно его укусил. Медсестры пытались показывать одурманенному отцу Джаспера фотографии различных пауков, но пользы от этого не было никакой. («Меня бросила жена, – отвечал он, – и она не вернется»). Они начали экспериментировать, но ткани отмирали быстрее, чем должны были. На следующий день врач пришел, чтобы прочитать нотацию: «Если бы вы догадались сунуть образец в банку, нам было бы намного легче. И если бы вы не напились». Отцовская икра выглядела так, словно ее на треть обглодали. Как будто он в последний момент вырвался из рук каннибала.

Вдруг Джасперу показалось, что дельфин писает на него. Тот явно совсем расслабился.

Джаспер взглянул в сторону берега. Было неразумно отпускать агрессивное животное, которое только что обменялось с ним патогенами. Животное нужно было проверить. Кто знает, что Джаспер мог от него подхватить? Удастся ли запихнуть дельфина в багажник? Привязать к крыше машины веревкой? Отвезти прямо в отделение неотложной помощи?

Странный выдался день. Его карму, в которую он на мгновение поверил, подпортила встреча с Родинкой – казалось, будто его вина была не в том, что он разбил ей сердце или украл у нее деньги, а в том, как он вел себя с ней сегодня в мотеле. Джаспер и так чувствовал себя из-за этого неважно, а теперь еще эта история с дельфином. Чем раньше он доберется до берега, тем раньше начнется новый день, и, когда он проснется, удача снова вернется к нему.

Ни на одной тренировке он не уставал так, как пока тащил дельфина к берегу. Животное, казалось, весило тонну, Джаспер кряхтел: он очень устал от драки. Сколько они боролись? Он понятия не имел. Джаспер замедлился и посмотрел вниз.

Дельфинья спина блестела, как зеркало, – так сильно, что Джаспер увидел собственное отражение в серой коже. Свое искаженное лицо с приоткрытым – он тяжело дышал – ртом. Джаспер отшатнулся. Он выглядел старым.

Настолько старым, что отражение никак не могло ему принадлежать: он видел свое будущее. Оно было прямо там, на скользкой глади дельфиньего тела. Это отражение коверкало вечно молодой автопортрет, который разум Джаспера положил в основу его личности. Несмотря на вес животного и собственное кровоточащее запястье, Джаспер чувствовал, что не может отвести взгляд.

Почему он увидел себя таким? Это какой-то знак? Как это понимать?

Когда он наконец поднял глаза, они с дельфином были уже не одни. Перед ним по линии берега выстроилась стена людей, все они тянули руки вверх и к нему.

У каждого в руке был мобильный телефон Гоголя, на который они делали фотографии и снимали видео. «Ты спас дельфина!» – выкрикнула женщина.

Джаспер выгнул бровь. Его плечи свело от напряжения.

– Ничего особенного, – сказал он.

5

Как только за Хейзел закрылась входная дверь, ей захотелось пройтись вокруг дома и оглядеться. Может, удастся куда-нибудь забиться и прожить на пару часов подольше? Хотя в ее случае варианта прожить подольше, скорее всего, не предполагалось. Когда пару месяцев назад она заикнулась при Байроне о переезде, он посмотрел на нее очень страшно. Почти отчаянно: «Ты представляешь, что мне тогда придется сделать? Ты правда хочешь, чтобы я пошел на крайние меры?» «Недопустимо», – сказал он ей. В переводе с байронического это означало, что хуже расклада быть не может.

И вот она здесь. Может, потому что все еще оставался мизерный шанс, что он ее не убьет? Хотя вряд ли. Конечно, сам он никого убивать не станет. Уж точно не своими руками. Хейзел было даже забавно представлять Байрона, в начиненном гаджетами костюме как с обложки «Wired», у выцветшего на солнце американского флага позади изгороди отцовского дома за таким тривиальным и неавтоматизированным занятием как удушение ее голыми руками. Пока он ее душил, она могла бы даже рассмеяться ему в лицо, ведь это было так на него непохоже. А сразу после убийства ему пришлось бы помучиться со сбоем распознавания эмоций. На самом деле ей стоило опасаться чего-то вроде микродрона-убийцы. Жужжащей штучки, похожей на пчелу, которая впрыснет ей химический яд прямо между глаз. Непросто будет убедить папочку, что ей всерьез стоит бояться чего-то такого. Но это и есть стиль Байрона. Точка.

А ей ведь правда не хотелось умирать. По крайней мере, вот так. Правда, перспектива и дальше исполнять роль постоянной аудитории Байрона и быть подопытной в его экспериментах подкинула ей монетку, которую можно нигилистично подбросить: орел – она умрет, решка – проживет самую жалкую жизнь. Но Хейзел все равно надеялась, что после долгих лет внешней и внутренней слежки и сожительства с человеком, которого она привыкла одновременно бояться и ненавидеть, жизнь без постоянной тоски уже принесет удовлетворение или что-то близкое к нему. Ей хотелось прожить подольше, чтобы увидеть, какая она, независимая жизнь с ее радостями и трудностями, которую она могла бы прожить, если бы не сбежала тогда к Байрону. Если бы ей хватило ума сказать: «Богатство – это, конечно, соблазнительно, но какой-то ты слишком странный; я, конечно, тоже, но что-то тут не так. Есть у меня нехорошее предчувствие насчет этого „нового этапа отношений“, как будто меня ждет что-то чуждое и враждебное, о чем я пока не могу знать».

Хейзел отвернулась от двери и открыла глаза, до этого она на всякий случай зажмурилась: а вдруг прямо сейчас кто-то или что-то бросит флакончик с быстродействующим ядом прямо ей в лицо.

Вместо этого перед ней предстало что-то вроде сценки из мюзикла про провинциальный городок. Стариковский, но достаточно крупный. Пенсионеры, должно быть, вышли смотреть закат, и закат был хорош. Лучи солнца оказывали омолаживающее воздействие. Они красили их седые волосы в каштановый, укладывали на лысые головы здоровый золотистый загар. Старички как по команде остановились, посмотрели на нее и помахали. Она как будто приземлилась в пенсионерской стране Оз с передвижными домами.

Пожилых людей, которые собирались вокруг нее, одновременно интересовало и отпугивало то, что она относительно молода. Она видела, что из дальних домов к ним подходят новые старики.

Она как будто должна была выступить с речью, объявить выборы губернатора. Наконец один старичок нарушил тишину и крикнул ей:

– Ты кто будешь?

– Да! – подхватили другие. Трудно было сказать, кричали ли они от злости или потому что плохо слышали. Хейзел не имела права надолго задерживаться в «Тихом уголке», ведь ей еще не было пятидесяти пяти, но ведь они не могли знать, что в ее планы входило здесь остаться? Может быть, они сумели почувствовать ее жилищные притязания.

Когда мама умерла, Хейзел вышла замуж, а папа въехал сюда, он придумал легенду: соседям он рассказывал, что его дочь живет в Вашингтоне и занимается «какими-то странными политическими делами» и что отношения у них, в целом, очень напряженные. Когда Хейзел приезжала к нему на автоуправляемом седане с эскортом охранников, папа говорил всем, что это дочь его фронтового товарища, который погиб молодым, и что она приезжает послушать истории о военных годах. Он не хотел, чтобы все знали, что Хейзел замужем за Байроном. «Боже, тут ведь тогда очередь выстроится из любителей поживиться. Как в „Крестном отце“. Весь день будет кто-нибудь заглядывать и просить чем-нибудь помочь».

Хейзел оглядела толпу и кашлянула, прочищая горло.

– Я одна из племянниц Герберта, – сказала она. Если Байрон сейчас видел ее через скрытые камеры, ей это было даже на руку. Давай, посмотри на всех этих свидетелей, у которых нет ничего, кроме времени. Среди них должно найтись много любителей наблюдать за птичками. У кого-то даже есть бинокли. Любопытные соседи. Это море обвисшей плоти гарантировало ее безопасность.

– Дядя твой никогда не ходит на собрания, – пожаловалась какая-то женщина, тоже очень громко. Крошечная собачка на поводке кусала ее за отечную лодыжку, но та, похоже, ничего не чувствовала. И хорошо, потому что владелец собаки уронил поводок и, кажется, дремал стоя. Хейзел слышала, как он похрапывал.

– Твой дядя совсем слепой?

– Думаю, да, – ответила Хейзел. – Почти уверена.

А почему нет?

– Тут просто подростки эти… – присоединилась другая старушка. – Разъезжают на своих велосипедах, и знаете, что делают? Писают на газоны! При свете дня! Я и сейчас чувствую, а вы? Запах мочи от травы.

– Наверняка какая-то банда, – выкрикнул еще кто-то. Началось неформальное собрание мэрии. Вероятность умереть на месте теперь казалась Хейзел достаточно ироничной. Как бы они отреагировали, если бы она сказала: «Знаете что? Из всех собравшихся здесь у меня больше всего шансов не пережить эту ночь!»

Именно поэтому ей не стоило осторожничать и посвящать следующие два часа жизни пенсионерскому разговору про мочащихся подростков. Нужно было срочно ввязаться во что-нибудь приятное. Как папа с Дианой. Как мама с Берни, и т. д. Был ли секс тем, чем бы ей хотелось заняться в последние часы на земле?

Хейзел задумалась. Она была бы не против закрутить с кем-нибудь напоследок, но выпить пива в баре ей хотелось больше. Другие варианты она не рассматривала. Кроме того, можно пойти в самый отвязный бар. Она не была ни в одном злачном местечке с тех пор, как вышла за Байрона.

Хейзел решила обратиться к людям на их же языке.

– Было приятно познакомиться, но мне пора на прием к доктору.

– Так поздно? – гаркнул пенсионер в бейсболке. Бейсболка говорила, что он «старичОК».

– Понятно, что они бандиты, – раздался другой голос. Хейзел пошла вперед. Толпа не расступилась. Все стояли на своих местах, и ей пришлось вихлять между ними, как между дорожными конусами.

Трейлерный парк был довольно далеко от места, где Хейзел выросла. Она прошла мимо прачечной и мини-маркета, и магазина, где торговали париками и всякими ортопедическими штуковинами в пропорции 50/50. И вдруг – она поверить не могла, что никогда не обращала внимания раньше, когда ее отвозили в Центр – видимо, она сидела, спрятав голову между колен, в той самой антипанической позе, как после свадьбы (теперь ее обычной позе для отдыха) – она увидела торговую точку Гоголя, где продавали бэушную технику. В витрине стояла электронная зубная щетка, «Чистикс» 3.0, которая, как механическая автомойка, выплевывала струю фторированного геля-антисептика. Хейзел как-то ее опробовала, и ее тошнило все время, пока та была во рту. Щетка исторгала страшные объемы пены. Как будто Хейзел была огромным хищником, который пытается сожрать щетку, а та, защищаясь, вырабатывает яд. Байрону нравились всякие бытовые вещи, потому что благодаря им компания могла сойти за безобидную: ну какие тайны могут быть у фирмы, которая выпускает такие разнообразные девайсы для гигиены полости рта?

Хейзел не знала, есть ли вообще бар в пешей доступности от папиного трейлера. Ей вспомнилось, как в детстве папа говорил, что спрятал во дворе десять монеток по двадцать пять центов, и отправлял ее их искать. На самом деле, он прятал всего шесть монеток, так что искать ей приходилось до заката, а потом она брала фонарик и шла искать дальше; к тому моменту, как он наконец звал ее домой, она ужасно выматывалась и в итоге жаловалась ему, а он говорил: «Значит, плохо старалась». Он стоял на своем, даже когда она поумнела и заставила его признаться, что монет было всего шесть. «Если бы ты по-настоящему хотела найти все, – парировал он, – ты бы так или иначе откопала еще четыре».

Конечно, Хейзел могла бы зайти в магазин и за пару секунд отыскать бар через GPS-приложение, но это означало бы уступить врагу. Никогда в жизни она не будет зависеть от технологий. Ей хотелось нарисовать в памяти собственные карты, пускай нестабильные и неточные – но в них отразилось бы ее представление о мире. Она решила перепрограммировать саму себя. Нельзя сказать, что Байрон промыл ей мозги: если бы он смог, она бы не ушла. В окружении Гоголя царил культ техники, умение на нее полагаться считалось достоинством, и статус человека зависел от количества его гаджетов. Однажды Хейзел спросила Байрона:

– Представь, что одна из твоих сотрудниц превратила себя в Трансформера и пришла так на работу. Эта пробивная девушка ухитрилась отделить свой мозг от человеческого тела и поместить его в механическое. Как бы ты к этому отнесся?

Байрон и глазом не моргнул:

– Я попросил бы сделать то же самое со мной, причем немедленно. В тот же день. Если по каким-то причинам она не могла бы повторить опыт с тем же результатом, я отдал бы ей бизнес. Сначала сделал бы совладельцем, а потом вышел бы на пенсию и оставил ее править балом до скончания веков. Немного есть способов, которые могут поддержать конкурентоспособность технологической корпорации так же эффективно, как бессмертный генеральный директор.

– То есть ты хотел бы стать бессметным? – уточнила Хейзел и, не веря, повторила вопрос: – На самом деле бессмертным?

– А почему нет? Технологии развиваются с каждым днем. Во многом, благодаря мне, – он подмигнул ей, и Хейзел почувствовала, будто все ее органы были карточным домиком, и Байрон, подмигнув, смахнул его со стола. Тогда она мечтала о смерти как о единственной возможности спастись от этого брака, а Байрон, по всей видимости, намеревался поддерживать жизнь в них обоих как можно дольше.

Хейзел понимала, что сделала неправильный выбор и настало время понести наказание: это была ее жизнь, она не могла от нее сбежать. На самом деле не могла, хотя и попыталась. Так или иначе он захочет ее вернуть. Несколько лет ушло, чтобы решиться на побег, что бы за ним ни последовало. Знать что-то и понимать, что с этим делать – разные вещи, думала Хейзел.

К примеру: сейчас она шла одна по незнакомой улице без телефона, доступа к интернету и навигатора и искала бар, а ее муж, несколько отделов фирмы которого занимались производством оружия и устройств для слежки, предположительно хотел ее убить. Она это прекрасно знала, но что делать не имела понятия.

Тут она заметила вывеску «Запятнанная роза». Название походило на плохой эвфемизм, возможно, на неэлегантную отсылку к венерическим заболеваниям. Если Байрон найдет ее здесь, это место подойдет для смерти не хуже, чем все остальные.

6

Бар был лучше некуда: с самыми обычными телевизорами, а не с телестеклами от Гоголя, к которым Хейзел привыкла дома. А еще здесь курили обыкновенные сигареты. И курили много.

Благодарность захлестнула Хейзел – давно забытое чувство. Ей даже сперва показалось, что у нее какие-то проблемы с пищеварением.

Курить в Центре и других зданиях Гоголя было строго запрещено всем, кроме, как ни странно, одной докторши из медицинского отдела, у которой Хейзел обычно проходила плановые осмотры. Хейзел однажды спросила про нее у Байрона, и тот ответил: «Лучше бы бросила, конечно, но она на особом счету. Я очень доволен ее исследованиями».

Хейзел купалась в тяжелых клубах дыма, как в химической ванне, причем в хорошем смысле – бар стал ее дезактивационной камерой. Со всех сторон гости окуривали друг друга дымом, как священными благовониями. Тут она могла напоследок очистить кожу от технологий Байрона, насколько это вообще возможно. От мужа она усвоила: будущее ненавидит микробов. Ей никогда не было плохо физически, пока она жила с ним. В доме не было ничего тканевого, кроме постельного белья, полотенец и салфеток, да и те были изготовлены из какого-то гладкого, антибактериального волокна, как будто шелк скрестили с алюминиевой фольгой. Если она ворочалась в постели, звук, который издавала простыня, напоминал шуршание упаковки, когда разворачиваешь буррито.

Выходит, вот и вся ее месть Байрону – изгваздаться посильнее, пока ее не убили? Например, не мыть руки или целовать парней с герпесом. Может, микробы сработают как камуфляж от Байрона и его агентов – это будет как вываляться в грязи, чтобы медведь тебя не почуял. Если она заболеет чем-нибудь достаточно заразным, их датчики не опознают в ней человека: они-то настроены на поиск того, кто последние годы принадлежал к привилегированному классу.

Присев за стойку, Хейзел придвинула к себе бокал из-под пива, оставленный прошлым хозяином.

– Я бы хотела пить из этого бокала, если можно, – объявила она, возможно, чересчур горделиво. Барменша тут же наполнила его, не сполоснув со дна пенные остатки.

– Потому что ты его любишь, да? – спросила она.

У Хейзел свело живот.

– Байрона?

Хейзел легко могла представить, как он с вовлеченностью режиссера наблюдал за ней, когда она вышла из папиного дома, а потом заменил бармена в каждом баре в радиусе пяти миль на сотрудника Гоголя, который, подав ей пиво, сразу завел бы разговор о ее с Байроном отношениях.

– Парня, который бокал оставил, – пояснила барменша. – Ты серьезно на него запала?

Что бокал оставил Байрон, Хейзел представить никак не могла: на поверхности стекла не было ни программ, ни изображений.

– А, этот, – ответила она. – Нет. Мне просто нужен был грязный бокал.

Барменша поставила перед Хейзел пинту теплого пива; пенный слой в пару сантиметров напоминал «Чистикс».

– Раз так, то ты пришла по адресу, – сказала барменша, глядя куда-то мимо Хейзел и кому-то подмигивая, – у нас тут и бокалы такие, и клиенты.

Она достала пачку сигарет, и Хейзел хотела было стрельнуть одну, но заметила, что в пачке осталось немного. Хейзел вспомнила, как рада была оставить все эти признаки нужды за спиной, когда вышла за Байрона замуж, – она была уверена, что больше не будет знать недостатка ни в чем, не будет беспокоиться, что не может что-то себе позволить, что у нее будет доступ к бесчисленному денежному потоку мужа.

Она тогда искренне верила в силу денег. Сказок о них наслушались все дети из бедных районов. И многие мифы, надо признать, были правдивы: благодаря богатству Байрона Хейзел пожила в отелях во многих красивых городах.

Но Байрон уходил на работу, а она оставалась в комнате, из вечных соображений безопасности (после третьей или четвертой поездки виды из окон на заграничные мегаполисы стали казаться ей совершенно одинаковыми. «Я думала, мир гораздо больше», – поделилась она со служащим отеля, а тот только молча откупорил бутылку вина). Теоретически она могла купить себе что угодно, но у Байрона находилось время оценить и прокомментировать каждое ее приобретение, так что скоро ей разонравилось покупать что-либо вообще, потому что это вело к разговору с Байроном, а ей хотелось говорить с ним как можно меньше. В некоторых аспектах деньги сделали ее жизнь гораздо удобнее: дорогая мебель, душ и ванна, свобода от домашней рутины и забот. Но именно ее замужество, чрезвычайно выгодное замужество, вынудило ее научиться бережливости. Байрон выкурил ее всю. Как мало от нее осталось, как низко она опустилась – это никогда его не заботило. У него всегда была наготове новая задача, в которую она должна была вложить свой энтузиазм, неизменно еще более отталкивающая, чем предыдущая. Прокатись-ка на этой машине. Нацепи-ка на себя монитор. Давай-ка вставим тебе в голову чип.

Рядом с ней сидел парень в кожаной ковбойской шляпе и странном жилете, который он носил на голое тело. Жилет выглядел так, как будто много лет назад с парня сняли кожу, а тот, предавшись ностальгии, приклеил ее обратно. Хейзел не сразу поняла, что он вообще одет, потому что цвет и текстура его кожи и одежды совпадали. Белки глаз были светло-красными. Кажется, он достиг особой стадии умирания, бонусного уровня, который немногим удается разблокировать.

Тут Хейзел осенило: не обязательно чем-то болеть, чтобы выглядеть больной: если ее папе можно завести ненастоящую любовницу, почему бы ей не покрыться поддельными ранами? Бутафорские кровавые язвы? Может, так она сразу почувствует себя менее обайрониченной? Впрочем, сейчас ей хотелось общества так сильно, что зараза ее не пугала.

– Тут не занято? – спросила она соседа.

Он повернулся и смерил ее взглядом. Он представлял тот тип курильщика, который курит сигарету без рук с самого первого момента, как она оказывается во рту. Чтобы она не выпала, говорить приходится со сжатой челюстью сквозь сомкнутые зубы, как чревовещателю.

– Непохоже, что ты тут часто бываешь, – предположил он. – Личный кризис?

– В точку, – ответила Хейзел. Она осмотрела ряд бутылок на полке: некоторые этикетки щекотнули приглушенные вспоминания в ее памяти. Байрон не хотел видеть в доме никакой фирменной символики кроме гоголевской: глупый каприз, один из тех, что превращали Центр в другую планету. Работники столовой снимали все этикетки с еды и напитков, горничные избавлялись от всех марок на вещах. «Логотипы и прочая символика тянут из нас энергию», – говорил он.

– Я только что бросила мужа и переехала к отцу, – продолжала Хейзел. – У меня ничего не осталось.

Ее собеседник улыбнулся, потушил сигарету и протянул ей ладонь.

– Лучшее качество женщины. Приятно познакомиться. Меня зовут Ливер.

– У тебя в паспорте так написано?

– В каком из?

Кожа у Ливера была грубая, Хейзел как будто потерла руку пемзой.

– С удовольствием угощу тебя чем-нибудь покрепче, – сказал Ливер. Он подозвал барменшу резким свистом, и Хейзел вспомнился режим на колонке для медитаций с голосами тропических птиц. Колонку Хейзел с собой не взяла, как и прочие вещи. Ее новым звуком, решила Хейзел, будет тишина. Ее приобретением – отсутствие приобретений.

– Эта штука свалит тебя с ног, – заявил Ливер, закуривая еще одну. Небольшую банку, которую он пододвинул к ней, похоже, стащили из анатомического музея. Она выглядела так, как будто раньше в ней хранили медицинские образцы, и барменша вытряхнула их прямо перед подачей.

– Очень мило, – сказала Хейзел, – но мне сейчас надо оставаться начеку. Я в опасности, есть шанс, что потребуется быстро соображать.

– Не настаиваю, – ответил он. Она заметила пятно на его голове, там, где не росли волосы. Форма пятна напоминала прикуриватель для сигарет в старых машинах.

– И давно вы поженились?

– Начнем с того, что брачной церемонией руководил робот.

Робот был инициативой Байрона, а Хейзел так было даже легче, ведь в центре внимания на свадьбе окажется новое изобретение, а не невеста. Кроме того, это значило, что фотографов пришлют научные журналы, специализирующиеся на техноиндустрии, и этим фотографам не будет никакого дела до ее злосчастного платья.

Когда она подыскивала платье, всплыли некоторые медицинские противопоказания (крапивница), которые в итоге стали определяющим фактором для выбора: она купила модель из самой мягкой ткани, даже не примерив, а потом закинулась антигистамином, чтобы точно вырубиться по пути домой.

Это не значило, что она с самого начала была в пораженческом настроении. Она искренне надеялась подобрать что-нибудь красивое, но совершила ошибку, поделившись своими сомнениями с Байроном. Тот отправил Фиффани с ней в магазин.

При Фиффани Хейзел всегда чувствовала себя безнадежно неправильной. Они с Фиффани были одного возраста, но та уже зарекомендовала себя в «Гоголе» как необходимый сотрудник. У нее было подтянутое идеальное тело, блестящая гладкая кожа и стильно уложенные мелированные волосы, а когда она смеялась, ее низкий задорный смех привлекал людей и убеждал их, что она готова не спать до утра, распивать скотч в ближайшем баре и развлекать их остроумными шутками. Кроме того, с лицом ей тоже повезло. Поразительная симметрия.

То, что Байрон отправил свою самую красивую и женственную ассистентку помогать ей выбирать платье, вгоняло Хейзел в отчаянную панику. Кроме того, она не знала, какой ее хочет видеть сам Байрон. Она стала носить исключительно удобную бесформенную одежду, в которой ходили все сотрудники Гоголя, и Байрон, кажется, это одобрял. Но костюмы Фиффани едва ли принадлежали их линейке. Хотел ли Байрон, чтобы она была похожа на Фиффани? Байрон говорил, что Фиффани, на его вкус, слишком неестественна и зациклена на внешности, но не хотел ли он, чтобы и Хейзел стала менее естественной? Может, он предпочел бы, чтобы платье, которое она выберет, сделало ее фиффаниобразной, а не хейзелообразной.

На примерке ей пришлось раздеться до белья и стоять в трусах, на которых осталось пятно от фруктового льда – она не ожидала, что придется раздеваться при людях. Потом ей сказали поднять руки и зажмуриться. Следующие несколько секунд, которые тянулись как минуты, она не могла дышать из-за слоев ткани (и хотя продавщицы старались разрядить обстановку, Хейзел только раздражала их глупая пародия на гребцов-викингов: одна кричала «раз-два», а другая «взяли», пока они пытались запихнуть ее в платье). Она держалась, пока дело не дошло до воздушного платья-лабиринта, все вырезы которого были схвачены прозрачным кружевом, так что ни голова, ни руки туда не пролезали – она рисковала навсегда в нем застрять.

Возможно, ей стало не по себе уже платья три назад, но внутри этого наряда ее тревожность прорвала плотину. Руки хаотично заметались в водопаде чудовищных оборок, и тут она, видимо, потеряла сознание. Очнувшись на полу, она обнаружила, что, пробиваясь наружу, продырявила корсет платья. Фиффани милостиво записала все произошедшее на видео, и теперь на повторе показывала его другим продавцам: те слышали, что что-то случилось, но только сейчас закончили с другими покупателями и пришли посмотреть сами. Все собравшиеся сгибались пополам от смеха каждый раз, когда верхняя половина Хейзел вываливалась из дыры посередине корсета.

– Рождение невесты, – шутили они.

– Если бы хирург пришел сделать платью кесарево, – во весь голос доказывала одна из продавщиц, как адвокат, выступающий с речью на суде, – он бы сделал надрез именно в этом месте. Это что-то да значит! – что именно оно значит, она не уточнила, и слава богу, потому что ничего хорошего ждать не приходилось. – Хотите посмотреть мой шрам от кесарева?

Хейзел не хотела. Вместо этого она сделала вид, что вот-вот снова отключится, и присела на табуретку.

Она оплатила с карты Байрона испорченное платье и еще одно, самое простое, цвета слоновой кости, на молнии сверху донизу – чтобы никаких натягиваний через голову – и с мягкой велюровой подкладкой.

– Выглядит… просторно, – сказала Фиффани. Хейзел кивнула, а Фиффани вздохнула и пояснила: – В смысле, ужасно.

Фиффани говорила покровительственным тоном, каким объясняют упрямому ребенку, как устроен мир, каким утомившаяся спорить мамаша в самых неприглядных подробностях поясняет, почему нельзя пустить в гостевую комнату несчастного человека, который спит под мостом.

– Лишнее пространство нам не нужно, мы же не трейлер выбираем.

К щекам Хейзел прилила кровь, но тут она заметила, что Фиффани смотрит сквозь нее – она обращалась за помощью к продавщице, которая стояла за ее спиной и слышала весь их разговор.

Хейзел повернулась. Оглядев платье, продавщица помрачнела. Как-то раз в зоопарке Хейзел вместе с другими посетителями наблюдала, как шимпанзе, которого прогнали товарищи, ест в углу собственные экскременты. У всех собравшихся тогда у вольера выражение лица было примерно такое, как сейчас у этой продавщицы.

– Эту модель невесты обычно не берут, – заметила она. – Она скорее для их мам. А чаще бабушек.

Фиффани кивнула.

– Скромный доход и проблемы со зрением, – сказала она, – вот о чем говорит это платье.

Но от одного взгляда на другие платья Хейзел бросало в жар и ладони покрывались потом. Безымянный палец свело от боли – кольцо сжималось, как тиски.

– Ой! – воскликнула Фиффани, – я вызову врача. С твоим телом что-то происходит.

В точку. Каждая клеточка Хейзел разваливалась на части. К счастью, ее кольцо уже вызвало медицинскую бригаду. Фиффани наткнулась на них на выходе из зала.

Хейзел завершала покупку платья уже с носилок, и продавщица проговаривала все особенности ухода так громко и отчетливо, как будто Хейзел оглохла, а не покрылась сыпью на нервной почве, и подносила бумаги так близко к лицу Хейзел, как будто та была при смерти. Они словно обсуждали детали ее завещания: впоследствии она не могла не видеть в этом знамение. Хейзел задала вопрос продавщице – шепотом, чтобы Фиффани не слышала, и женщина чуть заметно склонилась к ней из-за стойки – ровно настолько, насколько ей хотелось склоняться к раздувшейся от крапивницы Хейзел, чего было явно недостаточно.

– Извините, – сказала она, – мне все равно не слышно. Можете, пожалуйста, говорить погроме?

– Вы вошьете в платье карманы? – прошипела Хейзел, подняв голос. Будет удобно, если будет куда положить успокоительные на свадьбе.

Продавщица поджала губы.

– Мы сделаем, как вы пожелаете, – ответила она наконец. Она говорила самым извиняющимся тоном. Впрочем, нельзя сказать, что миссия по покупке платья не принесла плодов: через полгода Фиффани вышла замуж за врача скорой помощи. На свадьбу она надела то самое платье, которое порвала Хейзел, только размером поменьше. Коль скоро Фиффани решила обвенчаться в церкви для персонала на территории комплекса, Байрон все-таки пришел и даже один раз за всю церемонию оторвался от экрана и заговорил с Хейзел, как раз когда Фиффани шла к алтарю. «Она прекрасно выглядит, – сказал он ей, – согласна?» – и посмотрел на Фиффани так же восхищенно, как смотрел на Хейзел на интервью. Потом, как бы мимоходом и так обыденно, что Хейзел легко могла пропустить комментарий мимо ушей, добавил: «Отличное платье». Хейзел рада была бы не покраснеть, но ничего не могла поделать. Она не хотела оборачиваться к нему. Но обернулась; уже тогда, в первые месяцы семейной жизни, любопытство играло против нее. Байрон смотрел на нее, он ждал, когда их взгляды встретятся, а затем, конечно, не без намека, подмигнул. Естественно, Фиффани показала ему видео. Почему нет? Неожиданно это ранило ее сильнее, чем могла бы ранить реальная измена: Байрон и эта идеальная Фиффани сидят в его кабинете и высмеивают ее… Эта картинка причинила ей особенную боль.

Фиффани развелась две недели спустя. Хейзел не могла прогнать глупое предположение, что свадьба изначально затевалась как шоу. Что Фиффани просто хотела показаться Байрону в этом платье, заставить его пожалеть, что он женился на Хейзел, а не на ней.

Четыре бокала спустя Хейзел распласталась на коленях Ливера.

– Эта штука убьет меня, да? – она неопределенно показала на что-то в баре.

– Какая?

Она провела ногтем по его колену и изучила блестящий налет на подушечке пальца. Кажется, его штаны, как кожа выдры, выделяли маслянистый защитный секрет.

Но она отвлеклась. Последний час она рассказывала ему во всех подробностях, как кошмарен был ее брак. О том, какое Байрон чудовище, о том, как упорно он нарушал ее личные границы, в том числе самые сокровенные – череп, например.

– Так вот, о микрочипе, – продолжала она, возвращаясь к теме. – Он хотел его вставить вот сюдашеньки, – она почувствовала, что коснулась лба рукой, палец – ее собственный? черт разберет – залез в ушную раковину. Попытки сесть прямо не увенчались успехом. Как будто штаны Ливера были магнитами, а ей в щеки вшили металлическую стружку.

– Есть тут туалет?

– Да, мэм, – ответил он. – Достаточно просторный, чтобы перепихнуться. Достаточно уютный, чтобы было романтично. Вас проводить?

Хейзел помотала головой.

– Я сейчас вернусь, – сказала она. Имея в виду, что не вернется никогда – ни на колени к Ливеру, ни в «Запятнанную розу». Потому что, скорее всего, будет мертва.

Давненько она не пила такой поганый алкоголь: во рту как будто остался песок. Но это к лучшему, напомнила она себе. Ей нужно было смыть с себя байроновскую непрошибаемую ауру стерильности – и она преуспела. Когда она рыгнула, запах был как у самого перебродившего персика в мире, плавающего в жидкости для зажигалок.

Хейзел как будто заново родилась, она шла домой на забывших все на свете ногах. Добравшись до входа в свое укрытие, «Тихий уголок», она решила, что дальше можно и доползти. Некоторое время ее рвало в соседскую клумбу в виде колодца желаний из искусственного камня, что, наверное, могло сойти за бросание монетки, так что она решила на всякий случай загадать желание.

«О вселенная, – подумала она, – пожалуйста, позволь мне узнать, как живут самые обычные люди. Без интерфейсов, вечного мониторинга и говорящего душа. Также, пожалуйста, дай мне прожить достаточно долго, чтобы построить свою собственную взрослую жизнь, пусть и самую жалкую».

Она проползла еще несколько метров, прежде чем вырубиться у усыпительно журчащего фонтана миссис Фенниган. Сон захватил Хейзел – и она ничего не могла поделать – как только ее мозг уловил звук бегущей воды. Наравне с пением птиц, журчание ручья было одним из ее любимых режимов на колонке для сна и медитаций. В смысле, на ее бывшей колонке.

В парк на полной скорости въехала скорая с включенными сиренами – на тело на соседней лужайке никто не обратил внимания: всего лишь смерть в старичковом районе, рутина да и только. Хейзел посмотрела на небо: рыхлые облака перекрыли луну. Было уже очень поздно. Она поднялась на колени и попыталась встать, но ее все еще мучала интоксикация. Даже хуже, чем до того, как она вырубилась. Ее взгляд остановился на многообещающем садовом шланге, который висел на соседнем трейлере в нескольких метрах от нее.

– Вода! – провозгласила она, но тут же решила, что пока будет лучше молчать. Заговорить было стратегической ошибкой. Сначала она просто поливала лицо из шланга, а потом стала лакать воду из струи – почему ей казалось, что язык отек? – не открывая глаз. Когда она пришла в себя достаточно, чтобы вернулась способность мыслить, она поняла, что не уверена, намокли ли ее штаны из-за шланга или по другой причине, поэтому еще пару минут поливала и их тоже, просто на всякий случай. Папа будет волноваться, если она придет домой утром в мокрой насквозь одежде. Уж точно. Это придало ей сил добраться до примыкающей к веранде комнаты, пока он не проснулся.

После пары неудачных попыток Хейзел удалось на четвереньках перебраться на другую сторону улицы, но кривая ее пути привела ее прямиком к садовому фламинго, в которого она впилилась головой.

Внезапно раздувшаяся луна засияла ярко, как прожектор. Фламинго, с его поджатой пластиковой ногой, напомнил ей вставшего на одно колено Байрона, и воспоминание захватило ее. Так он преподнес ей микрочип, который хотел вживить ей в мозг: он решил коварно облечь все в псевдоромантическую форму – положил чип в обшитую бархатом коробочку для кольца и, изложив свое предложение насчет их совместных нейрохирургических изменений, встал на одно колено, откинул крышку и сказал: «Хейзел Грин, ты согласна стать со мной одним целым?»

Даже смокинг нацепил.

Конечно, все это ему присоветовали в исследовательском отделе – взять привычный социальный скрипт, по которому она должна смущаться, восхищаться, чувствовать себя любимой; она должна была броситься к нему в объятья с радостным «Да!» и даже, может быть, расплакаться.

Когда ничего из списка не последовало, Байрону не пришло в голову ничего лучше, чем просто подождать. Скорее всего, он решил, что предложение Хейзел поразило, причем в самом лучшем смысле, что она просто в замешательстве и ей нужно время, чтобы все осознать. Может понадобиться много времени, правда? Для такого знаменательного предложения. Байрон так и стоял на одном колене с протянутой рукой на протяжении всего их спора; он искренне верил, что его поза – главный аргумент, который должен Хейзел переубедить. Он так и не поднялся с пола, убежденный, что, если он простоит подольше в позе, подчеркивающей искренность его привязанности, все вернется на круги своя, когда Хейзел развернулась и вышла из комнаты. Ей было противно, она плакала, а он кричал ей вслед: «Хейзел, подожди, просто подумай! Разве любовь – это не прогресс? Что есть любовь? Что есть любовь?»

Взревев как росомаха, она набросилась на фламинго и повалила его на землю. Обхватив его туловище одной рукой, другой она схватила его за длинную шею и, опираясь на него как на весло, выпрямилась и пошла дальше. Большинство дворов, через которые им предстояло пройти, были снаряжены лампами с датчиками движения: когда они проходили мимо или пересекали особенно яркую полосу лунного света, стеклянный глаз фламинго как будто загорался и смотрел на нее со злостью и недоумением.

Хейзел беспокоилась, что он совсем не рад принудительному переселению. «Завтра я верну тебя на место» – соврала она. Даже если она и доживет до завтра, возвращать фламинго она не собирается. Конечно, птица была ненастоящей, да и Хейзел никогда не фанатела от охоты, но она одолела фламинго, призвав всю свою ненависть к Байрону, и ей было приятно считать, что теперь он – ее трофей.

– Ты как Диана, подружка моего отца, – утешила Хейзел фламинго. Может быть, кукла и садовое украшение смогут найти общий язык. Ей хотелось бы, чтобы папа делал вид, что фламинго настоящий, раз уж ей приходится делать вид, что кукла настоящая.

Кроме того, общение с компаньонкой явно пошло на пользу папиной менталке. Может быть, притвориться, что птица ее понимает, и тоже сделать ее своей возлюбленной наперсницей – на самом деле отличная идея.

– Ты и я, совсем ненадолго, – сказала Хейзел фламинго. – Давай попробуем.

Когда они дошли до входа в дом, Хейзел подумалось, что надо предупредить птицу, чего ждать внутри, как она предупредила бы товарища, который помог ей пьяной доковылять до дома.

– Шуметь нельзя, – прошептала она, – папа спит. Нам встретятся препятствия, на них надо постараться не наткнуться, например, деревянный ящик, который ты можешь принять за гроб, но это не гроб.

Отперев дверь, Хейзел повернула ручку.

Она как будто снова была оторвой из старшей школы и беспокоилась, не сидит ли ее отец на диване со скрещенными руками, ожидая ее возвращения. Диана тоже будет там, при полном параде, одетая в один из теперь уже винтажных нарядов ее матери, и ее пластиковое лицо неуловимо изменится, на лбу проступят недовольные морщины.

Или – того хуже – внутри ее встретит Байрон или кто-то, кого он заслал.

Это был бы конец. Наткнувшись на отца, она могла бы просто захлопнуть дверь, вынести фламинго на задний двор и спать там с ним в обнимку. Как давно она не обнимала никого во сне! Кожа Байрона всегда казалась ледяной, и когда он спал, его пульс бился на низкой, точно рассчитанной скорости, которая лучше подошла бы для зимней спячки. В начале их отношений, когда ей казалось, что Байрон уже начинает ей нравиться или вот-вот начнет, укладываясь ему на грудь, она каждый раз испытывала свои нервы. За каждым ударом его сердца следовала пауза, достаточно долгая, чтобы усомниться, последует ли за ней еще один удар.

Не так уж много времени прошло, прежде чем она стала надеяться, что не последует.

7

Хейзел приоткрыла входную дверь и к своему облегчению услышала храп, доносившийся из папиной спальни. В последний раз они оба спали под одной крышей после похорон матери, когда Хейзел так напилась, что ее тошнило от одной мысли о том, чтобы сесть в машину; она спала на диване, пока папа не разбудил ее храпом, а потом включила телевизор. Ее мозг от стресса стал податливым, и программа, которую тогда показывали, воспользовавшись ее уязвимостью, легко пробилась сквозь поверхностные слои сознания прямо в долгосрочную память – это была аэробика, предположительно для страдающих хронической бессонницей.

Глаза и улыбка ведущей лучились неприкрытым садизмом; своими рычащими призывами «Жги! Жги! Жги!» она напоминала гостью из Салема 1690-х годов – всего лишь сбросила шляпку и надела трико. Затем ее темная сила проявилась вполне: батарейки в пульте по необъяснимым причинам перестали работать, и Хейзел, к своему ужасу, тем сильнее попадала под гипнотическое влияние программы, чем дольше наблюдала за механическими взмахами рук и ног. На заднем плане вторая девушка выполняла упражнения в два раза медленнее, а третья – в половину скорости второй; все вместе они создавали впечатление оптической иллюзии, которую было почти приятно наблюдать.

Только вот в слишком треугольных бровях ведущей Хейзел не находила ничего приятного. Из-за них она чувствовала себя неуверенно. Их изогнутые вершины выглядели так, будто они могут пробить экран телевизора и создать вакуум в пространстве, который засосет Хейзел внутрь. Тогда ей придется выполнять упражнения на одной восьмой скорости ведущей до скончания веков. Храп ее отца служил ненавязчивым саундтреком всей этой кошмарной фантазии, и, услышав его теперь, Хейзел ощутила удары ноги ведущей, приходящиеся ровно по виску.

– Нам надо прилечь, – сказала Хейзел фламинго. – Тяжелый день.

Фламинго был полым и улавливал вибрации папиного храпа, так что казалось, что птица ожила и мурлычет. Чтобы пройти по коридору назад до крыльца, не врезавшись в мебель, требовалось обрести равновесие. Хейзел подумала о шестах-балансирах, которыми пользуются канатоходцы. От Гоголя ей достался такой фактоид: фунамбулизм – профессиональный термин для хождения по канату. Слово показалось ей странным – слишком заумным для страшного циркового номера. Одним из ранних достижений Байрона было создание толстого оптоволоконного кабеля, который мог передавать данные нескольких информационных сетей за считанные секунды; проект получил междусобойное название «Веселбулоптика». Его продали в рамках оборонного контракта за сумму в два раза выше, чем цена всей компании (что и на тот момент превышало цену любой другой технологической компании в мире) – дело в том, что если бы его свесили с вертолета или просунули в любое помещение через окно или трубу, он мог бы захватить каждый бит информации на всех компьютерах внутри здания без присутствия оператора. В теории, конечно. Все, что создавали подразделения Байрона в рамках военных контрактов, работало исключительно в теории. Нетеоретическое использование нарушило бы международное право.

Хейзел никак не могла вспомнить, как канатоходцы держали эти палки. Вверху на вытянутых руках? Или ближе к телу, чуть присев? Рулады храпа нависали над ней, как низкий потолок; казалось, нужно пригнутся, чтобы не удариться о звук головой. Присев на корточки, Хейзел взяла фламинго за тонкую ножку и прижала к груди, но это не особо помогло. Теперь все, что касалось хождения по канату, вызывало у нее подозрения. В конце концов она заложила его за шею и положила руки сверху, как будто временно распяла сама себя на розовом кресте, и, пошатываясь, направилась в свою комнату.

По пути она остановилась, чтобы немного вздремнуть на полу. Затем она решила, что проще будет ползти по-собачьи, на четвереньках, осторожно взяв фламинго за шею зубами; когда она подтащила его к дивану на веранде, ее накрыло волной материнского инстинкта: в лунном свете узкая кушетка казалась созданной специально для этой птички. Хейзел откинула вязаный плед, уложила фламинго и натянула ему одеяло до самого клюва. Его зеркальный глаз утыкался ровно в подушку. Она понимала, что ей тоже нужно поспать и что она так пьяна, что у нее легко получится заснуть; ее опьяненный мозг настаивал, что нет смысла стоять на страже, ожидая следующего шага Байрона. Она не могла его предотвратить, что бы ни сделала; и сейчас, если бы кто-то убил ее, ее мозг, скорее всего, решил бы, что она нашла хорошую смерть от ожога пищевода.

Она подползла к птице и заботливо обхватила ее талию рукой.

Хейзел ненавидела – и она осознавала эту ненависть даже во сне – что в ее снах всегда фигурировал Байрон.

Речь не шла о сладкой мести, он даже не был там главным героем. Он просто был, как самое высокое здание на горизонте ее мыслей, которое нельзя ни сдвинуть с места, ни проигнорировать. В этот раз она слышала, как он посреди сна зовет ее по имени и просит проснуться.

«На помощь!» – кричал Байрон.

Хейзел открыла глаза и тоже закричала, сначала на пластиковую розовую головку с клювом, такую крохотную на ее подушке, просто невероятно маленькую, затем на потолок – кошмар продолжился, только теперь наяву. С потолка на нее смотрела проекция лица Байрона.

Она закричала в третий раз, когда глаза на лице моргнули; они были живыми. Он прочистил горло.

– Хейзел, – объявило лицо, – это я.

Хотя изображение покрывало всю плоскость потолка веранды, пропорционально оно не было совершенным. Лоб Байрона растянулся, как верхушка воздушного шара, так что занимал две трети его лица. Остальные черты сжимались в удлиненную колонну, бока которой сходились к крошечной точке его подбородка.

Хейзел оглядела крыльцо, определяя свое местоположение; в висках у нее пульсировало. Надеясь, что он еще не заметил фламинго, она предприняла череду маневров, чтобы затолкать птицу под плед.

– Байрон. Либо убей меня сразу, либо свали с моего потолка, – огрызнулась она, глядя вверх. Как будто ее бывший был настоящим великаном, который отправился на ее поиски и сорвал крышу отцовского дома.

Сейчас он выглядел так комично, что она почти забыла, что за кадром он организовал ее убийство. Лицом к лицу Байрон казался совсем безобидным. Пока не отдавал приказ ее убить.

– Ты оставила дома телефон. В доме твоего папы никто не берет трубку. Как я должен был с тобой связываться?

По его мечущимся зрачкам, едва заметным движениям головы, нервному морганию она поняла, что Байрон работает. Его рабочий стол был похож на улей, его окружали причудливые соты расположенных в шахматном порядке мониторов, и Байрон как-то умудрялся с помощью определенных движений глаз управлять каждым из них по отдельности, не двигая руками.

– Нам нужно поговорить, – объявил он. – Это важно. Поверь. Ты же не хочешь доводить до крайности.

Он повел плечами, из-за чего проекция его лица переместилась – теперь деревянный потолочный вентилятор как будто был вживлен в его левую щеку, вращаясь, как самое причудливое в мире родимое пятно. Ее и без этого подташнивало. Хейзел прикрыла глаза, чтобы унять тошноту.

– Ошибаешься, – прошептала она, не вполне веря, что Байрон вообще ее слышит.

Откуда взялось его лицо? Она оглядела комнату в поисках источника, но заметила его не сразу: тонкий луч света, струящийся через окно за ее спиной.

– Я тебя больше никогда не побеспокою и ни с кем не буду о тебе говорить. Ты можешь забыть о моем существовании. Считай меня благотворительным проектом, в который ты вложился, но в итоге ничего не вышло. Ты переоценил мой потенциал. Такое бывает. Мне жаль, что я тебя подвела, но начиная с этой минуты больше твое время я тратить не хочу.

– Ты не понимаешь, Хейзел. Мне нужно точно знать, что ты все взвесила, прежде чем я приму решение, которое мы не сможем изменить. Небезопасно говорить по этой линии…

– Я, Байрон, вообще не чувствую себя в безопасности. Разве это не проникновение со взломом? Я имею в виду твое лицо, – она выдержала паузу. – Я знаю, что ты собираешься меня убить. Так может, мы просто договоримся о дате и времени? Я не буду пытаться тебя остановить, но мне хотелось бы знать.

Хейзел увидела, что что-то промелькнуло за головой Байрона – там, в кабинете, кто-то был. Прошла всего секунда, но она была готова поклясться, что только что видела лицо Фиффани, что глаза Фиффани посмотрели на нее с потолка.

– В твоих собственных интересах узнать некоторую информацию. Я позволил себе поместить пару нехитрых приборов в погодостойкий сейф на вашем заднем дворе. Код от сейфа – дата нашей годовщины.

– Я не буду открывать сейф, Байрон. Я вообще не собираюсь больше пользоваться электроникой.

Ее даже немного удивила вспышка гнева, промелькнувшая на его лице – ну конечно, для него это было личным оскорблением.

Но ее почему-то успокаивало и убеждало в собственной значимости то, что, хотя он мог убить ее завтра же, но заставить ее перед смертью воспользоваться мобильным телефоном было ему не под силу.

– Я не прошу у тебя никаких денег, что должно доказать, что я слишком двинутая, чтобы продолжать со мной отношения. Почему бы нам просто не разойтись мирно? Моя жизнь будет совсем скромной, почти незаметной. Я буквально исчезну. Больше я ничего не хочу.

Хейзел вспомнилось самое начало их брака, когда постоянное наблюдение и датчики вызывали у нее клаустрофобию. Она хотела бы поверить заверениям Байрона, что ничего страшного в них нет – ей ведь нечего скрывать? почему же ей так некомфортно? – но она все чаще стала замечать, что Байрон комментирует то, чем она занимается в Центре, когда он уходит, а блюда, которые ей приносят каждый день, меняются на основе отчета о реакции ее тела, которую фиксировали без ее ведома. Тогда в их отношениях еще было нормальное количество секса, хотя Байрон был не из тех людей, которые могут самозабвенно расслабиться или полностью засунуть язык кому-то в рот. Но вскоре воздержание стало единственным барьером, который Хейзел смогла возвести.

«Трахаться с тобой было бы уже чересчур! – кричала она, когда он наконец признал, что в каждой комнате, включая ванную, стояло множество камер и датчиков, так что ни одна секунда ее пребывания в Центре не прошла незамеченной. – Ты и так внутри моего тела с этими сраными датчиками!»

Он заметил, что это было сделано для удобства и безопасности. Датчики собирают необходимые данные, на которые опираются программы, те программы, которые должны обеспечить их здоровье, счастье и полноту жизни. «У меня, например, нет степени по психологии, – спорил о с ней, – зато я могу получить информацию о твоих словах и действиях, проанализированных и интерпретированных с точностью до девяносто семи процентов, что позволяет мне знать, что у тебя на уме. Сколько пар могут этим похвастаться?»

Теперь Байрон фыркнул от смеха. Что ему вообще может казаться веселым?

Ей ничего не пришло в голову, кроме мысли о том, как здорово побеждать.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня, Хейзел. Я хочу, чтобы ты взяла мобильное устройство из сейфа у себя на заднем дворе и позвонила мне по защищенной линии. Можешь это сделать?

– А что будет, если не позвоню?

Комнату заполнил звук звонка – звонили в кабинете Байрона. Он несколько раз судорожно моргнул; всякий раз, когда она видела его за работой, ей казалось, что у него начинается припадок, это вселяло в нее надежду, но вздрагивающие движения его век всегда оказывались произвольными и контролируемыми.

– Мне придется оставить тебя на некоторое время, но ты знаешь, как со мной связаться. Мы поговорим позже. Скорее всего, после двенадцати. Я не случайно выбрал время, именно тогда ты и захочешь мне позвонить, и первым делом я вежливо напомню тебе, что пытался предупредить тебя. Все решено, Хейзел. Ты не оставляешь мне выбора.

После этих слов над ней снова появился обычный потолок. Она посмотрела в окно, надеясь, что проектор остался на месте и что его можно сломать или прикрыть округлым телом фламинго, но коробка уже куда-то делась.

Она торжественно пообещала самой себе, что даже если Байрон каким-то образом ухитрится стереть с лица земли дом ее отца вместе с ним самим и она окажется в полном одиночестве на траве пустого двора, и перед ней будет один только подсунутый Байроном сейф, она все равно ему не позвонит. Разве что справит на сейф нужду. А потом уйдет, чтобы найти покой и наслаждаться им. Если, конечно, он оставит ее в живых.

А почему нет? Возможно, она слишком пессимистична. Очевидно, у Байрона на нее другие планы. Хейзел хотелось бы верить, что он сможет получить желаемое и без ее участия. Но пока казалось, что это невозможно.

Одежда и волосы все еще не просохли. В утреннем свете они скорее приятно освежали, как будто она просто залезла под душ в одежде. Хейзел разделась и почти успела насладиться моментом незафиксированной на видео наготы, как тут же поняла: наивно думать, что Байрон не расставил в доме камер, если уж его лицо только что было размазано по потолку.

Но она побывала в другом мире, на миг оказалась вне сферы влияния Байрона! Она напомнила себе, что жила и до знакомства с ним, так что могла запросто вернуться к этой жизни. Раньше она в это не верила.

Колеса тележек для покупок в местном бакалейном магазине блокировались, если кто-то пытался вывезти их за пределы парковки, и Хейзел в глубине души боялась, что с ней произойдет то же самое, если она попытается уйти из Центра навсегда.

Но и возвращаться к своей добайронической жизни ей тоже не хотелось. Когда она выходила замуж, то не взяла с собой никаких вещей, потому что все, что у нее было, было дерьмовым. Когда она ушла от Байрона, она тоже ничего не взяла: все вещи принадлежали ему. Он либо изобрел их, либо оплатил.

Она надела футболку, которая досталась ей бесплатно еще в колледже. Ее дали в подарок за оформление кредитной карты, деньги с которой Хейзел сразу же растратила и так никогда и не вернула; спереди футболка была покрыта логотипами карты, написанными разными шрифтами. Она носила ее с трениками, на левой штанине которых маркером было выведено «ОТБИТАЯ». Она вспомнила, как писала это пьяная той ночью, когда стало ясно, что ее не восстановят в колледже после академического отпуска. Звучало лучше, чем «ОТЧИСЛЕНА».

Такой прикид плохо сочетался с ее лицом, отмикродермабразированным, с асимметричной прической и идеальной фальшивой улыбкой. Она могла бы гордиться тем, как умело имитировала благообразную жену Байрона, он и сам иногда с удивлением подмечал, как респектабельно она выглядит в тех редких случаях, когда они вместе появлялись на мероприятиях. В идеале, ей бы не хотелось умереть в этом наряде, но, возможно, если она снимет с себя все внешние признаки социального статуса, он задастся вопросом, стоит ли она его внимания. Опуститься до базового уровня поддержания физической привлекательности было недостаточно, ей надо было выглядеть грубо, причем как будто ей самой так хотелось.

Может быть, миссис Уэзерсби, соседка ее папы, все еще держит попугаев. Если да, Хейзел могла бы заглянуть к ней и напроситься на экскурсию по птичьей комнате. И остаться там до тех пор, пока вся ее одежда не покроется птичьим пометом.

Отец пытался дотолкать Дианин гроб до двери, раз за разом тараня его на скутере. Сначала он сдавал назад, затем давил на газ и снова в него врезался. Она не могла сказать точно, перемещался ли ящик хоть немного или старания были бесплодны, но этот вид досуга, кажется, приносил ему облегчение.

– Привет, пап! – поздоровалась Хейзел. Он слегка махнул рукой, показывая, что слишком занят для болтовни.

Она подошла к холодильнику и открыла дверцу, но тут ей показалось, что за ней кто-то наблюдает, и ее замутило – она повернулась, ожидая наткнуться на какой-нибудь байроновский прибор, но увидела только Диану. У Хейзел мурашки пробежали по коже от того, как ярко ощущалось присутствие куклы.

– И тебе привет, Диана.

Хейзел хотела было отсалютовать ей пачкой апельсинового сока, но замерла.

Диана была непохожа сама на себя. Сильно непохожа.

За ночь кукла превратилась в подобие гибрида сома и человека – исчезла ее хитрая улыбочка с приподнятым уголком губ, которая как бы говорила: «Я знаю, что у тебя на уме грязные делишки, и ты явно повернутый извращенец, но я, пожалуй, еще хуже, потому что мне хочется исполнить все твои грязные желания!» Теперь под ее вздернутым носом вообще не было рта, только сморщенное круглое ярко-бордовое отверстие, которое напоминало задницу бабуина.

– Что, черт возьми, ты сделал с ее лицом? – крикнула папе Хейзел. Диана теперь могла сойти за стенающую фигуру с картины Мунка «Крик», если бы стенающая фигура была рыжеволосой секс-куклой женского пола. Ее руки были согнуты в локтях, ладони накрывали щеки; рот разверзся широкой пещерой ужасного удивления.

– Это ее второе лицо, – пояснил отец, появляясь в дверях.

Осознав, что он подразумевает «лицо, с которым я могу вступить в половую связь», Хейзел разрывалась между искренним любопытством и желанием любой ценой сменить тему.

Любопытство пересилило.

– Только лицо меняется? Не вся голова?

– Обезглавливание необязательно.

Ее отец подкатил к ним, потянул за какой-то язычок на макушке у Дианы и снял с нее скальп.

Пустой чулок отверстия для рта походил на макет пищевода. Он был какого-то розовато-серого цвета и блестел в лучах утреннего солнца, льющихся через кухонное окно. Когда отец стал натягивать его, Хейзел подумала про фокусника, который также собирает свои магические штуки после шоу, засовывая бесконечные концы цветных шарфов обратно в маленький черный цилиндр.

– Хорошо сказал, – подытожила Хейзел. – Слушай, а можно я оставлю себе этот ящик? Можно вытащить его на веранду?

Ей подумалось, что внутри ящика, скорее всего, нет никаких камер, по крайней мере, сейчас, так что она может провести несколько часов под закрытой крышкой, где никто ее не увидит. К вечеру Байрон найдет какой-нибудь способ подключить к сети любое удобное укрытие, которое она потенциально может использовать, но хотя бы раз спрятаться от него она сумеет.

– Если сможешь его дотащить, то ради бога. Он весит с тонну. Курьер спросил меня, не камнями ли он набит. Я ответил: «Не, я заказал новую подружку!», а он расхохотался. Не понял, что я всерьез!

Несмотря на то, что верхний слой лица Дианы лежал на столе у подставки для салфеток, папа нежно поцеловал куклу в щеку.

– Мне сегодня нужно к врачу, снова прием этот долбаный, – буркнул он. – В моем возрасте в свет выходишь только к врачу или на похороны. Ты либо помер, либо пытаешься не помереть.

– Зато всегда есть чем заняться. Я попробую его оттащить. Во сколько у тебя прием? Хочешь, я схожу с тобой?

– Нет необходимости. Автобус приходит прямо к дому. Водитель болтает без умолку. Ненавидит свою жену. Вечно на нее жалуется. Ради него я притворяюсь, что тоже женат и моя жена меня достала.

– А почему не скажешь, что вдовец?

– Скучно. К тому же, большинство женатиков завидуют вдовцам. Никому не интересно слушать, как у других все хорошо, Хейз. Если я и могу поделиться с тобой какой-то мудростью, то вот она.

– Я радуюсь, если у тебя все хорошо, пап, – сказала Хейзел, потому что так было правильно. Правда, она не могла припомнить, чтобы у папы когда-либо все было хорошо.

– Конечно, никто не хочет, чтобы с близкими произошло что-то трагическое. Но что, если бы я был суперкрутым парнем, а ты пошла бы по своей дорожке и вылетела из посредственного колледжа? И при этом не выскочила бы потом замуж в финансовый космос. Разве тебе не хотелось бы, чтобы я не был такой уж суперзвездой? Разве из-за моей славы ты не чувствовала бы себя ничтожеством?

Она никогда об этом не задумывалась. Она никогда не завидовала успеху Байрона, зато чувствовала себя ущербной, что такой парень не мог ей понравиться.

– Я не знаю, пап. Думаю, я бы тобой гордилась.

– Хм. Ну, теперь я буду чувствовать себя дерьмово. Прости уж, что я не идеальный.

– Да ладно уж.

Хейзел устояла перед искушением добавить: «Тогда, может быть, уберешь свою секс-куклу с кухни на время завтрака или хотя бы прикроешь ей лицо и декольте скатертью со стола?»

– Не хочу давить на больное, но, если честно, мне было тяжеловато, когда ты взлетела так высоко. Плохо так говорить, но я слишком стар, чтобы хранить секреты. У тебя было столько денег, что мне казалось, что я по случайности был твоим отцом. Как будто ты ушла и бросила нас ради людей своего настоящего круга.

На самом деле, она понимала, что он имел в виду: ей было трудно перенести какую-либо часть своей старой жизни с собой в новую, и теперь, когда она вернулась, наоборот. Центр был похож на портал, который немедленно закрылся за ней, не пропустив внутрь ни одной черты ее прежнего «я».

– Ну, теперь ты снова мой отец по праву. Если бы не ты, у меня не было бы крыши над головой.

– Это меня и пугает, по разным причинам, ну да ладно. Лучше насладимся моментом.

Он вяло и неуклюже поднял руки, словно готовясь к тому, что сиделка пересадит его в ванну, но Хейзел поняла, что нужно его обнять. Всю ее жизнь он, казалось, боялся прижать ее к себе слишком сильно, из-за чего объятье получалось неуверенным, как будто он беспокоился, не стошнит ли ее на него. На этот раз они обнимались дольше, чем когда бы то ни было в прошлом, и это компенсировало его нетвердую хватку и убеждало, что папе правда нравится ее обнимать. Он делал успехи – тренировки с Дианой пошли ему на пользу.

– Полагаю, Диана останется дома со мной?

– Правильно. Мы с ней не выезжаем в город. Не уверен, что в будущем что-то изменится. Эх, а ведь водитель автобуса не отказался бы взглянуть на ее причиндалы.

Причиндалы? Хейзел страшно захотелось взглянуть самой, когда он уйдет. Насколько это неэтично? Считается ли это формой слежки, раз Диана не принадлежит ей?

– Не могла бы ты отвести ее в спальню и уложить, Хейз? Мне лучше подождать снаружи. Эти приемы – заделье на целый день. Когда я вернусь, я, вероятно, захочу залить в себя немного подливки и завалиться спать.

Хейзел надеялась, что «подливку» он использовал как эвфемизм для алкоголя. Она бросила взгляд на содержимое открытой кладовой. К сожалению, он, похоже, имел в виду самую настоящую подливку.

– Конечно, пап. Желаю хорошо провести время.

Ее отец что-то насвистывал на пути к двери, перебивая гудение мотора «Раскл», а затем наступила тишина.

Теперь, когда они остались наедине, Хейзел стало неловко заглядывать кукле между ног, особенно если Байрон действительно распихал камеры по дому и наблюдал. Нет, она будет вести себя профессионально, как ассистентка медсестры.

– Ну что, Диана, – сказала Хейзел, поправляя кукольное личико. – Кажется, пора уложить тебя вздремнуть.

Она попробовала нести ее, как невесту через порог, но кукла весила больше, чем казалось на первый взгляд. Получилось грубовато, но из-за того, что кукла была такой тяжелой, Хейзел пришлось наклонить ее вперед и тащить в спальню, придерживая за талию. Если верно подобрать контекст, было нетрудно думать о Диане как о человеке: Диана была подругой, которая чуток перебрала, и теперь Хейзел помогала ей добраться до ее комнаты. Как только Хейзел уложила Диану под одеяло, устроив ее голову на подушку, у нее даже получилось думать о Диане как о пациентке, впавшей в длительную кому, но без грусти – то, что Диана никогда не проснется, не было трагедией, ведь она и до этого никогда не просыпалась.

Даже карикатурный портал открытого рта не казался теперь таким отталкивающим, Хейзел к нему привыкла. Всего лишь карикатурная мимика. Диана сильно удивилась, вот и все. Она сделала такое лицо, как будто не могла поверить тому, что ей сказали.

Хейзел вспомнила благотворительный вечер, куда она ходила с Байроном. В очереди за напитками с ней рядом стояла женщина в новых туфлях от Гоголя – на платформе левой туфли отображался ее вес и индекс массы тела, а на правой сумма шагов за день и примерное количество калорий, которые она сожгла; когда ее вес уменьшался более чем на пятьдесят грамм, туфли празднично мерцали вспышками розового светодиодного света в течение двадцати секунд. Женщина попросила у бармена еще бокал очень редкого вина, и когда бармен сказал, что оно закончилось, она скорчила гримаску, похожую на нынешнее выражение лица Дианы.

Наконец туфли женщины замигали, что и вывело ее из транса; она посмотрела вниз, читая цифры, затем взглянула на бармена по-другому.

– Видимо, – сказала она, – разочарование очень полезно для моего метаболизма. Думаю, мне стоит поблагодарить вас за то, что испортили мне вечер.

Хейзел посмотрела, как удаляются ее мигающие туфли, и ей захотелось подбодрить бармена.

– Боже, – сказала она ему, – и в чем ее проблема?

Но он совсем не смутился.

– А что она сказала? – спросил он. – Я не слышал. Пялился на ее грудь.

Хейзел кивнула и спросила:

– Если бы женщины могли остаться такими, какие они сейчас, или превратиться в гигантские сиськи, чтобы не было ничего, кроме огромной молочной железы с соском, которая не может ни говорить, ни думать, ни есть, а только катается везде, оставляя за собой склизкий силиконовый след, какую из женщин вы бы предпочли?

Глаза бармена забегали по залу в поисках ответа, как будто он мог увидеть женщину, стоящую у стены рядом с гигантской грудью, и использовать их как удобную визуальную опору, чтобы сравнить и принять решение.

– Откуда берется склизкий след? – спросил он. – Что дает слизь? Есть ли там что-нибудь внизу?

Поскольку бармен был погружен в свои мысли, Хейзел схватила бутылку ликера и начала сама готовить себе напиток.

– Хорошо, – сказала Хейзел, – давайте уточним. Допустим, на боковой стороне груди есть отверстие размером со стандартную трубку пылесоса. Таким образом, грудь может остановиться на силиконовой станции, которая, в целом, работает как заправка, и накачаться большим количеством силикона. Нижняя часть груди пористая, так что капельки силикона просачиваются в течение дня и образуют жирную дорожку, по которой мы можем скользить. Вот и вся наша мобильность.

– А эта вот трубка… Это типа куда мужчины могут присунуть?

Хейзел уже отпила немного ликера и чудом не закашлялась.

– Конечно, – наконец выдавила она. – Без рук и ног нам будет трудно отбиться.

Он хлопнул в ладоши.

– Отлично. Решено! Пусть так и будет.

Теперь, глядя на рот Дианы, Хейзел вспомнила об этой трубке. Ей захотелось посмотреть, как выглядит рот куклы внутри. Отверстие было широким, но когда Хейзел, зажмурив один глаз, заглянула в него, оно показалось ей очень уютным. За это, как она догадывалась, люди и платили.

Чтобы облегчить вину за то, что она осквернит рот куклы своей рукой, Хейзел решила притвориться как будто Диана чем-то подавилась.

– Тут нет никакого сексуального подтекста! – начала Хейзел череду заверений, которые предназначались как для нее самой, так и для потенциальной байроновой камеры. – Я всего лишь хочу убедиться, что у тебя ничего не застряло в горле после завтрака. Лучше перестраховаться, речь идет о твоем здоровье, Ди.

Рот легко вместил четыре пальца Хейзел, но для того, чтобы засунуть внутрь большой, потребовалось некоторое усилие. Наконец внутри оказалась вся ее кисть («Скажи „а-а-а“, Диана! Как будто на приеме у стоматолога!» – пошутила Хейзел), а затем и предплечье.

Почему-то то, как рот Дианы обволакивал ее руку, очень успокаивало. Ее как будто держали за руку на каком-то более высоком уровне. Нетехнологичным способом? Словно рука Хейзел была не у Дианы в горле, а на ее животе, и та наклонилась и обхватила пальцы, запястье и локоть Хейзел – самое самозабвенное рукопожатие в ее жизни. Это казалось почти интимным, пока Хейзел не продвинулась немного дальше и не поняла, что чувствует затылок Дианы изнутри.

Тут-то прикосновение резиновых губ Дианы, плотно сжимающихся вокруг ее предплечья, стало неприятным. Хейзел вспомнились автоматические тонометры в аптеке, которыми ей часто мерили давление в детстве, и ей каждый раз чудилось, хоть мимолетно, что аппарат вышел из-под контроля – перетянул руку слишком туго и не отпустит ее вовремя, чтобы кровоток успел восстановиться. Затем она подумала о гигантских змеях, которых показывали по каналу «Природа», чьи челюсти раздвигаются так, что туда может пролезть целая свинья или кто-то другой того же размера. Что, если Хейзел проснется посреди ночи с ощущением, будто ей связали ноги, но не увидит под одеялом никого, кроме Дианы? Дианы, которая забралась к ней в постель и поглощает ее целиком? Дианы, которая могла оживать по-настоящему, если раз в месяц ела живую женщину для поддержания своих сил.

Хейзел надеялась, что ее отец не пожертвует ею ради того, чтобы наделить свою секс-куклу чувствами, но она не могла знать наверняка. Она представила, как он входит в комнату в последние минуты ее агонии – когда губы Дианы уже пересекли Рубикон ключицы, так что осталась торчать одна голова, – чтобы попросить прощения и попрощаться. «Прости, малышка. Моя девочка хочет кушать». Может быть, он погладил бы Хейзел по лбу, как гладил перед сном, когда она была маленькой, прежде чем предложить ей последнее утешение:

– Не волнуйся, я прослежу, чтобы ты полностью растворилась внутри нее, прежде чем мы с Дианой станем близки. Ты же не хочешь, чтобы отцовские страстные стоны стали твоим похоронным маршем, а Диана скакала, и кислотная ванна в ее желудке яростно плескалась, пока ты задыхаешься. Нет, ты входишь в спокойные воды. Мы воздержимся, пока она не переварит. Просто закрой глаза и представь, что ты в кемпинге под звездами застегиваешь молнию теплого спального мешка, который укрывает все твое тело и чуть-чуть жмет, потому что сделан из недостаточно дышащей ткани.

Именно эта мысль заставила Хейзел рвануться назад.

Затем ей в голову пришла мысль похуже – навеянная играми на Хэллоуинских вечеринках из детства, где ей приходилось в темноте засовывать руку в банки и миски и щупать их содержимое, которое имитировало фактуру внутренних органов – часто ли папа мыл Диану? Это сейчас ее пальцы запотели в тесном пространстве глотки или она правда наткнулась на что-то влажное?

Она дернулась с такой силой, что верхняя часть тела Дианы приподнялась следом; Хейзел вскрикнула, на секунду ее показалось, что Диана ожила и нападает на нее.

На самом деле, она все еще контролировала движения Дианы. Они до сих пор были связаны. Хейзел встала, и Диана наклонилась вперед, повиснув, как огромная кукла чревовещателя, которую надели не той стороной.

Рука Хейзел застряла. Прикроватные часы показывали 11:10. Если Байрон собирался дать о себе знать в полдень, то время было самое неподходящее.

8

Джаспер вынырнул из глубокого сна как раз вовремя, чтобы успеть посмотреть начинающиеся в 11 вечера местные новости. Речь шла о нем.

«Совсем как пьета, – говорила на камеру пожилая женщина. Она вытянула руки, изображая, как Джаспер выходил из воды. – Один в один. Если бы Мария была Иисусом, а Иисус – дельфином. Этот парень вылитый Иисус!» Пьяный турист, евший мороженое на заднем плане, выкрикнул: «Ура, я в телике!»

Джаспер выругался, хотя понимал, что в сложившихся обстоятельствах ему есть за что сказать спасибо. После вечернего инцидента никто не пошел за ним следом в его номер в старом отеле (видимо, выпустить живого дельфина-афалину – неплохой отвлекающий маневр, если надо скрыться от толпы). Несмотря на трясущиеся от усталости ноги, Джасперу удалось сбежать после того, как он опустил дельфина на песок. Вокруг того сразу собралась толпа, и все решили, что Джаспер побежал за помощью.

Его окликнул только один низкоголосый очевидец, чье участие казалось искренним, хотя действовал он не из альтруизма. «Эй, парень, – сказал он – тебя, наверное, надо подбросить до центра спасения морских животных? У меня есть пляжный велик. Только подкинь мне немного на бензин».

Во всех выпусках новостей сообщалось, что дельфин в добром здравии – говорили, что он, вероятно, отбился от стаи и мог бы выброситься на берег, если бы неизвестный, получивший прозвище «Спаситель Дельфинов» ему не помог. Так Джаспера называли во всех новостных передачах. Получалось, что за последние пару часов он стал звездой интернета. Фотография Джаспера и дельфина с подписью «Ничего особенного» стала популярным мемом; выложенное в сеть пятисекундного видео, где он держит дельфина и произносит эту фразу, уже собрало миллионы просмотров.

Его еще не нашли, но люди хотели знать его имя. Он хорошо выглядел на фотографии – в липнущих к телу мокрых шортах. «А он довольно сексуален!» – сказала одна из ведущих, женщина с британским акцентом, комплимент от которой Джасперу польстил. Менее привлекательная корреспондентка выразилась более развернуто: «Возможно, мне следует надеть костюм дельфина и съездить в выходные на пляж. Журналистское расследование под прикрытием. Может, Спаситель Дельфинов появится, как Бэтман, если я притворюсь, что попала в беду?» Ее светловолосая коллега идею одобрила. «Верно. Притворись, что не дышишь. Посмотрим, вдруг он сделает тебе дыхание рот в рот?» Камеру перевели на ухмыляющегося продюсера с гарнитурой. «Хватит, вы двое, – сказал он. – Прекратите, пока не дошло до шуток про отверстия – дыхательные и все остальные».

Что за чертовщина творится со всеми людьми на планете? Хотел бы Джаспер знать. Но он понимал, что разгадать эту тайну ему не по силам, так что решил еще немного отдохнуть. Завтра нужно незаметно уехать, его ждет тяжелый день.

На следующее утро Джаспер, закатав рукав гостиничного халата, провел пальцами по выпуклым струпьям на месте дельфиньего укуса. В ближайшие месяцы придется наносить крем от загара, чтобы шрамы не бросались в глаза. Заостренные зубы вонзились так глубоко, что уплотнения обязательно появятся – цепочка крошечных шариков под кожей. Шрамы будут заметны как визуально, так и на ощупь.

Джаспер вздохнул. Настроение слегка подпортилось. По крайней мере он выжил. Но не мог не думать о том, как старательно каждую неделю тренировал запястья. У него были такие красивые мышцы-сгибатели. А теперь вот, пожалуйста.

Следы были еще свежими. Вероятно, они сойдут. Он – не отец, и руку Джаспера должна миновать судьба отцовской ноги, изуродованной паучьим укусом. Но красота означала безопасность, Джаспер прекрасно это знал. Его отец снова и снова влюблялся в красивых женщин, которые его бросали. У них была власть, потому что мужчины их хотели. Когда Джаспер был в старшем подростковом возрасте, для него это стало откровением – что он может начать тренироваться и вкладываться в свой внешний вид. Он понял, как жить, чтобы всегда оставаться человеком, который бросает сам и никогда не бывает брошенным.

Джаспер поставил вариться кофе и машинально открыл дверь, чтобы взять газету. Он прочел заголовок и уронил ее, потом наклонился, поднял и захлопнул дверь своего номера так быстро, как только мог.

«Заинтригованная нация жаждет установить личность Спасителя Дельфинов». Джаспер хотел посмотреть, что за местная газетенка оказалась у него в руках, а газета оказалась национальной.

Знала вся страна.

От одного побережья до другого люди просыпались, смотрели на фотографию Джаспера и спрашивали себя, не видели ли они или не общались ли они с кем-то похожим на него. Его анонимность оказалась под угрозой взлома.

Это была боевая тревога, требовавшая немедленных действий. Значит, ему предстояло распрощаться с волосами.

«У меня получится», – прошептал он, хотя сам не слишком-то в это верил. Он слышал о мужчине, который, чтобы спастись, отрезал себе застрявшую конечность. Тот парень отвлекал себя вдохновляющими мыслями о семье. Если отец Джаспера еще жив, они друг друга не узнают; Джасперу было семнадцать, и он был совсем тощий, когда он покинул дом – и с тех пор никогда не возвращался. Что его вдохновляло? Деньги, секс, комплименты. Все это доставалось ему в избытке во многом благодаря волосам. Почему-то казалось, что сбрить их – все равно что повредить свой пенис. Джаспер не понимал почему, но воспринимал именно так. Будет больно. Вероятно, фантомные боли его тоже ждут, и он будет чувствовать их, даже когда сядет в свой кабриолет.

Он включил бритву. В качестве мотивации он выбрал паранойю: он должен действовать быстро, в любой момент в дверь может постучать какой-нибудь ловкач-журналист, из-за тяжелого детства гоняющийся за новыми достижениями. Может, журналистов будет целая толпа. Наверное, они уже нашли Родинку, взяли у нее интервью и теперь едут в его отель. Он должен принципиально изменить внешность до того, как его найдут. Волос будет достаточно, чтобы журналисты усомнились и он смог сбежать, пока они проверяют свою информацию.

Сбрить бородку было проще всего: он часто ее подстригал, иногда – очень коротко. Приятно, что так его лицо будет лучше видно. Может быть, новая стрижка не ограничит количество его связей; просто изменит выборку. В течение следующего года, пока волосы не отрастут, он будет ориентироваться на женщин, которым нравятся гладковыбритые мужчины. Можно соврать, что он служил в армии.

Когда Джаспер закончил, он достал из мусорного ведра скомканный пакет из-под фастфуда и сгреб в него волосы, потом сунул его в свой чемодан. Он не знал, как в конце концов поступит с ними, но не хотел закапывать их, сжигать или делать что-то подобное. Когда-то он разводил на деньги женщину по имени Лила, сестра-близнец которой умерла от рака, когда они обе были подростками. Их родители сделали из ее праха брильянт и вставили его в кольцо. Возможно, Лила заложила это кольцо, чтобы выручить деньги после того, как он ее обокрал. Ему была неприятна эта мысль, он сомневался, что Лила так поступила. Как бы она договаривалась с ломбардщиком? «А вот кольцо с человеческим прахом»? Но, может, такое часто случается; может быть, многие люди ходят с брильянтами, которые они купили в ломбарде и которые на самом деле сделаны из праха. Джаспер решил, что не против иметь кольцо с пеплом своих волос. Может, оно бы давало ему силу – как волосы давали силу Самсону. Джаспер подумал о победах, которые он одержал с прошлой прической, обо всех женщинах, у которых тянул деньги. Длина его волос была своего рода линейкой, по которой он мог измерить свой прогресс на стезе мошенничества. Он не мог их просто выбросить. Возможно, ему будет не так грустно, если он сохранит волосы и будет возить их с собой. Можно помечтать, как однажды он поедет в клинику, где их смогут нарастить обратно.

Все будет хорошо. В основании позвоночника он все еще чувствовал крошечный узелок неприятных эмоций, и был риск, что он останется там на некоторое время, пока история со Спасителем Дельфинов не утихнет. Не помешает постоять под душем и быстро довести себя до оргазма перед поездкой – в качестве лекарства от тоски. Потом он отправится в путь.

Обычно во время мастурбации Джаспер отправлялся в чертоги разума, которые он называл Музеем трофеев. Там было всего несколько экспонатов, не имевших отношения к его любовным завоеваниям: любимые порноролики, подростковые перепихи, задницы, груди и животы, которые он видел на пляжах и которыми когда-то залюбовался, но обладательницы которых были или безденежными студентками, или погрязшими в долгах работницами среднего звена, или сами приехали на заработки. Все это вместе сливалось в коллаж, покрывавший стены, как обои, но роль обстановки комнаты исполняли, безусловно, женщины, с которыми Джаспер спал и от которых получил деньги; это сочетание делало воспоминание о них особенно привлекательным. Иногда ему хотелось позвонить им и сказать: «Я думаю о тебе всякий раз, когда дрочу. Я буду думать о тебе во время мастурбации до самой смерти». Из-за обиды женщины вряд ли были бы этим тронуты, но разве не приятно, что он по-прежнему поклоняется им в сексуальном плане? Разве это не доказательство, что он не такой плохой человек, каким они его, наверное, считают? Они, наверное, предполагали, что, заполучив их деньги, он никогда снова не вспомнит об обманутых любовницах. Но расставание с ними, напротив, особенно когда у него оставался их капитал, гарантировало, что Джаспер никогда их не забудет. Он никогда не забудет ни одну из своих побед.

Однако сейчас, в душе отеля, когда он прикасался к себе, ни один из этих образов не всплыл перед глазами.

Вместо этого было ощущение, как будто кто-то взломал телепрограмму. То, что передавали обычно, сменилось изображением дельфина. Образ сверкающей влажной серой кожи заполнил его разум; она казалась более гладкой, чем любое безупречно выбритое бедро. Джасперу даже захотелось провести по ней губами.

Джаспер замер, щелкнул костяшками пальцев и попытался начать заново. Велел себе выбрать конкретный объект и сосредоточиться на нем. Почему бы не остановиться на последней победе, Родинке, воспоминание о которой было еще так свежо и которую, может быть, злость из-за потери 401 тысячи долларов сделала еще более сексуальной? Он хорошо ее знал. Он подумал о том, как она приседает, опускаясь на него сверху, и неспешно ведет бедрами по кругу, запрокидывает голову и стонет; в такие моменты Джасперу нравилось смотреть на покрывающие ее тело родинки и мысленно соединять их в созвездия – он нашел несколько, которые могли вместе составить огромный треугольник (левое плечо, правая подмышка, и еще одна, большая и плоская, пониже пупка), а затем пытался найти очертания все более сложных форм, пока она медленно приближалась к оргазму. Родинка всегда была неторопливой, а о том, чтобы его женщины не кончали, конечно, не могло быть и речи. Не могло быть и речи о том, чтобы начать их торопить. Впрочем, все было в порядке; он умел себя развлечь: если посчитать маленькие красноватые родимые пятна между ее грудями и закрыть глаза на асимметрию, получался двенадцатигранник. Он воскресил в памяти приятное напряжение в паху, которое все росло и натягивалось, пока она двигалась на нем, а он представлял геометрические фигуры вокруг ее левой груди так, чтобы дойти до соска в момент эякуляции – это всегда был надежный способ кончить.

Но сейчас возбуждение так и не нахлынуло. Он не смог даже пробудить в себе интереса к этому образу. Джаспер быстро задвигал рукой, потом – медленно, наконец совсем убрал руку и несколько секунд барабанил пальцами по кафелю, давая члену время на перезагрузку. Сидящая верхом на нем Родинка не вызывала никаких эмоций. Но как только он опустил руку и сжал себя, в момент, когда его пальцы надавили на член, уши Джаспера заполнило дельфинье чириканье. Этот звук захлестнул его теплом, которое обычно растекалось по его телу от любовных женских стонов, и вызвал такую же дрожь, какую вызывали усердно трущиеся о него бедра Родинки.

Ему было так хорошо, что несмотря на вызывающий беспокойство звук, трудно было убрать руки. Джаспера испугало, что его тело так в этом нуждалось. На способности управлять собственным вожделением, в частности – скоростью достижения оргазма, основывалась вся его уверенность в завтрашнем дне. Кроме этого, все было нестабильно, ненадежно или плохо поддавалось контролю, но в этой сфере он властвовал безраздельно. Этим он зарабатывал себе на жизнь.

Но сейчас он чувствовал себя бессильным: единственное, чего он хотел – позволить волне удовольствия захлестнуть его, слышать этот звук, видеть, как сверкает дельфинье тело, полируемое пенящимися морскими волнами. Джаспер держал свой член и стоял неподвижно. Он боялся, что, стоит ему двинуть рукой, даже чтобы убрать ее, его настигнет оргазм. А потом беспокоиться стало бесполезно, потому что от него уже ничего не зависело. Он слышал собственные прерывистые стоны – в равной степени вызванные и наслаждением, и ужасом – которые отдавались эхом внутри душевой кабины.

Джаспер открыл глаза. Он чувствовал, что что-то капает со сводчатого потолка на его почти голую кожу головы. И хотя он знал, что это его собственная сперма, ощущение было такое, словно на него нагадила птица.

Он вышел из душа, соорудил на кровати из подушек возвышение и поставил платный порнофильм. У него только что был нелепейший оргазм, но еще один, нормальный, все может исправить. Наглядное пособие должно помочь избавиться от случайного межвидового влечения.

Он перемотал на самую жаркую сцену и смотрел минут пять, после чего отрицание и попытки мыслить позитивно и рационально сменились паникой.

Не то чтобы фильм сам по себе не был возбуждающим – еще каким! Но порно не будило в нем никаких чувств. Сцены жаркого лесбийского секса перетекли в энергичный тройничок, но с таким же успехом можно было смотреть зернистую съемку с камер наблюдения на парковке.

Набухший член безжизненно вытянулся на бедре. Он уже не был твердым, но сохранил размер и форму как при эрекции, и выглядел так, словно его надули, а теперь из него медленно выходит воздух. Его вид свидетельствовал о полном покое. Его вялость напоминала ту, которую чувствуешь после плотного ужина на День благодарения.

Когда Джаспер закрывал глаза – так он переносился в Музей трофеев – он видел только отпечатанное на обратной стороне его век блестящее отверстие дельфиньего дыхала.

Это было ни разу не круто. Но от этого дурацкого нового фетиша, наверное, можно было избавиться, как можно скорее занявшись сексом с женщиной. У Джаспера было время только для быстрого перепиха с кем-нибудь случайным, кто после секса не наденет розовые очки в надежде на любовь. И меньше всего ему было нужно, чтобы девушка начала разглядывать его внешность и поняла, хоть он и обстриг волосы, что нашла Спасителя Дельфинов. Ему нужна была профессионалка – та, кто будет держаться с ним на равных с точки зрения общей привлекательности и способности изображать, будто изнемогает от желания. Джаспер схватил телефонную книгу и набрал номер эскорт-услуг.

«Красивые девушки?» – ответил мужской голос. – «Красивые девушки?» Из-за его интонации казалось, что трубку взял не человек, а говорящая птица. Джаспер представил на том конце попугая в панаме, вцепившегося в телефон когтистой лапой. Женщину пришлют в течение часа. Джаспер повесил трубку и велел себе не паниковать. У него была жестокая стычка с дельфином, и это парализовало сексуальное влечение; не нужно придавать этому слишком большое значение. Следовало думать о своем либидо как об испуганной мыши, свернувшейся в клубок в самом углу. Чтобы ее выманить, нужны были нежность и теплота, нужно было желанное тело.

Он включил телевизор, чтобы прогнать из головы лишние мысли, пока он ждет. Но ведущий брал интервью у нескольких длинноволосых бородатых мужчин, которые заявляли, что они – это Джаспер – Спаситель Дельфинов, который попал на видео. Джаспер осознал, что из-за беспокойства, вызванного сексуальной неприятностью, ухитрился забыть о, вероятно, более серьезной проблеме: его могла найти и убить одна из обманутых им женщин.

Некоторые мужчины действительно имели мимолетное сходство с ним, рассеявшееся после экстремальной утренней стрижки. Некоторые совсем не были на него похожи. Мужчина, которого сейчас расспрашивал ведущий, был, вероятно, старше Джаспера лет на двадцать. Часть зубов у него отсутствовала.

«А что насчет ваших татуировок на руках?» – спросил ведущий. На экране появился один из снимков, где Джаспер держал дельфина, затем его приблизили, чтобы лучше был виден торс.

«На фотографии у Спасителя Дельфинов не было татуировок», – сказал голос за кадром.

«Они совершенно новые, – ответил мужчина. – Я сделал их сегодня утром. У меня быстрая регенерация. Всегда такая была. Я принимаю эхинацею в качестве пищевой добавки». Камера показала в приближении его выцветшие татуировки – небрежные очертания голой женщины, обнимающей гигантский лист марихуаны.

Джаспер выключил телевизор. Несмотря на работающий кондиционер, он все равно вспотел. Он пододвинул стул к опустевшему мини-холодильнику, открыл дверцу и сунул внутрь голову.

Кожа головы покрылась мурашками. Это было больно.

Калла оказалась просто нечто.

У нее была длинная черная коса, которая свисала до талии и как маятник качалась рядом с ее задницей, когда Калла шла. Обычно Джасперу нравились длинные волосы, но сейчас он обрадовался, что так они не будут мешать. «Почему? – заволновался он. – Потому что у дельфинов нет волос?»

Ее от природы пышная грудь была увеличена силиконом, что придавало ей воодушевляющую плотность. Имплантаты казались спрятанными в тесто. Зад у нее был совершенно замечательный: мягкая упругая плоть поверх мускулатуры, которая чем-то напоминала многослойный свадебный торт. Джаспер знал, что обычно этого достаточно, чтобы вызвать у него возбуждение, неотличимое от голода. Но высокая оценка, которую он дал ее телу, не была продиктована вожделением. Жизненно важная нить между его мозгом и пахом оставалась перерезана.

Он провел ладонями по твердым остриям ее сосков – одно из его любимых действий – потом недовольно взглянул на ее грудь, ставящую его в тупик так же, как неисправный кран кухонной раковины: Джаспер поворачивал их в обе стороны, но вода не текла. «О боже, – пробормотал он. Этого не может быть. Почему он не встает? – Ты не могла бы повернуться еще раз?»

Она подчинилась, качнувшись ровно настолько, чтобы нужные части ее тела заколыхались, наклонилась, повернула к нему лицо и взглянула на него с намеком. Ее пальцы коснулись косы, чтобы расплести, но Джаспер остановил ее. «На самом деле, такая прическа тебе очень идет. Можешь ее оставить? Спасибо». Да, он был в восторге от ее тела. Оно выглядело невероятно. Но куда сильнее ему хотелось открыть входную дверь и услышать океан. «Я на минуту в душ, – сказал он. – Сейчас вернусь».

Он включил воду и закрыл глаза, подставляя под нее лицо – это сразу вызвало волну расслабления. Он наклонился так, чтобы его голова вся оказалась под водой, сделал глубокий вдох, досчитал до десяти и выдохнул.

И услышал крик Каллы.

Приехали копы? Журналисты? Родинка?

Он, голый и мокрый, вбежал в спальню и увидел Каллу, размахивающую розовым электрошокером Гоголя в его направлении.

– Ох! – воскликнул Джаспер. Может, она догадалась, что он Спаситель Дельфинов, и намерена его шантажировать? Эта мысль чуть не заставила его застонать от огорчения, поскольку даже фантазия о том, что его шантажирует красивая женщина, женщина с ягодицами, достойными всех подношений, какие только можно найти в материальном мире, больше его ни капли не возбуждала. Что бы вчера ни случилось в воде, это его сломало.

– И зачем шокер? – спросил он наконец. Прозвучало раздраженно, но Джаспер ничего не мог с этим поделать. Он почти хотел, чтобы она ударила его током: боль сразу дала бы ему возможность сосредоточиться на чем-то другом. Может быть, если бы удар тока пришелся в пах, Джаспера выбило бы обратно в нормальное состояние. Электротерапия вроде бы считается лекарством. Он прикрыл свои гениталии руками.

– Клянусь богом, – закричала Калла. – Еще одно движение, и я тебя шарахну!

«И отлично, – хотел он сказать. – Я не уверен, что смогу когда-нибудь заняться сексом с человеком, а я этим зарабатывал на жизнь. Ты – одна из немногих, кто может меня понять, учитывая твою профессию. Но здесь есть несколько отличий. Раз ты пришла сюда с оружием, значит, твоя работа не такая приятная, как моя. В том, чем я занимаюсь, мне нравится абсолютно все. Иногда чувство вины становится достаточно сильным, чтобы вызывать раздражение, но, если честно, даже чувство вины идет на пользу моему эго, потому что если бы я не был хорош в том, что делаю, у меня не было бы повода чувствовать себя виноватым. Понимаешь теперь? Моя жизнь сломана; это связано с дельфином, мне пришлось сбрить волосы, чтобы избежать преследования моих прошлых любовниц, и все это случилось только потому, что у всех есть мобильные телефоны и прибамбасы с гребаными камерами. Я лишился смысла жизни. Это точно. Так что прости, но у меня не будут поджиматься яйца, сколько бы ты мне ни угрожала. У меня не осталось ничего, что имело бы для меня значение».

– Кроме денег! – понял вдруг Джаспер.

– Ты решила меня ограбить? – спросил он, – Кроме того, что я тебе заплатил, когда ты приехала, у меня ничего нет. Я открою сейф, и ты сама убедишься.

У него было намного больше денег, но они лежали не в сейфе.

– Я нашла сумку с твоими трофеями, ты, псих! – выкрикнула она и пнула бумажный пакет из-под гамбургеров на вынос, в котором лежали обстриженные волосы Джаспера.

– А, это, – сказал Джаспер. Как лучше все объяснить? Ему хотелось сказать, что никто не станет выбрасывать в мусор вырезанную почку. Его волосы, вывалившиеся из пакета, выглядели так, словно в любой момент могли ожить. Джаспер всегда представлял, что, если он избавится от них, они, оставшись одни, будут медленно ползать по земле, как осьминог, сбитые с толку, но полные решимости вернуться к нему. Он воображал, как однажды дождливым вечером в квартире новой жертвы волосы его найдут: он и его пассия сидят на кожаном диване, пьют при свечах вино и вот-вот поцелуются, потому что он только что признался в любви. Затем вспышка света, женщина смотрит в окно и начинает кричать: масса волос ползет вверх по стеклу и повисает, удерживаемая с обеих сторон двумя усиками-прядями. Когда женщина бросится на кухню, чтобы позвонить 911, Джаспер, понявший, что это вернулась его прежняя прическа, откроет дверь. Правда, увлекшись, Джаспер забыл, что у него уже появилась замена: уже отрасли новые. И когда прежние волосы, проползшие через адские слои мусора и преодолевшие бесчисленные тяготы, чтобы вернуться на голову Джаспера и снова царствовать, сквозь дождь увидят новую прическу, их нельзя будет обвинить в том, что они дико завизжат, прыгнут на Джаспера и вцепятся ему в лицо, стремясь вырвать новые волосы. Они не поймут, что их мокрое тело закроет Джасперу нос и рот, пока они будут воевать с его новой шевелюрой, и не почувствуют, что Джаспер упал на землю. Когда он наконец окажется лысым (у новых волос, мягких, как оливковое масло, не будет ни единого шанса против жилистых прядей, мышцы которых закалены ползаньем по каменистым дорогам в поисках прежнего хозяина), когда волосы наконец снова заберутся на его голову, они почувствуют такое облегчение, оказавшись дома, что заметят, что Джаспер умер, только когда их похоронят заживо.

Этого нельзя было допустить. Джаспер всегда увлекался научной фантастикой – разумеется, фильмами, а не книгами – и ее связями со сверхъестественным. Он не был окончательно уверен, верит ли он в призраков, инопланетян или даже в бога, но зачем провоцировать потустороннее за тобой охотиться? Вот что может случиться, если волосы выкинуть. Останки его гривы следовало предать огню, чтобы их очищенная пламенем душа высвободилась и отправилась на тот свет. Пепел Джаспер высыпал бы в бутылку шампуня – кроме небольшой части, которую поместил бы в бриллиант или в другой драгоценный камень. Для этой цели можно было найти заложенное выпускное кольцо какого-нибудь престижного колледжа.

Однако все это вряд ли удалось бы объяснить Калле.

Стоп. Почему она вообще подошла к пакету? Она хотела его украсть?

– Не трогай их! – крикнул Джаспер; он протянул руку, и Калла, защищаясь, отшвырнула пакет в угол. Джаспер бросился следом, схватил его и прижал к груди. Его руки обхватили бумажный пакет – куда сильнее, чем следовало стискивать мешок с волосами.

Джаспер почувствовал, как его спина изогнулась дугой над источником боли, почувствовал, что дрожит. Боль в центре спины прогрызала себе путь сквозь его тело; он опустил глаза и посмотрел на собственную грудь, ожидая увидеть торчащий из нее наконечник копья или что-то в этом роде, но он знал, что его не пронзили насквозь. Просто ударили электрошоком.

– Наш эротический сеанс окончен, – крикнула Калла. – Я не слишком люблю копов, но я буду рукоплескать, когда они тебя схватят. Уверена, они дали тебе какое-то прозвище, из-за которого ты считаешь себя крутым ублюдком. Охотник за сияющими скальпами, например. Твоя песенка спета, можешь мне поверить.

– Это мои волосы, – наконец выдавил он.

– Нет. Волосы не мужские, – сказала Калла.

Если отбросить гендерные предубеждения, комплимент ему польстил. Джаспер даже смог улыбнуться на миллисекунду, прежде чем взвыть от очередного пронзающего насквозь разряда.

Часть II

Лицо у девушки белое.

«Смерть так близко», – думает она.

Так просто найти смерть. Любовь – куда труднее.

Джой Вильямс, «Любовник»

9

Хейзел вопила во весь голос, умоляя отпустить ее руку, как будто на нее набросилась лысая собака с огромными сиськами; она стащила куклу с кровати и пинала, била ее головой о стену, потом попыталась нейтрализовать еще несколькими способами, каждый из которых был совершенно нелогично рассчитан на то, что Диана способна чувствовать боль или потерять сознание. Затем Хейзел решила разбить голову куклы о край тумбочки, как копилку, но Диана, судя по всему, была несокрушима. Тут до Хейзел дошло, что создатели Дианы специально спроектировали ее так, чтобы она могла сносить побои, и в эту секунду Хейзел преисполнилась жалостью к человечеству. «И что это говорит о тебе, человечество, – подумала Хейзел, – тебя жалеет взрослая женщина, чья рука застряла в горле секс-куклы престарелого отца?» Так себе характеристика, надо сказать.

Затем Хейзел, сросшаяся с Дианой как сиамский близнец, вынесла ее из спальни и потащила в сторону ванной, но задержалась в коридоре передохнуть и посмотреть на висящие на стенах семейные портреты.

– Это моя тетя Лена, – сказала Диане Хейзел, указывая свободной рукой на один из портретов, хотя голова Дианы была повернута не туда, где висела фотография. Тетя Лена умерла, а Диана не была ни живой, ни разумной, так что знакомить их было достаточно бессмысленно, но Хейзел достало, что все вокруг имеет практическую пользу. Байрона только польза и волновала. При знакомстве он сразу спрашивал всех: «Чем вы занимаетесь?», подразумевая «Чем вы можете быть мне полезны?» Хейзел планировала приложить все усилия, чтобы в будущем ее слова, действия и жизнь в целом были как можно менее осмысленны. Она поклялась с этого дня и впредь быть воплощением среднего пальца, который мир показывает либо Байрону, либо его могиле.

Она, конечно, умрет раньше Байрона, независимо от того, приложит он к этому руку или нет. На его стороне были и технологии, и прочие, если не все, могущественные силы зла во Вселенной, реальные или метафорические.

– Я ни у кого не видела такой длиннющей косы, как у тети Лены, – сказала Хейзел Диане и, покряхтывая, протащила ее еще на полметра вперед. Пальцы куклы задели батарею и извлекли из нее приятные музыкальные звуки, как будто кто-то постукивал по ксилофону. – Если бы она не закручивала косу в пучок, та свисала бы ниже попы, как хвост. В детстве я хотела отрастить такие же длинные волосы, чтобы можно было заправить их сзади под одежду, прорезать дыру в джинсах между задними карманами и вытащить косу оттуда, как будто я наполовину лошадь. Правда, от лошади у меня был бы только хвост, но все равно.

Хейзел сделала финальный рывок, и наконец они с Дианой добрались до входа в ванную, где ковер коридора сменялся плиткой. Хейзел выбилась из сил; она улеглась на пол рядом с Дианой и прижалась щекой к полу, отдавая жар щеки прохладному кафелю.

Их с Дианой поза была не лишена интимности. Лицо куклы оказалось так близко, что Хейзел, несмотря на то что было довольно темно, разглядела крошечные кнопочки под Дианиными волосами, где парик прикреплялся к голове. Лежа в ванной своего семидесятилетнего отца-холостяка, Хейзел обнаружила на полу несколько его волосинок. «Если хочешь сохранить душевное спокойствие, лучше вообще ни к чему внимательно не приглядывайся», – напомнила себе Хейзел. Поэтому вместо того, чтобы дальше вызнавать ненужные подробности папиной жизни, она уставилась в ближний глаз Дианы.

Она пыталась думать о Диане как о простой кукле, свести часть про «секс» к 20 процентам вместо 50. Хотя кое-какие идеи по усовершенствованию у Хейзел имелись: например, снабдить ее кнопкой, чтобы можно было легко вытащить руку из ее горла. А вот на Дианино умение слушать грех было жаловаться.

– Тетя Лена так и не воплотила мою идею с джинсами и хвостом, – пожаловалась Хейзел. – Вместо этого она закручивала косу в похожий на купол пучок на макушке. С такой прической она ходила лет с шестнадцати до тех пор, пока не умерла от эмфиземы в шестьдесят. От нее все время пахло дымом. Однажды я примерила один из ее шарфиков, и он оказался таким прокуренным, что я решила, что в своем куполе из косы она хранит запасные сигареты, как верблюд носит воду в горбу, – если пачка закончится, можно будет воспользоваться заначкой.

Хейзел поднялась с пола и осмотрела ванну, которая для удобства была оснащена большими серебристыми ручками и скамейкой. Она планировала окунуть голову Дианы в горячую воду и проверить, не расширится ли от этого резиновое горло. Хейзел предстояло поднять и уложить Диану в ванну, так что она решила поберечь силы и не вставать, чтобы включить свет, вместо этого она взялась свободной рукой за длинную ногу Дианы и, орудуя ей, как указкой, в конце концов зажала выключатель между большим и указательным пальцами куклы.

Уложить Диану в ванну было куда более грубой работой.

Почему-то Хейзел мучили нерациональные опасения, что вода может разозлить куклу, поэтому она старалась разговаривать с ней успокаивающим, ровным голосом, каким профессиональный грумер говорил бы с бездомной кошкой.

– Тебе понравится, – уговаривала ее Хейзел, – расслабляющая ванна – то, что нужно сейчас.

Она перекинула куклу через бортик, а затем забралась в ванну за ней и включила кран. Наблюдая, как вода поднимается над носом и ртом куклы, Хейзел словила ощущение, будто она ее убивает, поэтому она выдавила на руку немного геля для душа. Может быть, пузыри придадут атмосфере праздничности.

– Чувствуешь, как пахнет, Диана? – спросила Хейзел. – Фрезия!

Банные принадлежности, скорее всего, были мамины, остались лежать после ее смерти, и никто ими не пользовался много лет.

Казалось, с приближением конца его личного срока годности, отец стремился продлить жизнь всем вещам вокруг. Вчера она нашла в кладовке коробку хлопьев из «Бакалеи Смейзера».

– А что не так? – спросил он.

– Пап, магазин закрылся лет десять назад, – сказала она. – Сеть обанкротилась.

– Ну и что, разве я открыл коробку? – спросил он.

Коробка была не распечатана, а разговор, как поняла Хейзел, был окончен.

– Я, если честно, даже не уверен, ем такие хлопья или нет, – добавил он. – Когда умру, можешь забрать себе.

Хейзел ждала, пока наполнится ванна, и вспоминала рассказы тети Лены о древнем наказании за убийство. Если ты кого-то убивал, разлагающийся труп привязывали к твоему телу, чтобы инфекция с гниющей плоти в итоге перекинулась на тебя и забрала твою жизнь тоже. Этот пугающий образ навсегда отпечатался в памяти Хейзел. Но она так и не поняла, почему тетя Лена решила, что эта метафора должна иметь отношение к ее детству, как будто в ней был какой-то смысл. «Другими словами, убив их, ты убьешь себя, – так тетя Лена обычно завершала свой рассказ, – поэтому обязательно убирай в своей комнате! Поэтому скажи „нет“ наркотикам!»

Хейзел снова попыталась освободить застрявшую руку, и это напомнило ей о необычном способе рыбалки под названием «нудлинг», о которой она когда-то слышала. Рыбак засовывает руку в подводные пещерки, чтобы выманить сома, рыба кусает его за руку, и ее можно вытащить из воды. Но иногда сом оказывался слишком большим и тогда мог утянуть человека под воду и держать там, пока тот не задохнется, или же уплыть обратно в нору, где рука застревала, и рыбак не мог вынырнуть за глотком воздуха.

В свою очередь это напомнило Хейзел о том, как в детстве ее застукали с рукой в банке печенья. Когда ее мама ловила ее на чем-то, она обычно кричала «Замри!», и Хейзел поневоле превращалась в виноватую статую. Так она и стояла там, уже нащупав печенье кончиками пальцев и даже, может быть, успевая взять одно, выронить, взять другое и снова уронить, пока ее мать читала ей нотацию. «Хейзел! – кричала она, – Зачем тебе этот автостоп на шоссе недоедания? Ты хоть знаешь, как брокколи влияет на твой организм? Брокколи для него как стодолларовая купюра. Когда ты ее ешь, ты оплачиваешь свое здоровье. А печенье?! Оно же как деньги в „Монополии“! Ты выдаешь собственному телу поддельные купюры. Твои зубы хотят спуститься в магазин витаминов и минералов, чтобы купить немного кальция, и знаешь, что говорит им кассир? „Извини, тело Хейзел, но у тебя недостаточно средств для оплаты, потому что Хейзел – глупая девчонка, помешанная на сахаре, которая не слушается своих замечательных родителей“. Тогда твой организм начнет плакать и, возможно, даже умолять. „Пожалуйста, пощадите, – скажет он. – Если мы не получим кальция прямо сейчас, у нас выпадут зубы, и тогда в школе все засмеют нас, и у нас никогда не будет парня, и работы, и никто не будет нас любить“. А продавцу останется только пожать плечами и сказать: „Понятия не имею, почему юная леди поступает так глупо и ест печенье перед сытным обедом, тем самым портя себе аппетит и лишаясь всех питательных веществ, которые ей так нужны, чтобы вырасти в респектабельную взрослую женщину, а не беззубого мутанта, но если она сама так решила, то заслужила все, что ее ждет“». Все время, пока мама говорила, Хейзел старалась собрать как можно больше кусочков шоколада и печенья под ногтями, чтобы, когда проповедь наконец закончится и ее отправят в комнату ждать ужина, она могла съесть сладкие крошки в знак того, что миссия не совсем провалилась.

Воды набежало уже достаточно. Хейзел решила притвориться, что голова куклы на самом деле не находится под водой: как будто Диана – это просто человек, который провалился в ливневую канализацию и застрял, как в ловушке, и все его тело, кроме головы, оказалось под водой, и ему было очень страшно, а Хейзел должна его успокоить и уговорить потерпеть еще немного, пока его не вытащат. Хейзел наклонилась погладить Диану по голове, но тут же поморщилась: волосы куклы превратились в слизкую массу. Возможно, стоило снять с нее парик до того, как тащить ее в воду? Хейзел быстро ощупала конечности Дианы, затем прочистила горло.

– Знаешь, Диана, хотя многое меняется, все остается прежним.

Так она хотела донести до Дианы, что даже если ее волосы не переживут ванну, все остальное ее тело, кажется, держалось просто отлично. Применительно к ней самой высказывание обретало другой смысл.

Вот она снова в родительском доме, и ее рука будто бы снова застряла в банке из-под печенья.

– К счастью, – сказала Хейзел, – горло у тебя достаточно широкое, рука ребенка там бы не застряла. Разве что только очень большого ребенка. Я так вляпалась только потому, что я взрослая. Для детей ты опасности не представляешь. В том числе поэтому ты мне и нравишься.

Именно в тот момент, когда Хейзел протянула свободную руку, чтобы выключить воду, в ее мозгу фейерверком взорвалась ослепляюще-белая вспышка. Хейзел не видела ничего, кроме череды сверкающих искр, вспыхивающих за сетчаткой.

Она наклонилась вперед, и ее вырвало, потом вырвало еще раз. Но искры от этого никуда не делись.

Очнувшись через несколько минут, Хейзел обнаружила, что ванна переполнена, а вода начала остывать. Позже она поняла, что стоило ей закрыть кран, и вода перестала бы литься с таким шумом, а у нее, вероятно, было бы больше времени на размышления, но первой ее мыслью было: «НАДО СПАСТИ ДИАНУ!»

Хейзел испытала прилив адреналина. Она слышала об этом – как в критической ситуации миниатюрные матери в вязаных кофточках находят в себе силы поднять фургон, придавивший ребенку ногу. Но до сих пор с ней лично такого не случалось. Хейзел выкрикнула имя Дианы и рванулась вверх с такой силой, что Диану выбросило из ванны.

Когда кукла упала на землю, она по инерции дернула Хейзел за руку. Теперь Хейзел не чувствовала ничего, кроме боли.

С душевной болью Хейзел справлялась, как бывалый солдат. Она могла бы сойти за раненого кадета времен Гражданской войны, который насвистывал народные мелодии на поле боя во время ампутации, пока пила хирурга делала свое дело. Опыта превозмогания физической боли у Хейзел было гораздо меньше. Оказалось, вывихнуть плечо – очень больно.

Она перестала слышать, как льется из крана вода. Она легла на пол рядом с Ди, и так они лежали вместе, как потерпевшие кораблекрушение. Липкие волосы парика, матовые, как шерсть мокрого ретривера, полностью закрывали лицо Дианы, и Хейзел было немного неловко, ведь если Дианино лицо выглядит как задница крупной собаки, то выходит, что рука Хейзел из вышеупомянутой задницы торчит.

Что с ней произошло до того, как ванна наполнилась и ей вывихнули плечо? Логичного объяснения не находилось. Если задуматься, все это было похоже на происходящее на экране.

Кинотеатр, куда Хейзел часто ходила в колледже, крутил низкобюджетную рекламу, которая вызывала у нее скорее ужас, чем желание. Например, там показывали поездку на американских горках в космическом пространстве по рельсам, сделанным из кинопленки. Гигантские закуски парили в воздухе, а виртуальный вагончик несся вперед: они проехали огромную коробку попкорна, гигантские хот-доги и газировку с трубочкой, которая вращалась в водовороте.

Хейзел вспомнила сон, который ей привиделся в отключке, и он немного напоминал эту рекламу, с той лишь разницей, что вместо всяких вредных снэков мимо нее проносились огромные изображения лица Байрона. Затем она оказалась в жуткой комнате смеха: голова Байрона распухла еще больше, рот широко открылся, и она упала прямо ему в глотку.

Потом до ее донесся запах спагетти. У Байрона на столе стояла баночка с искусственным ароматизатором: он нюхал его, когда пил свои безвкусные питательные коктейли (коктейли вместо еды сами по себе – та еще странность, но Хейзел никак не могла понять, почему он не пользовался никакими другими запахами, кроме спагетти. «Разве ты не хочешь для разнообразия понюхать что-нибудь другое? – спрашивала его она. – Булочку с корицей? Ведерко куриных ножек?» Он моргал раз, другой, а потом отрицательно мотал головой). Помимо этих коктейлей, он больше ничего не ел, предпочитая еженедельно получать трансдермальные добавки из пневматических инъекционных пистолетов.

Еда вызывала у него отвращение; он считал, что она переоценена и вообще устарела. Он даже хотел установить себе в живот устройство, через которое можно было бы ежедневно вливать в желудок питательную субстанцию в достаточном количестве, чтобы его пищеварительные органы не атрофировались, но решил этого не делать, так как прием пищи во всех культурах наделяют неким метафорическим смыслом. Байрон беспокоился, что его деловые отношения могут пострадать, если другие люди, особенно иностранные партнеры из европейских стран, где не романтизируют эффективность, узнают, что ему чуждо поглощение калорий и традиционное пищеварение.

Может быть, у нее началась аллергия на какое-то химическое соединение в резиновом горле Дианы?

Рука ужасно болела, а с мозгом творилось что-то странное. Хейзел ногой открыла шкафчик под раковиной, надеясь, что ей удастся найти бутылочку аспирина десятилетней давности. Ее отец никогда не одобрял таблетки. Каждый раз, когда она чувствовала себя плохо в детстве, какие бы ни были симптомы, он всегда советовал лечь в постель и положить на глаза влажное полотенце. «Хуже от этого точно не будет», – говорил он.

Вопреки ожиданиям, в шкафчике обнаружился арсенал небольшой аптеки. Она, казалось, была собрана на основе лихорадочных мечтаний безнадежного наркомана. Хейзел изогнула ногу и начала, как лопаточкой, вытаскивать баночки из шкафа на залитый водой пол, где они кружились, подскакивали и в конце концов подплывали к ней.

– Гляди-ка, – сказала она Диане, – послание в бутылке!

Самым первым Хейзел попался «Перкосет». Она набрала полный рот таблеток, зачерпнула с пола немного воды, чтобы запить, затем, тяжело дыша, откинулась на край ванны.

– Я бы поделилась, – пошутила она, скосив глаза на Диану, – но у тебя и так набит рот.

Когда Хейзел снова пришла в себя, прямо перед ее глазами обнаружился махровый тапок ее отца. Тапок насквозь пропитался водой. Хейзел порадовалась, что папина трость оканчивалась четырьмя нескользящими прорезиненными ножками.

– Дай-ка угадаю, – сказал он, и его гулкий голос эхом отозвался в ванной. Отсюда, снизу, с седой бородой и гневными глазами, в халате и с тростью, ее отец был похож на разъяренного Моисея, держащего ортопедический посох. Море расступилось, она каким-то образом пережила наводнение, но теперь он будет отчитывать ее до смерти. – Ты наткнулась на мою заначку с наркотиками, закинулась и тебе захотелось с кем-нибудь поговорить, ты нашла сочувствующего слушателя в Диане, потом тебя замутило и вырвало прямо на нее. Ты решила принести ее сюда и вымыть, но была под кайфом и все вышло из-под контроля. Ну как, в яблочко? Почему твоя рука застряла у нее во рту, я не знаю. Тут-то ты и поставила детектива в тупик. Моя ходовая теория такая: все, что ты приняла, подействовало после того, как начала течь вода, и, ты, наверное, подумала, что открытый рот Дианы – это спасательный круг, который нужно нацепить на запястье. Можешь меня поправить. Просвети меня, Хейзел, прошу. Подкинь мне пищу для размышлений, иначе мне придется думать, что я провалил родительскую миссию.

– Я вывихнула руку! – воскликнула Хейзел. Она не обращалась к отцу, не надеялась, что он позаботится о ней, но предполагала, что может привлечь внимание соседей – те услышат ее крики и позвонят в скорую. Учитывая как часто машины скорой помощи приезжают в передвижные дома престарелых «Тихого уголка», был некий шанс, что одна из них может случайно проезжать мимо. Или если в доме есть камера Байрона, то тоже все будет в порядке. Теперь она даже скучала по надзору обручального кольца.

– Моя рука! – повторила Хейзел.

– Даже странно, как это у моей безгрешной дочери могут быть проблемы с ее ангельским крылом. Да, я заметил, хочешь верь – хочешь нет. Возраст притупил мое восприятие, но рука, вытянутая на лишний фут или около того, все равно бросается в глаза. Тони уже в пути. Это сын Леона, мануальный терапевт. Леон мне кое-чем обязан. Я как-то нашпиговал картечью барсука, который забрался под его декоративную ветряную мельницу на лужайке. Однако, по моей просьбе, Тони будет не раньше, чем через два часа – по двум причинам. Во-первых, я хочу, чтобы ты еще пострадала. Во-вторых, мне хочется, чтобы ты смыла с себя рвоту и вытащила руку из горла моей пожилой супруги, прежде чем к нам придут гости. Если это не слишком тебя затруднит.

– Он застряла.

– Это поправимо.

Он запустил руку в карман халата, достал баллончик с распылителем WD-40, а затем концом трости сдвинул парик с Дианиного лица.

– Спокойной ночи, милая девочка, – сказал он Диане. Затем он снял с нее лицевую пластину, натянул ее на руку Хейзел, как громадный браслет, и принялся за работу. На нижней части трубки, присоединяющейся изнутри ко рту Дианы, было растянутыми буквами выгравировано название продукта, размер и информация об авторских правах: THROATGINA ™ XS. Хейзел подумала, что если бы ее отец выбрал размер M или даже S, они, возможно, не оказались бы в таком затруднительном положении, но она решила сохранить в тайне свои размышления о том, кто виноват.

К счастью, с торца THROATGINA застегивалась на молнию. Ее отец впрыснул внутрь изрядное количество фирменной смазки и потянул вниз, но только лишний раз дернул Хейзел за руку.

– Не поддается, – констатировал он. Потом он закатал низ трубки, как рукав, чтобы освободить пальцы Хейзел, и кашлянул – Хейзел опустила взгляд и увидела, что пальцы посинели из-за перебоя кровотока.

– Вот же черт, – выругался он. – Придется резать. Горло, я имею в виду, не твою руку. Но ты возместишь мне стоимость замены.

Когда Хейзел узнала, что они продают запчасти, ей сразу полегчало. Не она первая совершила над горлом акт вандализма!

Когда папа разрезал трубку, ей, вопреки ожиданиям не полегчало: рука начала болеть еще сильнее – давление каким-то образом ее обезболивало.

– Придержи свою рубашку спереди, – сказал он, – Она же вся грязная! Я ее разрежу, чтобы тебе не пришлось шевелить рукой. Потом тебе нужно будет пару раз окунуться в ванну. Когда приведешь себя в порядок, просто завернись в полотенце, ложись на диван и жди. Немного покрасоваться перед Тони лишним не будет. Он парень ладный. Очень мне по душе. Он женат, но и любовницей его стать, учитывая ситуацию с твоим бывшим мужем, сойдет за налаживание личной жизни. Если он хоть сколько-нибудь заинтересуется, немедленно отвечай взаимностью. И никаких ломаний. Я ему сказал, что ты с недавних пор снова свободна и у тебя нет каких-то особых принципов. Может быть, он ищет, с кем поразвлечься на стороне.

Затем ее отец взял с полки полотенце и положил его поверх вскрытой головы Дианы, чтобы уберечь ее достоинство.

– Дай я объясню, – начала Хейзел. Как обычно, правда дело не спасла бы. – Я уложила Диану в постель и наклонилась поправить одеяло, как вдруг мне показалось, что что-то упало ей в рот.

Брови отца скептически приподнялись, но Хейзел продолжала:

– Я подумала, вдруг это сережка… Поэтому я сунула внутрь руку, чтобы проверить, и мне даже показалось, что я что-то нащупала, но по случайности протолкнула еще дальше. Тогда я полезла глубже.

Хейзел наклонилась вперед, разыгрывая пантомиму, забыв, что он только что разрезал ее рубашку сзади. Та соскользнула на пол, залитый водой, и они с папой очень удивились, когда из-под нее выплыло множество рецептурных капсул. Очевидно, она засунула по нескольку таблеток в каждую чашку лифчика, прежде чем выключиться – как только наступила эйфория от таблеток, ее, должно быть, охватило желание ими запастись. Внезапно заинтересовавшись, Хейзел попыталась незаметно перенести вес с одной ягодицы на другую, и, о чудо, в трусах она тоже кое-что припрятала.

Сейчас, вероятно, не самое время мучиться подозрениями, что ее бывший муж таки вставил ей в мозг микрочип.

– Приведи себя в порядок для Тони, – сказал папа, и голос его подрагивал. Он обнял Диану за плечи; теперь они были на одной стороне, точно так же как раньше с ее матерью. Несмотря на то, что Диана стояла голая, с полотенцем на голове, в ее ауре было что-то возвышенное, как будто она вопрошала: «Как ты могла так поступить со своим отцом?!»

Тони был одет в новомодный комбинезон с глянцевым принтом, изображавшим мускулистого культуриста в плавках. Отец Хейзел тут же поинтересовался, где можно купить такой же.

– Мои клиентки от него в восторге, – сказал Тони, улыбнувшись.

– Она поскользнулась в ванне, – стал объяснять отец, стараясь оправдать как травму Хейзел, так и ее вид, но Тони и так готов был приступить к делу. Он похрустел костяшками пальцев, а затем шеей.

– Это займет всего секунду. Вдохни поглубже, я сосчитаю до трех, затем выдыхай. Один. Два.

На счет «два» Хейзел ощутила жгучую боль и отметила, что ее глаза закатились, затем она очнулась и увидела ноздри Тони, крошечный фонарик двигался взад и вперед по ее зрачкам.

– Вот и все. Как новенькая. Если будут какие-либо осложнения, идите прямо в отделение неотложной помощи и скажите им, что вправляли самостоятельно. По-хорошему, тебе стоит сделать контрольный рентген. Если ты из тех, кто раздувает из мухи слона.

С этими словами Тони развернулся, чтобы уйти. Отец Хейзел вскочил на своего «Раскла» и, усевшись в седло как наездник, покатил за ним, но через пару мгновений вернулся с траурным видом.

– Он сказал, ты не в его вкусе. Предположительно, имелось в виду, что ты старовата. Но ничего, мы что-нибудь придумаем. Слушай, Хейзел…

Рука болела, но теперь она хотя бы могла шевелить пальцами. Ей нужно было сделать то, чего она поклялась никогда не делать: позвонить Байрону, проиграть битву, чтобы выиграть войну. Обморок в ванной определенно устроил он, хотя она не понимала, как ему это удалось и что именно это было. Ей нужно было докопаться до сути.

– Подожди секунду, пап, – сказала она.

Как ему удалось вызвать у ее галлюцинации, она не понимала, но была уверена, что он просто хотел заставить ее поверить, что чип уже у нее в мозгу. Для начала она метнулась в ванную и провела тщательный осмотр головы и лица на предмет шрамов. Но ничего не нашла. Может быть, он заслал отцовский в дом какого-нибудь нанобота, впрыснувшего аэрозольный галлюциноген. А может, опустил мощный электромагнит ей на голову через светильник в ванной.

Кто знает, как он это провернул? Скорее всего, его целью было запугать ее так, чтобы она захотела поговорить с ним об этом, так, чтобы она согласилась сесть в машину и вернуться в Центр. Вероятно, он решил, что, как только она окажется на его территории, он сможет либо уговорить ее остаться, либо удержать против воли.

Что ей нужно было сделать, так это заставить Байрона понять, что какими бы впечатляющими ни были технологические трюки, которые он применял, они были бесполезны: Хейзел не передумает.

Она пошла к сейфу, ввела дату их годовщины и постаралась не впечатляться тем, как он открылся: несколько деталей поднялись и щелкнули, вставая на место, как части головоломки, на фоне тихих хлопков и шипения микрогидравлики.

Телефон в сейфе уже звонил. Она ответила.

– Ничего не выйдет, Байрон. Какую бы гадость ты ни придумал, тебе не удастся меня запугать, и сейчас не удалось, я совсем не поэтому решила с тобой поговорить.

Раздался щелчок, короткая пауза. Конечно, он не ждал на другом конце провода. Теперь, когда она взяла трубку, с ним соединили.

– Хейзел, – наконец сказал он. – Так приятно слышать твой голос. Спасибо, что ответила на звонок.

10

– Как ты перенесла скачивание? – спросил Байрон.

Хейзел фыркнула.

– Так вот что я, по-твоему, должна думать? Что ты скачал информацию у меня из мозга? Окей, признаю, я об этом подумала. Даже шрам поискала. Но никакого чипа нет, ведь так? Ты просто хочешь, чтобы я повелась. Давай уже разойдемся и дело с концом.

– Никогда бы не подумал, что увижу тебя с секс-куклой в ванне. Ну же, признай: мы и после стольких лет можем друг друга удивить.

Где-то внизу живота распахнулся люк отчаяния, и ее внутренности соскользнули со своих привычных мест и свались друг на друга в одну кучу чуть ниже пупка. Нет, убеждала себя Хейзел, Байрон лжет. Но его ложь могла помочь ей выведать правду.

В ванной окон не было, но он как-то заглянул внутрь.

– Ты установил камеры в папином доме?

– Хейзел, твой мозг – это камера.

– Бред.

– Могу понять твой скепсис. Но спроси меня, о чем ты думала, что ты трогала и нюхала в последние двадцать четыре часа. Хоть о пьяных воспоминаниях. О них я, может быть, знаю больше, чем ты. Что ты помнишь о прошлой ночи?

Не так уж сложно было догадаться, что она напилась. А что еще делать, когда уходишь от мужа?

– Ведешь себя как экстрасенс-шарлатан, – сообщила она ему. – Хочешь, чтобы я сообщила тебе информацию, от которой ты сможешь отталкиваться. Чем больше я тебе скажу, тем больше ты чудесным образом про меня узнаешь. Нетушки, не выйдет.

– Хейзел.

Он вздохнул, и Хейзел почувствовала, что начинает терять присутствие духа: Байрон вздыхал, когда ему становилось скучно. Это происходило каждый раз, когда люди отрицали что-то, а он знал, что потом они обязательно согласятся. Тот промежуток времени, когда ему приходилось повторяться снова и снова, пока собеседник не поменяет свое мнение, раздражал его и нагонял тоску.

– Хай-зель, – сказал он. То, как он «ласково» произносил ее имя, ее бесило. Так оно почти рифмовалось с «газель».

– После стольких лет вместе… – продолжал он. – Когда ты так хорошо меня знаешь… Ты сомневаешься, если я говорю, что правда это сделал?

Хейзел не ответила, и он шумно вздохнул.

– Хорошо, – сказал он. – Будь по-твоему. Отвечу без подсказки.

– Отлично, – ответила она.

Хейзел подумывала повесить трубку, но ей было любопытно, хотя она и понимала, что жизнь ее разрушена. Ведь если бы у Байрона не было той информации, о которой он говорил, он бы не стал настаивать. Он всегда говорил: «Если хочешь избежать проигрыша, надо исключить всякую его возможность».

Чип был у нее в мозгу. И Байрон выгрузил все, что она делала и думала в последние двадцать четыре часа.

– Тебя это только смутит, ты же знаешь, – теперь его голос звучал тише, как будто он отодвинулся, пытаясь ей угодить. – Ты точно хочешь, чтобы я рассказал?

Хейзел сглотнула. Рот снова наполнялся слюной.

– Ты что, за меня беспокоишься? Или ты решил, что я не в себе от истерики?

Она села на траву, чтобы мир кружился поменьше. Наверное, ей нужно было поесть. Действие обезболивающих заканчивалось. Хейзел стала одну за другой вырывать травинки, как будто лужайка была своего рода испытанием: если она вырвет все до единой травинки на заднем дворе, ей разрешат проснуться, а все происходящее окажется дурным сном.

– Хейзел, ну что ты? Конечно, я очень беспокоился. Ты моя любимая жена. Непросто наблюдать, когда ты ведешь себя как подросток. Думаю, твоему папе тоже тяжело. Ему явно нужно личное пространство.

Раньше каждый раз, когда Байрон показывал Хейзел одно из своих новых изобретений и она пыталась найти в нем изъян, у него на все находился пуленепробиваемый ответ. Ему нравилось играть в эту игру, и он не хотел, чтобы Хейзел от нее отказывалась. Хитрость была в том, чтобы заставить ее подыгрывать, и теперь она поняла, что Байрону нужно было, чтобы она надеялась победить – чтобы она думала, что однажды у нее обязательно получится, и продолжала попытки. Так думают все азартные игроки. На этот раз все будет по-другому, я отыграюсь.

Теперь она сама стала новым изобретением, но игры ей надоели. Попытки найти изъяны в его триумфе только увеличили бы страдания.

– И зачем это было говорить? – спросила она. – Зачем рассказывать мне про чип?

Хейзел могла поклясться, что услышала, как он улыбается. Чешуйки на его губах терлись друг о друга.

– Я всегда обо всем рассказываю моей жене.

– Кроме того, что вставил чип мне в голову!

– Подловила. Я почти обо всем рассказываю моей жене.

– Хорошо. Тогда я просто его выну.

Тишина затянулась. Ей показалось, или Байрон только что засмеялся?

– Я бы не советовал.

Теперь настала ее очередь нетерпеливо вздыхать.

– Что, я умру, если его достать? А если бы я умерла, когда мне его вставали в голову, а, Байрон?

– Хай-зель. Твоя жизнь значит для меня все. Именно поэтому я и сейчас хочу быть рядом с тобой каждую минуту, хотя ты отказываешься проводить со мной время. Имплантация чипа – совершенно безопасная процедура. Как ты и сказала, даже шрама не осталось. Не хочу утомлять тебя подробностями, но чип с тобой уже некоторое время. Я надеялся, что мне никогда не придется его включать, но потом ты ушла, а я так сильно по тебе скучал.

– Так что там с его изъятием?

– Вряд ли до этого дойдет дело. Но я должен предупредить тебя: если ты заявишься в больницу и станешь рассказывать что-то невразумительное про чип в голове, тебя примут за сумасшедшую. Как и все наши лучшие разработки, эта технология опередила время. Ни одна проверка его не обнаружит.

– Он перестанет работать, если я выстрелю себе в голову?

– Ты перестанешь работать. Совершать самоубийство тебе невыгодно, Хейзел. От этого мои продажи взлетят. Сочувствие помогает продавать. Уникальный феномен.

– Значит я уеду куда-нибудь, где нет связи. Поселюсь в горной пещере в Тибете.

– Ха. В твой экземпляр не встроен джи-пи-эс, потому что его легко обнаружить. Но каждая загрузка дает нам твои точные координаты. Ты бы выиграла преимущество в двадцать четыре часа, так что, полагаю, мы могли бы развлечься игрой в догонялки, если тебе так хочется, но ты не смогла бы убегать от нас каждый божий день. Сил бы не хватило.

Заблудший муравей забрался Хейзел на ногу и пополз по ней вверх. Она посмотрела на него и задумалась, не раздавить ли его, но потом поняла, что это самая точная аналогия того, что было бы, поменяйся она местами с Байроном. Сейчас она муравей на его ноге. Хуже того, завтрашняя загрузка очень его порадует, ведь он узнает, что она так подумала, и особенно его повеселит ужас ее осознания, что он узнает об этом.

Хейзел поняла, что теперь Байрон будет видеть все, что видит она, когда ходит в туалет. Что, теперь ей не смотреть на руку, когда она подтирается? Нет уж. Разбежался. Она будет смотреть еще внимательнее.

– А что, если я вернусь домой? – Хейзел было любопытно, какое поощрение может предложить ей Байрон. Хотя она не собиралась возвращаться. «ВООБЩЕ БЕЗ ШАНСОВ, СЛЫШАЛ, БАЙРОН!» – яростно подумала она, ведь теперь думать, обращаясь к Байрону, было то же самое, что и говорить с им, только на двадцать четыре часа вперед.

– Тогда мы продолжим слияние, и я стану самым счастливым человеком на земле. Я и сейчас, наверное, самый счастливый, но если моя жена будет рядом, я побью свой личный рекорд и буду счастливейшим из счастливейших.

Хейзел помолчала.

– После слияния загрузок больше не будет?

– Информация из твоего мозга будет поступать в мой постоянно, секунда в секунду. Без задержек. Ничего похожего на выгрузку ты больше переживать не будешь.

– Но я твои мысли читать не смогу, правильно? – с Байроном ничего не работало в обе стороны.

– Ну, в общем, нет. Я работаю с очень важными данными, в конце концов. Дело вот в чем, Хейз. Сейчас внутри тебя важное запатентованное изобретение. Не передать, сколько времени и финансовых ресурсов ушло на то, чтобы его разработать. Причем разработать под тебя лично, чип откалиброван в соответствии с твоей физиологией. Мы много лет тебя изучали, собирали нужные данные. Для моей компании потерять такой актив – катастрофа, и он слишком ценен, чтобы не использовать его. Я подумать боюсь, что может случиться, если ты откажешься сотрудничать. Представь, что будет, если конкуренты прознают обо всем и похитят тебя.

Судя по звуку, Байрон вздрогнул.

– Мы не можем так рисковать.

На линии повисла тишина.

– Байрон? – спросила Хейзел.

– Я вложился в тебя, – от злости его голос стал ниже. – Твое сопротивление отбросит нас на годы назад. Не только в плане исследований. Подумай о реакции публики. Ты официально фигурировала как моя жена на протяжении десяти лет. Это общеизвестный факт. Поначалу люди с подозрением отнесутся к технологии слияния. Но они верят в любовь и все романтическое. Если мы будем продвигать чип как часть истории нашей семьи – мол, мы хотим вывести нашу близость в отношениях на совершенно новый уровень – получится романтично, а не агрессивно. Я мог бы развестись и начать новые отношения, но люди не стали бы так доверять девушке, на которой я женился недавно.

Хейзел подняла глаза и увидела, что ее отец проехал мимо окна, вернулся с противоположной стороны пару секунд спустя, а затем снова поехал обратно. Он кружил вокруг дивана: колясочная версия расхаживания туда-сюда.

Он был расстроен.

– Слушай, мне нужно пойти прибраться в ванной. Давай я это все обдумаю. Меня всегда будет тошнить во время загрузки?

– Не уверен. Сейчас уточню. Фиффани?

Хейзел покраснела; она снова промахнулась, подумав, что Байрон был один.

– Фиффани говорит, что статистическая вероятность благоприятствует развитию у тебя толерантности.

– Как мило со стороны статистической вероятности так меня оберегать. Береги себя, Байрон. Приятно тебя слышать, как всегда.

Хейзел бросила телефон на траву и направилась внутрь. Ей нужно было уладить все с отцом.

– Пап, – начала Хейзел.

Он развернул кресло и остановился. Он готовился задвинуть речь.

– Это не имеет отношения ко всему, что сегодня произошло. С этим я сам еще не разобрался. Не думаю, что меня на самом деле это волнует. Обещаю: то, что я хочу сказать, никак с этим не связано.

– Хорошо. В чем дело? – Хейзел пыталась решить, надо ли говорить ему про чип. Какой в этом смысл? Он никак помочь не может.

– Мне нужно сдать комнату на веранде, где ты спишь. Я буду рад сдать ее тебе, если ты сможешь достать денег. Если это сложно, я тебя не гоню. Очень важно, чтобы ты правильно меня поняла. Ты можешь спать в кресле, у него откидывается спинка, а еще есть место под навесом для машины. Правда, у арендатора, скорее всего, будет машина, так что кресло, наверное, лучший вариант.

– Снять комнату? – переспросила Хейзел. Она знала, что платить за жилье было обычным делом. Но она надеялась, что ей удастся достаточно успешно разыгрывать карту «дочери» до тех пор, пока она не придумает, как исчезнуть. Оказалось, исчезнуть она никак не могла. – Тебе нужны деньги, или это скорее из принципа?

Впервые в своей жизни Хейзел поняла, насколько важны принципы и почему нужно свято их блюсти: не выходи замуж за кого-то плохого ради денег; не вживляй футуристическую технологию обмена мыслями в других без их согласия и прочее. Байрон излечил ее этическую апатию. Может, если она расскажет это папе, он будет ею гордиться. Почему бы не попробовать?

– Папа, я понимаю, что прожила последние тридцать с лишним лет жизни не как образец морали. Ну, то есть я, конечно, никого не убивала. Не то чтобы я жду за это медали или что-то там. На самом деле, кажется, проще получить медаль за то, что людей убиваешь, правда? Разве это не странно?

– Мне нужны деньги, Хейзел. Кто-то может подумать, что, требуя с тебя вложений в жилье, я пытаюсь улучшить твой социальный статус, но у меня нет привычки приукрашивать. Ты попыталась начать взрослую жизнь, провалила попытку и сейчас собираешься с силами для второго раунда. То, что я буду брать с тебя плату за жилье, не сделает тебя более успешной или независимой. Мне просто нужны деньги.

Его откровение било по больному. Многие годы она пробовала засыпать отца деньгами Байрона и роскошными подарками, но он никогда не брал ни цента. «Гиковские бабки твоего мужа тут никому не нужны, – артачился он. – Хватит навязывать мне вкус изобилия».

– Если бы ты позвонил мне неделю назад, я бы дала тебе все, что ты хочешь!

Он кивнул.

– Могу оценить иронию. Но все может измениться за пару дней, и кое-что изменилось.

– Что?

– Это личное. – Он потеребил карман халата. – Я не жду, что ты поймешь, но мне нужна другая кукла. Вот, теперь ты знаешь. Это не обсуждается.

Хейзел бросила взгляд на темный коридор, где Диана, без лица и без горловой трубки, все еще лежала в ванне. Грудь Хейзел сжалась от чувства вины: ее руки были по локоть в искусственной крови.

– Я ее убила? Диану… никак не спасти?

– А? Нет, Диана в порядке. Я имел в виду, что хочу еще одну куклу. Чтобы было две.

– Оу.

Хейзел не могла не подумать о том, как это повеселит Байрона. Должна ли она сказать отцу, что за ним наблюдают, чтобы он фильтровал, что говорит, или ему все равно? В большинстве случаев, чтобы выбить его из колеи, надо было сильно постараться. Действительно его смущали только проколы Хейзел.

Проще всего, как обычно, было согласиться.

– Ну конечно, две куклы. Это типа как с близняшками, да? Жены-близнецы. Я понимаю.

На самом деле она не понимала. Каждый день она узнавала, что может чувствовать что-то новое. Сложные, комплексные эмоции, которые нельзя выразить словами, мимикой или каким-то другим способом.

– Считаешь, я жадничаю, да? Это ничего. Я ни перед тобой, ни перед кем-либо не хочу отчитываться.

– Я так не считаю.

Через Байрона Хейзел познакомилась с людьми, средства которых позволяли удовлетворить самые изощренные желания, как сексуальные, так и другие. В итоге ее представление о жадности устарело. Ее новая концепция ставила во главу угла причиняемый вред другим, а значит, переезжать домой к папе, не зная, на какие страшные вещи готов пойти Байрон (и остаться теперь, когда она знала, что ее мозг был записывающим устройством) – было проявлением жадности в чистом виде. Хуже того, она собиралась продолжать жадничать еще некоторое время. Она ничего не могла с собой поделать. Она понятия не имела, где еще остановиться, пока она копит ресурсы, но то, что она знала теперь, в корне меняло дело. Она не сможет спрятаться от Байрона и начать все заново. Куда бы она ни пошла, что бы она ни делала, он узнает.

Байрон добился того, что она не может от него уйти. То, что физически она не жила в его доме, ничего не значило.

– За сколько ты хочешь сдать комнату?

Хейзел решила притвориться, что ей будет проще простого прямо сейчас выйти на улицу и найти работу, и что оттуда муж не станет ее похищать, если ему надоест ждать, пока она вернется.

– Пятьсот. Именно в эту сумму мне встанет ежемесячный платеж за вторую даму сердца.

– Ну хорошо. – Хейзел понятия не имела, как это устроить, но хотела выглядеть уверенно. – Я прямо сейчас найду работу.

Она радостно улыбнулась папе, и он улыбнулся в ответ, но выглядел очень усталым, а может, просто разочарованным.

– Прямо сейчас пойду в город и что-нибудь подыщу.

Что значило, что пойдет она в бар и притворится, что ищет.

– Хейзел, – сказал он стихшим от недоверия голосом. – Ты в одном полотенце.

Она смотрела, как он уезжает на «Раскле» в сторону коридора и исчезает во мраке.

Хейзел вернулась в «Запятнанную розу» и обнаружила, что из входной двери валит черный дым и туда-сюда снуют сотрудники экстренных служб. Сердце бешено заколотилось – неужели Байрон что-то сделал с баром? Но у входа не было ленты, которой огораживают место преступления, и она заметила, что в лавину темного смога вошел человек без формы, потом другой; когда ни один из них не появился снаружи через несколько минут, она решила попробовать войти сама.

Попасть внутрь можно было разве что на четвереньках. Дым рассеивался примерно в футе от земли, по-этому в бар она вползла. Ударившись головой о сидение свободного стула, она ощупала его и села.

– Чем будешь травиться? – спросила барменша. Хейзел открыла глаза, но не смогла ничего разглядеть и закрыла их снова.

– Что-нибудь покрепче, – сказала она. – Тут сегодня душновато.

– Пожар на кухне, – пояснил мужской голос рядом с ней. Она его узнала.

– Ливер?

– Приветик.

Протянувшись из-за стойки, рука ухватилась за кончики пальцев Хейзел, помогла им нащупать бокал и покрепче его обхватить.

Слышать знакомый голос было приятно.

– Ну, как дела?

Хейзел прокашлялась.

– Ну, я теперь, как говорится, в поисках полезных связей. Нет ли у тебя случайно номера кого-нибудь, кто сейчас может предложить работу?

– У меня нет телефона, – ответил Ливер.

Хейзел отметила, как участился ее пульс.

– Нет телефона? Вообще? – ее голос дрожал от восторга. – А как люди с тобой связываются? Семья там? Друзья?

– Эти несчастья меня миновали.

– А женщины? – спросила она, намеренно добавляя голосу игривости. Хейзел решила, что недооценила его. У того, кто мог обходиться без телефона, были навыки, которые ей бы хотелось перенять. Особые умения, которые привлекали Новую Хейзел.

– Я встречаюсь с ними в этом баре. Обычно меня используют, чтобы опуститься на самое дно. Я – как кирпич – появляюсь из ниоткуда. Они спят со мной и понимают, что их жизнь невыносима. Потом они решают, что достойны большего, и тогда запускается процесс восстановления. А я никогда не остаюсь без секса. Все в выигрыше.

– А на работе у тебя есть телефон?

– Нет.

Она допила остатки алкоголя и вытерла рот рукой.

– А работа у тебя есть?

– Ага.

Хейзел не знала, было ли дело в алкоголе или недостатке кислорода, но на нее накатила сильная сонливость. Она хотела было примостить голову на барную стойку, но чужие пальцы ухватили ее сзади за рубашку и потянули вверх.

– Я бы на твоем месте тут не спал, – сказал Ливер.

– Да. Хорошая мысль. Так кем ты работаешь? – на этом вопросе она не смогла подавить невольный зевок и вдохнула слишком много дыма. Она закашлялась, и кашель не отпускал ее еще минут десять.

– Может, продолжим разговор в другом месте? – предложил Ливер.

Хейзел слезла со стула и поползла в сторону тусклой полоски света. Ползти и кашлять одновременно было непросто, но она справилась. Добравшись до тротуара, Хейзел растянулась под лучами солнца, глубоко и часто вдыхая чистый воздух.

Она подняла глаза и увидела, что Ливер выходит за ней из облака копоти.

Казалось, он появился из машины времени, которая исчезала в огне. Вся его одежда была кожаной: шляпа, жилет, брюки, ботинки. На шее висело ожерелье из зубов разных животных.

– Пойдем? – спросил он.

Все, что она увидела дальше, подтверждало, что Ливер и правда мог бы стать отличным наставником в ее бегстве от прогресса: к примеру, все стекла в его пикапе были выбиты. Он был «бунтарь».

Когда они свернули с главной трассы на длинную подъездную дорогу к большому фермерскому дому, Хейзел задалась было вопросом, был ли Ливер таким оригиналом, как она думала. Но они миновали дом и довольно прилично углубились в лес, пока Ливер не припарковался, въехав в основание большого дерева. Несколько листьев упали туда, где должно было быть лобовое стекло грузовика, и приземлились на колени Хейзел.

– Остаток дороги пройдем пешком, – пояснил он. Затем достал из-под водительского сиденья длинную винтовку.

– У нас все еще свидание, да? – не мог же он быть экстравагантным знакомцем Байрона, который теперь будет охотиться за ней забавы ради?

– Если ты этого хочешь, – ответил он. Ей хотелось рассказать ему все: что оправдались ее худшие опасения, что ее мужу удалось засунуть ей в мозг устройство для слежки, всю свою историю от начала до конца. Но казаться сумасшедшей ей совсем не хотелось. Странной была правда, а не сама Хейзел. У одного телешоу когда-то был слоган «Правда не за горами», который Хейзел поначалу неправильно истолковала. «Да уж, – думала она, – правда – самая далекая вещь на свете». Хейзел всегда это понимала – и когда узнала о менструации и сексе, и когда узнала о смерти, и о том, что невозможно жить на других планетах Солнечной системы, и о производстве колбасы. Почти всегда правда была намного грубее и непонятнее, чем она ожидала. Однажды вечером она поделилась этой мыслью с другом, и тот ответил: «Да нет же, дурашка, в шоу говорится, что правда будет раскрыта». Например, что инопланетяне существуют и правительство США в курсе.

Хейзел не хотела, чтобы Ливер узнал о ней правду. Но совет бы ей пригодился.

– Слушай, если бы кто-нибудь гипотетически мог читать твои мысли, что бы ты сделал?

– Если бы кто-то проник мне в голову, – ответил Ливер, – он бы сам не захотел там оставаться. Это уж точно.

В конце концов они добрались до его лачуги, похожей на сарай для хранения вещей. Внутри вместо пола лежал деревянный поддон, покрытый шкурами животных, стояли разномастные контейнеры, наполненные водой, и несколько стеллажей размером два на четыре – для одежды. Сильнее всего впечатлял арсенал оружия.

– Ты не стесняйся, раздевайся, – сказал он. – Меня не смутит.

Он снял шляпу, затем жилет. На его торсе обнаружилась целая коллекция шрамов.

– Если хочешь, завернемся в москитную сетку. Чтобы не покусали.

Хейзел указала на его шрамы.

– Это от операции?

Трудно было сказать однозначно, от каких повреждений остались его шрамы и появились ли они одновременно или по очереди. Как же несправедливо, что Байрон смог вставить в нее записывающее устройство, не оставив ни следа! Папин шрам от аппендицита, например, выглядел так, как будто его случайно полоснули бензопилой.

– Ну, можно и так сказать. – Он вытащил из-под поддона банку самогона, налил немного в пустую алюминиевую жестянку и протянул Хейзел. Жидкость внутри поблескивала и немного переливалась, как будто слезы смешали с бензином.

– Можешь пояснить?

– Держись подальше от ублюдков, – пожал плечами Ливер.

Кажется, он почувствовал, что она не хочет торопиться с близостью.

– Хочешь подождать, пока стемнеет? – спросил он. Она кивнула и взяла протянутую ей банку с алкоголем в знак согласия. – Ночь – прекрасное время.

– Ты говорил, что у тебя есть работа? – вспомнила Хейзел. Она не предполагала, что ее вопрос прозвучит настолько осуждающе; ей просто стало любопытно. Немного эгоистично, подумала она. Кем бы Ливер ни работал, это не портило его образ. Может быть, она могла бы работать с ним вместе, если ей когда-нибудь удастся сбежать от Байрона.

– Я навещаю могилы, – сказал он. – Прихожу на могилы вместо кого-то, например, когда родственники уезжают из города или когда вдовцы снова начинают заниматься сексом и их мучает чувство вины. Кладбищенские работники подгоняют мне клиентов. Я прихожу на кладбище, иду к могилам, на которые они указывают, сижу столько, за сколько мне заплатили, затем они вычитают свою долю, а остальное отдают мне.

– Ты разговариваешь с могилами? – Хейзел прилегла на тюфяк и поняла, что дышать тут лучше ртом: покрытие из звериной шкуры хорошо запоминало запахи. Ливер сидел на краешке тюфяка, потягивая свое пойло.

– Нет. Я мог бы поднять цену и предложить нечто подобное. Петь, читать стихи. Люди постоянно просят меня спеть «С днем рождения». Но я не хочу делать из работы вечернее шоу – так могильщики им и отвечают. Если я стану соглашаться на допуслуги, будет слишком много геморроя.

Хейзел размышляла, что еще можно сказать, чтобы сократить дистанцию. Прошло столько лет с тех пор, как ей в последний раз хотелось эмоционально сблизиться с кем-то, а не отдалиться. Она не собиралась имитировать интерес, как привыкла делать. Разговаривать с Байроном всегда было просто, потому что он хотел говорить только о себе, и если она слушала, то выходило, как будто они общаются.

Оглядев потолок, Хейзел заметила несколько паучьих колоний. Прошло много времени с тех пор, как она сталкивалась с насекомыми или природой вообще.

– Ты что-то говорил про сетку? – весело спросила она. Ливер сунул руку под кровать, вытряхнул из сети пыль, а затем укрыл их обоих.

– Спасибо, – она улыбнулась. – Знаешь, если бы я наняла тебя прийти на могилу моих родственников, думаю, мне бы понравилось, что ты не разговариваешь. В смысле, если бы я верила, что они могут нас слышать. Меня бы беспокоило, вдруг ты начнешь говорить, а они воскликнут: «Эй! Где Хейзел? Чей это голос? Могу я узнать, кто говорит, пожалуйста?» Ты бы, конечно, мог разъяснить ситуацию, но им все равно было бы не по себе. Если сидеть молча, они просто чувствуют, что рядом кто-то есть, и могут представить, что пришел тот, кого они хотят видеть. Плюс без разговоров выходит как-то более возвышенно. Как будто ты монах или типа того и принял обет молчания.

– Разговоры переоценены, – сказал он. Возможно, он на что-то намекал, но ему придется смириться, если он хочет, чтобы ночь оправдала его ожидания.

– Мне нужно с тобой поговорить, чтобы мне было комфортно.

– Я понял.

Он протянул свою полную банку к ее пустой, предлагая долить еще, но Хейзел пришлось отказаться. Предыдущая порция пошла не слишком хорошо. Как будто она проглотила маленькую ящерку с острыми когтями, которая теперь скреблась у нее в животе, пытаясь найти выход.

– А какой твой самый худший поступок в жизни? – спросила она. Ливер явно не был ценителем разговоров ни о чем, и Хейзел решила, что они могут сразу перейти к откровенничанью. – Я была замужем… и официально все еще замужем за по-настоящему кошмарным человеком. Так что ты меня не напугаешь. Дело вот в том, что все свои преступления он совершил, вроде как, дистанционно. С помощью технологий, интерфейсов и ученых. Он не встает из-за своего стола. Но твои руки! Мозолистые, грязные. Судя по твоему дому, ты убил много животных, а затем разделал на мясо и шкуры. Ты как будто весь состоишь из мышц, хотя очень худой. Ты наверняка хорошо умеешь драться.

Внезапно Хейзел пришло в голову, что Байрон услышит все, в чем бы Ливер ни сознался, и доложит куда нужно. Бедный Ливер выйдет из своей лачуги облегчиться и наткнется на отряд спецназа.

– На самом деле, забудь, – одернула себя Хейзел. – Со мной такая фишка: не говори мне ничего такого, о чем не хотел бы рассказать всему миру. Не потому, что лично я не умею хранить секреты. Это скорее мой мозг. Долгая история.

Некоторое время они сидели в тишине, свет в лачуге становился все тусклее, Ливер время от времени отрыгивал бутановые пары. Хейзел перебирала про себя разные причины, по которым люди занимаются сексом, причем не все они имели какое-либо отношение к физическому удовольствию. К примеру, продолжение рода, деньги, влияние, вина, месть. Она не чувствовала возбуждения, но ей правда хотелось переспать с Ливером. Во-первых, это разозлило бы Байрона, выбило бы его из колеи. Во-вторых, Ливер был ни капли не похож на Байрона, и ничто не казалось Хейзел более привлекательным, чем общество его противоположности. В-третьих, Хейзел надеялась, что сможет отчасти перенять его уверенность в себе. Если и был в мире человек, просто переспав с которым можно было прокачать умение рубить все вокруг топором, то он сидел рядом с ней.

– Думаю, я готова, – сказала она.

Секс был не ужасен, а по сравнению с последним их разом с Байроном – очень даже ничего (тогда он сказал: «Давай ты не будешь говорить мне, нравится тебе или нет, а я вместо этого буду мониторить твой уровень возбуждения с помощью цифровых датчиков»). В запахе Ливера смешалось многое, и все компоненты были какими-то механическими, поэтому, лежа под ним на спине, Хейзел вспомнила о плоских тележках, на которые ложатся механики, чтобы закатываться под машины, и секс даже стал забавным, как может быть забавно выкатываться из-под транспортного средства, а затем снова закатываться под него, и так по кругу. К текстуре его шрамов тоже было приятно прикасаться, как к различным особенностям суши на рельефном глобусе. Его тело было целым новым миром, и Хейзел могла быть там одна: никакие спутники не вращались вокруг его атмосферы, никакие волоконно-оптические кабели не проходили под землей. У нее не выходило из головы, что скоро Байрон увидит их вместе в своем хрустальном шаре данных, но в течение следующих нескольких часов то, что она совершила, было только ее тайной, и от этого нельзя было не кайфовать.

Позже, укрытая телом Ливера, Хейзел вспомнила одно лето в колледже, когда она и ее подруга Бекка отправились на музыкальный фестиваль под открытым небом. Они не спали всю ночь, закинувшись экстази, а утро продрыхли в универсале ее родителей, припаркованном перед супермаркетом. Была суббота, торговая площадь кишела людьми, и иногда они ненадолго просыпались и видели, как маленькие дети заглядывают к ним в окна, стучат в стекло или сплющивают об него губы рыбкой, – им с Беккой по бессознанке было все равно. Они были сонными экспонатами в человеческом зоопарке: студентки, изредка употребляющие наркотики для развлечения. Они позволяли зевакам приходить и уходить, не обращая на них внимания. Какой-то мужчина постучал в стекло и громко спросил, все ли с ними в порядке и живы ли они там. «Эй, девчонки, я вас еще в начале моей смены приметил, восемь часов назад. Шевельните хоть пальчиком ради меня, а то мне всю ночь кошмары будут сниться о трупах, которые целый день пекутся в раскаленной машине». Но когда они обе открыли глаза, его улыбочка ясно дала понять, что он с ними заигрывает, так что ее подруга Бекка уперлась ногой в стекло, целясь прямо ему в лицо. У нее были впечатляюще большие ступни, и поскольку фестиваль проходил на открытом воздухе и ходили они босиком, ее пальцы были покрыты грязью, как у дикарки, так что, когда она убрала ногу, мужчина уже ушел.

Они были горячими и липкими, и все казалось нереальным. Они совсем заплутали, возвращаясь домой с фестиваля, и наткнулись на убогий зоопарк, где раз в час мужчина с голым торсом боролся в клетке с аллигатором. Они решили остаться и посмотреть, потому что из-за похмелья сюрреалистические вещи казались обычными, а обычные вещи, такие как движение машин и езда по шоссе, пугающими и непонятными.

У борца и рептилии сложилась своего рода близость. Когда дошло до того, что он лежал на аллигаторе, прижавшись к его спине животом и обхватив руками его челюсть, они заметили, что борец что-то ему нашептывает. В глубине души Хейзел даже захотелось быть тем бедным аллигатором, но немного в другой обстановке, хотя мужчина не казался ей привлекательным. Она хотела, чтобы ее обнимали и шептали что-нибудь на ухо и чтобы вес другого человека придавливал ее тело.

Секс с Ливером таким и был. Как будто ты оказываешься настолько близко к дикому зверю, как большинство людей никогда не бывает, и кажется, что опасность на мгновение уменьшается, потому что ты удерживаешь это существо. Не с помощью грубой силы, а выпивкой и сексом. На самом деле из-за всех этих шрамов кожа Ливера и правда делала его похожим на рептилию, из которой можно было бы сделать дизайнерскую сумочку. От левого соска у него почти ничего не осталось. Там было углубление, к которому пальцы Хейзел, естественно, потянулись и, скользнув внутрь, на несколько сантиметров приблизились к его бьющемуся сердцу.

– Есть ли в истории твоей жизни какая-то не противозаконная часть, которую ты мог бы рассказать? – прошептала Хейзел. – Что-то, что нельзя использовать против тебя в суде. Может, что-то из детства.

– Я разошелся с законом в самом раннем возрасте, – сказал Ливер.

– Твои родители еще живы?

– Не знаю, – сказал он. Конечно, поиск по идентификатору Гоголя мог бы сразу разгадать эту тайну.

– И не хочешь узнать? – уточнила Хейзел.

– Нет конечно.

Хейзел обняла его чуть крепче, но не из жалости, а из благодарности. Рядом с ней был человек, которому не нужны были байроновские данные.

11

Когда на следующее утро Хейзел проснулась, у нее в голове созрел план. Она понятия не имела, который час, да и Ливер тоже – оставалось надеяться, что еще не слишком поздно.

Ей нужно было вернуться домой до следующей полуденной загрузки.

– Не мог бы ты подбросить меня до дома и помочь кое-что перенести?

– Тело? – спросил Ливер. Он глянул на лопату в углу лачуги, явно прикидывая, какие инструменты пригодятся для работы.

Хейзел поняла, что вторжение Байрона добавило в ее ежедневное расписание один пункт, под который нужно будет подстраиваться всю оставшуюся жизнь. Осталось ли у нее несколько часов до того, как ее накроет очередным приступом загрузки, или только несколько минут или даже секунд?

– Если меня начнет трясти, а потом стошнит, или я потеряю сознание, или и то и другое, просто пережди, – сказала она Ливеру.

– Ладно, – ответил тот.

В его пикапе рабочих часов не нашлось, но они проехали аптеку, на рекламном щитке которой как раз высвечивалось время – 11:32 – вместе с рекламой каких-то людоедских витаминок с подписью «Жевательные резинки: волосы, кожа, ногти» по сниженной цене. Если повезет, они доедут до папиного дома как раз вовремя.

– Долго объяснять, – сказала Хейзел, когда они свернули на подъездную дорожку, – но со мной должно кое-что произойти, и я собираюсь это предотвратить. Для этого мне нужно одно устройство с заднего двора. Ты можешь встретить моего папу на электрическом кресле, и еще с ним или без него может быть что-то похожее на женский манекен. Не обращай внимания. Мне нужно от тебя одно: чтобы ты взял в гостиной здоровый деревянный ящик, который похож на гроб, и вынес на крыльцо.

Ливер достал фляжку из-под сидения грузовика и встряхнул ее, чтобы убедиться, что она полная.

– Хорошо, – сказал он. – Все необходимое у меня с собой.

Дома папа с Дианой играли в карты за кухонным столом.

– Привет, пап, я буду занята некоторое время, – крикнула она ему. – Сейчас зайдет мой приятель, он вынесет на крыльцо Дианин ящик. Не суди его по внешности. Он совершенно безопасен.

Затем она выскочила на улицу и вытащила шлем для сна, который Байрон положил в сейф. На самом деле, он вряд ли бы оставил ей шлем, если бы с его помощью можно было сорвать загрузку, но попробовать стоило. В конце концов, почему двенадцать дня, а не двенадцать ночи? Может быть, во сне извлекать ее воспоминания было не так удобно. Она решила вставлять Байрону палки в колеса всеми возможными способами.

– Да как так-то?! – услышала Хейзел папин голос. – Ты снова выиграла!

Ей не хотелось оставаться одной, когда начнется загрузка, но и чтобы Ливер ее увидел, она не хотела тоже. Когда он вытащил ящик, она сказала:

– Мне нужно надеть этот шлем и залезть в ящик на несколько минут. Я не совсем уверена, что произойдет. Возможно, тебе будет лучше переждать в другой комнате.

Ливер сделал глубокую затяжку.

– Ты будешь закрывать крышку?

Она явно была не первой женщиной, которой он помогал залезть в деревянный ящик.

– Да. Можешь мне помочь?

Хейзел надела шлем, забралась внутрь и легла на спину.

– Давай я проделаю пару отверстий для воздуха, – услышала она голос Ливера. – Чтобы плохо не стало.

Шлем перекрывал свет, но она услышала серию страшных ударов, нанесенных с механической размеренностью, а после все стихло. Хейзел нажала кнопку активации, чтобы запустить последовательность бета-волн. Ощущение было приятным, ее разум прояснился с настораживающей легкостью. Она знала, что картинка, которая всегда приходила ей в голову во время индукции шлема, другим людям не показалась бы такой уж безмятежной: она представила, как смотритель зоопарка чистит цементный пол клетки, проходясь большой метлой по мыльной поверхности, и шорох полимерных щетинок смещается все дальше и дальше от центра комнаты к периферии. Он сметал все ее тревоги. Пузырящийся блеск промышленного дезинфицирующего средства стал ее сознанием, текучим и тонким. Все больше истончаясь. Растягиваясь в ничто.

Когда появились изображения Байрона, ей показалось, что они бьют ее промеж глаз из пейнтбольного пистолета. Одно за другим: Байрон получает награду. Байрон произносит речь. Байрон стоит среди группы детей в глухой африканской деревеньке. Картинки проносились мимо с невероятной скоростью, как будто ее швыряло на рекламные щиты. Голова раскалывалась даже после того, как изображения исчезли.

Хейзел потребовалась пара секунд, чтобы осознать причину: все это время она была внутри ящика в шлеме и пыталась сесть, а крышка была закрыта.

Загрузку сорвать не удалось. Хейзел нажала на защелку визора, и стекло шлема стало прозрачным, затем надавила на крышку гроба и выбралась наружу. Она дрожала, но рвоты рядом с ней не было. Опершись на ящик, она встала и, пошатываясь, вошла в гостиную.

Папа с Ливером пили пиво.

– Ты бывший военный? – спросил папа. Он смотрел на Ливера, прищурившись – пытался его разгадать.

– Я не в ладах с правительством, – ответил Ливер. Ее отец оглянулся и увидел ее – визор она подняла, но шлем снять забыла.

– Что, ребята, собираетесь на картинг? – спросил он.

Хейзел пошла на кухню за мусорным мешком. Чтобы найти работу, нужно время, поэтому она решила, что проще для начала продать электронику, которую Байрон ей оставил. Вместе с сейфом. Хейзел бросила шлем в пакет и перекинула его через плечо.

– Лично я собираюсь сходить раздобыть немного денег тебе на аренду. А у тебя какие планы, Ливер?

Он встал.

– Мне нужно ненадолго съездить на кладбище.

С этими словами он протянул руку, взял Хейзел за запястье и повернул к свету, разглядывая. На мгновение она испугалась, что он вот-вот вытащит охотничий нож из-под подкладки жилета и одним движением отсечет ей кисть – может, он по ошибке решил, что она стащила лотерейный билет из его лачуги, хотя на самом деле его вплел в паутину один из гигантских пауков.

Вместо этого его рука скользнула ниже и сжала ее пальцы, а Ливер подмигнул, что она списала бы на нервный тик, если бы подмигивание не совпало со сжатием ладони.

– А позже пойду в бар, – добавил он, и, на мгновение задержав на ней взгляд, вышел.

Ее папа негромко кашлянул.

– У вас с ним что, романчик? Почему он был без рубашки?

– У тебя есть тележка, тачка или что-нибудь, на чем можно довезти пару девайсов до ларька с гоголевской бэушкой?

Ее отец въехал на кухню и пересел за стол рядом с Дианой.

– Можешь взять «Раскл». Поворачивай плавнее и не езди в горку.

Хейзел собрала в пакет всю электронику и положила себе на колени, а потом поместила сейф в корзинку кресла перед собой. «Раскл» из-за веса шел совсем медленно, но она рассудила, что спешить ей не за чем.

В нескольких кварталах от магазина мобильник зазвонил. Первые несколько звонков она сбросила, но, так как телефон не унимался, в голове у нее забрезжила очень призрачная надежда. Вдруг Байрону стало так брезгливо от ее физического контакта с Ливером, что теперь он готов отпустить ее на все четыре стороны. Было бы здорово услышать, как дрожит от отвращения его голос.

– Да, Байрон?

– Нам нужно поговорить. У меня есть неприятная новость.

Двое мальчишек на велосипедах пронеслись мимо, указывая на большой мешок для мусора у нее на коленях и хохоча. Один швырнул в ее сторону свой шоколадно-молочный коктейль; пластиковая крышка отлетела и на поверхности кресла остался подозрительный след коричневых брызг. Хейзел занервничала, что посторонние могут принять разводы за испражнения. Она посигналила в знак неодобрения, но это, казалось, только сильнее их развеселило.

– Что ж, мне даже интересно – сказала Хейзел. – Ты вставил мне в мозг чип, который ежедневно отправляет тебе отчет обо всех моих мыслях и действиях. Пока идет загрузка, я валяюсь в бессознанке от шока и паралича, что довольно неудобно. И тот и другой факт сильно меня беспокоят, но телефонного звонка они не удостоились.

– Дело в твоем папе, – сказал Байрон. – Он тебя обманывает.

Хейзел остановила кресло. Ладно, видимо, ее отец очень и очень хочет, чтобы она убралась из его дома. История с арендатором действительно не тянула на правду, ведь он только недавно заявлял, как ему важно личное пространство. Был ли у него какой-то унизительный план по ее выселению, о котором прознал Байрон? Планировал ли ее отец пригласить в дом звонаря, одного из своих тихоуголочных приятелей, который стал бы жарить отвратительную вонючую рыбу и расхаживать в здоровенных семейниках, извергая женоненавистнические комментарии, пока Хейзел не решила бы съехать сама – так папе не пришлось бы ее выгонять и рисковать прослыть бессердечным?

– Это про аренду? Что случилось? Что тебе известно?

Хейзел не хотела спрашивать, откуда он это знает.

– Это касается твоего отца, Хай-зель. Кстати, за информацию мы должны поблагодарить шлем для сна «Икс-семь». Я в курсе, что ты пыталась помешать загрузке, но, быть может, включив шлем, ты сама того не зная, спасла жизнь своему папе.

Женщина, выгуливавшая собаку, устроила целую сцену из-за того, что ей пришлось сойти с тротуара и обойти кресло. Хейзел попыталась заехать на газон, но колеса этого не одобрили. Чего ей уж точно не хотелось, так это застрять.

– Извините, – крикнула Хейзел женщине. – Мне нужно было ответить на звонок.

– О, ну конечно, это правда очень важно, – крикнула женщина в ответ.

– Да в чем я виновата?! – крикнула Хейзел. В такие моменты было до стыдного легко проникнуться презрением Байрона к широкой публике. Хейзел знала, что теория относительности – непростая штука: эта женщина, вероятно, до смерти будет расплачиваться по кредитам за электронику и использование технологий от Гоголя, но человек на электрическом кресле, занимающий три квадратных метра тротуара, был средоточием ее обиды на весь мир.

– Хейзел? – позвал Байрон. – Не трать время на раздраженных прохожих. Наше общество жестоко, а ты много лет провела за крепостными стенами. Нам нужно, чтобы ты вернулась домой целой и невредимой.

– Так что там с моим отцом?

– Где ты? Можно прислать за тобой машину? Эту новость правда лучше сообщить лично.

Хейзел рассмеялась. Байрон почти со всеми встречался только виртуально.

– Хейзел, я серьезно. Мне нужно сказать тебе что-то очень печальное.

– Просто смирись.

Что бы Байрон ни собирался ей сказать, это играло в его пользу – в противном случае он ничего говорить не стал бы – поэтому Хейзел была настроена скептически. Байрон не постесняется наврать ей, чтобы привязать к себе покрепче. Она даже не могла полностью исключить возможность, что Байрон добрался до ее отца. Возможно, то, что случилось в ванной с Ди, подтолкнуло того к краю. Байрону не составило бы труда убедить папу в том, что свобода воли Хейзел не отвечает ее собственным интересам и ее необходимо вернуть домой. Папа, вероятно, сам отчасти в это верил. Теперь, когда ее отец внезапно заинтересовался искусственными женщинами, его, скорее всего, легко было подкупить.

– Как ты знаешь, шлем проводит диагностику физического состояния. Тебе нужно начать физиотерапию плеча. Кроме того, твое потребление питательных веществ с тех пор, как ты ушла из комплекса, оставляет желать лучшего. Я запрограммирую дрона сбросить немного «Витапакса» на задний двор твоего отца. Пожалуйста, прими его.

– Почему бы тебе не отправить его почтой?

– Я не пользуюсь государственными услугами, Хейзел. Правительство пользуется моими.

– Ливер тоже не пользуется государственными услугами. У вас с ним так много общего.

– Неправда. Я навел о нем справки, для твоей безопасности. Инвалидность, медицинская страховка. Он объявлен в розыск в нескольких штатах: неуплата штрафов за хранение нелицензионного огнестрельного оружия. Я надеюсь, вы двое не планируете романтический побег.

Хейзел порадовало, что Байрон не смог скрыть враждебности в голосе.

– Не за чем, – сказала она. – Трахаться мы преспокойно можем и тут.

– Хейзел… – Байрон прочистил горло. – Если честно, я бы рекомендовал тебе надевать шлем всякий раз, когда ты планируешь вступить в физическую близость с новым человеком. Я могу понять, что тебе хочется крутить романы, потому что ты на меня злишься и таким образом выплескиваешь эмоции. Ну и ладно. Но шлем также считывает показания других людей в радиусе пятисот футов. Согласись, неплохая идея – заранее проверить на наличие ЗППП. Правда, болезни в инкубационном периоде могут и не проявиться, так что предохраняться все равно не будет лишним.

– Ливер чист?

– Я бы, конечно, не стал употреблять это слово. У него нет никаких венерических инфекций в активной фазе, да. Но изнутри он выглядит не слишком хорошо. В доноры органов твоего нового дружка бы не приняли.

– Что ж, ладно. Итак, что выявило сканирование моего отца?

Хейзел чувствовала, как ее эмоции натягивают боксерские перчатки, набираясь сил. Что бы Байрон ни собирался сказать, это, вероятно, было ложью или полуправдой – искажением реальной картины.

– Последняя стадия рака, Хейзел. Ему осталось недолго.

Хейзел не смогла удержаться и усмехнулась. Ее отец умирает от рака, когда до этого от рака умерла ее мать? Да ну, правда что ли?

– Он только вчера ходил к врачу. Может быть, они сделали что-то не то, и это привело к ошибке в сканировании. Если бы ты говорил правду, у него давно проявились бы симптомы, – добавила она. – Он бы заметил или врачи обнаружили бы какие-то отклонения в анализах. Он регулярно сдает анализы.

Хейзел задумалась над своими словами. В самом деле, зачем он ходил к врачу?

– Я уверен, так и было, – сказал Байрон. Теперь его голос был мягче, в нем не звучало вызова. Он не боялся проиграть, а значит, у нее не осталось никаких шансов. Влажный воздух внезапно показался жидким, тошнотворным, как будто то, что она вдыхала, плескалось внутри нее.

– Хочешь сказать, он уже знает? Думаю, он сообщил бы мне, что умирает.

Хейзел поняла, что неправа, прежде чем договорила. Чем хуже чувствовал себя папа, тем упорнее он преуменьшал свою боль. Так было всегда. Утром перед стресс-тестом, который ему назначил врач, когда Хейзел еще училась в средней школе, папа косил газон и у него случился микроинсульт, за которым тут же последовала операция; целую неделю косилка стояла посреди двора в конце незаконченной полосы, пока один из соседей ее отца, ОКРщик, не достриг газон, потому что не мог спокойно на него смотреть. Отец с матерью ругались из-за этого случая неделями. «Какого хрена ты косил газон с болями в груди?! – орала она. – Ты мог умереть от собственного идиотизма, Герберт! Смерть – это тебе не глупая девчонка. Нельзя заглянуть ей в декольте и надеяться, что она не заметит. Если ты слишком туп, чтобы жить, она за тобой придет». Папа ничуть не смутился. «Слушай, если бы ты не орала на меня за то, что я чуть не умер, то орала бы за то, что лужайка совсем заросла».

– Ох, Хейзел, – вздохнул Байрон. – Он точно знает. Медицинское сканирование – не основная функция шлема, поэтому результаты не такие точные, какие мог дать, скажем, тепловизор «ЗдравСвип». И сам я не врач. Но сегодня я обсудил случай твоего отца с профессионалами, и все они сошлись в одном: судя по данным, которые у нас есть, он уже прошел через курсы химио- и лучевой терапии. Похоже, он прекратил принимать все, кроме обезболивающих, несколько месяцев назад. Если бы это было законно, я, возможно, также заглянул бы в электронные больничные листы, чтобы это подтвердить. Я не стал бы ничего говорить, если бы не был точно уверен.

– Выходит, он не рассказывал мне о том, что у него рак и что он лечится от рака, а потом решил сдаться и умереть и даже этим не стал со мной делиться?

Хейзел пришлось сказать это вслух, чтобы осознать реальность происходящего.

Принесите слова в мир и изучите их. Почему она не расспросила его о складе таблеток под раковиной? Почему то, как срочно ему понадобилась секс-кукла номер один, а потом секс-кукла номер два, не стало для нее тревожным звоночком? Почему ей не показалось странным, что он готов провести остаток жизни без машины? Видимо, она так давно забросила попытки понять логику отца, что это вошло у нее в привычку. Она больше не задавалась вопросом, чего он хочет, и из этого вытекало, что она не думает о том, почему он чего-то хочет.

– Я понимаю, как больно тебе все это слышать, – сказал Байрон, и в его словах уже начало восходить яркое солнце предстоящей рекламной кампании. – И хотя я считаю, что ты имеешь право знать, я бы не вмешивался, если бы мои слова могли только ранить тебя. Но твой отец, скорее всего, принял решение, основываясь на доступных ему вариантах ухода и лечения, которые, учитывая его финансовое положение, сильно ограничены. Конечно, нам нужно будет провести подробное обследование, но я могу открыть ему доступ к передовым методам лечения, недоступным широкой публике. У него точно есть надежда.

«Так вот в чем дело, – подумала Хейзел, – вот чего он хочет». Он использует папино состояние, чтобы ее шантажировать.

Но ей не было больно. Она ждала, когда придет боль – может быть, она появится позже. Но в ту минуту она не чувствовала ничего, кроме какой-то извращенной благодарности. Она хотела помочь своему отцу, а еще ей хотелось, чтобы Байрон, если уж ему суждено было победить, победил бы благодаря своим технологиям, а не собственным качествам или поступкам. Его ход был хитер, так что, скорее всего, победа и правда за ним. Ей достались утешительные призы. Она могла вернуться с высоко поднятой головой, потому что отлично провела время: она переспала с преступником! Пользовалась телефоном всего два раза за несколько дней! Если бы она не приняла предложение Байрона, во всей последующей ее жизни не было бы места торжеству – она всегда помнила бы, что поставила свою свободу выше жизни своего отца и что в любом случае это была хиленькая, кастрированная свобода, потому что Байрон все равно мог видеть и слышать все, что она делала. Он знал бы о чувстве вины и сожалении, которое мучило бы ее, и это делало бы его победителем.

Но ведь она будет сидеть рядом с ним с молчаливым протестом, и он будет знать, что она вернулась домой только из чувства дочерней привязанности. Это не тянуло на безоговорочную победу Байрона. Скорее, это ничья. На лучшее она не слишком надеялась, а такой расклад больше остальных напоминал победу.

– Значит, ты хочешь, чтобы я вернулась в Центр. Так?

– Это логичнее всего. Если мы будем вместе, то твой отец – моя семья, и я сделаю все возможное, чтобы помочь ему.

– Понимаю. Но это же отец твоей бывшей жены, которой ты вставил в мозг микрочип… – Хейзел знала, что ей лучше не давить. Она должна сдаться без возражений, произнести заранее подготовленную благодарственную речь о том, как сильно она ценит его готовность помочь.

– В ситуации, которую ты описываешь, я как будто тебе совсем не нужен, – сказал он. – И тогда мне не за чем помогать этому чужому пожилому человеку.

– Я вернусь домой, Байрон. Позволь мне пойти и поговорить с ним. Я позвоню тебе вечером?

– До вечера.

Хейзел начала было разворачиваться, но остановилась. Она заплакала, но повод для слез был каким-то неправильным – ей было грустно из-за папы, да, но еще она думала обо всех чуждых ей мелочах, связанных с жизнью в Центре, которые она ненавидела, например, о том, что очищенный воздух в их доме пах карандашным грифелем.

Она выдавила максимум из моторчика «Раскла» и решила завершить миссию, прежде чем вернуться обратно к папе. У нее еще был шанс получить опыт закладывания товаров Байрона. Потом она могла бы лелеять это воспоминание, когда станет старушкой и будет сидеть в гоголевском кресле для миостимуляции, уменьшающем отеки.

Возле магазина лицом к лицу, примерно в метре друг от друга, стояли двое мальчишек. У каждого из них был водяной пистолет, и каждый хотел намочить другому промежность штанов.

– Вы двое – владельцы этого прекрасного заведения? – спросила Хейзел. – Не мог бы кто-нибудь из вас открыть мне дверь, пожалуйста?

– Ты что, инвалидка? – крикнул тот, что стоял подальше. Другой согласился придержать ей дверь, и за свою человечность был вознагражден тем, что его приятель от души полил зад его штанов, как только он повернулся спиной.

– Не мочи мне задницу! – запротестовал мальчик.

Хейзел юркнула внутрь и подошла к ближайшему продавцу. Она вытащила пляжное полотенце из корзины «Раскла», чтобы показать сейф, и передала пакет с товарами. Продавец присвистнул.

– У тебя тут есть парочка первоклассных вещей. – Он окинул быстрым взглядом ее джинсы с надписью «недоучка». – Стащила где-нибудь?

– Подарили.

Родители мальчиков стояли в противоположном конце магазина, их лица были взрослыми копиями лиц их сыновей. Пара рассматривала звуковые системы.

– Я хочу такую, чтобы, когда по телику стреляют в дом, было похоже, как будто стреляют в мой, – объяснял отец.

Байрон любил подчеркивать, что природа непредсказуема, но на самом деле это не всегда так. В мире Байрона отклонение, мутация и эволюция считались негативными явлениями; все неожиданное было нежелательным. С технологиями то же самое – он так чувствовал, и так работал его мозг – даже те технические ошибки, результаты которых в итоге были полезны, все равно подразумевали, что программисты не сумели что-то правильно рассчитать. То, что продукт вел себя не так, как планировалось, доказывало бессилие создателя. Отчасти поэтому Байрон никогда не смирится с тем, что она его бросила.

– Ничего себе, подарили! Вы можете обменять все это на что-нибудь из новейшей продукции. Чем же я могу вас заинтересовать? Возможно, у вас здесь хватит на капсулу виртуальной реальности. Они у нас нечасто появляются, но сегодня у меня как раз лежит одна в подсобке. Действительно эксклюзивная модель! Вы когда-нибудь пробовали? Ложишься туда, как в солярий, разница в том, что, когда крышка закрывается, сбываются все твои мечты. И без ультрафиолета.

– Нет, спасибо. Мне просто нужны деньги.

Продавец посмотрел на Хейзел хмуро и растерянно.

– Но зачем? Любой гаджет, на который вы бы потратили эти деньги, мы можем доставить вам сюда. Если у нас его нет на складе, мы его закажем.

– Мне нужно оплатить судебные издержки, – соврала Хейзел. – И у меня нет времени. Можете просто заплатить мне и покончим с этим?

– О! А знаете ли вы про программу «Стратег»? Многие используют ее как альтернативу адвокатам среднего звена. Вы предоставляете программе подробную информацию о своем деле, и она подыскивает в обширной базе данных аналогичные дела, где обвиняемый добился желаемого результата. Затем она генерирует отчет, как заставить аргументы из прошлых дел работать на вас. Это дешевле, чем хороший адвокат, и с этими распечатками на руках вам достаточно будет нанять государственного. Или, если есть что-то конкретное, из-за чего у вас постоянно возникают проблемы с законом, возможно, вас заинтересует что-то из наших продуктов, скрывающих местонахождение?

Он поднес сканер к первому предмету, который она продавала, и издал восторженный вопль.

– Боже! – воскликнул он. – Подарки, говорите? А человек, который вам их подарил, часом, не работает на Гоголя? На какой-то важной должности, я имею в виду? На эти модели наложено эмбарго. Просто замечательно!

Хейзел убрала руки с рычагов «Раскла»; она чувствовала, как в ней закипает горячая волна гнева, и не хотела поддаваться искушению въехать в стеклянную витрину магазина.

– Вы хотите сказать, он что-то с ними сделал, и я даже не могу их продать?

– Нет, мы вполне можем их купить – на самом деле, они стоят намного больше, чем стоили бы без эмбарго. Вещи, на которые наложено эмбарго, как бы настраиваются по индивидуальному заказу. Либо в них есть функции, которых нет в обычных моделях… функции, которые еще не были анонсированы. Или в них хранятся данные, которые могут быть конфиденциальными. Если на вещь наложено эмбарго, то, вернув ее в «Гоголь», мы получим примерно в три раза больше, потому что им не хочется, чтобы они ходили по рукам.

Хейзел содрогнулась при мысли, какие шпионские «усовершенствования» были внесены в гаджеты, которые подарил ей Байрон. Сейф с техническими плюшками оказался троянским конем в форме яйца.

Она вышла из магазина с пачкой наличных, которую засунула за пояс спортивных штанов. Она не знала, что за лечение Гоголь собирался назначить ее отцу. Но могла представить следующий День благодарения: в Центре, за большим обеденным столом из нержавеющей стали сидит ее лысый отец, Диана без парика и Хейзел с бритой головой, в знак солидарности с папой и его химеотерапией, и Байрон перед экраном на другом конце стола следит за тысячей процессов, пока они едят и все втроем не обращают на него внимания.

Может быть, все будет не так уж и плохо.

12

Февраль 2019

У Джаспера всегда была готова сумка со всем необходимым для бегства, на случай если любовница или кто-то из ее близких захотят с ним расправиться, как только сказка закончится. В сумке лежали краденые автомобильные права и карточка социального страхования на имя Ларри Винклера. Он мало походил на Джаспера, но тоже был лысым и светлокожим, и можно было поверить, что Ларри просто привел себя в форму. После случая с Каллой и электрошокером Джаспер отправился вдоль побережья на север и пересек несколько штатов, а потом, воспользовавшись документами, получил работу в океанариуме, где обитали пять дельфинов. Одну дельфиниху, почему-то казавшуюся самой веселой, звали Белла.

Он проработал там больше года и теперь готовил побег из тюрьмы. Это было просто вопросом времени.

Их связь была межвидовой, Белла не могла выйти из воды, но он считал, что их отношения принесут пользу им обоим. Он не знал, дойдет ли дело до секса – он хотел бы, но в этом не было необходимости. Решение должна была принимать она – Джаспер подумал, что так будет этично. Если бы она попыталась сделать то, что сделал тот дельфин в море, Джаспер позволил бы этому случиться, и даже если бы в итоге он утонул, ему бы, наверное, все равно понравилось. Его возбуждали все дельфины, но он почувствовал своего рода облегчение, когда зациклился на Белле, и в его воображении стала раскручиваться история их отношений. Он знал, что овладевшее им сексуальное влечение – противоестественное, поэтому даже обрадовался, ведь моногамность делала его, как ему казалось, менее девиантным. С Беллой он по крайней мере мог представить, что его влечение избирательно: он любил ее.

На самом деле все дельфины возбуждали его до невероятной, с точки зрения медицины, степени. Занимаясь мошенничеством, он больше десяти лет зарабатывал на жизнь тем, что испытывал сексуальное влечение, – и каждый раз секс с ним был достаточно хорош, чтобы партнерша поверила, что они созданы друг для друга. Но он никогда не чувствовал ничего подобного. На работе он не мог доверять собственному телу, поэтому под формой он носил обтягивающие трусы, дизайн которых был специально разработан для танцевальных клубов. Они скрывали эрекцию, а Джаспер для большей надежности засовывал в них пластиковый вкладыш. Не слишком удобно.

Но это было временно. У него созрел план.

Расплатившись наличными, он приобрел большой неприметный микроавтобус и убрал задние сидения. Размеры и вес Беллы были указаны на информационном стенде у ее аквариума, и Джаспер купил на ежегодной распродаже Содружества студентов вытянутый, впритык помещающийся в салон холодильный контейнер, рассчитанный на нужды примерно шестидесяти-восьмидесяти тусовщиков. Это было не идеальное средство транспортировки; она не могла в нем плавать, но оставалась бы в воде, пока он не выпустил бы ее в ванную в своей квартире-студии, и они провели бы вместе брачную ночь, прежде чем отправиться в съемный загородный дом. Дом стоял в глуши, там был крытый бассейн, а владелец, с которым Джаспер уже один раз встречался, чтобы внести залог и оплатить аренду на год вперед – тоже наличными – не собирался вмешиваться в дела жильцов. Джаспер надел искусственные нос и подбородок, которые не были похожи на настоящие, но владелец ни о чем не спросил. Джаспер наткнулся на телефон этого человека на листовке ломбарда. Четко отпечатанные символы намекали, что люди, скрывающиеся от значительных долгов по налогам и не собирающиеся эти долги оплачивать, могут без проблем снять этот дом. Он не собирался оставаться там навсегда – вероятно, дом, где он решит провести остаток жизни, вообще не существует. Но Джаспер к этому уже привык. Они останутся там до тех пор, пока он не найдет следующее удовлетворительное временное прибежище, а потом – следующее.

Но боже. Ждать становилось все тяжелее. Океанариум оказался палкой о двух концах. Здесь он испытывал наибольшее возбуждение, но здесь же и постоянно думал обо всем наслаждении, которое гипотетически мог испытать, но пока не испытал. Он знал, что совершит какое-нибудь безумие, если в ближайшее время не прикоснется к Белле. И если, чтобы не сойти с ума, ему необходимо было украсть дельфина, то в случае реального сумасшествия все может пойти совсем плохо.

– Винклер! – позвал Малыш. Джаспер уже почти привык откликаться на свой псевдоним, но ему по-прежнему требовалась пара секунд, чтобы понять, что к нему обратились. Его начальник Малыш был хиппи среднего возраста, но из-за роста, габаритов и пристрастия к зловещим средневековым украшениям всегда казалось, что он вот-вот начнет угрожать или убьет. Его тело так растягивало футболки, что короткие рукава исчезали, а V-образный вырез униформы океанариума выглядел как прямая линия. Обувь Малыша, вероятно, была, самой страшной частью его облика. Он всегда ходил в сандалиях «Биркеншток», но поскольку правила обязывали смотрителей океанариума носить обувь с закрытым носом, Малыш сделал на заказ металлическую вставку. Иногда, когда школьники приходили на экскурсии, Малыш рассказывал о значении технического обслуживания и уборки в океанариуме. Когда он заканчивал свою речь и предлагал детям задать вопросы, первые два всегда были в таком духе: «Вы великан или какое-нибудь другое существо нечеловеческой расы?» («Нет, правда, – умоляли дети, – вы можете нам сказать, мы сохраним тайну») и «Почему вы носите эти жуткие ботинки?» Они предполагали, что такая обувь – часть какого-то наказания, которое назначил Малышу суд, и надеялись, что этот приговор не пожизненный.

– Можешь в субботу задержаться на работе, приятель?

Необузданно разросшиеся брови Малыша отбрасывали тень, из-за которой казалось, что он хмурится, даже когда он радовался. Когда он сфокусировал взгляд на Джаспере и запустил руку в карман, любой сторонний наблюдатель предположил бы, что Малыш хочет вытащить складной нож, но пальцы разжались, и в ладони оказалась горсть подсолнечных семечек. Широкие плоские зубы Малыша всегда с хрустом что-то пережевывали.

«Задержаться на работе» означало, что в нерабочее время состоится мероприятие, после которого потребуется уборка; иногда такие мероприятия длились до утра. Если вечеринка будет проходить в главном конференц-зале парка, Джасперу, возможно, удастся побыть рядом с аквариумом Беллы довольно долго, до конца праздника. Но если мероприятие будет в зрительном зале, смена станет пыткой; после шоу дельфинов переводили в ночной бассейн. Придется убираться перед пустым бассейном, в котором вода в ожидании дельфинов плещется на ветру, вынуждая Джаспера поднимать глаза в надежде, что случилось невозможное и Белла, чтобы встретиться с ним, сбежала из своего аквариума.

– Наверное, могу. А в чем дело?

Конечно, он бы в любом случае согласился; он хотел, чтобы Малыш чувствовал себя обязанным на случай, если в конечном счете Джасперу понадобится какая-нибудь услуга. К тому же работа позволяла отвлечься, а это было полезно. Квартира Джаспера была похожа на огромную видеостудию сомнительного магазина порнографии. Разве что набор больше соответствовал журналу «National Geographic», чем «Penthouse».

– Этот клоун, Спаситель Дельфинов, дает концерт в амфитеатре. Чтобы ему соответствовать, ставят какое-то особое представление с дельфинами.

Джаспер почувствовал, как игла колдуна вуду пронзила его сердце. Особое представление?

Мало того, что Белле приходится ежедневно выставлять свои прелести на показ неблагодарным семьям, пока дети набивают себе рты оранжевыми кукурузными палочками и голубыми коктейлями-слашами, не замечая великой красоты или не находя в ней ничего примечательного. Половина сосунков в толпе во время шоу играют в какие-то гоголевские девайсы и кричат как резанные, когда капли воды попадают на экран – хотя на всех стенах амфитеатра расклеены объявления, предупреждающие о брызгах. В числе прочих обязанностей Джаспер должен был каждый вечер опустошать стоящий в амфитеатре ящик для отзывов (их высыпали прямо в мусорную корзину). Однажды он прочитал парочку и в нем закипела ярость: Наденьте на этих рыб смешные шапки или костюмы. На рыб! Пусть дельфины прыгают выше, проплывают между трибун или через полосу препятствий.

Вот какую благодарность получала Белла за свое исполнительское рабство. И теперь ее заставляют разучивать новую программу?

Он знал, что какой-то парень притворяется Спасителем Дельфинов, – им, Джаспером, – объявив, что это он спас дельфина на недавно ставшем популярным видео. Этот парень был музыкантом и тщетно пытался сделать карьеру, но после того, как он заявил, что спас дельфина, и написал об этом песню, он возглавил чарты. Эту песню Джаспер все еще не мог заставить себя послушать. Он был занят обустройством своей временной новой жизни. В конце концов, он просто был признателен, что его никто не ищет.

– В каком жанре он поет? – Джаспер старался говорить незаинтересованно, но чувствовал, что его голос слегка дрожит.

– Не могу поверить, что ты не слышал об этом парне; он повсюду. Ты что, все это время жил в пещере? – Малыш начал загружать видео онлайн.

«Нет, – подумал Джаспер, – просто внутри клаустрофобного пузыря ненормальной межвидовой сексуальной одержимости».

– Я редко куда-то выбираюсь, – резюмировал он.

– Я так и подумал. Но я уверен, ты слышал эту песню. Ее крутят в парке не меньше пятнадцати раз за день.

А. Попса. Еще печальнее. Джаспер направился к своему шкафчику, где он хранил тюбик обезболивающего крема – раньше он им пользовался, чтобы отстрочить эякуляцию. Теперь он использовал его, чтобы приглушить ноющую пульсацию в гениталиях, натертых тесными трусами, которые ему приходилось носить. Он старался не позволить воздушному шарику меланхолии раздуться внутри него до таких размеров, чтобы органы оказались сдавлены и дышать стало тяжело.

Да, он низко пал. Да, его жизнь стала совсем, совсем другой. Но он стремился к лучшему. Оплакивать период, когда он был плейбоем, не имело смысла. Триумфы его прежнего «я» стали теперь валютой поверженной страны. Он перепробовал все.

– Помнишь, как взорвался интернет, когда тот парень спас попавшего в беду дельфина в мае прошлого года?

Джаспер вынырнул из горестных мыслей и сглотнул. Когда он повернул голову, он с ужасом обнаружил, что Малыш смотрит прямо на него без какого-либо выражения, с неподвижным лицом – шевелились только волосы, обрамлявшие кроманьонский лоб, которые пускались в пляс всякий раз, когда на них дул ветерок от работающего настольного вентилятора. Джасперу показалось, что его поместили в вакуумную камеру и высосали весь воздух из его легких, потому что дышать стало невозможно. Малыш издевается над ним? Малыш что-то знает? Джаспер тщательно обдумывал ответную реплику. Но единственным, что вырвалось из его рта, было сухое, скрипучее:

– Не особо.

– Да ладно! Об этом только и говорили все лето! Тот парень дотащил заблудившегося дельфина, которому была нужна помощь, до прибрежной полосы, а потом бросился бежать и исчез, как будто не хотел славы и тому подобного. Его искали по всей стране, и люди один за другим объявляли, что они – это он. Разные женщины на всех телеканалах говорили, что они знали этого парня, он с ними встречался, брал у них деньги и так далее – но речь всегда шла о разных парнях с разными именами и похожей, но не одной и той же внешностью.

В этот момент Джаспер не мог не испытать некоторое удовольствие. Возможно, все это время он был в меньшей опасности, чем думал – он, вероятно, выглядел слишком похожим на себя, чтобы кто-то счел, что это действительно он.

– Так или иначе, в конце концов этот парень объявился – сказал, что в тот день он получил сотрясение мозга, из-за которого у него развилась легкая амнезия. Ему потребовалось время, чтобы вспомнить, что случилось. Но потом он вспомнил и написал песню об этом случае. Он не собирался кому-то ее показывать… Он несколько лет пытался пробиться как певец и автор песен, но иногда писал личные произведения, не входившее в его репертуар, и это – из их числа.

Джасперу захотелось кричать. Почему он не родился наивным? Почему его плечи были созданы для того, чтобы на них покоился циничный реализм? Там, где остальные видели вдохновляющую историю, он видел – и справедливо – только бред сивой кобылы. Почему никто не догадался, что это надувательство?

Видео на экране компьютера началось с названия песни «Спасая тебя, я спасся сам». 3D-дельфин спал на больничной кровати с бинтом на голове и несколькими трубочками капельниц, выходящими из левого плавника; камера развернулась и показала дельфина в большой операционной, вокруг его кушетки кружились хирургические инструменты. Зазвучали первые ноты музыки, и Джаспер узнал в них мелодию, которую он часто слышал на фудкорте океанариума; но он никогда не вслушивался в текст и не подозревал, что хотя бы одна из сорока популярных песен имеет отношение к дельфинам. Тем более – что ее написал исполнитель, притворяющийся им самим.

В кадр вошел Спаситель Дельфинов, одетый в костюм хирурга, только блуза больше напоминала жилет, голая грудь под которым была смазана маслом. Спаситель Дельфинов затянул мелодраматическую балладу, одновременно включил налобный фонарик, подошел к кровати и протянул руку, чтобы взять скальпель.

– Он не хочет сперва надеть перчатки? – спросил Джаспер.

Вентилятор раздувал волосы настоящего Спасителя Дельфинов так, что легко было представить, как бы он выглядел верхом на очень быстро скачущей лошади.

Затем Спаситель Дельфинов сделал длинный разрез вдоль груди дельфина, и внутри показалось светящееся сердце из красного кристалла. Спаситель Дельфинов запустил руку в рану, вынул сердце и поднял, поднося к свету, – внутри, в самом центре, было изображение его самого, держащего дельфина в руках.

– Бога ради! – воскликнул Джаспер. Когда начался припев, он почувствовал, что его лицо покраснело от злости. Певец и дельфин, как на ковре-самолете, вместе летели через белые облака на огромном спасательном жилете.

Этот парень, Спаситель Дельфинов, использовал историю Джаспера со спасением дельфина как трамплин для своей сольной карьеры, записав хит, а теперь он принуждает Беллу разучивать особую программу ради своего концерта? Ему, наверное, позволят надеть гидрокостюм и зайти к ней в воду, дадут возможность сделать нормальную фотосессию вместо обычной для водного шоу практики, когда дельфину дают команду прижаться носом к щеке человека во время вспышки камеры.

– Да, все это так тупо, – сказал Малыш. – Хотя вряд ли можно было ожидать, что он снимет видео, где, не знаю, речь идет о проблемах экологии, угрожающих среде обитания дельфинов, – или о чем-то в этом роде.

«Верно, Малыш, – подумал Джаспер, – на проблемах экологии в чартах не взлетишь». Его обрадовало, что Малыш по крайней мере не тащится от песни, но почему никто не понял, что это фальшивка? Спаситель Дельфинов никого не спасал, кроме собственной неудавшейся карьеры. И наверняка дельфины как вид не вызывали у него восхищения, выбивающего почву из-под ног. И все же – пожалуйста, целая команда сейчас работает над воплощением в жизнь самых смелых фантазий Джаспера.

Начался следующий куплет, и видео продолжилось. Теперь дельфин высунул голову и свой спинной плавник из окна третьего этажа горящего здания; Спаситель Дельфинов появился в кадре в пожарных штанах, ботинках, красных подтяжках и каске – больше ничего на нем не было – и полез по пожарной лестнице совершать свой подвиг. В заключительной части он спасал дельфина морально, а не физически: дельфин сидел в казино за столом для игры в кости, делал ставку за ставкой и проигрывал все, что имел. Затем он отключился в переулке со шприцом, торчащим из его грудного плавника. Так он лежал, пока не пришел Спаситель Дельфинов и не вручил ему Библию (после этого подношения дельфин просто открыл глаза и посмотрел на Спасителя с благодарностью; следующая сцена началась прежде, чем показали, как не имеющее рук животное безуспешно пытается взять книгу); в финальных кадрах Спаситель Дельфинов и дельфин вместе сидели на передней скамье в церкви, одетые как на праздник.

– Суть видео в том, что Спаситель Дельфинов – привлекательный парень, с которым люди хотели бы заняться сексом? Или в том, что он несет слово божье?

– Ну, он физически привлекателен и похож на Иисуса. Думаю, в этом его фишка.

В этом была моя фишка! – захотелось крикнуть Джасперу.

– Его фанаты называют себя дынеголовыми. Может, потому что дыня похожа на лоб дельфина. А он называет их своими последователями. Все это напоминает религиозное течение. По-моему, возникает культ. Люди бросают работу, чтобы следовать за этим типом вдоль побережья, где он дает концерты. Цель всего этого – найти, кого можно спасти. Это, конечно, благородная цель и все такое, особенно если ваша деятельность правильно организована, хорошо финансируется и соответствует реальным потребностям общества. Но похоже, что они просто сидят на наркотиках и шарятся в поисках хоть чего-нибудь подходящего: например, спасают мусор, складируя его в своих автомобилях. Спасают насекомых, ловя в банки мух и комаров, а потом выпуская их там, где люди с меньшей вероятностью их прихлопнут. Спасают свое время, отказываясь принимать ванну.

– Вернусь-ка я лучше к работе, – сказал Джаспер. Ему нужно было разобраться с оставшимися препятствиями, стоявшими на пути его плана по спасению Беллы, и разобраться немедленно, до воскресного шоу в поддержку Спасителя Дельфинов, пока этот шарлатан не успел увидеть его женщину.

Зато благодаря всем этим новостям Джасперу стало проще принять свое положение. Он думал, что его новая сексуальная особенность препятствует жизни в обществе, но на самом деле это был дар. Люди – идиоты. Отделиться от человечества, чтобы жить с другим видом вдали от общества – возможно, лучшее, что он может сделать.

Его вывод подтвердился, когда он проходил мимо экспонатов Дольфа и Фины. Это были роботы Гоголя, созданные как копии дельфинов; их программное обеспечение позволяло им «слышать» вопросы о биологии водной среды и отвечать на них. Дольф и Фина могли дать ответ более чем на пятидесяти языках. Самым странным для Джаспера было то, что океанариум надел на этих роботов купальники. Дольф был в плавках, а на Фину нацепили бикини-бандо. Иногда Джаспер беспокоился, что купальники могут вызвать у других такие же проблемы, как у него. Это зрелище, наверняка, приводит в смятение гормонально нестабильных подростков, подумал он. Гормонально нестабильных кого угодно. Очень неоднозначный посыл.

Словно в ответ на его мысли парень-подросток отделился от группы друзей, подошел к рободельфинихе и крикнул: «Сними-ка лифчик!»

Джаспер начал наполнять ванну в своей квартире – эта ванна с наступлением сумерек станет их первым подводным брачным ложем. Это было последним пунктом в его списке дел, и его выполнение доставляло наибольшее удовольствие – награда, которую Джаспер приберег на сладкое после долгого утра подготовительной работы. Наполненный водой холодильник уже стоял в задней части микроавтобуса (Джаспер убрал передние два ряда сидений и поставил огромный контейнер внутрь салона и старался не думать о том, что изнутри машина теперь выглядела как катафалк). Он хотел перенести Беллу из бассейна на стоянку на лентах транспортера, с помощью которого дельфинов вытаскивали из воды для медицинских процедур. Транспортер хранился в ветеринарном центре океанариума, и у Джаспера в силу должности были ключи. Он собирался накрыть транспортер большим куском брезента, пока не доберется до машины, и по возможности избегать камер видеонаблюдения. Там, где избежать их не получалось, можно было надеяться, что брезент примут за мусор или вышедшее из строя оборудование, которое Джаспер везет на свалку – в конце концов, на нем была форма океанариума.

По плану он должен был дождаться конца своей смены – и в этом немного помог Малыш, когда позвонил и сказал, что у него проблемы с автомобилем. Джаспер не был уверен, какую тактику лучше избрать относительно Малыша. Он размышлял, не стоит ли вбросить ложной информации, заранее намекнув Малышу, что он подумывает о поездке в Мексику – чтобы на следующий день, когда пропажа дельфина обнаружится, направить копов по ложному следу. Или избрать путь лести: сказать Малышу, что тот отличный начальник, спросить, совершал ли Малыш хоть что-нибудь плохое за всю жизнь. Рассказать, как его расстраивает, что дельфинов держат в неволе, и поделиться мыслью, что самые правильные поступки иногда могут понять очень немногие. Может быть, тогда Малыш ненадолго прикроет его, когда начнется расследование.

Но время на подготовку вышло. Большая часть входившей в обязанности смотрителя работы выполнялась с утра, и в целях безопасности он решил создать видимость, что собирается кое-что из вечерних дел доделать утром. Джасперу нужно было спрятаться перед тем, как начнется осмотр территории перед закрытием, и переждать. Ночной сторож делал всего два формальных обхода в определенное время. Он не будет останавливаться, чтобы пересчитать дельфинов.

Перед самым закрытием Джаспер подошел к одному из огромных мусорных контейнеров в форме морских коров, поднял тяжелую крышку и залез внутрь. Мусорные баки были расписаны так, чтобы напоминать головы ламантинов. Чтобы избавиться от мусора, посетители надавливали на черный круглый щиток, от чего у ламантина как будто бы открывался рот. («Чему это вообще должно научить детей? – задавался вопросом Джаспер. – Почему их заставляют насильно скармливать мусор исчезающему виду?»)

Внутри контейнера пахло хуже, чем он надеялся. Он не предполагал, что здесь окажутся использованные подгузники и мусор, собранный уборочными машинами. Судя по всему, блудные сардины, которыми награждали животных во время шоу, каким-то образом оказались на территории парка – птицы часто их воровали – и томились в течение нескольких часов. Джаспер начал дышать ртом. Это все ради Беллы, напомнил он себе.

Фактически, он залез в солнечную печь в форме ламантина. Через пять минут он уже весь взмок, его тошнило, слегка кружилась голова. Он забеспокоился: ему нужны были все его силы, чтобы поместить Беллу в контейнер в микроавтобусе. Нужно будет напиться воды из раковины в медицинском центре. Джаспер купил себе наручные часы с будильником на случай, если он заснет в контейнере – сейчас он, конечно, понимал, что это невозможно, но, с другой стороны, был риск потерять сознание из-за теплового удара. Он надеялся, что, если он отключится, настойчивый писк Casio вернет его в реальность, и что в баке останется достаточно воздуха, чтобы Джаспер смог вытащить наружу свое ослабшее тело.

Ситуация его тревожила. Неожиданно рядом с его плечом что-то шевельнулось – он подумал, что это голубь или крыса, или, возможно, какой-то вид, представляющий собой гибрид голубя и крысы и водящийся исключительно в этом мусорном контейнере. Оказалось, что это был вымазанный чили хот-дог, скатившийся по стенке смятой банки из-под газировки. Пару раз глаза Джаспера начинали косить, и пятна на внутренней стороне контейнера принимали форму пятисантиметровых тараканов. Но когда обезвоживание достигло той степени, когда в его мозгу начала сама проигрываться кинолента видений, стало намного легче.

Когда часы наконец запищали, он представлял, как спит, покачиваясь на надувном плоту в бассейне рядом с арендованным домом, его волосы каким-то чудом отросли до своей прежней длины, и Белла будит его, сдвигая холодным мокрым носом густую прядь, упавшую ему на щеку и глаза, и – почему бы нет? – игриво касается его соска, прежде чем отплыть, приглашая его нырнуть в воду и присоединиться к ней.

В сумерках в медицинском центре океанариума в окружении оборудования для работы с морскими млекопитающими Джаспер чувствовал себя рабом, бегущим по сельской больнице в параллельном мире, похожем на «Планету обезьян», – только этим миром правят не приматы, а дельфины: на висящих на стенах постерах была схематически изображена анатомия дельфинов, а не людей; смотровые столы заменяли прямоугольные, похожие на ванны, углубления в полу со сливными отверстиями и со смесителями сверху.

Джаспер никогда не увлекался БДСМ. Он слишком плохо переносил физический дискомфорт, чтобы быть мазохистом, а роль садиста противоречила его профессиональным инстинктам: он получал выгоду, обращаясь с людьми лучше, чем, как он считал, они заслуживали, относился к ним с такой заботой и нежностью, чтобы они поверили, что нравятся ему – или даже что он влюблен – намного сильнее, чем на самом деле. Но сейчас Джасперу было приятно представлять тот страх, который он испытывал бы в этой параллельной вселенной, если бы сбежал из резервуара для содержания людей, попытался спрятаться от преследующих его дельфинов и ждал, пока они его найдут и, возможно, даже будут пытать.

Наконец он нашел подъемник, лежавший не на обычном месте, а убранный в нишу. Он добродушно пригрозил ему пальцем, как будто родственнику с Альцгеймером, который по неосторожности ушел не в том направлении, и принялся собирать все необходимое.

Подъемник для перемещения хранили так, что он напоминал сложенную гладильную доску на колесиках. Джаспер обернул ее верхнюю часть простыней, прикрывая металлическую раму и ярко-синие тканевые чехлы, затем замотал простынями себя, словно мумию, закрывая руки и ноги, но сохраняя возможность свободно двигаться. Не прикрытыми остались только глаза и нос, которые все равно будут обращены вниз. Он предполагал, что лучшее решение проблемы с камерами – совершать одно быстрое движение за раз, а затем минуту сохранять совершенную неподвижность. Каждое движение должно было длиться не больше мгновения. Он приоткрыл наружную дверь ровно настолько, чтобы рама подъемника проскользнула боком, колесами к стене, затем досчитал до шестидесяти и так быстро, как только мог, уложил ее плашмя на землю. Еще через минуту он вышел за дверь сам и замер, прижавшись к стене здания и почувствовав, как подпрыгнул желудок, когда приоткрытая дверь закрылась за ним. Теперь он снова был снаружи, под взглядами камер.

Через минуту он присел на корточки. Еще через минуту – распластался на подъемнике. Наконец, оттолкнувшись от двери медицинского центра, он, как серфер, выкатился из зоны видимости камеры над входом и только тогда поднялся, чтобы снять с себя простыни и в укрытии собрать подъемник. Джаспер почти не заметил, как проделал остаток пути, толкая подъемник вдоль деревьев до зрительного зала: он оказался в помещении с аквариумами неожиданно для себя. Дельфины в воде не издавали ни звука: они спали.

Он с трудом мог вынести это зрелище – лицо его возлюбленной, спящей и уязвимой.

Он подружился с дневным сторожем, чтобы получить как можно больше информации. Однажды Джаспер купил ему кофе, послушал в его пересказе шутки его товарищей из лиги по боулингу («Что одна ягодица сказала другой? Вместе мы сможем остановить этот поток дерьма!»), по-братски клал руку ему на плечо, когда тот смеялся, наклоняясь вперед, и смог изучить на экране панели управления зону охвата камер. После модернизации на территории бассейна образовалось слепое пятно. Передний край новой секции не попадал в поле зрения камер, и Джаспер собирался подманить сюда дельфинов сардинами и, пока они в неистовстве ни о чем другом не смогут думать, надеть рукав подъемника на Беллу. Он понятия не имел, пройдет ли все гладко или нужно будет приложить усилия. Ему просто нужно было, чтобы она оказалась в рукаве – он вытащит ее из воды, и потом до его машины останется не более трех минут ходьбы, только вот ее двухсоткилограммовое тело не так-то просто передвинуть. У подъемника был намордник, и мысль о его использовании Джаспера отвращала (он гадал, нельзя ли будет просто кормить ее по пути к машине, чтобы она не шумела?), но до тех пор, пока они благополучно не вернутся в его квартиру, осторожность была необходима. Он покрыл стены ванной звукоизоляционной пеной и потратился на несколько шумовых аппаратов Гоголя, помехи которых, как он надеялся, заглушат ее тревожные крики.

Но в своем плане он не учел красоту ее спящего тела. Когда Белла спала, казалось, что ее глаза прикрыты от удовольствия, а мягкий изгиб ее носа выглядел так, словно она благосклонно улыбалась трудящемуся над ней любовнику. Джаспер незамедлительно ощутил пульсирующую эрекцию – он этого ожидал, но сила возбуждения привела его в замешательство: дельфины покачивались на воде, как яблоки соблазна, и его тело отказывалось понимать, почему оно не может получить удовлетворение прямо сейчас, ведь это не заняло бы много времени. Джаспер попытался игнорировать возбуждение. Он подошел к холодильнику, наполнил большие ведра рыбой и поставил их на крутящуюся платформу подъемника. Ходить было тяжело. Не глупо ли пытаться следовать плану, когда влечение так мешает, – особенно если лекарство было таким простым и очевидным?

Да, подумал он, в идеальном мире они с Беллой убрались бы отсюда как можно скорее. Но почему бы не задержаться на минутку и не облегчить свое положение? Когда дельфины так близко, когда их и Джаспера не разделяет стекло, ему потребуется не больше времени, чем на чих. Джаспер залез на лесенку бассейна, чтобы вид был лучше (что ему едва удалось на четвереньках: вся нижняя часть его тела была надежно обездвижена) и обнаружил, что решение, казалось, только его и ждало: дельфин (не Белла, а Свен – на биографическом стенде в зрительном зале его характер описывался как «задумчивый») спал у самого бортика бассейна, словно подводная лодка на якоре.

Когда ушла мама, первые несколько месяцев его отец пытался найти спасение в религии. Они часто ходили в церковь, и теперь Джаспер вспомнил притчу о больном человеке, который, проходя мимо Иисуса, прикоснулся к его плащу и тотчас исцелился благодаря вере. Сейчас, рядом со Свеном, Джаспер понял: все, что ему нужно сделать, чтобы вылечиться, это прикоснуться членом к коже Свена.

– Ты что, прикалываешься?

Голос исходил одновременно из ниоткуда и отовсюду – это, несомненно, был голос бога.

Он вывел бога из себя. Ни разу, ни одним своим мошенническим романом он не возмутил бога настолько, чтобы тот явился. Но, видимо, подумал Джаспер, он наконец перешел черту.

Потом он понял, что включился свет. Мозгу Джаспера потребовалось несколько мгновений, чтобы перезагрузиться – как перегревшемуся ксероксу. Все, о чем он мог думать, и все, что он видел, – это пронзительная яркость. Но когда он наконец осознал происходящее, он понял, что все очень плохо. О черт. Его застал Малыш.

Надетая на кого-нибудь другого, хипповская рубашка Малыша свидетельствовала бы о пацифизме, но растянутая на его широкой груди, особенно в сочетании с его нынешним выражением лица, она придавала Малышу вид злодея, наделенного сверхъестественными силами. Переплетающиеся красные линии казались не узором на одежде, а мышцами вокруг червоточины в центре живота. Джаспер почти ждал, что из нее вылетит огненный шар.

Малыш, как полицейскую дубинку, сжимал длинную деревянную флейту.

– Я понимаю, люди иногда злятся на существ, за которыми по долгу службы должны присматривать, – сказал он. Он подошел ближе, сдержанно похлопывая флейтой по ладони. – И это нормально. Все чувства имеют право на существование. Но действия – нет. Действия – неприемлемы, и ты переступил черту. Ты не первый из моих подчиненных, кто сорвался. Один парень нарисовал свастику на лбу керамической белуги в морских садах. Но мочиться в дыхало дельфина – не просто подростковая выходка. Это пытка. Ты представляешь себе, каково будет этому невинному созданию, чья жизнь в неволе, возможно, и так довольно печальна? Он будет мучиться, как будто его топят. И, должен сказать, насколько мне известно, даже когда наше правительство прибегает к самым чудовищным и незаконным варварским действиям, они используют воду, а не собственную мочу. Насколько я знаю. Так что, если подумать, ты еще хуже, чем американское правительство. Я понимаю, насколько неприятно это будет слышать, но я должен сказать тебе как одно живое существо другому: думаю, это тревожный звоночек. В штате океанариума есть психолог. Если ты согласишься сходить к нему…

Джаспер выпрямился, и глаза Малыша вылезли из орбит.

– Я люблю дельфинов, – смог выдавить из себя Джаспер.

– Я бы попросил тебя надеть штаны, – сказал Малыш. Его голос переполняла настороженность и легкий страх – он сомневался, что Джаспер согласится.

– Охрана знает, что я здесь, – продолжил Малыш. – Меня сюда сегодня привело альтруистическое беспокойство о твоей безопасности, приятель. Ты забыл погасить свет и запереть дверь отделения технического обслуживания – то есть, я так подумал, когда они все проверили и обнаружили, что отделение открыто и там горит свет. Поскольку у тебя нет мобильного телефона, я заволновался и решил удостовериться – просто на всякий случай – что ты не ударился головой и не потерял сознание от холода в бассейне – или что-то в этом роде. Да, я случайно оказался свидетелем того, что ты не хотел бы, чтобы я видел; у нас, конечно, есть кое-что общее, но меня сюда привели добрые намеренья. Ты же не хочешь испортить себе карму, причинив вред тому, кто действовал в твоих интересах, верно? То, что я увидел, говорит о том, что у тебя и так есть проблемы в жизни. Ты несешь свой крест. Тебе ни к чему усугублять ситуацию. И, думаю, я могу сказать – потому что это объективно, и я не погрешу против скромности: карма – мой второй пилот. Карма – это верная собака, которая каждую ночь будет спать на моей могиле, если я умру. Думаю, она и правда вцепится зубами в плоть того, кто причинит мне зло, особенно если я сам не смогу добиться справедливости, потому что буду, скажем, мертв.

– Я против насилия, – сказал Джаспер. Глаза Малыша на мгновение скользнули вниз, на голый пах Джаспера. Джаспер пожалел, что у него так много болячек и раздражений от натирающих прорезиненных трусов.

– Ты не причинишь мне вреда? – спросил Малыш. – Любым способом? В том числе – не будешь домогаться? Для ясности: сейчас любые твои прикосновения будут домогательством.

Джаспер начал натягивать штаны. Словам человека в штанах поверить легче.

– Конечно, я ничего тебе не сделаю.

– Что ж, хорошо, – сказал Малыш. – Поехали дальше. Ты, разумеется, уволен. Я просто скажу всем, что поймал тебя на краже чистящих средств – это в моих интересах, не в твоих: я не хочу это кому-либо пересказывать. Но если ты совершишь какую-нибудь дичь, например, сошлешься на меня, чтобы я дал тебе рекомендацию для следующей работы, я, не моргнув глазом, расскажу, что ты пытался вступить в сексуальные отношения с дельфином.

– Но я не собирался, – сказал Джаспер спокойно. – Я только хотел прикоснуться к боку дельфина.

– Мне придется окурить здесь все шалфеем, – сказал Малыш. – На самом деле, везде, где ты патрулировал. Нужно выкурить последствия твоего присутствия.

Когда Джаспер возвращался в свою студию, он плакал, и из-за этого его мотало из стороны в сторону по полосе. Его переделанный микроавтобус вез теперь огромный холодильник – казалось, заполненный погибшими мечтами Джаспера.

Он хотел направить машину на пляж – и прямо в океан, но он знал, что в итоге, к его разочарованию, микроавтобус заглохнет прежде, чем задние колеса коснутся воды; кроме того, пляжный патруль выпишет ему большой штраф и потребует документы, а при его нынешнем везении наверняка всплывет, что права краденные. Вероятно, его бы все равно скоро уволили за мошенничество.

Сегодняшний шанс был единственным. А он все испортил.

Вид его дерьмовой квартиры это только подчеркнул. Он говорил себе, что жизнь в нищете – мимолетный период на пути к цели. Он помнил, как читал интервью с генеральным директором «Гоголя», компании, выпускавшей все телефоны, гаджеты и прочие штуки, без которых люди уже не могли обойтись в повседневной жизни. Компании, производившей микрокамеры с профессиональным качеством съемки, с помощью которых сфотографировали и засняли на видео Джаспера на пляже с дельфином на руках. Генеральный директор говорил, что в начальный период, только переехав в офис, он работал, сидя на полу в углу – не купили даже мебель! – потому что дело настолько его захватило, что создание комфорта интересовало его в последнюю очередь. Джаспер сказал себе, что это справедливо и для него самого; его поле зрения сузилось до туннельного, потому что единственное, что имело значение, – заполучить Беллу.

Теперь пришло время зайти в квартиру и принять решение. Стоит ли ему ехать в арендованный дом с бассейном, олицетворяющий всю радость, которую он никогда не испытает? Стоит ли ему поехать в другой город, где он по-прежнему не сможет спать с женщинами и, следовательно, не сможет зарабатывать достойные деньги, тем более, если он хочет работать под псевдонимом? Использовать настоящее имя небезопасно; бывшие, которых он обманул и у родственников которых были тугие кошельки, вероятно, наняли частных детективов, установивших его личность и пускающих слюнки в ожидании, когда он объявится.

Войдя, он увидел в углу студии очертания своего надувного матраса, заваленного плюшевыми дельфинами, которых он приносил из сувенирного магазина океанариума и использовал постыдными способами. Он подумывал отнести их в прачечную, но беспокоился, что кто-нибудь увидит, как он стирает гору плюшевых дельфинов, и позвонит в полицию, интуитивно заподозрив неладное.

Стены квартиры были беспорядочно увешены вырванными страницами с изображениями, которые он нашел преимущественно в детских учебниках. На одном листе было задание «соедините точки», где получался дельфин. Его Джаспер повесил прямо над своей подушкой. Ему казалось, что это почти пещерная живопись, символическое изображение, еще более значимое в силу своей топорности: самый примитивный образ, в котором можно было попытаться обобщить величие этого животного. С точки зрения его представлений и чувств относительно межвидовой романтики, Джаспер показался бы стороннему наблюдателю первобытным человеком – в том смысле, что он такой был первый – и наверняка любой, кто услышал бы о его планах, захотел бы объяснить ему, почему он не должен пытаться выкрасть принадлежащую океанариуму дельфиниху и вступить с ней в гражданский брак. Но первый человек, использовавший огонь, тоже, вероятно, столкнулся с волной скепсиса. Так Джаспер и чувствовал себя последнее время – избранным первопроходцем. В конце концов, он не просил об этом влечении. Оно не было врожденным. Оно свалилось на него – почти буквально; дельфиний купидон поразил его треугольными зубами, и с тех пор люди его не интересовали.

Но теперь Джасперу было очевидно, что он не вершина естественного отбора. Состав игроков уже сформирован, и он не вошел в команду.

Он посмотрел на ванну, которую с утра наполнил для Беллы.

Теперь только эта вода, в которой, он надеялся, Белла должна была оказаться, сближала его с возлюбленной.

Малыш лишил его шанса спасти свою жизнь от шекспировской трагедии. Возможно, подумал Джаспер, стоит просто смириться. Если дельфин, напавший на него на пляже, хотел, чтобы Джаспер нашел свою смерть в водной могиле, – что ж, его желание сбудется.

Он прожил неплохую жизнь. Джаспер, мерзавец, ты прожил неплохую жизнь, – подумал он, взглянул в темное зеркало и подмигнул себе. Поначалу он мог бы жить на деньги, которые у него остались, – многолетние доходы от мошенничества, сбережения, на которые он собирался обустроить свою жизнь с Беллой. Но как именно жить? Все, что доставляло ему удовольствие, – секс и развод на деньги (в процессе которого он занимался отличным сексом), и теперь последнее стало для него невозможным, а с первым все дороги закрыты, если у него нет живого дельфина. А дельфина нет.

Он мог оставить записку и сообщить, что он и есть настоящий Спаситель Дельфинов. Неизвестно, поверил бы в это кто-нибудь или нет, но можно было попытаться. В качестве доказательства он мог положить свои накопления в банк, составить список женщин, которых он обманул, – по крайней мере, он приложил бы все усилия, чтобы всех вспомнить, – и приложить к записке с признанием. Джаспер мог притвориться, что его гложет чувство вины из-за того, как он поступил с этими женщинами. Мог написать, что, увидев, как другой человек обманывает людей, понял, каким обманщиком был сам, и хочет, чтобы его жертвы разделили между собой его деньги так, как они сочтут справедливым.

Но сил у него на это не было. Пришло время двигаться дальше. Джаспер ощущал знакомое беспокойство, сосредоточенное в животе и пустившее корни ниже, в пах и бедра. Это чувство он испытывал накануне всех переездов, но сейчас оно достигло такой силы, что Джаспер понял: это действительно конец.

В этот раз не было необходимости покидать город или штат. Он отправится куда-то еще. Навсегда.

Джаспер слил воду из ванны, набрал теплую, залез в нее и положил бритву на тумбочку. Он хотел сделать разрез под водой. Тогда она стала бы красной и непрозрачной, и ощущение было бы таким же, как во время нападения, с которого начался этот кошмар. На него напали, и это сделало его другим человеком, а он не хотел идти по жизни, будучи тем, кем он стал. С Беллой, имея возможность чувствовать удовлетворение, он бы справился. Он не жалел, что хотя бы попытался. Это была бы не слишком беззаботная жизнь, и вести ее было бы непросто. Все могло бы обернуться куда хуже, чем сейчас.

Он выходил победителем так часто и так долго. Он знал, что невозможно побеждать всегда. Но не ожидал, что череда побед закончится так скоро и так странно. Однако это произошло, и вот чем это кончилось.

Просто чтобы убедиться, что ему хватит мотивации совершить задуманное – он не хотел передумать на полпути – Джаспер взял планшет Гоголя, который позаимствовал на неограниченный срок в одном из обучающих кабинетов океанариума, и запустил ставшую хитом песню Спасителя Дельфинов.

Когда песня заиграла, в углу экрана выскочила реклама: ему соблазнительно подмигивала женщина в бикини. Ее лицо немного напомнило ему кого-то из его бывших любовниц – Неле? Кристину?

Возможно, это был знак. Он щелкнул по рекламе и решил еще раз попробовать добиться возбуждения от вида человеческой женщины. Жизнь или смерть.

Женщина в бикини наклонилась, готовясь заговорить, и ее губы оказались прямо над декольте. «Проблемы каждого человека требуют индивидуальных решений, – сказала она, слегка покачивая бедрами. – Решения так же уникальны, как и люди, которые их ищут». Зазвучали звуки обнадеживающей струнной музыки. Джаспер убавил громкость. Содержание рекламы оказалось не таким сексуальным, как он надеялся. Но тело у женщины было великолепным – на нем и следовало сосредоточиться.

«Мы работаем один на один с людьми, желания которых обычные технологии не могут удовлетворить», – продолжала женщина.

Ему пришлось заставить себя не таращиться на колышущуюся воду.

Он понял, что надеется на появление дельфина.

Вздохнув, Джаспер перевел взгляд на другую одетую в бикини женщину, катящую по пляжу в инвалидном кресле парализованного мужчину на несколько десятков лет старше нее. К ним подходили еще женщины – они тоже были одеты в бикини, еще на них были защитные очки и расстегнутые лабораторные халаты. Они вместе несли что-то, удерживая на правых плечах. Байдарку?

Не байдарку. Женщины остановились и вертикально поставили на песок свою ношу. Она напоминала заднюю половину водолазного костюма. Вместе женщины вынули мужчину из коляски и надели на него костюм, как надевают чехол на мобильный телефон.

Теперь мужчина стоял прямо. Он пронзительно свистнул, и беспилотный скутер примчался по воде на большой скорости и с не заглушенным двигателем остановился у его ног, как хорошо выдрессированная собака. Мужчина залез на скутер. Сколько лет было этому человеку? Восемьдесят пять? Женщина в бикини, толкавшая инвалидное кресло, села на скутер следом, и мужчина наклонился, чтобы она могла забраться ему на плечи. Другие женщины тоже присоединились: шагнув из своих медицинских халатов, сбросив защитные очки на песок, они прижались к мужчине так, что получился бутерброд. Скутер съехал в воду, и почему-то сквозь шум мотора, даже когда они отъехали далеко, был отчетливо слышен их дружный смех.

«Возможности завтрашнего дня могут стать доступными уже сегодня, – вдохновлял голос за кадром. – Приезжайте в „Биотехн Медикал“, и будущее поможет вам. „Биотехн“ – это дочерняя компания „Гоголя“».

13

Хейзел заехала в дом и застала папу сидящим на диване между Дианой и еще одной куклой, тоже рыженькой.

– Стучаться надо! – крикнул он.

– Ты мог запереться, пап, – Хейзел остановилась, обернулась, незаметно достала пачку купюр из штанов и положила ее на кофейный столик. – У меня тут наличка. Хватит примерно на год аренды. Но у меня есть предложение получше: я забираю тебя в клинику Байрона. Спасибо, конечно, что ты пытался меня не волновать, и, если хочешь, мы можем не обсуждать эту тему. Можешь просто собрать вещи и сесть со мной в машину. Всю дорогу мы будем болтать о погоде, бейсболе или составлять подробный, пронумерованный список того, в чем я тебя разочаровала. О раке я не скажу ни слова. Я могу провести с тобой все дни от рассвета до заката или оставить тебя в покое, меня устроит любой вариант. Я буду приходить так часто или так редко, как ты скажешь. Можешь делать все, что захочешь.

– Конечно, могу, Хейзел. Это, черт возьми, моя жизнь!

Она смотрела на него, уютно устроившегося между Ди и второй куклой, и ее поразило, что выражения кукольных лиц оставались по-прежнему игривыми и беззаботными, несмотря на то, что при них обсуждали. Они как будто приехали в чужую страну, почти не зная местного языка, и неверно истолковали разговор как простую болтовню ни о чем или намеренно пытались поддержать праздничное настроение на вечеринке, хотя назревал конфликт.

Может быть, стоит поговорить об этом с Байроном. Гоголь, несомненно, мог бы создать секс-куклу, лицо которой изменялось бы в зависимости от того, что происходит вокруг. С другой стороны, идея все-таки была хуже некуда. К горлу подступила тошнота, когда Хейзел подумала, что люди захотят купить куклу, которая выглядит расстроенной, если на нее кричат, или куклу, которая может плакать.

– Согласна, жизнь твоя. Так, может, спасем ее?

Он сдвинул очки на кончик носа и прищурился, как обычно делал, когда был чем-то очень озадачен. Еще подростком, она называла это выражение лица «канцлер Крот». В этот момент отец напоминал подземное существо, которому пришлось выбраться на поверхность по служебным делам, чтобы заполнить какие-то документы от имени своего вида, хотя его отвращало все, что он видел при дневном свете.

– Поэтому я ничего и не говорил, Хейзел. Подозревал, что ты захочешь сдать меня в какую-нибудь безумную лабораторию. Я не хотел, чтобы ты принимала это близко к сердцу, малышка. Даже будь мы с тобой ближе, я не гнался бы за вечной жизнью. Продолжать лечение я не собираюсь.

– То, что с тобой делали – детский сад в сравнении с тем, что еще можно сделать. Нельзя просто так сдаться и помереть.

Он улыбнулся, и для Хейзел это было больнее всего на свете. Лучше бы он закричал, что это не ее дело или что он, скорее всего, заболел только потому, что переживал из-за всех ее косяков. Он мог бы даже сказать ей, что только после смерти сможет наконец отдохнуть от нее, неудачницы. Все что угодно, что сохранило бы дистанцию, не позволило сблизиться с этим грубым человеком, за которого она, несмотря ни на что, не могла не переживать.

Дистанция – их обоюдный выбор. Он мог идти своим путем, а она – своим. Но от его улыбки, которая сближала их, она не могла защититься.

– Мишка-малышка, – сказал он. Ее замутило. Когда он в последний раз так ее называл? – Если чего-то слишком много – это тоже пытка. Это кино я уже смотрел. Я знаю, чем все закончится, и мне неохота снова это переживать. Я надеялся, что в твоей жизни что-то поменяется до того, как мои дела будут совсем плохи. Я не знаю, сколько мне осталось, но я хотел пощадить тебя. Как ты узнала?

Хейзел подумала было соврать: она хотела, чтобы он поверил, будто она догадалась сама, благодаря своему собственному уму.

– Байрон. То есть его шлем для сна, который я надела. Он диагностирует болезни у тех, кто рядом с тобой.

Он снова сделал лицо канцлера Крота.

– Понимаешь, о чем я? Мое время пришло. Мир, который имел для меня смысл, ушел на пенсию.

– Не стоит прощаться с жизнью только потому, что кто-то изобрел этот дурацкий шлем. – Хейзел хотела понять причину, почему он отказывается от помощи, причину, которую она могла бы принять, но она так ничего и не добилась. – Это из-за мамы? Из-за того, что ты видел, как ее лечили?

– Из-за того, что с меня хватит. Я хочу провести те немногочисленные дни, которые мне остались, в моем собственном доме в окружении красивых женщин. Или их дубликатов. Без разницы. Я никогда не отличался требовательностью.

– Хорошо, – сказала Хейзел. Она медленно выдохнула. Несмотря на то, что это означало для его здоровья, она с трудом сдерживала улыбку. Как же велико было облегчение, что ей не нужно возвращаться в Центр. – Я здесь ради тебя. И буду с тобой до конца.

Ее отец покачал головой.

– Я ценю твою заботу, Хейзел. Хотя и не считаю, что это разумно. Тебе всегда было трудно держаться подальше от неприятностей, но сейчас ты бьешь все рекорды.

– Папа, давай ты не будешь умирать в одиночестве.

«И выгонять меня из дома», – добавила она про себя.

– Хейзел, – он взял левую руку Ди и правую руку другой куклы, – я не останусь один. Вот для чего нужны девчонки. Познакомься с Рокси. Кстати, я считаю, что всем нам нужно выпить.

– Ты беспокоишься о том, что будешь плохо выглядеть? Не надо. Это здорово, что ты не механизм! Тела разрушаются… Вот что Байрон хочет остановить, но в разрушении есть что-то особенное. «Особенное» – не лучшее слово. Правильное? Закономерное? Может быть, даже благотворное? В том, что мы конечны. Тело, пролежавшее в лесу достаточно долго, превратится в ничто. Мы – гости, которые убирают за собой. В каком-то смысле это значит, что мы хорошие. А если не мы, то наши клетки. Мне не хочется, чтобы тебе было неловко. Я уверена, ты и в мыслях не допускаешь, чтобы я меняла тебе подгузник или что-то в этом роде. Но для меня это доказательство, что ты настоящий. Ты – не какая-то фабричная штамповка.

– Боже, Хейзел. Байрон реально промыл тебе мозги, да?

О да. Хейзел подошла к зеркалу на стене и уставилась в него. То, что она смотрела на свое отражение, значило, что через несколько часов она будет смотреть на Байрона.

Есть шанс, что папа передумает, когда ситуация усугубится. Она могла бы продолжать его уговаривать. Но он упрям, и прямо сейчас не сдвинется с места, поэтому она решила воспользоваться моментом и сказать Байрону, чтобы он шел куда подальше, ведь ей все равно скоро придется просить у него прощения – когда она позвонит сказать ему, что они передумали и готовы переехать.

– Байрон, – сказала она вслух, – ему не нужна помощь. Но спасибо за предложение. – В отражении на заднем плане Хейзел увидела, как расширились глаза ее отца.

– С кем ты там, твою налево, болтаешь? – затем он улыбнулся и спросил полушутливо. – Это зеркало ведь не какая-то шпионская камера, да? Байрон за нами не подсматривал?

Хейзел подумать боялась, что вытворяли в гостиной ее папа и компания.

– Не волнуйся, пап. Когда ты один, ты и правда один. По крайней мере, я так думаю. Я – совсем другое дело.

– М-м? Хейзел, ты несешь какой-то бред.

– Просто шучу, – сказала она. – Выкинь из головы.

У Хейзел возникло смутное желание вернуться в бар и встретиться с Ливером, но тут же представила, как он выходит на работу к могиле ее собственного отца, и она, передумав, решила просто отдохнуть от всего этой ночью. Улечься спать в гробу на веранде, пока ее умирающий отец спит в соседней комнате с двумя женщинами, которые никогда не были живыми.

Утром она постарается решить, как этот трындец разгребать. Что лучше: жить до конца дней под микроскопом Байрона за то, что об ее отце позаботятся? Или самоустраниться и заставить его экран померкнуть навсегда?

Была ночь, и теперь, когда ей не нужно было спать рядом с Байроном, ей даже захотелось помастурбировать. Но тогда он увидит ее и узнает все постыдные сюжеты, о которых она думает, чтобы скорее достичь оргазма. Он услышит, как она стонет. Она не могла не думать о будущем: когда она станет старше, мягче и, возможно, потеряет форму, он увидит ее обнаженное тело, одряблевшие контуры, самую сокровенную картину, предназначенную только для глаз, смотрящих сквозь призму любви. Он увидит все. И даже если однажды она встретит кого-то особенного, всех, с кем она сблизится, он увидит тоже.

Избежать слежки можно только исчезнув навсегда.

Хейзел проснулась со жгучим желанием вымыть отцу ноги и подстричь ногти на ногах – церемониально, по-ученически. Может быть, она все сделала неправильно. Может быть, вместо того чтобы бесить Байрона, занимаясь сексом с бывшими заключенными и скрываясь, ей нужно было принять святые обязанности и жить в самоотречении. Это не имело бы такого значения, как должно, так как Байрон знал бы, о чем она думает, знал, насколько она несчастна, знал, что ее мученическая жизнь – просто спектакль. Но разве это ничего бы не стоило?

«Нет», – сказала Хейзел вслух. Она посмотрела в широко раскрытые внимательные глаза пластикового фламинго, и ей показалось, что слово исходило от него, что он прекрасно все понимал. Байрон не испытывал сострадания, и Байрон не был ее хозяином. Она – не собака в клетке, которая укусила ребенка и должна теперь доказать, что она исправилась, чтобы ее отпустили. Что бы она ни сделала, Байрон никогда не скажет ей: «Я отпускаю тебя, ты заслужила». Свободу от него нельзя заслужить. Байрону пришлось бы уступить, а он никогда не уступает. У нее было три варианта: сдаться и вернуться к нему, жить в изгнании под наблюдением или умереть. Какой вариант был лучшим из худших, она не была уверена.

Заботу о папе она воспринимала как личное искупление. Она сделала неправильный выбор, выйдя замуж за Байрона и прожив с ним столько лет. Даже если для Байрона не имело значения, сделала ли она что-то хорошее, для нее самой это было важно.

Правда в том, что ее отец был тем еще брюзгой. Как человек, который не умирал от рака и жил за чужой счет, Хейзел понимала, что не имеет права жаловаться, но с ним было о-го-го как непросто провести вечер. Диана с Рокси только усложняли ситуацию – своим, пусть молчаливым, но участием, они, казалось, по умолчанию обеспечивали ему победу во всех спорах – расклад выходил трое против одного.

Этим вечером они все вместе смотрели фильм о войне. Диана лежала на папиных коленях, как будто он только что перенес ее через порог их нового дома, одна рука обхватила его за шею и лежала почти естественно, голова была повернута к телевизору. Когда белые вспышки выстрелов освещали ее улыбку под яростный шум сражения, она производила впечатление законченной садистки. Она ухмылялась во время самых ужасных сцен, где крупным планом показывали выпотрошенных солдат. Казалось, каждый из них был ее личным врагом: она торжествовала, наблюдая, как они получают по заслугам.

В своем халате, с лицом безмятежным после приема обезболивающего, папа Хейзел, казалось, тоже одобрял насилие. Пытался ли он, смотря такие фильмы, доказать свою маскулинность или что-то в этом роде? Если так, она его не понимала. Не было похоже, чтобы Диана и Рокси жаловались на его активность в спальне.

Вместо того чтобы смотреть телевизор, Хейзел наблюдала за папой. Он был существом нового вида, Близким к Смерти, с которыми Хейзел раньше почти не общалась. Когда умирала мама, Хейзел намеренно от нее дистанцировалась: опасалась, что мать может от нее чего-то ожидать. Теперь же у нее возникла обратная проблема: Хейзел поняла, что сама ждет чего-то от своего отца, особенно учитывая тот факт, что в данный момент кроме него у нее никого не осталось. Наверное, она хотела с ним сблизиться. Когда уже начнутся слезливые ночные разговоры, и он раскается, что неправильно ее воспитывал, и попросит у нее прощения? Когда он наконец поэтично признается, что очень рад, что она у него есть и что, несмотря на неудачный брак и отсутствие работы, она освещает и превращает в праздник каждый его день? Когда он собирается передать ей бриллианты мудрости, собранные за почти полный жизненный срок? Хейзел всегда придерживалась геологического подхода к прозрению – если она чего-то не понимала, то только потому, что пока была новичком; ей просто нужно нарастить больше слоев опыта, чтобы придать смысл воспоминаниям и информации, которые у нее уже были, и найти ответы.

Может быть, все обретет большую значимость, когда он не сможет сам о себе заботиться? Возможно, для того чтобы заслужить хоть какую-то нежность или благодарность, ей нужно нарушить табу – мыть его, пере-одевать.

В какой-то момент что-то должно измениться, потому что иначе Байрон выиграет еще один спор. Хейзел нравилось думать, что природа достаточно мудра, хотя Байрон считал, природу скопищем несовершенств. Люди привыкли думать обо всем в природе как о естественном, а обо всем, что создано человеком, как о неестественном. «Природа неестественна, – сказал однажды Байрон. – Природа слаба. Смерть – это естественно, если вы ориентируетесь на природу. Зачем мне подписываться на систему, чей наилучший сценарий – деградация, приводящая к летальному исходу?»

Если Байрон увидит, как она ухаживает за своим отцом до самой его смерти и что этот опыт ничего не приносит, разве это не доказало бы его правоту? Он бы только сильнее убедился, что все человечное – проблема, которую нужно и дальше решать. Хейзел хотела, чтобы ее отец стал доказательством того, что традиционный жизненный цикл имеет неотъемлемую ценность. Мысль о том, что есть лазейка, что скоро технология сможет разорвать этот порочный круг и растянуть продолжительность жизни до бесконечности, выводила трагичность всех предыдущих смертей на новый уровень, в том числе трагичность смерти Филлис, ведь получалось, что один из рождественских вечеров Хейзел был испорчен совершенно зря. И это усиливало ощущение собственной неполноценности, которое тянуло под ложечкой, – если ей было трудно наслаждаться естественной продолжительностью жизни и считать ценным нынешний опыт, что она будет делать с вечностью?

Из-за постоянной байроновой слежки ей еще больше хотелось найти счастье, и это только затрудняло поиски. Каждый ее провал, в личной сфере и в любой другой, усугубится тем, что Байрон будет его свидетелем.

– Пап? На днях ты сказал, что можешь умереть в любой момент. То есть, конечно, мы все можем, но ты сказал, что это вполне вероятный исход для тебя лично. Что, я считаю, было преувеличением – еще одна причина отправиться в клинику Гоголя и проверить, как обстоят дела с раком. Но, допустим, ты прав. Конец может наступить через час. Почему ты хочешь провести последние минуты своей жизни за просмотром фильмов о войне?

Его лицо застыло, скривившись: на экране два солдата пытали вражеского военнопленного, чтобы выведать нужные сведения. Он не ответил.

Неподвижность ее отца, Ди и Рокси как будто была приемом из фильма ужасов. Что, если ее отец на самом деле только что умер и его душа вселилась в тело Ди? Что, если ей придется провести остаток жизни со своим отцом, дух которого поселился в теле сексуализированной женщины-манекена? Или что, если Ди была тайно одержима злым демоном – он дремал внутри нее, ожидая, когда его разбудит звук автоматных очередей, и этот фильм запустил процесс? Казалось, что, если Хейзел протянет руку над Дианой и положит два пальца на шею папе, чтобы проверить пульс, кукла может проснуться и цапнуть ее за запястье. Хейзел встала и медленно начала наклоняться над ним.

– Для катарсиса! – наконец рявкнул ее отец; Хейзел отскочила назад. С каждым его словом Диана слегка приподнималась и опускалась, качаясь на волнах бурлящего моря диафрагмы ее отца. – Я умираю от рака. Что ты хочешь, чтобы я смотрел, мультики с котятками? Я в окопе, Хейзел. Я в кроличьей норе, и меня вот-вот пристрелят. – Он указал рукой на телевизор. – Это мои люди. Что ты вообще здесь делаешь, почему сидишь без дела? Жила бы лучше свободной жизнью. В идеале, сама бы на нее зарабатывала. Возможно, ты скоро почувствуешь, что и от тебя смердит смертью. У смерти действительно есть запах. Она воняет. Думаешь, ты сможешь подцепить нового мужчину, если от тебя будет разить?

Хейзел велела себе быть объективной. Она не могла предугадать все плохое, что может с ней случиться, но это означало, что и хорошее может произойти с той же вероятностью. Она хотела увидеть – «но не для тебя, Байрон!», – тут же добавила она про себя – что будет с ее отцом. Если в умирании действительно не было ничего особенного, если в жизни не было ничего особенного, то, возможно, ее самовольный уход не имел бы никакого отношения к Байрону, и так она могла бы ему отомстить. Она бежала бы от чего-то большего, чем он, даже большего, чем человек, который знает все о ее жизни. Она бежала бы от того факта, что ничто в природе и ничто в мире технологий Байрона не может спасти ее от отчаяния.

Она зря беспокоилась, что Байрон отправит за ней наемных убийц. То, что он сделал, было гораздо лучше. Он в какой-то мере убедил ее нанести себе удар самой.

В тот вечер Ливера не оказалось в «Запятнанной розе».

– Вы его видели? – спросила она барменшу. Та оттягивала перед зеркалом щеку, держась за уголок рта – очевидно, высматривала что-то на слизистой.

Она покачала головой.

– Не видела. Причем весь вечер, никогда такого не случалось. Думаю, можно бояться самого худшего. Обычно он всегда здесь, и то, что сегодня его нет, значит, что он физически не смог прийти. И не в том смысле, что он набрался, скорее, его искалечили или убили. Я бы посоветовала обзванивать больницы, но сам он туда ни за что бы не обратился.

Хейзел сглотнула. Байрон не стал бы размениваться на мелочи, да?

– У вас есть машина, которой я могла бы воспользоваться?

Барменша убрала руки ото рта и повернулась, оглядывая Хейзел.

– Я бы разделила вопросы, – сказала она. – Машина у меня есть.

– Мы с ним переспали, – добавила Хейзел.

– И как это связано с моей машиной? – всполошилась женщина, что-то подозревая.

– Никак. Я к тому, что я правда очень переживаю, – Хейзел помолчала. – Мой бывший узнал, что мы переспали, и я хотела бы проверить, все ли в порядке. Но живет он не близко. Думаю, я смогу вспомнить дорогу, но мне нужна машина.

Женщина подернула плечами и потянулась за ключом.

– Если тебя остановят в этой машине, ничего хорошего не жди. Меня не волнует, угонишь ты ее или нет. Зато будет волновать кое-кого другого, и я скажу тебе, как женщина женщине, ты вряд ли захочешь, чтобы эти борцы за справедливость висели у тебя на хвосте. В противном случае тебя ждет ад.

– Нет, – повторила Хейзел. Она решила сделать это слово своим новым автоматическим ответом, который ее мозг мог выдавать в неудобных ситуациях или если она прослушала вопрос. Социальное давление, казалось, подталкивало ее в другом направлении – нужно, чтобы она кивала и соглашалась со всем. Светилась робкой улыбкой, которую можно истолковать так, как удобно слушателю. Но, побывав замужем, Хейзел не знала худшего сочетания, чем неопределенность и согласие. Нужно знать всю историю во всех подробностях, только тогда ты владеешь ситуацией. Только так можно избежать брака со злым техническим гением, занимающимся научными проектами.

– Если найдешь его, будь добра, вызови скорую, а не вези его в больницу на машине, – сказала барменша. – Тканевая обшивка. У меня нет времени ее драить.

– Хорошо, – ответила Хейзел.

Автомобиль был старой модели, самой вместительной из класса легковушек. Езда напоминала то ли буксировку, то ли распахивание целины.

Она затормозила, и на крышу машины тут же что-то глухо шлепнулось. Хейзел вышла и обнаружила на крыше крупный ботинок из змеиной кожи.

Это Ливера? Она посмотрела на дерево, то же самое большое дерево, об которое они припарковались в прошлый раз, но не заметила хозяина ботинка. Она не могла вспомнить, носил ли Ливер обувь вообще. Но что, если там правда был он? Что могло загнать его на дерево?

Хейзел заметила, что бежит – сначала трусцой, а потом на всей скорости. Она годами не занималась физическими упражнениями – с Байроном у нее всегда было желание быть невидимой, а невидимость равнялась тишине. Не шевелись, чтобы тебя не заметили. Слейся со стеной.

От лачуги Ливера ничего не осталось. На ее месте стоял знак, объявляющий эту территорию собственностью «Гоголь Индастриз». О нарушителях будет доложено. Там была одна единственная камера, установленная на палке, крошечный шарик, который, судя по звуку, повернулся, чтобы сфокусироваться на ее лице. Камера сделал несколько снимков. Она не знала, бежать ли ей, разрыдаться или показать средний палец.

Она побежала.

Ей нужно было вернуться домой к папе; машину она могла оставить в нескольких кварталах отсюда с ключами внутри. Машина волновала ее меньше всего на свете.

Хейзел сразу отправилась на задний двор отцовского дома. Она была уверена, что там найдется еще один сейф, а в нем будет телефон, как будто она вовсе ничего не трогала. В эту игру Байрон мог играть вечно – она избавляется от сейфа каждый день до конца жизни, а наутро каждый раз находит новый.

Сейф отличался от предыдущего. Когда что-то в механизме щелкнуло и зажужжало и микрозамок открылся, внутри был тот же самый набор электроники. Но на гаджетах лежало ожерелье Ливера.

Видеозвонок от Байрона уже высветился на экране – тот ждал. Руки сложены на коленях, взгляд устремлен на ряд мониторов.

– Я все видела, – сказала Хейзел. – Ты арестовал Ливера или что? – Больше всего на свете Хейзел хотелось швырнуть смартфон о стену дома, чтобы изображение Байрона разбилось на тысячу осколков. – Это уже слишком. Отпусти его. – Она помолчала. – Я вернусь домой, как только узнаю, что с Ливером все хорошо, даже если мой папа не согласится на лечение. Ты доволен? Ты успешно договорился об обмене заложниками.

Побег из Центра не стоил страданий других людей.

– Как же я рад слышать, что ты возвращаешься! Мы все по тебе скучаем.

– Я вернусь, если увижу, что он в порядке.

Байрон сжал губы и протянул что-то вроде «хм-м».

– О ком ты говоришь?

Хейзел сглотнула.

– Ты ведь не приказал его убить, да?

Адамово яблоко Байрона радостно подпрыгнуло. Раньше она разглядывала его, похожее на мячик для пинг-понга, и думала, что крошечное сердце Байрона легко поместилось бы в нем полностью.

– Хейзел, кого «его»? Ты как будто говоришь о воображаемом друге. О ком-то, кого не существует. Знаешь, что получается, когда ты пытаешься найти в интернете кого-то воображаемого? Ты не находишь ничего. Вот ты существуешь, я могу это доказать, пробив тебя в сети. Там куча упоминаний. Ты отмечена на фотографиях как моя супруга.

Нижние отделы кишечника как будто наполнились ледяной, но вместе с тем расплавленной медью. Ощущение начало подниматься вверх, и ей захотелось вскрыть себе живот посередине, вынуть все органы и закопать их. Они кричали внутри нее, как младенцы, которых нужно запеленать.

– Я живу в другой реальности, не в твоей реальности интернета, – сказала Хейзел. Она говорила медленно, тихим голосом. Ее накачали безысходным отчаянием, как наркотой.

– Знаешь, это ведь многое говорит о мужчине, – продолжал Байрон. – Или, скорее, о человеке вообще. Если кто-то умирает и никто ничего об этом не знает… ты понимаешь, к чему я клоню. Но тебе не нужно волноваться об этом, Хейзел. Благодаря мне, ты существуешь. Но не останавливайся на достигнутом. Ты – неотъемлемая часть чего-то действительно грандиозного, над чем мы работали годами. Ты воплощаешь работу ценой в миллионы долларов, ты – это годы новаторских исследований. Ты важна. Я предлагаю тебе настоящее сотрудничество. Важнейшее место в моем наследии. Глупо дальше тратить время впустую. Возвращайся домой и подумай о том, чтобы взять с собой своего отца. Возможно, мы сможем спасти ему жизнь.

Если она отложит ответ, то разговор закончится быстрее, чем если она откажется.

– Мне нужно время, чтобы оплакать Ливера, – сказала Хейзел. – Очень жаль, знаешь ли, что его никогда не существовало.

Байрон вздохнул.

– Ну хорошо. Можешь потянуть резину еще немножко. Но прошу, не испытывай мое терпение. Ты можешь оплакивать его здесь сколько душе будет угодно. Я даже могу выдать тебе черную вуаль. Все, что захочешь, Хейзел. Я знаю, как поддержать.

Звонок прервался, и Хейзел обнаружила, что лежит на траве заднего двора и ползет к стеклянной двери на крыльце. Добравшись до нее, она прижалась лбом к стеклу и замерла в ожидании, как питомец, которого выпустили погулять.

Хейзел хотелось бы, чтобы у ее папы была собака или кошка, любое животное, которое могло бы ее утешить. Ее родители всегда были против домашних животных. «Живым существам, которые не носят нижнего белья, не место на моем диване, – говорила мама. – Кроме того, собаки не могут испытывать чувство вины. А если и могут, то недостаточно. Недостаточно для того, чтобы мне захотелось с ними общаться».

Хейзел стала биться головой о стекло, без особого энтузиазма пытаясь его разбить или хотя бы причинить себе боль, или, может быть, отключиться, если она побьется так достаточно долго.

– Вам с мамой никогда не было до меня дела! – вдруг закричала она. Она кричала сквозь стекло на своего папу, хотя его даже не было в комнате. В стекле она видела собственное отражение, так что, по сути, она кричала сама на себя, но от этого разошлась еще сильнее. – Думаешь, я просто так вышла замуж за монстра? Ты в курсе, что вздрагиваешь каждый раз, когда я вхожу в комнату? Не очень-то это полезно для самооценки. Я не раз спрашивала себя: человек ли я вообще? Или перекати-поле из стекловаты? Или, может, вирус полиомиелита?

Хейзел заметила, что теперь рыдает уже истерически и все лицо стало мокрым и липким. Когда она начала биться в стекло не только головой, но и кулаками, звук стал такой, будто запустили фейерверк.

Как будто если бы она наделала достаточно шума, дом ее папы превратился бы в дом родителей ее мечты. Безвкусная обстановка комнат свидетельствовала бы, что здесь живут не суровые отшельники, а добрые родители, которые не были ни мрачными, ни циничными и потому не слишком парились о дизайне. Хейзел часто размышляла о том, как могла бы измениться ее жизнь, если бы ее воспитывали люди, которые знали, что она может чего-то добиться, и убедили бы в этом ее. Родители, которые были бы полны энтузиазма и поддерживали бы ее во всем, приговаривая что-то вроде «неудача – это тоже шаг к успеху». Родители, которые были бы политически активны в борьбе за социальную справедливость и не основывали бы свои решения на ксенофобских рассуждениях, подхваченных от повара или официанта в закусочной на углу, которые считали, что Гитлер, конечно, не был святошей, но у него было много хороших идей, которые не следует смешивать с кровью Холокоста. – Я правда благодарна за то, что вы надо мной не издевались, – уточнила Хейзел. – Я никогда не голодала, меня не держали в клетке и не тушили об меня сигареты. Думаю, хреново было только то, что многие родители любят своих детей, а вы меня не любили. Еще хуже, что если я и сама не слишком вас любила, то хотя бы всю жизнь хотела, чтобы вы любили меня, а вам было все равно, люблю я вас или нет.

Теперь она всерьез пыталась разбить стекло.

– Ты же знаешь о том, что люди, умирая от голода, начинают есть несъедобное? Траву, землю и прочее. С любовью выходит то же самое. Если тебе очень хочется быть любимым, ты начинаешь поглощать вредные суррогаты вроде внимания и собственничества. Знаешь, что я подумала, когда в первый раз встретила Байрона? «Кажется, он меня не ненавидит. С этим можно работать».

– ПРЕКРАТИ! – крикнул ее отец, подъезжая к стеклу с другой стороны. – Святые угодники! Что тут происходит?

Он открыл дверь и оглядел разводы крови, которые оставила Хейзел, разбив себе костяшки.

– Тут ведь всегда незаперто. Господи, посмотри на себя. У тебя эмоциональный срыв? Я не хочу говорить про чувства. Могу помочь разве что тем, что освобожу тебя от бытовых дел по дому, которые ты вообще-то не должна игнорировать, особенно учитывая состояние моего здоровья и мобильности. Заходи, закрой за собой дверь и не мой сегодня ни одной тарелки.

– Ты умираешь, – сказала Хейзел. – И отказываешься от медицинской помощи. Создается впечатление, что я не очень-то тебе нужна.

– О, Хейзел. – Он провел ногтями по волосам на груди под халатом. – Мне просто нужно немного тишины и покоя.

Это он о смерти? Или про сегодняшний день? Или и то и другое?

– Ливер мертв, – почти прошептала Хейзел. – Кто-то его убил.

– Боже мой, – сказал ее отец. Тишина наполнилась механическим звуком, когда он проехал на «Раскле» на несколько дюймов назад, а затем вперед, размышляя. – Пойди на кухню и налей себе чего-нибудь выпить, а потом присоединяйся к нам с девочками в гостиной. Мы будем смотреть «Свою игру» и притворимся хотя бы на полчаса, что все вокруг не катится в тартарары. Используй шанс, пока есть возможность.

Ей не хотелось делать вид, что у нее все в порядке, но выпить она была не против. Повзрослев и выйдя замуж, Хейзел поняла, что даже если ты совсем не можешь притворяться, можно просто сидеть и не отсвечивать. Ни с того ни с сего Хейзел вспомнила о водителе, который обычно возил ее от Центра до дома и обратно. Он ей нравился; у него была семья. Байрон мог причинить боль всем этим людям. Она тут же отругала себя за эту мысль. Поскольку он получал все ее мысли, любые ее опасения могли стать инструкцией к действию.

Скоро она ему позвонит. «Я скоро поговорю с тобой, Байрон», – подумала она. Она дождется, пока ее отец ослабеет настолько, что не сможет сопротивляться и позволит оказать себе медицинскую помощь.

14

Папа каждый день говорил ей, что ему, возможно, осталось жить всего несколько недель, но Хейзел учитывала, что он всегда ждал самого худшего, а в итоге выходило не так плохо. Когда она была ребенком, перед каждым летним отпуском, в который они отправлялись на семейном седане, Хейзел с мамой собирали вещи, а папа произносил длинную речь о том, что следующая неделя будет худшей тратой времени и денег, которую только можно представить: каждый мотель, где они остановятся, окажется крысиной норой с нерабочей сантехникой; в простынях будут кишеть паразиты; все туристические точки будут битком набиты людьми, цены завышены, а на улице будет слишком жарко. «Я весь день проведу на ногах, у меня вылезет сыпь в паху, а потом мы вернемся в мотель, и какая-нибудь клопиха с тяжелым животом будет ползать по моему бедру, пока я сплю, и откладывать яйца в открытые раны». Но каникулы и мотели ни разу не оказались такими ужасными. «Боже! – восклицал он, когда они были уже на пути домой. – Нам и правда повезло. Мы прямо счастливый билет вытянули».

Однако на этот раз ее отец, возможно, недооценил ситуацию. Температура не спадала; ни от чего не становилось легче. Хейзел продолжала уговаривать его поехать с ней в медицинский центр, но у него все еще хватало сил показушно плевать на пол и отказываться.

– Я никуда не поеду, – упрямился он. – Но и тебя здесь никто не держит.

Хейзел хотела бы, чтобы это было неправдой, но в какой-то момент стало ясно, что его угасание не родит между ними эмоциональной близости. Он попросил ее уложить Диану и Рокси на кровать рядом с ним. Она предполагала, что скоро его обмороки станут глубже и будут длиться дольше, и тогда она позвонит Байрону и скажет, что можно их забирать.

Она хотела бы сказать кое-что своему отцу, пока вокруг нет медицинского персонала, в том числе и неприятные вещи, но сейчас было неподходящее время, чтобы ругаться. Он спрятался в своей пещере, и Хейзел знала, что он предпочел бы остаться там один. Он хотел подойти к концу своего срока, не выставляя свою немощность и смущение на обозрение широкой аудитории. По крайней мере той, что состоит из живых людей.

Не обремененные физическими потребностями, Ди и Рокси могли дежурить круглые сутки. Возможно, реалистичные манекены могли бы быть хорошим решением для паллиативной медицины. Их можно было бы проектировать специально – например, полные груди Дианы можно наполнить морфием. Тело Рокси могло бы открываться по команде и превращаться в кушетку.

Саму Хейзел удручало или даже, возможно, разочаровывало, что, хотя ее отец был смертельно болен, в целом она все еще не ценила его так, как должна была бы. Она пробовала смотреть телевизор на кровати вместе с ними, она надевала куклам маски для глаз, чтобы выглядело, будто они спят, умиротворенные и неподвижные. Но вместо того, чтобы умереть, ее отец как будто тоже превращался в куклу.

Но вот запах. У смерти и правда был запах. Хейзел оставляла окно спальни открытым, хотя чувствовала себя при этом более уязвимой. Логики в этом не было; оконное стекло не имело никакого значения для Байрона. К тому же он уже обосновался в ее сознании. Но ему было куда легче добраться до нее, когда комнату от улицы отделяла одна только занавеска. Она выглядывала из окна по меньшей мере раз десять на дню, опасаясь, что он каким-то образом незаметно для нее перевез весь ее дом на склад Центра. Она вздыхала с облечением каждый раз, когда, выглянув во двор, видела пальмы, а не бетонные стены бункера.

Хейзел решила пойти посмотреть телевизор в гостиной. Она нашла ситком об озабоченной матери-одиночке, которая каждую ночь организовывала тайные занятия йогой у себя в гостиной, когда ее дети ложились спать; все движения и позы, которым она обучала, были предназначены для того, чтобы делать куннилингус самой себе, так что в течение двух часов матери-одиночки пили красное вино, затем ложились на коврики и вылизывали свои промежности. Звуковым сопровождением служила медленная джазовая музыка, в которую время от времени врывался хор иступленных скрипок. «Слушайте», – сказала одна из женщин. Все они, тяжело дыша, развалились на матах после сеанса; их тонкие ноги переплелись, образовав гнездо из обтянутых спандексом и лайкрой веточек. «Очень здорово, что мы можем вот так вот себя трогать. Сильные и независимые и все такое. Но почему мы никогда не прикасаемся друг к другу? В смысле, мы ведь все здесь только для того, чтобы получить разрядку, верно? Почему мы занимаемся этим по отдельности?» Остальные женщины тихонько захихикали. «Но тогда это уже не йога получается. А оргия!» Теперь все засмеялись в голос. «Оргии на занятиях – это все-таки слишком», – сказала третья.

Когда их интимная жизнь стала увядать, Байрон установил кое-что для Хейзел в душе и в постели. «Тебе, кажется, все меньше нравится этот аспект нашего общения, – сказал он ей. – Ну хорошо. У меня уже давно есть эффективные способы довести самого себя до оргазма. Я бы хотел, чтобы и ты могла ими пользоваться. На физиологическом уровне ежедневный оргазм полезен для здоровья. Я вынужден настаивать на том, чтобы ты и в дальнейшем придерживалась моногамии, из социальных соображений. Мы, конечно, могли бы провести мониторинг потенциальных партнеров и принять меры предосторожности от болезней и беременности, но мы не сможем сохранить все в секрете, а обнародование такой информации серьезно навредит нашему имиджу в СМИ. Мы – очень счастливая пара и довольны друг другом. Вот кто мы для всех. В общем, я убедительно прошу тебя прикасаться к себе почаще и найти действенный способ получения разрядки. Это сведет к минимуму любое искушение разрушить наш с тобой союз. Я прекращу все физические проявления чувств к тебе, пока ты не попросишь меня об обратном». «Что ж, – подумала тогда Хейзел, – вот и все».

Она опробовала девайсы, и они оказались эффективными. Но… слишком эффективными? Они доводили дело до конца за считанные секунды, так что кульминация превращалась в какой-то рефлекс. После этого у нее возникало ощущение, что она посмотрела видео в ускоренном режиме, и ей нужно вернуться и пересмотреть его на нормальной скорости, чтобы разобраться, что произошло. Кроме того, она знала, что Байрон, скорее всего, отсматривал записи с камер наблюдения за то время, когда она пользовалась приборами. «Итак, когда ты трогаешь себя, – спросил он ее однажды вечером, – о чем ты думаешь?» Хейзел сглотнула и рассмеялась. «На самом деле, у меня нет времени думать с этими твоими штуками», – пошутила она, но, если бы она была честна, ей пришлось бы признаться, что она представляет, как занимается сексом со всеми, кого когда-либо видела, а Байрон стоит рядом и наблюдает за ними. Причем личное присутствие было ключевым моментом. Недостаточно, если он будет смотреть с экрана. Он должен полностью отвлечься от работы и просто стоять там, зная, что Хейзел и тот, с кем она трахается, тоже знают, что он там. Он не мог спрятаться.

Она забросила приборы, чтобы его позлить. Любой ее отказ делать что-то полезное для здоровья выводил его из себя, как и то, что она не пользовалась телефоном и другими девайсами.

Хейзел моргнула. Экран телевизора в гостиной только что окрасился в странный небесно-голубой цвет. Секунду назад она наблюдала, как женщина в укороченных леггинсах театрально поднимает зажатый межу пальцами ноги бокал с вином и, свернувшись кренделем, подносит его к рту, а потом, оставаясь в позе уттана падасана, пьет через экстравагантного вида соломинку. Теперь на экране не было ничего.

Хейзел встала, чтобы стукнуть по корпусу телевизора, как делал ее папа, когда она была маленькой. Она с ностальгией вспомнила о тех днях, когда люди от души колотили технику, если что-то не работало. Судя по тому, что говорил папа, он был на ее стороне. «Тупые мобилки! Люди носятся с ними так, будто это фарфоровые яйца, в которых находится зародыш младенца Иисуса». Теперь все старались уберечь гаджеты от повреждений, а не стукнуть их еще разок посильнее.

Некоторые из сражений ее отца с их старым телевизором обретали эпический размах. Он обращался с ним так, словно телик был бешеной коровой, ворвавшейся к ним гостиную.

«ХЕЙЗЕЛ» – внезапно высветилось на экране.

– Вот же блин, – сказала Хейзел.

«ХЕЙЗЕЛ, ТЫ ДОЛЖНА НАДЕТЬ ШЛЕМ. ЭТО СРОЧНО. ДАЙ НАМ ПРОВЕРИТЬ СОСТОЯНИЕ ТВОЕГО ПАПЫ. ЕГО НУЖНО ГОСПИТАЛИЗИРОВАТЬ. ПОЗВОЛЯТЬ ЕМУ МУЧИТЬСЯ ДАЛЬШЕ НЕГУМАННО».

– Телик, – обратилась к нему Хейзел, – передай Байрону, что мой папа умирает от рака. Гуманность как бы вне вопроса. Я понимаю, что мы можем сделать больше, чтобы облегчить его страдания. Но конечный исход, который, в моем понимании, мой папа сам для себя выбрал, то есть смерть, – в том смысле, что его тело разрушается против его воли и продолжит разрушаться до тех пор, пока он не уйдет, а если уйдет, то безвозвратно, – в этом смысле понятие гуманности неприменимо. Кроме того, можешь передать Байрону, что не ему говорить со мной о «гуманности»! К примеру, убить эксцентричного отступника, который в основном жил за счет земли и не совершал ничего противозаконного, пока я была с ним знакома, только из-за того, что я с ним переспала. Вот это негуманно. Напомни ему, что его компания разрабатывает футуристическое оружие и нарушает все права личности на частную жизнь – как те, которые созданы законом, так и те, которые обусловлены течением эволюции, например, неприкосновенность чужого головного мозга!

ЕСЛИ, – продолжал телевизор, – ТЫ ВИДИШЬ В ЭТОМ СМЫСЛ И ЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО ТВОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ – БЫТЬ РЯДОМ С ОТЦОМ, КОГДА ЕГО УЕДИНЕННАЯ ЖИЗНЬ ПОДОЙДЕТ К КОНЦУ, НА ЧТО, КАЖЕТСЯ, УКАЗЫВАЮТ НЕКОТОРЫЕ ТВОИ ПОСЛЕДНИЕ МЫСЛИ, ТО ПОСТУПАЙ КАК ЗНАЕШЬ. НО КАК ТОЛЬКО ОН УМРЕТ, В ЧЕМ БУДЕТ ТВОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ? КОГДА ТВОЕГО ОТЦА НЕ СТАНЕТ, ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ. ТЫ МОЖЕШЬ НАЧАТЬ СЛЕДУЮЩУЮ ГЛАВУ, ЗНАЯ, ЧТО С ЧЕСТЬЮ ПРОВОДИЛА ЕГО ДО КОНЦА ПУТИ И У ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕТ НИКАКОЙ ЛИЧНОЙ ОТВЕСТВЕННОСТИ, КОТОРАЯ МОГЛА БЫ ПОМЕШАТЬ ПОСВЯТИТЬ СЕБЯ ВЕЛИЧАЙШЕМУ МЕДИКО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОМУ ДОСТИЖЕНИЮ ВСЕХ ВРЕМЕН, НАД КОТОРЫМ ТЫ МОЖЕШЬ РАБОТАТЬ ВМЕСТЕ СО СВОИМ ВОЗЛЮБЛЕННЫМ СУПРУГОМ. ТВОРИТЬ ИСТОРИЮ – ЗАХВАТЫВАЮЩЕ! ДАВАЙ ЖЕ НАЧНЕМ НАШЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ! КРОМЕ ТОГО, ЭТО ПОМОЖЕТ НЕ СЛИШКОМ ПЕЧАЛИТЬСЯ О СМЕРТИ ТВОЕГО ОТЦА, ПОТОМУ ЧТО ОНА ОЗНАМЕНУЕТ НАЧАЛО НОВОГО РАССВЕТА В ОБЛАСТИ НЕВРОЛОГИЧЕСКИХ МОДИФИКАЦИЙ. ЕГО СМЕРТЬ СТАНЕТ ПОСЛЕДНЕЙ КОСТЯШКОЙ ДОМИНО, И ЕЕ ПАДЕНИЕ ПОЛОЖИТ КОНЕЦ УСТАРЕВШЕМУ МИРУ ЧАСТНЫХ МЫСЛЕЙ.

На экран вернулась свернутая кренделем женщина, чья голова ритмично двигалась вверх-вниз между ее же бедер. «Не знаю, как у тебя, Сара… – сказала она приглушенным голосом. – Но у меня от этого язык немеет».

«Думаете, мы хорошо справляемся или все-таки плохо?» – пробормотала другая в перерыве между двумя причмокивающими звуками.

«Я просто пытаюсь дожить до пятницы и не застрелиться, – сказала третья. С этого ракурса была видна только ее спина, но по голосу было понятно, что рот у нее очень широко открыт; она говорила, как пациентка одного из тех стоматологов, которые задают вопросы во время лечения. – Вылизываю себе дорогу к выходным».

Хейзел попыталась сложиться так же, как те женщины на экране, но у нее не вышло. Она разглядывала трещины на потолке и представляла, что он на нее падает. Она всю жизнь принимала плохие решения. Необратимо неправильные решения.

Низкий стон донесся из спальни ее папы. Это был не просто звук, а бесплотный коллаж людского страдания. Свежий коллаж, клей на котором еще не успел просохнуть.

Когда Хейзел была маленькой, мама взяла ее с собой в картинную галерею, и Хейзел очень удивилась, обнаружив, что большинство картин некрасивые. Раньше ее учили, что произведения искусства должны быть прекрасными – в этом был их смысл! «Мам, – позвала Хейзел, – как это называется, когда смотришь на что-то, в смысле, долго смотришь, как мы с тобой сейчас, а оно некрасивое? Мы ведь поэтому разглядываем вещи, да? Потому что они красивые. А что, когда смотреть неприятно, но ты все равно смотришь и думаешь об этом и все такое?» Она наблюдала, как густая бровь ее мамы приподнялась и опустилась; это движение всегда напоминало Хейзел вскрытие картонной коробки с молоком. «Когда ты смотришь на что-то неприятное и думаешь об этом? – переспросила мама. – Что ж, Хейзел, это называется реальность. Это называется Ж-И-З-Н-Ь».

Когда Хейзел вошла в спальню, папин рот был приоткрыт, как будто он пытался что-то сказать или сыграть ноту на духовом инструменте. «Ох», – вырвалось у Хейзел, когда она поняла, что видит. Она подбежала к нему и прислушалась, не прозвучит ли последнее слово или какой-то шум, шелест или шипение, с которым душа покидает тело. Вместо этого его безмолвные губы приоткрылись и замерли. Казалось, не жизнь покидала его тело, а смерть протискивалась между зубами.

– Пап? – позвала Хейзел.

Последние несколько недель он носил только халат, и теперь, лежа в нем между двумя куклами, выглядел как престарелый джентльмен-тусовщик, который только что умер от передозировки кокаина. Смертное ложе вышло более праздничным, чем она себе представляла. Почему-то ей всегда виделась плохо освещенная комната, полная пищащих аппаратов, больничная койка и папа, который кричал на санитара из-за того, что индейка сегодня была какая-то безвкусная. В середине тирады его лицо становилось ярко-красным, он хватался на грудь и обмякал.

– Я думаю, ты ушел красиво, папка, – сказала Хейзел. – Очень даже.

Затем она услышала неясные пищеварительные шумы и бульканье из-под одеяла, стаккато звуков охлаждающегося двигателя, который выключили после долгой поездки. Хейзел вернулась в гостиную и на душе у нее было странно. Нельзя сказать, что она была убита горем. Скорее смирилась с тем, что кульминация осталась позади. Ничто и никогда не казалось ей важным. Ее отец только что умер, но она не чувствовала никакого преображения, озарения и даже особой грусти. Она попыталась расстроиться от того, что не расстроилась.

Так, а теперь-то что? Она взглянула на часы: четыре с небольшим. Расклад отличный, у нее было двадцать часов до того, как Байрон узнает, что папа умер. Двадцать часов, чтобы придумать, что делать дальше. Ей нужно вернуться в Центр. Иначе все ее знакомые, о ком она может подумать, даже мимолетно, будут в опасности.

Но Хейзел не собиралась долго раздумывать. Вместо этого, она развернулась и уверенно направилась по коридору в ванную. Все казалось так легко, будто она репетировала это сотню раз. Как будто она упражнялась в суициде, чтобы, когда наступит время, лишить себя жизни с рекордной скоростью. Для начала она запила водой из-под крана полную банку тяжелых папиных опиоидов. Потом пошла на кухню и сделала пару пугающе жадных глотков дешевого виски, который ее папа любил пить. Он думал, что в обществе других мужчин его уважали за мощь этанолового амбре.

Если она умрет сейчас, то, возможно, другой загрузки уже не случится. Может, Байрон никогда не увидит последних минут ее отца и ее самой. Ей нравилась эта мысль: она как будто выкрала уединенную смерть для них обоих. Ей не хотелось возвращаться к Байрону, как бы восторженно широкая публика ни приняла «прорыв» их синхронизированных мозгов, для нее в этом не было бы ни радости, ни смысла. А Байрон будет преследовать ее до тех пор, пока она не вернется к нему или не умрет. Получите-распишитесь.

Хейзел забралась на кровать к отцу, устроившись между ним и Ди. Она сняла с кукол маски для глаз и надела одну на папу, а другую на себя. Прижиматься к папиному телу было неловко, но в каком-то смысле она была рада, что выдался такой шанс – пока он был жив, это было невозможно. По крайней мере, когда он был в сознании.

Он хотел умереть в уединении, но не совсем один, и Хейзел могла его понять – другие люди привносят свои собственные желания, потребности и печали туда, где и так слишком много чувств, – но остаться одному – слишком тяжело. Теперь с ними тремя у нее получилось то же самое: люди были рядом с ней, но и не были, ведь они входили либо в категорию «мертвых», либо «никогда не живших». Когда обезболивающие подействовали, ей стало казаться, что все это даже немного благородно. Как будто ее отец, будучи капитаном корабля для пенсионеров, решил, что тот должен затонуть, а вместе с ним и он сам, и все его творения, включая Хейзел, должны пойти ко дну. Она чувствовала себя так, как будто выполняла приказ и сознавалась в ошибках – она облажалась, и, видимо, стоило просто это признать. Его тело все еще было теплым, и глубокое эхо замедляющегося дыхания Хейзел, которое она слышала, прижавшись ухом к его груди, убаюкивало не хуже, чем могло бы его собственное сердцебиение. В его запахе была едкая резкость, которая напоминала о том, что все конечно: для нее было нормально уйти сейчас, потому что она растратила все запасы, включая кислород.

Она очень давно не валялась ни с кем в обнимку. Байрон вообще никогда не обнимался. Раньше, когда они еще занимались сексом, он скорее удерживал ее, чем обнимал, как родитель обхватывает ребенка перед прививкой, чтобы тот не дергался. Как будто должно произойти что-то плохое, и Байрон знал об этом, а она нет. Теперь понятно, в чем было дело.

Она вспомнила Ливера. Обхватить его руками было не совсем то же самое, что обниматься, – это было приятно, но он тоже был хладнокровным, хоть и не таким, как Байрон, и еще каким-то резиновым. Их объятия были больше похожи на то, как трутся друг о друга два сваренных вкрутую яйца, которые приплюснули друг к другу, закатывая банку.

Теперь Хейзел ощущала, как ее наполняет связующее тепло. Она знала, что дело в основном в наркотиках, которые вот-вот усыпят ее в последний раз, но она чувствовала, что неописуемо близка к своему отцу и бесконечно любима им – так, как никогда раньше. Может быть, общие гены их плоти обменивались ностальгическими байками, когда она к нему прижималась. Может быть, его мозг не был сентиментальным и не мог тепло попрощаться с ней, но его кожа и кости – могли.

Потребовались невероятные усилия, но Хейзел все же сумела поднять голову и снять маску с глаз, чтобы в последний раз взглянуть на отца в этой новой ауре родства, которая их окружила.

Но когда она сняла маску, она поняла, что все это время обнималась с Дианой. Между ее нижней губой и ключицей куклы протянулась тонкая струйка слюны; под этим углом Хейзел казалось, что она блестит и даже мерцает. Волосы Дианы уже не восстановились после инцидента в ванной, но одна из ее прядей показалась Хейзел уютным гнездышком, на которое можно положить отяжелевшую щеку. Она выглядела как голограмма другого, более доброго солнца. Как совершенно новая, безвредная форма огня, которую изобрели, чтобы младенцы с ней играли. «Прикоснись и почувствуй», – говорил огонь. Глаза Хейзел закрылись, она вдохнула, и ее наполнила радость, потому что волосы Дианы пахли гелем для душа с фрезией. Не худший вариант для последнего вдоха.

15

В любой другой день, сколько он себя помнил, идея записаться к Гоголю обратила бы Джаспера в бегство. Он до конца жизни подорвал бы основы своей анонимности, просто войдя в эти двери.

Он пришел, когда ему уже нечего было терять, готовый потратить все, что осталось от его сбережений. За дополнительную плату он смог записаться на прием в ближайшее доступное время – на следующий день – и всю ночь провел в дороге. Это была долгая, сбивающая с толку поездка. Несколько раз Джасперу казалось, что он заблудился. Фактически точка назначения находилась посреди поля и охранялась как крепость. По прибытии его проводили в зловещий беспилотный автомобиль, который отвез его к главному входу в основное здание.

Лечение, очевидно, будет дорогим. Недоступным для среднестатистического человека. Оператор объяснила, что они не раз организовывали сбор средств и благотворительные марафоны для помощи людям со средним уровнем дохода. Чего он ожидает от процедур?

Явно не того, что заставляет толпы людей выстроиться в очередь, чтобы пробежать пять километров.

Джаспер убедил ее, что оплатит все из своих сбережений. Оператор, ответственная за запись, сомневалась, стоит ли принимать его, когда первоначальное расследование показало, что у него нет материальных активов и трудовой книжки, но Джаспер заверил ее, что он готов заплатить за прием внушительную сумму по прибытии и внести предоплату за лечение наличными.

Здание, в котором располагалось диагностическое отделение, было как будто сделано из льда цвета стали. Его серебристая входная дверь казалась невероятно тонкой – как два сложенных вместе бритвенных лезвия. Входя, Джаспер не мог отделаться от ощущения, что его вот-вот разрежет на две части.

Его подозвала женщина, в руках у которой была папка с файлами:

– Мистер Кеспер? Идите за мной.

Со времен старшей школы никто не называл его по настоящей фамилии. Когда он ее услышал, в горле встал ком. Но без исчерпывающих и подтвержденных идентификационных данных его не записали бы на прием. Пришлось быть собой.

– Когда я записывался, – начал Джаспер, следуя за женщиной, – мне сказали, что я вроде как встречусь сегодня с творческой командой. Которые устроят мозговой штурм и обсудят мою проблему.

В горле у него пересохло. Не обманули ли его самого? Успехи Гоголя казались несомненными; их продукция была повсюду. Но что, если это связано с каким-нибудь медицинским шарлатанством, которое шло на пользу только держателям акций? Реклама однозначно казалась ориентированной на то, чтобы выманить у отчаявшихся миллионеров перед смертью все их деньги.

Возможно, сейчас он попал в ловушку, благодаря которой раньше зарабатывал себе на жизнь: люди страстно хотят верить, что то, о чем они мечтают, – выполнимо.

– Вы в хороших руках, – сказала женщина. Но ее руки Джаспер не видел: на ней были плотные серебряные перчатки.

Диагностика длилась несколько часов; казалось, на нее ушел целый день, но Джаспер не знал, сколько на самом деле прошло времени, поскольку нигде не было часов. Его помещали внутрь каких-то аппаратов, которые двигались вокруг него и над ним; когда он заканчивал в одном, его сразу же переводили в другой. Он даже задремал пару раз.

– Почему я все еще не проголодался? – спросил он, – И почему мне ни разу не понадобилось в туалет?

– Мы сделали вам несколько инъекций, – объяснила медработница.

– Из шприца-пистолета? Я ничего не почувствовал.

– Вы и не должны были почувствовать, – сказала она. – Это не обычный шприц-пистолет.

В последнем сканирующем устройстве потребовалось лечь на живот и надеть шлем, закрывающий глаза. Половинки машины должны были соединиться, заключив его в камеру, словно эмбрион, растущий в яйце. Надолго ли?

Он не знал. Джаспер забеспокоился. Он пока почти ничего не сказал о том, что ему было нужно. Сколько стоят все эти тесты? Что если после того, как они закончатся, у него не хватит денег на лечение?

Потом в его мозгу сам по себе возник образ: блестящий дельфиний живот, сверкающее на его поверхности солнце, влажная гладкость расслабленного тела на шероховатом песке отмели, на которую его выбросило. Джаспер почувствовал, что возбуждается; лежать лицом вниз внутри яйца стало особенно некомфортно.

Затем кадры стали сменяться: мелькание плавника, редкие острые зубы. Вожделение и усталость последних нескольких дней, полных адреналина и волнения, а потом – адреналина и разочарования, накрыли его в один миг. Джаспер почувствовал, что стена самообладания, которую он выстраивал, тонкая, как фальшивая задняя стенка шкафа, ведущая в тайник, где спрятаны его деньги, поддалась, как размокшая бумага; он заплакал. Его эрекция вжималась в смотровую кушетку, и Джаспер давил на нее всем своим весом. Слезы скапливались внутри шлема; он почувствовал, что хочет вдыхать кислород чаще, чем позволял тугой фильтр лицевой части шлема – Джаспер задыхался. Он рисковал утонуть в конденсате пота и страдания. Он вот-вот мог или потерять сознание, или умереть, или кончить – или все это одновременно. Он не мог дождаться наслаждения – или гибели. Гибель была бы наслаждением, учитывая то, что легче ему не становилось.

Джаспер очнулся под пристальными взглядами ученых. Множество наблюдателей с планшетами в руках стояли над ним, и их пальцы летали с неуловимой скоростью, что-то записывая. Какая-то пожилая женщина в лабораторном халате курила одну сигарету за другой. С виду она была ниже всех остальных, но все равно надо всеми возвышалась.

Остальные ученые стояли позади нее, как будто опасаясь Джаспера. Она была мамой-уткой, которая могла защитить своих птенцов.

– Я отключился? – спросил Джаспер. Шлем с него сняли, а его самого перевернули на спину.

Женщина-ученый выдохнула, выпустив густую порцию дыма Джасперу в лицо.

– Да, – сказала она. – Сразу после того, как вы кончили. – Ой, – сказал Джаспер. Женщина не выглядела ни шокированной, ни заинтересованной. В прошлой жизни это бы расстроило Джаспера. Сейчас единственное, что его волновало – их вердикт.

– Вы сможете мне помочь?

Низенькая женщина снова выдохнула. Джаспер почувствовал легкий спазм в легких.

– Меня зовут Вода, – сказала она. – Почему бы вам не пройти в мой кабинет? Там и поговорим.

Она бросила на пол окурок, и его тотчас же поглотил появившийся маленький робот. Вода вытащила новую сигарету, закурила и развернулась. Группа ученых разделилась, чтобы пропустить ее к выходу, потом все они тоже развернулись и последовали за ней. Джаспер сел – у него кружилась голова.

Несколько медиков раздели Джаспера и принялись его отмывать. Он отметил, что лишился всяческого чувства стыда за свое тело. Превратился в пациента. Меньше чем через две минуты он был вымыт и одет в чистую больничную ночную рубашку. Появилась еще одна женщина.

– Мистер Кеспер? Я отведу вас в кабинет Воды.

Он встал и ощутил прикосновение воздуха к ягодицам.

– Может, мне лучше одеться?

– Вода хочет видеть вас незамедлительно. Сюда.

В кабинете Воды Джаспер отметил, что ее кожа кажется чем-то тщательно обработанной, словно кто-то пытался пропитать ее химикатами и проявить, как фотопленку. Лицо Воды выглядело расслабленным и задумчивым. Оно напомнило Джасперу морды рептилий в зоомагазине, когда они лежат на камнях с подогревом. Она закурила очередную сигарету.

– Думаю, я могу вам помочь, – сказала Вода.

– Отлично, – кивнул Джаспер.

Вода пожала плечами.

– Наверное, – сказала она.

– В смысле? – спросил он. – В чем подвох?

Ему хотелось добавить: «Сколько вам лет?» – он действительно не мог определить. Было похоже, что она очень стара, но ее настолько не интересовал бег времени, что его влияние никак на ней не сказывалось. Ее волосы представляли собой пышущее здоровьем гнездо тугих каштановых кудрей, пышность которых резко контрастировала с состоянием ее кожи; они казались съедобными листьями салата, растущими из корнеплода.

Теперь она улыбнулась.

– Подвох в том же, в чем и всегда. Большие риски.

Джаспер поерзал на стуле, стараясь не думать о своем открытом снизу больничном халате. В кабинете Воды было прохладно, и из-за этого хромированное сидение казалось ледяным. Джасперу не терпелось узнать, что она скажет, но хирургическое ощущение снизу будило в его мозгу параноидальный страх кастрации. Ему не нравилось мелькающее на задворках сознания чувство, что его достоинство замораживают перед ампутацией.

– Не думал, что врачи курят, – сказал он.

Под столом Воды стайка поедающих окурки роботов блуждала в ожидании новой подачки вокруг ее лодыжек, как свора игрушечных собачек. Единственное, что висело на стене, – это винтажный календарь с фотографией голого мужчины.

– Ваш случай представляет для меня особый интерес по ряду причин, Джаспер. То, чего вы хотите, – и не волнуйтесь, мы провели доскональную диагностику. По телефону с оператором вы говорили расплывчато, но мы, скажем так, заполнили лакуны.

Ее глаза скользили по нему так, будто она его проверяет – хотя, возможно, это свойственно всем ученым. Джаспер не знал, что думать.

– Так вы меня вылечите? – спросил он.

– Мне не нравится слово «вылечить». Оно подразумевает полный откат назад. То, что происходит сейчас в вашем мозгу, сложно устранить, поскольку мы не можем быть уверены, как и почему это с вами случилось.

– На меня напал дельфин, который пытался… Не знаю, спариться со мной, – выпалил Джаспер, громкость его голоса подскочила. Это не его вина. Да, особенно после знакомства с Малышом, небольшая часть его сознания волновалась, что вся эта ситуация – что-то вроде наказания за годы мошенничества. Возможно даже, это наказание наложила на него его собственная совесть. Но он помнил тот день на пляже перед нападением. Он был счастлив, его не мучило чувство вины.

– Меня укусил дельфин… – начал Джаспер.

Вода его перебила:

– Мы не можем узнать причину, Джаспер. Возможно, есть бактериологическое объяснение произошедшему. Возможно, дельфин был носителем мутировавшего вируса. Существует, например, бактерия, которая живет в кошачьих фекалиях. Из-за нее мышей тянет к кошкам. Зараженная мышь буквально ищет кошку и позволяет себя убить. Мы можем потратить десятилетия и миллионы долларов, пытаясь выяснить, почему вы чувствуете такое влечение, и так и не найти точного ответа. То, что я вам предлагаю, мое решение, – реконфигурация. Мы будем работать с вашими нынешними желаниями, а не бороться с ними. Впоследствии вы сможете испытать возбуждение и заняться сексом с женщиной.

Она бросила сигарету на пол. Джаспер почувствовал, как его больничный халат приподнялся и дернулся вперед, когда робот-пылесос ринулся неистово чистить пол.

– Вы ужасный человек, Джаспер. «Ужасный» – не слишком профессиональное выражение, но очень точное. Уверена, вы в курсе, что вы нарцисс. Вы знаете, что вы, кроме того, немного социопат? Я бы хотела кое-что вам показать.

Слева от них на хромированной стене появилась проекция. Изображение транслировалось с крошечной палочки, которую держала другая сотрудница. Джаспер отметил, что она зажимает ручку-проектор между указательным и средним пальцем, как сигарету.

– Это ваш мозг. Видите подсвеченный участок? – изображения заполнили стену, располагаясь по бокам, сверху и снизу проекции мозга Джаспера. – Для сравнения, это результаты сканирования мозга других социопатов, многие из них были жестокими серийными убийцами. Замечаете сходство? Несмотря на то, что вы не склонны к проявлению агрессии, у вас сильная способность причинять боль людям и не испытывать при этом страданий или сочувствия.

Резонно, подумал Джаспер. Что она хочет, чтобы он сказал? Упс?

– Но, конечно, вы пришли не поэтому. Вас беспокоит не это. Вы хотите иметь возможность снова заняться сексом с женщиной. Давайте же приступим.

Джаспер кивнул. Он что-то упустил? И если да, имело ли это значение?

– Я рада, что вы к нам пришли, – продолжила Вода. – То, что я вам сейчас скажу, я говорю не из соображений личной этики и не из чувства долга. Я считаю, что вы – конченый человек. В мире, где столько хороших людей несправедливо страдают, вы, возможно, недостойны жизни. Я говорю вам это, чтобы вы не растерялись и не начали задавать лишние вопросы после лечения, когда вы, вероятно, столкнетесь с последствиями.

– С последствиями? – мысль о том, что он снова сможет жить прежней жизнью, вызвала у него самую сильную эрекцию, которую Джаспер только мог сейчас испытать без участия дельфинов. Это было ощущение, которое он привык воспринимать как «пенис-грелку»: ничего, кроме тепла и объема. Джаспер скрестил ноги, прижав свой набухший член к холодному сидению.

– Типа буду заторможенным?

– Повреждения нервной системы и смерть – вполне вероятные последствия, да.

Джаспер кивнул.

– Знаю, многие могут жить без секса. Непривлекательные люди, монахи, священники и так далее. Но я этого не понимаю. Это было всей моей жизнью. Я хочу попытаться вернуть ее обратно. Моих денег хватит на все мероприятия?

– Не вполне. Но, учитывая обстоятельства, мы заключим сделку. Ваш мозг представляет для меня куда большую ценность, чем деньги в вашем кошельке, – Вода встала и уронила сигарету. Операционная бригада вкатила инвалидное кресло и принялась помогать Джасперу пересесть в него.

– Эм, – протянул Джаспер. – Все произойдет прямо сейчас?

Сотрудник подошел к нему, приставил маленький шприц-пистолет к его руке и выстрелил.

– Куй железо, пока горячо, Джаспер, – сообщила Вода ему вслед, когда его увозили. – Возможно, мы увидимся, когда все закончится.

Ослепляющий вездесущий свет встревожил Джаспера: это был не рай, потому что рай он представлял не так; в его лицо, прямо в глаза, как на допросе, была направлена лампа. Ситуация скорее соответствовала его представлениям об аде.

Как и мысль о том, что кислород в атмосфере заменит сигаретный дым.

Джаспер закашлялся и протянул руку, чтобы пощупать, нет ли на его голове бинтов. Он все еще на операционном столе? Судя по ощущениям, его привязали.

Искра, мелькавшая вдалеке, приблизилась и превратилась в тлеющий кончик сигареты Воды. Курила ли она во время операции? Это ведь не нормально? Джаспер был в этом почти уверен.

– Пора узнать истину, – сказала Вода. Джаспер попытался прочистить горло. В чем он должен был признаться? Здесь где-то есть микрофон?

– Мы вот-вот увидим, преуспели ли мы. Чтобы понять это, мы попросили бы вас довести себя до оргазма и поделиться своими мыслями – как вы считаете, сможете ли вы переспать с женщиной и воспроизвести ощущения и зрительные образы, которые у вас сейчас будут – и так далее. Мы также можем привести какую-нибудь девушку, чтобы вы попробовали с ней, с непредвзятым третьим лицом. Но мне также интересно, что почувствует ваша партнерша. Вы не будете против попробовать прямо сейчас, со мной? Возможно, это покажется вам неправильным, но это рационально. Мы оба уже непосредственно вовлечены в ситуацию.

Волосы Воды на мгновение перекрыли свет.

– Когда на нас смотрят? – спросил Джаспер. Словно в ответ, свет, казалось, стал еще ярче и ослепил его.

– Вас это беспокоит? Я предпочла бы так.

Что ж, подумал Джаспер. Наверное, нет. Имело значение только одно: помогла ли операция. Это ведь была операция? Ему нужна реабилитация?

– Вы будете курить?

– Я обойдусь без этого. Вы зафиксированы, и думаю, будет проще, если все так и останется. Если вы не против, я возьму всю инициативу на себя. Я могу начать? Вы согласны?

– Прошу, – кивнул Джаспер. – Я хочу попробовать. Давайте.

Он закрыл глаза и стал ждать, вдыхая очищенный от табачного дыма воздух. Ему действительно в лицо только что ударил другой запах? Он казался призрачным обещанием соленой воды, амбре макрели из полного лакомств ведра в океанариуме. Джаспер ахнул, когда очень ясно ощутил – упругий нос дельфина ткнул его в бедро.

Джаспер представлял, как лежит у бассейна Беллы. Она вынырнула из воды, нависла над ним и оказалась совсем близко – так близко, что он почти чувствовал зеркальную прохладу ее кожи. Она слилась с ним; это случилось. Джаспер почувствовал, как ветер облегчения проносится сквозь него порывами, соотносящимися с фрикциями. Когда он кончил, чувство было такое, словно они вдвоем скатились в бассейн – он почувствовал, как падает, почувствовал, как почему-то уменьшается количество воды вокруг него. Кто-то слил воду из бассейна? На мгновение глаза Джаспера открылись, и он мельком увидел Воду, хотя смотрел на нее как будто издалека или сквозь толстую линзу, сделанную из нескольких слоев стекла. Ее голова была запрокинута; она сидела верхом на нем, и ее тело приподнималось и опускалось от смеха – она тоже кончила?

Он снова закрыл глаза, надеясь еще на несколько секунд вернуться к Белле, но водное шоу уже завершилось. Зрители на трибунах хлопали, вставали, собирали вещи и готовились уходить.

Джаспер открыл глаза, но звук аплодисментов не стихал. Громкость неуклонно возрастала. Со всех сторон вокруг него хлопала операционная бригада.

Он смутно осознавал, что Вода слезает с него и застегивает свой белый халат.

– Есть несколько причин, почему я сейчас заслужила сигарету. Я бы сказала, у нас получилось, Джаспер. Я бы сказала, мы справились. Вы согласны?

Только сейчас он понял, что запыхался и что пульс у него учащен. Он видел, как команда медиков подходит, чтобы освободить его, ослабляет фиксацию его онемевших конечностей.

– Я как будто трахнул дельфина, – прошептал он. Слова слетели с его губ так тихо, что казались непроизнесенными. Но Вода услышала.

– Верно. Моя команда поможет вам одеться, покажет комнату, где мы устроим небольшой пир. Идите поешьте. Мы дадим вам кое-что, что вернет вам аппетит.

Джаспер улыбнулся своей прежней улыбкой – улыбкой, которая обычно появлялась у него после хорошей аферы. Улыбкой своего прошлого «я». И все-таки эта улыбка была не совсем привычной. Все казалось изменившимся, новым.

Джаспер подождал, пока Вода съест не меньше килограмма креветок, и только потом решился занять место в противоположном конце помещения и повторить ее подвиг. Все, кроме него, были одеты в лабораторные халаты. Джаспера упаковали в невзрачный серый тренировочный костюм.

Когда мероприятие стало приближаться к концу, Джаспер задался вопросом, почему его не охватило желание сбежать – он ведь мог свободно уйти?

– Ну что ж, – сказала Вода, подойдя к нему, – все сложилось. Так здорово, когда жизнь преподносит сюрпризы. Идеальный результат для экспериментальной нейрохирургии – исключение.

– Мы прекрасно провели время, – ответил Джаспер. Он говорил искренне. Потом он понял, что именно эти слова люди искренне произносят после доставившего им удовольствие настоящего свидания. За долгие годы с разными женщинами ему пришлось посмотреть много романтических комедий, где звучала эта фраза.

Нравилось ли ему что-нибудь в Воде? Они только что переспали, но у него не было ощущения, что это произошло. Образ дельфина был слишком реалистичным. Но гипотетически секс мог объяснить чувство близости, которое Джаспер сейчас испытывал. Ведь мог же? Партнерши, которых он разводил на деньги, всегда казались более влюбленными после секса, хотя сам он к ним ничего подобного не испытывал.

Чувствовал ли он хоть что-то когда-нибудь?

– Мне тоже понравилось, Джаспер. Немногие из моих профессиональных побед имели такой приятный физический аспект. И вы в очень неплохой форме.

Он кивнул. Ему хотелось ответить комплиментом на комплимент.

– Вы намного энергичнее, чем я предполагал. Особенно учитывая сколько вы курите.

– Я сделала все возможное, чтобы у меня двадцать восемь раз начался рак.

Джаспер чуть не подавился креветкой. Он очень часто начинал светскую беседу после секса, но никогда не слышал ничего подобного. Вернув себе самообладание, он сказал:

– Что ж, учитывая все обстоятельства, вы выглядите великолепно.

– Звучит страшнее, чем есть на самом деле. Мы пресекаем рак в нанофазе. Лечение не более инвазивно, чем чистка зубов.

Джаспер почесал в затылке.

– Это… работает?

– Не для всех. Знаете, Джаспер, я видела, где вы живете. Не лично. Но у меня появилась идея. У меня большой дом, и я хотела бы немного вас понаблюдать. Хотите на некоторое время остаться со мной?

Джаспер почувствовал, что кивает. Он не хотел снова видеть свою студию, не хотел видеть людей из прошлой жизни или что-либо, что было ее частью. Никогда. Что может быть лучше, чем уютное местечко, где он сможет спрятаться от мира?

Он понимал, что его прежнее «я» сейчас было бы в ужасе. Сожительство со странной женщиной, с которой он только что познакомился! Но что-то в Воде казалось ему знакомым. Честно говоря, это было приятное чувство. Джаспер с нетерпением ждал возможности провести с ней время.

Часть III

Как все-таки глупо прожить жизнь (от нее всегда одни проблемы) и не спасти свою душу.

Вилла Кэтчер

16

Многолетний опыт мошенничества сделал Джаспера идеальным гостем: очень аккуратным и подчеркнуто вежливым. Хотя убирать в принципе было нечего. Все очищалось само собой. Он проводил дни как познавший дзен охранник: прогуливался по обширной внутренней территории дома, останавливался, чтобы послушать гудение разнообразных приборов, напоминавшее песни группы «Коан». Он понятия не имел, где находятся панели управления во всех этих комнатах. Они были скрыты от посторонних глаз, спрятаны, как спящие животные.

Единственным местом, куда ему было нельзя заходить, был домашний офис Воды. Перед ним было установлено несколько камер наблюдения, и самая большая была запрограммирована на обнаружение и отслеживание движения. Джасперу нравилось совершать очень плавные танцевальные па перед ней и заставлять фокус камеры следить за его руками.

Еще ему нравилось смотреть на свое отражение. Почти все поверхности в доме Воды были отражающими, как будто он ходил по дому из зеркал. Раньше он о таком мечтал.

Так как дни его текли свободно, у него было достаточно времени, чтобы поразмышлять об иронии судьбы. Прежде всего, Вода была самой богатой женщиной, какую он когда-либо встречал, не говоря уже о том, чтобы спать с ней. Но он не мог обмануть Воду. Каким-то образом она знала о нем все; казалось, она знала вообще все обо всем на свете. Кроме того, у него даже не возникало порыва ее обманывать.

Он никогда не был даже близко к тому, чтобы влюбиться в женщину, которая его любила. Но Вода в него не влюблялась. Ей действительно нравилось заниматься с ним сексом, хоть она и знала, что он представляет на ее месте дельфина. Но потом она шла на работу, или занималась спортом, или читала, или смотрела что-нибудь, и то, как коротал время он, казалось, не имело для нее никакого значения.

Джаспер понимал, что еще не до конца освоился с новой моралью и этикой, и поэтому, когда он наконец набрался смелости поднять волнующую его тему, он старался быть предельно осторожным.

– Мне кажется, что ты меня не любишь, – сказал он.

Она оторвала взгляд от книги, явно заинтересовавшись. Если ей стало интересно, значит, он говорил о чем-то, связанном с ее работой. От этой мысли Джаспер почувствовал себя как-то нехорошо. Ощущение было новым. Теперь, когда он жил с Водой, его все время преследовали новые ощущения. Конкретно сейчас было похоже, будто кто-то скомкал огромный лист бумаги у него в животе.

– А ты, хочешь сказать, меня любишь? – спросила она. – Ты уверен?

– Абсолютно точно, – ответил он, и сам удивился. – Я знаю, что я тебя люблю. Я постоянно о тебе думаю. Без тебя мне плохо. Я никогда раньше такого не чувствовал, ни с кем.

Его прошлое «я» в этой ситуации почувствовало бы себя проигравшим. Причем дважды: проиграл, поддавшись чувству, и проиграл, честно это признав. Но было приятно снять с груди этот камень. И поскольку его любило так много женщин, можно было надеяться, что единственная женщина, которую он, как оказалось, полюбил, может ответить ему взаимностью.

Только вот она не ответила.

– Ты молодой и привлекательный, – сказала Вода. – Но ты прав, я тебя не люблю. – Она вздохнула и села обратно в кресло. Ее поза создавала впечатление, как будто стул с огромной скоростью мчится вперед: ноги широко расставлены и торчат из-под полы лабораторного халата; маленькие ступни вытянуты вперед, образуя букву «V». Вода снимала лабораторный халат, только когда они ложились спать: тогда она переодевалась в ночную рубашку, которая очень походила на халат, за исключением того, что вместо пуговиц спереди была магнитная застежка.

– Думаешь, ты сможешь когда-нибудь меня полюбить? – голос Джаспера сорвался. Он говорил совсем как отец. Раньше его бы это обеспокоило, но сейчас ему было не до того.

– Не волнуйся, – сказала она. – У меня нет времени на свидания. Я не собираюсь искать тебе замену.

Раньше у него хорошо выходило делать вид, что он любит, и теперь он решил сделать наоборот и притвориться, что любят его. Это было не так уж трудно, потому что Воде нравилось, когда он к ней прикасался. В своих прошлых отношениях он обнимал, ласкал, массировал, покусывал шею, чтобы внушить своим любовницам ложное чувство безопасности. Язык его тела с ними был искренним в плане вожделения, но привязанность была ложью. Теперь он делал все то же самое с Водой, но с ней его прикосновения говорили правду. Он восхищался ею, целиком и полностью. Даже ее старческой кожей. Ему нравилось снова и снова проводить рукой по ее распростертому телу, как будто он гладил спящего леопарда.

Чувство вины за то, что он делал в прошлой жизни, не давало ему покоя. Когда Воды не было дома, он все чаще и чаще приходил поплакать в атриум, где все было как будто призрачным, замершим. Все растения там были искусственными – суккуленты, сделанные из фарфора. Она сказала, что когда-то у нее росли живые цветы, но все они погибли из-за ее курения, как она ни старалась их спасти. Он был почти уверен, что она видела все, что он делал в течение дня, или могла увидеть, если бы захотела, но он все равно старался скрывать свои приступы рыданий – и какое-то время у него получалось.

Но однажды он потерял счет времени и, погрузившись в меланхолию, не заметил, что солнце уже зашло, и он плачет в полной темноте. Джаспер услышал, как стая собачек-пылесосов пробежала по коридору, почувствовал запах никотина, который сопровождал Воду. Когда она вошла и зажгла свет, он лежал на полу в центре комнаты рядом с большим керамическим папоротником.

– Прости, – всхлипнул он. – Пожалуйста, не выгоняй меня. Я обещаю, что я теперь не такой ужасный человек, каким был раньше.

– Ты стал слишком эмпатичным, это тебя отравляет, – сказала Вода. Облако дыма, которое она выдохнула, стало оседать под действием силы тяжести; вместо того, чтобы повиснуть у нее над головой, оно опустилось, как опускается грязное автомобильное стекло. Он поднял глаза и увидел, что Вода обеспокоенно морщит лоб. – Ты сейчас чувствуешь, как подросток. Эмоции накатывают и переполняют тебя. Я не хотела, чтобы так получилось. Не в такой степени.

Джаспер сглотнул.

– А чего ты хотела?

Внезапно ему стало стыдно, что он отдалился от отца, что никогда не связывался с мамой после того, как она ушла.

Он смутно помнил, что его мать рассказывала ему, как не спала ни одной ночи, пока ему не исполнилось три года; каждые несколько часов ее одолевал страх, что он не дышит, и она шла его проверять. Он много размышлял об этом после того, как она ушла. Если она не врала, то как она могла уехать, когда он был еще ребенком?

Но имел ли он право осуждать ее, ничего не зная? Он ведь тоже бросил папу. Когда мама ушла, Джаспер из солидарности с папой сбрасывал ее звонки и отправлял обратно письма, которые она присылала. Он очень на нее злился. Но ему все равно было непросто. Время от времени они с папой играли в одну игру: нужно было придумывать самые худшие варианты жизни для мамы, которая их бросила, предполагая, как она живет сейчас. «Может, она встречается с клоуном из цирка, – говорил его отец, – и у нее жуткая аллергия на грим, который он использует, а грим никогда не вымывается полностью, так что она постоянно покрыта страшной сыпью. Едят они только цирковую еду, потому что спят в задней части фургона, на котором ездят с шоу по городам, и у них нет холодильника, чтобы хранить мясо и другие продукты. Плюс они получают скидку в цирковом буфете, и не выживут без нее, ведь они очень бедные. В плане карьеры этот парень – самый младший клоун, и над его штуками на представлениях зрители смеются очень редко, поэтому руководство платит ему все меньше и меньше. За последние несколько месяцев все, что они с твоей матерью ели – это сахарная вата и слоновьи уши. У нее гниют зубы, и она набирает вес, хотя и страдает от недоедания. Она стала такой некрасивой, что клоун изменяет ей с одной из артисток, выступающей на трапеции, так как считает, что если изменишь в воздухе, это не считается». Тут папа обращался к нему за помощью.

«Ну… клоун храпит», – добавлял Джаспер, а папа кивал и говорил: «Да, хорошо, но придумай лучше что-нибудь плохое про ее жизнь в цирке». Поразмыслив, Джаспер отвечал: «Может быть, там есть клетки со львами и тиграми, которые постоянно ставят рядом с их фургоном, когда они останавливаются в городе. Где бы они ни парковались, их фургон постоянно зажат между клетками. А мама так боится львов и тигров, и ей так не нравится ходить мимо клеток, что обычно вместо того, чтобы выйти из фургона в туалет, она писает в один из буфетных стаканчиков и выплескивает все в окно. Только вот запах свежей людской мочи сводит львов и тигров с ума, они рычат всю ночь напролет, а она либо не может заснуть, либо засыпает и видит кошмары под рев диких кошек, раздающийся у нее под ухом». На это папа отвечал: «Замечательно. Жизнь хуже некуда».

Сейчас Джаспер понимал, что «хуже некуда» было играть с папой в эту вот игру. «Хуже некуда» было, когда они прекратили говорить слово «мама», когда она ушла, и стали называть ее «она», то есть «мама, которой нет»; каждый раз, когда папа начинал с кем-то встречаться или женился, у этой женщины было имя, только пока она жила с ними, но, уходя, она его лишалась, и появлялась новая «она».

– Я хотела, чтобы ты в меня влюбился и жил со мной, а я могла бы заниматься с тобой сексом, – сказала Вода. – Я занятая женщина, мне казалось, что это было бы очень удобно. Я не пыталась превратить тебя в бойскаута. Я думала, что запустить в твоем мозгу стимуляцию сочувствия – все равно что бросить в вулкан бумажное полотенце. Но посмотри на себя – месяц после операции, а ты все вокруг готов залить лавой сожаления! В тебе столько чувства вины, что это… восхищает.

Ее слова били в точку. Он чувствовал, как чувство вины неуклонно растет, что бы он ни делал, такое же болезненное и неуемное, как чувство голода. «Вот черт», – добавила Вода, затем схватила глиняный рододендрон и швырнула его об стену. Он разлетелся вдребезги, и роботы-пылесосы тут же закружили вокруг останков, как канюки, регулируя свои настройки в соответствии с особенностями материала, а потом двинулись вперед, чтобы съесть осколки. Внезапно у Джаспера в голове возникла очень яркая, очень пугающая картина: его собственный рассеченный труп на полу, кожа на груди раздвинута, как занавески, и стая роботов-пылесосов пирует, пожирая его органы.

– А они съели бы человека? – спросил Джаспер. – Например, если бы я случайно споткнулся и упал?

– Если тебе хочется, мы можем переспать на прощанье. В противном случае, я думаю, что наш эксперимент по совместному проживанию подошел к концу. На заднем дворе есть гостевой домик, в котором ты можешь переночевать, если хочешь, но завтра тебе нужно будет уехать.

Стены гостевой спальни были покрыты розоватой штукатуркой, которая выглядела точь-в-точь как растекшаяся глазурь. Он поймал себя на том, что некоторое время фантазировал о своих собственных фантазиях. В прежней жизни он иногда представлял, что сидит внутри гигантского торта, в съедобной набедренной повязке, и как только официант отрежет кусок, он выйдет в гигантский приемный зал, где сотни недавно разведенных женщин празднуют окончание супружества и готовы использовать его тело, чтобы воплотить в жизнь свои самые грязные фантазии.

Вместо этого он отметил, что утренняя эрекция только мешает; его слишком мучило чувство вины и горечь, чтобы думать о дельфинах, Воде или чем-то еще. Его новый мозг, казалось, принуждал его к искуплению.

Но, может быть, в глубине души он всегда этого хотел? Уставившись на потолочный вентилятор, он вспомнил, что сказала ему Вода однажды ночью. Они смотрели шоу под названием «Мне точно изменяют», где недоверчивые супруги приводили домой съемочные группы, чтобы застукать вторых половинок за изменой.

Джаспер был потрясен, насколько его это возмутило. Его захлестнуло незнакомое чувство «Да как они могут?», и он сказал об этом Воде. Его также удивило, что каждый партнер, которого обвиняли, на самом деле изменял. Ни разу съемочная группа, ворвавшись в квартиру, не заставала второго супруга жарящим курицу, делающим приседания или драющим какую-нибудь плитку.

Вода пожала плечами.

– Люди так носятся с концепцией свободы воли. С точки зрения нейрохимии это полный бред. Гормоны, генетика, прошлый опыт – все это определяет наш выбор. Почему все вокруг так боятся позволить науке помочь? Если пара хочет никогда не изменять друг другу, я могу это обеспечить. Операция слишком рискованная, чтобы сделать ее частой практикой, но давай представим, что процедура совсем безвредна. Многие люди откажутся и скажут мне, что это обесценивает верность, потому что значение имеет только свобода воли. Но нельзя полагаться только на свободу воли. Сказать кому-то: «Я никогда тебе не изменю, потому что я сделал так, что больше не смогу чувствовать возбуждение вне наших отношений» – разве это не ценнее?

Джаспер поерзал в своем кресле. Если Вода немного чокнутая, сказал он себе, то это не беда. Пока она не проводит на нем другие операции.

– Они физически не могут возбудиться с кем-то другим? Или просто не хотят?

– Если подавить функцию только на физическом уровне, но оставить желание, будет не то. Это принесет страдание – разлад между разумом и телом. Нужно убрать само желание изменить. Что в этом плохого? Они говорят, что хотят быть верны, а я убираю хотелки поменьше, которые могут встать у них на пути. Они сами выбирают, что для их мозга приоритетнее всего.

Джаспер не хотел никому сопереживать. Но если Вода решила, что эмпатия для него «приоритетнее всего», не значило ли это, что склонность была изначально? Хоть самая крошечная искорка. Было бы легче смириться с тем, что нужно делать что-то ради других людей, если желание изначально исходило от него. Хотя бы малая часть, которую он раньше упорно игнорировал.

В дверь постучали, и Джаспер вывалился из кровати, спеша открыть; он то ли полз, то ли бежал, потому что, это, конечно, Вода передумала его отпускать. Может быть, она даже сделала операцию сама себе (вдруг нейрохирурги могут так же, как татуировщики?) и теперь любила и желала его, как он желал ее, – вместе они могли бы стать вселенской силой альтруизма, уникальной парой, которая служит благу всего человечества!

Но за дверью стояла другая женщина, не Вода. Она была гораздо выше, а ее лицо скрывала пластиковая маска кролика.

– Привет, – сказала она.

Она держала рядом со ртом небольшой приборчик, который изменял ее голос, который из-за этого звучал как у бурундука, а еще она принесла сумку-холодильник для пикника.

– Можно войти?

– Наверное, – сказал он. – Это не мой дом.

Она вошла и села на диван. Джаспер предполагал, что если бы она сняла маску, то оказалась бы очень привлекательной. Было что-то такое в ее движениях, особая легкость бытия.

– Вы меня не знаете, – сказала она.

– Поверю вам на слово, – ответил он. – А зачем маска?

– Мы близко общаемся с Водой, – пояснила она. – Коллеги, подруги. То, что она с вами сделала, по-моему, очень жестоко. Впрочем, ей я это тоже сказала. А теперь она вас прогоняет.

– Ох, – вздохнул Джаспер, почесывая ногу. – Так вы значит, из тех, которые приходят с коробкой и следят, чтобы я собрал все личные вещи со стола и не устроил скандал? Ну, если бы я тут работал и у меня был стол и личные вещи… Но у меня их нет. Дайте мне мои ключи от машины и тапочки.

– Нет, подождите. Я хочу вам кое-что предложить. – Крольчиха открыла сумку-холодильник и достала оттуда шприц. – Вода сказала, что вас мучает проснувшаяся совесть. Теперь вы должны делать добро, так? У меня есть идея, с чего начать. Дело рискованное. Мне кажется, чтобы вполне искупить грехи прошлого, сделать что-то действительно важное, вам нужно подвергнуть опасности свою жизнь. Что думаете?

– Ну… – протянул Джаспер. Если она так хотела, чтобы он вызвался ей помогать, могла бы надеть маску дельфина вместо кроличьей.

– Кое-кому очень нужна помощь. Вода развлеклась с вашим мозгом, а другие люди развлеклись с мозгом одной девушки, только гораздо, гораздо хуже. В ее мозг вставили чип. – Она потрясла шприцем. – Это его деактивирует. Вам предстоит совершить подвиг. – Она подвинула контейнер к Джасперу. – А я верну вам все деньги, которые вы отдали за операцию и добавлю кое-что сверху. У вас будут средства, чтобы возместить ущерб, который вы нанесли в прошлом. Но если вы согласны ей помочь, нужно торопиться. Она с трудом держится в эмоциональном плане. Вот, посмотрите.

Джаспер открыл папку и стал листать фотографии.

– Вы сказали, что моя жизнь будет в опасности. Почему вы хотите ей помочь?

– Потому что то, что с ней сделали, бесчеловечно? То, что сделают с вами, если ничего не выйдет или вас поймают, тоже бесчеловечно. Будьте уверены. Но вы спасете человека – всего за один день вы превратитесь из недостойного жить в заслуживающего жить больше, чем подавляющее большинство людей. Кроме того, ее мужу пора двигаться дальше. В частности, в мою сторону. Злость побуждает его к действию, поэтому, если она сможет убежать от него, он сильно разозлится и будет готов к подвижкам на личном фронте раньше, чем если она умрет и он решит, что должен публично скорбеть. В долгосрочной перспективе я за то, чтобы перенести все в более гуманное русло. У меня большие планы на будущее.

Джаспер посмотрел на фотографию женщины, которая и правда выглядела очень печальной. Печаль была особого рода, такую мог бы облегчить теплый душ, по крайней мере, с точки зрения ее очевидного физического проявления.

– Мои родители, – внезапно выпалил Джаспер. – Вы можете выяснить, живы ли они?

17

Крольчиха обещала передать весточки его маме с папой – оба, как она выяснила, все еще были живы. Послания получились достаточно запутанными, но он надеялся, что родители все равно им обрадуются. Теперь, когда ему было стыдно перед своими жертвами и он понимал, что они пережили, ему было любопытно, мучило ли его родителей такое же чувство вины за то, как они его воспитывали, или за то, что недостаточно проводили с ним время. Во взрослом возрасте он ни разу не общался с мамой, так что не знал, что потерял, а папа считал, что совершенно нормально всю встречу плакаться, как ему в очередной раз разбили сердце. Так что и с ним Джаспер долго не продержался. Он не хотел сближаться с ними, но также не хотел, чтобы они чувствовали себя виноватыми из-за него и жалели, что все сделали не так. В письме говорилось: «По сложным и малоприятным причинам, ваш сын не может выйти с вами на контакт. Но он хочет, чтобы вы вспоминали его с теплом, хотя он далеко, и знали, что он вас любит и тоже о вас думает». По большей части он не слукавил, верно? Он хотел, чтобы они были счастливы. Он их любил, в смысле, он беспокоился, все ли у них благополучно, и хотел бы, чтобы они лучше друг к другу относились. Было приятно отправить им что-то, что бы их успокоило.

Воде он тоже оставил записку, у двери гостевого домика. «Я тебя люблю, – говорилось там. – Ты сама меня заставила, но все же».

Он любил ее и знал, что больше никогда ее не увидит, и это разрывало его на части – теперь он понял, что так же чувствовали себя его любовницы, когда он уходил. Только еще хуже, ведь их деньги оставались у него.

Зенитное солнце светило ярко, и теперь он ехал по дороге не для того, чтобы перебраться в новый город, где украдет или искалечит чью-либо способность к доверию, а чтобы попытаться спасти человека. Если он преуспеет, у него в машине останутся мешки, набитые деньгами, и он сделает все возможное, чтобы отыскать как можно больше своих прежних любовниц и вернуть им деньги, звоня в их дверные звонки и оставляя пакеты с наличными на крыльце. Он отправится в тур добродетели.

Если переживет первую остановку.

Крольчиха сказала, что, судя по тому, что она видела из загрузок Хейзел, заходить лучше через стеклянную заднюю дверь трейлера, если никто не отвечал у крыльца. Но снаружи выглядело так, как будто на кровати лежат несколько человек, причем в основном очень красивые женщины.

Он точно подошел к правильному дому?

Он постучал еще раз, более настойчиво. Почему они не просыпаются? Он был одет в поддельную униформу службы доставки и держал в руках сумку-холодильник, в которой лежал шприц. Учитывая сколько людей было на кровати, ситуация напоминала начало плохого фильма для взрослых.

– Эй, – Джаспер открыл стеклянную дверь и вошел внутрь. Ему не хотелось будить людей, но это было очень важно.

– А? – спросил Джаспер. – Это что, прикол?

Двое из людей на кровати вообще не были людьми. Он даже потрогал их, чтобы проверить – и точно.

Там же был и отец, и он определенно был мертв. Если тут разыгрался сценарий «Розы для Эмили», Джаспер бы предпочел, чтобы крольчиха его предупредила, но, может, она и сама не знала. А может, случилось что-то похуже. Она не много рассказала ему про Хейзел, но и тому немногому, что он знал, легко было посочувствовать: муж ее затерроризировал. О ее папе сказано было всего ничего: Хейзел живет у него, и он, видимо, любит поворчать. Это ведь не она его убила, правда? Джасперу хотелось, чтобы со спасением все получилось честно и справедливо. Любые нюансы, оспаривающие этичность его миссии, типа отцеубийства, были совсем не кстати.

Тут Джаспер увидел, что губы у нее совсем синие, а в ногах лежит пузырек из-под таблеток. Труп мужчины выглядел здоровее, чем Хейзел, с точки зрения цвета кожи.

– Она мертва, – сказал Джаспер.

Сначала его захлестнуло разочарование, затем гнев. И что теперь? Неужели начало его искупительной карьеры должно почить вместе с ней? Что он должен сделать, если ее уже нет? Он подумал, что можно забрать кукол с собой и перенести ее тело на диван в гостиной, чтобы от ее смертного одра не веяло кровосмесительным групповым сексом, когда приедет скорая. Это, наверное, может сойти за доброе дело.

Тут Хейзел издала булькающий звук. Небольшой сгусток пузырящейся пены вышел у нее изо рта.

– Да! – воскликнул Джаспер. – Да! Хейзел, помощь уже тут.

Он начал бегать по комнатам дома, пытаясь найти телефон или компьютер Гоголя, чтобы узнать, как правильно действовать при передозировке. Он мог бы сделать ей инъекцию для деактивации чипа и вызвать скорую помощь, но тогда Байрон доберется до нее в больнице; он будет первым, кому позвонят, когда ее опознают. Крольчиха подчеркнула, что, если что-то пойдет не так, в больницу можно обращаться только в самом крайнем случае. Бессмысленно спасать жизнь Хейзел, чтобы она очнулась в частной клинике Байрона и захотела покончить с собой еще сильнее, чем раньше. Что, вероятно, не удалось бы из-за круглосуточного наблюдения.

На подбородке Хейзел собралась лужица пены. В каком-то плане это выглядело эстетично, почти как взбитая пена в кулинарном шоу.

– Теплая, – сказал он вслух только потому, что в кино врачи всегда сообщают о чем-то вслух, даже если они одни. Если бы он только мог позвонить Воде или крольчихе!

– Хейзел?! – позвал он. – Ты меня слышишь?

Была какая-то медицинская процедура, которую он должен был провести. Причем срочно. Джаспер это знал. Но что именно надо сделать, совсем не помнил. Чтобы выиграть время, он решил переключиться на инъекцию, которую ему нужно было сделать независимо от того, вызовет он скорую или нет. Он открыл холодильник, вынул длинный шприц, снял с иглы защитный чехол.

Шприц был огромный, такой могли бы использовать для оплодотворения коровы.

– Лучше ты, чем я, – пробормотал Джаспер.

Тут он услышал щелчок затвора.

Дуло винтовки уставилось Джасперу прямо в лоб. Он поднял руки вверх в знак капитуляции и вспомнил, что лучше всего никогда не смотреть прямо на нападающего, но что-то было не так с грудью этого парня. Казалось, что его ребра раскрываются. Мужчина не носил рубашки, но что-то на нем надето было. Жилет. Который также был сделан из кожи. Чьей кожи?

«Джаспер, – сказал он самому себе, – ты не хочешь знать, с кого ее сняли».

Он сглотнул.

– Тебя прислал Гоголь, да? – его поднятые руки подрагивали. Часть его хотела попытаться успеть, рвануться и сделать ей укол, но он понимал, что ему прострелят руку раньше, чем он успеет нажать на поршень.

Парень сплюнул на пол что-то коричневое, и Джаспера передернуло. Он предпочел бы умереть на чистом ковре.

– Не пользуюсь гоголевским барахлом, – сказал он.

– Так ты не собираешься меня убивать?

Еще один коричневый плевок, который Джаспер заставил себя не заметить.

– Может, и не собираюсь. Зависит от того, что ты тут делаешь.

Если Джаспер скажет ему правду, а тот окажется из гоголевских, то его убьют. Если Джаспер соврет, а он окажется из гоголевских, то его тоже убьют. Но если он скажет правду, а незнакомец не работает на Гоголя, тогда у него есть шанс. Джаспер указал рукой со шприцем на свою свободную руку.

– Это прозвучит очень странно, если пытаться объяснять, но я пришел вколоть ей вот это, – Джаспер увидел, что незнакомец бросил взгляд на иглу шприца.

– И что это такое? Я тоже не прочь развлечься.

– Понимаешь, у этой девушки… в общем, у нее чип в мозгу, – начал он и замолчал, чтобы оценить, поверит ли ему это тип.

– Она что-то такое говорила, да, – ответил тот. – Мы с ней… порезвились немного.

У Джаспера слегка отвисла челюсть. Такого поворота он точно не ожидал.

– Она жива? – спросил незнакомец. И Джаспер снова оказался под прицелом. – Не собираешься ли ты убить ее ради этого чипа?

– Да нет же! – выкрикнул Джаспер.

Одно дело, когда этот тип только вошел в комнату и Джаспер был уверен, что его пристрелят, но когда выяснилось, что он не наемный убийца, Джаспер снова поверил, что он будет жить, и ситуация опять поменялась. Но он не мог перемещаться между этими сценариями туда-сюда!

– Я здесь, чтобы отключить его, чтобы она смогла сбежать от своего мужа. Пожалуйста, опусти оружие. Я пришел сюда минут пять назад и нашел их всех в таком виде на кровати. Ее отец мертв, и похоже, что у нее передозировка.

– А, передоз, – человек шагнул вперед, сунул несколько пальцев Хейзел в горло, пока не полезла еще пена, и оставил там. Наконец появились полурастворившиеся таблетки.

– Жить будет, – резюмировал он. – А это в вену надо колоть?

– Нет… Туда, куда прививки у врачей делают. Меня, кстати, Джаспер зовут.

Человек выхватил у Джаспера шприц и всадил иглу Хейзел в руку.

– Зови меня Ливер. Ты кто, федерал?

– Я? Нет, я… – Джаспер умолк. Кто он? – Я просто хочу загладить вину за много плохих поступков.

Изо рта Хейзел вылезла еще одна порция пены, и она закашлялась, давясь.

– Эгей! – крикнул Ливер, помогая ей сесть. – Моя ж ты девочка! Давай-ка поднимемся, вот так.

Джаспер заметил, что Ливер не слишком беспокоится о том, чтобы не потревожить труп отца Хейзел; когда он наклонился, чтобы подхватить ее, его колено оперлось телу в горло.

– Принесла нам баек с того света? Удалось понюхать пороха в аду? Мой приятель однажды впал в кому и теперь клянется, что видел вечное огненное озеро. Сказал, что оно пахнет корицей.

– Ты живой, – сказала Хейзел. Она говорила заторможено. Ей потребовалась почти минута, чтобы произнести два слова.

– Ага. Они на меня зуб точили. Лачугу мою в щепки разнесли, а потом еще и спалили. Но я приметил, что они подходят. Вовремя улизнул. Не хотел, чтобы ты волновалась, но подумал, что лучше залечь на дно на несколько дней.

– Папа умер, – продолжила Хейзел.

– Да, – сказал Джаспер. Ливер понял, что он сидит верхом на трупе, отодвинулся и накрыл ему лицо одеялом.

Хейзел посмотрела на Ливера, а затем повернулась к Джасперу.

Он прочистил горло.

– Хейзел, мне не знакомы, но я здесь, чтобы остановить загрузки. Я только что сделал тебе инъекцию, которая должна деактивировать чип у тебя в мозгу.

Хейзел хихикнула, а затем издала какой-то печальный звук.

– Байрон тебя убьет, – сказала она.

– Да, нам нужно поторапливаться, – согласился Джаспер. – Крольчиха, то есть девушка, которая меня сюда отправила, сказала, что до следующей загрузки нам надо уехать.

Хейзел опустила глаза на одеяло, повторяющее контуры тела ее папы, и положила руку ему на грудь.

– Крольчиха? Но мы не можем бросить папу тут, – настаивала она, – Байрон больной на всю голову. Если мы оставим тело, то Байрон до него доберется и будет им меня шантажировать. Надо взять его с собой.

Ливер на мгновение отвернулся от них и слегка пригнулся. Джаспер нахмурился. Что-то унюхал?

– Я не против, – сказал он, вставая и вытирая большим пальцем ноздрю. – Не первое мое родео с трупом за спиной. Но мы должны как-то его охладить. Сегодня солнечно, а в городе есть люди, которым знаком запах смерти.

– Надо взять его с собой, – тупо повторила Хейзел.

Джаспер заволновался, не случилось ли у нее какой-нибудь химической контузии, или, может, у нее был шок, пока она не добавила:

– И как нам его охладить?

– У меня есть холодильная камера в машине, – вспомнил Джаспер, – достаточно большая, чтобы туда поместить человека.

Хейзел с Ливером посмотрели на него слишком пристально.

– Туда типа дельфин влезает.

– Значит, мы экипированы, – сказал Ливер.

– Подожди, – Хейзел схватила Джаспера за руку. – А сколько… в твоей машине посадочных мест?

18

Даже больше, чем о собственном будущем – конечно, мысль, что загрузок больше не будет, не могла не радовать, но Хейзел в этом сомневалась – Хейзел думала, как бы ее отец хотел, чтобы поступили с его телом после смерти. Мама выбрала кремацию по двум причинам: во-первых, от лекарств ее внешность сильно пострадала («Кремация, – острила мама незадолго до конца, – лучшая диета! Подумай, сколько килограмм я сброшу разом»), во-вторых, она хотела отомстить («Из-за этого тела я прошла сквозь ад. Сожги его, Берт!»). Ее папе, наверное, хотелось обычной процедуры: яма в земле, визиты на могилу, заметка в газете. Но это невозможно. Даже если бы Хейзел поручила кому-то другому заняться похоронами или подбросила тело в похоронное бюро с пачкой наличных, нельзя было рассчитывать, что Байрон не найдет его и не откопает. Тело нужно было уничтожить. Она не знала, как это сделать, но знала, что папа был бы огорчен, поэтому решила выдать ему утешительный приз. Он уйдет как древний фараон, забрав с собой своих кукол.

Сейчас же эти королевские привилегии достались Ливеру. Они постарались уложить Ди и Рокси в багажник рядом с холодильной камерой, но реалистичные человечьи конечности снаружи смотрелись подозрительно. Проще было надеть на кукол солнечные очки и кепки и усадить их на заднее сидение. Ливер сел между ними, обняв их за плечи с довольной ухмылкой на лице. «Я так-то не люблю на тачках ездить – сказал он, – но утро вышло хоть куда. Не считая смерти твоего бати и твоей неудачной попытки суицида, конечно».

Джаспер не расслаблялся ни на секунду. Хейзел заметила, что он, двигаясь по часовой стрелке, смотрит сначала в зеркало заднего вида, потом в правое боковое зеркало, левое боковое зеркало и наконец вперед на дорогу. Его очень беспокоили копы.

– Я не хочу на тебя давить, но, – обратился Джаспер к Хейзел примерно через сорок минут езды. Он заговорил впервые с тех пор, они отъехали от папиного дома: там он отклонил предложение Ливера избавить себя от лишнего геморроя, облив дом керосином и превратив его в погребальный костер размера XL для ее папы. Хейзел наложила вето на этот вариант, потому что пламя могло перекинуться на другие трейлеры, а многие их жители с трудом передвигались. Джаспер отказался, потому что вполне объяснимо хотел избежать вмешательства полиции.

– Просто мне кажется, что на случай, если нас тормознут, нужно отправить тело на покой… как можно скорее. – Джаспер поймал взгляд Ливера в зеркале заднего вида. – Особенно учитывая, что кое-кто отказывается надеть рубашку.

Перед тем как они выехали, Джаспер попытался уговорить Ливера надеть папино поло на пуговицах и шорты цвета хаки с вышитыми на них крошечными омарами. Ливер отказался.

– Я знаю, – сказала Хейзел, – только не уверена, как нам лучше это сделать.

Джаспер заерзал на сидении.

– В каком смысле? Почему бы нам просто не похоронить его где-нибудь? Я прихватил из гаража лопату.

– Нет, похоронить не вариант. До завтрашнего полудня тело должно исчезнуть. В другом случае, если деактивация не сработала, он узнает точно, где оно. А если сработала, то Байрон задействует лучшие свои разработки, чтобы отыскать все, что со мной связано, включая труп моего папы.

– И что нам тогда делать?

На этих словах один из загрубелых пальцев Ливера поднялся в воздух.

– Если можно… – начал он. – Боюсь, полностью уничтожить его ДНК в огне мы не успеем. Вы недооцениваете, какая нужна температура и сколько уйдет времени. Даже если нам повезет найти металлический мусорный контейнер, без печи выйдет очень долго, даже с бензином.

Теперь недоумение Джаспера было направлено не на Ливера, а на Хейзел – и она заметила, с каким ужасом он на нее глянул, как бы спрашивая, как ее угораздило с ним связаться.

– В сравнении с Байроном, – пояснила Хейзел, – Ливер – ангел добродетели. – Она повернулась к нему. – И что ты предлагаешь?

Ливер нашелся тут же.

– Труп съедобен.

Джаспер аж подпрыгнул. Машина вильнула и получила выговор в виде низкого гудка от хлебозаводского полуприцепа; Хейзел повернулась, увидела огромный слоган, написанный курсивом на кузове, и почувствовала, что у нее свело живот. СКОРЕЕ, – призывал он, – ОТКУСИ КУСОЧЕК! Внезапно воздух в машине показался очень горячим, как будто она вдыхала воздух, который сама надышала в полиэтиленовый пакет.

– Его могут съесть животные, – уточнил Ливер, – Птицы. Свиньи. Крокодилы.

Хейзел оглянулась на Ливера, пока он говорил, – когда он успел уложить ноги Ди себе на колени?

– Исключено, – сказала Хейзел. Она напортачила со своей жизнью, и из-за этого у папы вместо похорон будет черт-те что. Конечно, многие их недопонимания навечно останутся нерешенными, но постараться, чтобы его проводы прошли более адекватно было справедливо.

– Я не хочу, чтобы выглядело, как будто я избавляюсь от трупа. Я его не убивала и не хочу прятать улики.

Джаспер улыбнулся.

– А, все-таки не убивала. Замечательно.

– Нет. Он сам умер. Я знаю, что у нас нет времени, но нужно попытаться, чтобы все было более-менее прилично. Мне бы так хотелось.

Если инъекция не сработала, это может стать последним делом в ее жизни. Ливер издал пару гортанных звуков. Кажется, он о чем-то спорил сам с собой.

– Я знаю одно местечко, – сказал он. – Но нужно, чтобы ты остановился и я сел за руль. – Он показал пальцем на Джаспера, обращаясь к его отражению в зеркале заднего вида. – И твои беличьи глазки должны быть завязаны.

– Протестую, – возопил Джаспер. Но потом снова взглянул на Ливера и включил поворотник, притормаживая.

19

Джаспер не слишком доверял Печени или Почке, или как там звали этого чувака. Хейзел призналась, что знает его всего несколько недель, и уточнила, что они случайно познакомились в баре.

А что, если не случайно? Что, если он работает на Гоголя?

Джасперу хотелось, чтобы сценарий разворачивался так, как изначально планировалось: только он и обесчипленная Хейзел на пути к свободе.

Вместо этого он сидел теперь с завязанными глазами, зажатый между двумя манекенами, и слушал рассказ Ливера о каком-то приятеле, у которого была ферма и десять акров леса в собственности.

– По сути, это Бермудский треугольник потерянных улик. Чиппи ведет уединенную жизнь у себя на ферме, – подчеркнул Ливер. – Из-за отдаленного расположения и из-за запаха его покой лишний раз не нарушают.

Джасперу не хотелось доверяться еще одному человеку – даже с Ливером посвященных выходило на одного больше, чем планировалось, – и он постарался возразить как можно более вежливо.

– Только вот если он увидит меня с Хейзел, а потом ему предложат внушительную взятку…

– Чиппи не узнает, что вы там, – сказал Ливер. – Я задержусь и постараюсь замести следы. Вы будете уже далеко, когда Чиппи о чем-то пронюхает. Это я могу гарантировать. Ну вот, мы на месте.

Это «место», рядом с заросшей тропой в густом лесу, было как будто из параллельной вселенной. Растения были похожи на грубоватые копии себя настоящих. Казалось, что в результате эволюции они полностью подстроились под форму лотков, в которых лениво росли, и их биологический дизайн устарел на несколько веков. Кора сосен была покрыта порошкообразной рыжеватой присыпкой. Ливер и Джаспер мрачно, как грузчики, несли холодильник, ухватившись с двух сторон, а Хейзел тащила рюкзак Ливера и лопату.

Высокая трава была жестче и сочнее, чем та, к которой Хейзел привыкла. Она испытывала почти брезгливость, идя по ней, – было ощущение, что она наступает на жучков.

Джаспер выглядел так, будто он на грани нервного срыва. В глазах у него стояли слезы; он прикрыл нос и рот рубашкой, чтобы меньше чувствовать запах.

– Я не хочу здесь умирать, – снова сказал он. Он повторил эти слова несколько раз с тех пор, как они приехали. – Моя чуйка говорит, что нам нужно поскорее отсюда убираться. Глупо получилось бы, согласитесь, если нас догонят и убьют, потому что мы остановились его захоронить.

– Прости, – сказала Хейзел. – Иначе я не могу.

Она очень сопереживала Джасперу. Очень благородно с его стороны было так рисковать жизнью ради нее. В машине он рассказал о женщине, которую любил и которую никогда больше не увидит. «Как будто она умерла», – сказал он.

Если Хейзел больше не была женой Байрона, если деактивация сработала, то Хейзел тоже как будто бы умерла. По крайней мере, с точки зрения всех остальных. Та Хейзел ушла навечно.

– Думаю, можно здесь, – сказал Ливер. – Много деревьев, и кустарник прикрывает. Как вам?

Хейзел кивнула, и они поставили холодильник на землю; Ливер позвал Джаспера помочь ему принести из машины Ди и Рокси, а Хейзел осталась стоять одна в сгущающихся сумерках.

Она чувствовала себя опустошенной, да и таблетки еще не перестали действовать, поэтому она, не подумав, присела на холодильник, а потом вспомнила, что в нем лежит, и вскочила. Ей хотелось пить, и, глядя на него, она испытывала странное чувство. Ее мозг упорно советовал ей открыть крышку, ведь внутри он, казалось, набит напитками. Ну почему чудес не бывает – почему она не могла заглянуть внутрь и увидеть, что тело ее отца превратилось в несколько рядов охлажденных пивных бутылок?

Джаспер спускался по тропе вместе с Рокси – от нес ее на спине, подхватив под ноги, чтобы распределить вес. Ливер с Ди появился на тропинке несколько минут спустя. Хейзел не сообразила переодеть кукол в одежду поскромнее до того, как они вышли из дома. Ди была в топе с блестками и оранжевой мини-юбке; Рокси – в бикини и трусах из спандекса с надписью «ОТМЕТИМ» сзади. Они положили кукол по обе стороны холодильника и встали вокруг него.

– Нужно сказать пару прощальных слов? – спросил Ливер.

– Когда я увидел его в первый раз, он был мертв, – сказал Джаспер.

– Я уверен, он не специально, – ответил Ливер. Все немного помолчали. – Я заметил, что он честно говорил, что думает. Это можно назвать хорошим качеством. Ну, в большинстве случаев.

Хейзел задумалась. За что она уважала его больше всего? Оставалось множество веществ, на которые он умудрился не подсесть, что, по ее мнению, впечатляло в том, кто дожил до старости. Насколько ей известно, он никогда намеренно не пытался разрушить чью-либо жизнь.

– Иногда у него получалось меня рассмешить, – сказала она.

– Может, нам разыграть, как будто куклы тоже что-то сказали? – предложил Джаспер. – Мы можем их озвучить. – Хейзел заметила, как скривилось лицо Ливера. – Они ведь как будто его любили? Я уже упоминал, что недавно влюбился в первый раз. Только ничего не вышло. Что ж. Такое ощущение, как будто меня самого недавно похоронили заживо. В каком-то смысле. И я не могу выбраться на поверхность и думать о чем-либо другом. Вот так. Что-то как будто тянет меня все глубже и глубже, – он тихонько заплакал, и Хейзел подумалось, что это правильно, хотя на самом деле слезы он лил не по ее отцу. Но и такие на похоронах засчитывались.

Ливер положил руку на плечо Хейзел.

– Хочешь побыть с ним наедине?

Она помотала головой. Если чип все еще работал, побыть наедине у нее бы все равно не вышло.

– Что будем делать с телом?

– Можешь оставить нас с Хейзел ненадолго? – спросил Ливер Джаспера. – Почему бы тебе не подождать в машине? Она скоро подойдет.

Джаспер согласно закивал.

– Я запущу двигатель.

Хейзел потянулась к руке Ливера и взяла ее в свою. Трудно было сказать, нравилось ли ему или он терпел. Он никак не отвечал на прикосновение, но руку не убирал.

Теперь и она почувствовала, что к глазам подступают слезы, и ей тут же стало стыдно: она плакала не потому, что папа умер. Один раз Ливера чуть не убили из-за нее; она должна была настоять, чтобы он держался от нее подальше. Но снова увидеть его, когда она уже поверила, что он умер, наверное, было единственным случаем в ее жизни, когда реальность превзошла ожидания. Она чувствовала, что, когда она была с ним, она делала что-то новое. Все остальное, кроме Ливера, было не более чем попыткой исправить ошибки прошлого.

Ливер щурился на закатное солнце. Его сморщенные веки напоминали блестящую скорлупу грецкого ореха.

– Ну, не надо. Давай вытрем слезы. Будет лучше, если я не поеду. Я слишком бросаюсь в глаза. Я позабочусь о похоронах.

Казалось, он не мог оторвать глаз от неба, как будто он читал слова с гигантского телесуфлера в облаках. Может, он тоже всплакнул?

– Я положу немного взрывчатки в холодильник. Если кто-то захочет нарушить его покой – БУМ! И посижу немного у могилы. Привычное дело. Если проблема с мозгом решится, может быть, мы еще когда-нибудь увидимся.

Он поцеловал ее, и Хейзел захотелось разрыдаться. Она жалела, что променяла свою заурядную жизнь на красивую жизнь с Байроном, а в той ничего красивого не оказалось. Еще до него, раньше, когда она планировала жить как все, она, наверное, больше всего хотела найти любовь. Потом она решила, что любовь приложится. Но увы.

Любви не получилось и с Ливером, но она успела к нему привязаться и совсем не хотела его отпускать.

– Ты хочешь похоронить их всех втроем? – спросила Хейзел. – В общей могиле?

Она смотрела, как волосы Рокси развевались на ветру, и ей подумалось, что неправильно зарывать кукол в землю. Даже неподвижные, они выглядели более полными жизненных сил и духа, чем она, Джаспер или Ливер – они были готовы выйти на танцпол или занять места в первом ряду на американских горках.

– Если подумать, то, возможно, папа этого бы не хотел. Он, наверно, попросил бы меня позаботиться о том, чтобы они двигались дальше и получали удовольствие от жизни. Может быть, ты можешь забрать их к себе?

Ливер подмигнул.

– Постараюсь не давать им скучать. Надеюсь, еще встретимся, – добавил он. – Я нечасто так говорю.

Он отвернулся и покатил холодильник в сторону от тропинки. Хейзел пошла в другую сторону, прямо на солнце. Оно как будто выжигало ее слезы. Когда она дошла до конца тропинки и надо было поворачивать к машине, она оглянулась в последний раз. Ливер взял одну из кукол на руки, бережно, как будто та сломала ногу. Затем он скрылся за деревьями.

20

Хейзел бездумно листала радиостанции, как вдруг Джаспер резко ударил по тормозам и крутанул регулятор, выключая музыку.

– Извини, – сказал он, – не могу слушать песню «Спасая тебя, я спасся сам». Долгая история, но она напоминает мне кое о чем и вызывает странные чувства.

Теперь Джаспер сидел более неподвижно, чем Ди с Рокси, – казалось, его только что мгновенно таксидермировали. В его позе была какая-то неловкость – он пытался прикрыть свои бедра. «О!» – поняла Хейзел. Может, это реакция на стресс? Стояк от страха? Она решила сделать вид, что ничего не подозревает. Почему-то ситуация в целом скорее обнадеживала, чем напрягала, как будто жезл предсказателя указывал им обоим дорогу к прекрасному будущему.

Не смотреть на его промежность было не так-то просто. Глупо отрицать, что он очень красив. Но она ничего о нем не знала, и ей очень сильно хотелось бы оставить все как есть. Хотя и было любопытно.

Они не стал обсуждать, что будут делать, если загрузка завтра в полдень все равно случится. Есть у него запасной план? Она собиралась еще раз закинуться таблетками. Она прихватила с собой пару банок – может быть, Джаспер захочет к ней присоединиться.

Хейзел положила ладонь ему на руку, которой он держал руль, но тут же убрала. Из-за эрекции, которую сложно было не заметить, к какой бы части его тела она ни прикасалась, она как будто трогала его член.

Если чип не отключился, то это, может быть, последний в ее жизни шанс с кем-то переспать. Впрочем, лучше не провоцировать Байрона убить Джаспера. Плохо, что она вообще о таком думала.

– Нам лучше разделиться, как считаешь? – спросила она. – Если чип все еще работает, лучше мне не знать, где ты находишься, – она взглянула на часы – семь вечера. У Джаспера оставалось почти семнадцать часов, чтобы убраться как можно дальше. – Если уедешь сейчас, к следующей загрузке успеешь оказаться на другом краю земли.

– Давай лучше сначала увезем тебя отсюда, – он поерзал в кресле, видимо, стараясь обрести контроль над своим телом. – Куда ты хочешь поехать?

Если бы Хейзел знала…

– Просто как можно дальше. Если бы ты спросил, где я точно не хочу оказаться, я бы ответила. Кажется, я могу думать о своих желаниях только методом отрицания. Типа «Наверное, я хочу вот этого, потому что явно категорически не не хочу». Боль я точно не люблю, например.

– Я притворялся, что люблю женщин ради денег, – сказал Джаспер. – Так что мудростью, как в идеале нужно поступать с собственными желаниями, поделиться не могу.

Хейзел задумалась, смотря в окно машины.

– Я ведь тоже вроде как ради денег притворялась, что люблю. То есть инициатива была не моя. Ни встречаться с ним, ни выйти замуж. Но когда на меня это свалилось, трудно было отказаться от перспективы превратиться в невесту мультимиллионера. – Сначала Байрон совсем не казался ужасным человеком, просто странным. А не странен кто ж? Но она и не слишком старалась разглядеть в нем что-то ужасное. Оно должно было бы очень сильно бросаться в глаза. «Выходи за меня и никогда ни о чем не беспокойся; тебя минует большинство материальных проблем этой жизни» – очень выгодное предложение. – Но я правда хотела жить с ним как супруга. Знаешь, это как учиться ездить на велике? Когда тебя подталкивают и поддерживают, но все равно все зависит только от тебя? Я думала, что смогу научиться его любить. Я никогда не любила, но мне казалось, что это гораздо проще, чем все остальное, чему люди успешно учатся. Не знаю, вроде бодибилдинга. Хотя им я тоже не занималась. Я думала, что полюбить совсем не сложно. По крайней мере мне казалось, что однажды я дойду до точки равновесия. Ну, типа «Все достаточно неплохо, я не страдаю двадцать четыре на семь».

Джаспер вывел машину на автостраду, что навело Хейзел на мысль о камерах, будках для оплаты, блокпостах. Впрочем, с таким же успехом они могли попасть в засаду и на сельской грунтовой дороге.

– Ты ни разу не влюблялся случайно? – спросила она. – Твое притворство никогда ни во что не перестало?

– Нет, – ответил он. – За себя я никогда не опасался.

Хейзел поймала себя на том, что разглядывает его лицо.

– Как вообще можно быть таким красивым?

– Кстати, я просто еду вперед. Понятия не имею, куда мы направляемся.

– Ничего. Мне любопытно, ты всегда был таким красивым?

В старшей школе Хейзел и ее друзья устраивали бесцельные покатушки, чтобы потусить без надзора взрослых. Они кружили по одним и тем же кварталам, слушали музыку, курили травку, флиртовали и ругались. Они ездили так долго, что могли бы за это время сгонять до какого-нибудь интересного места и вернуться домой к комендантскому часу, но это было бы не так весело. Неясно, развлекались ли они так во имя бунта или из недостатка фантазии. Хейзел осознала, что как ни странно, но в те ночи она чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо еще в жизни: сидя на заднем сиденье машины, которой управлял обкуренный подросток, только-только научившийся водить. Зато она была далеко от неодобрительных взглядов своих родителей, далеко от обязательств, далеко от всего, кроме глупого хихиканья друзей.

– На самом деле, в школе я выглядел скорее забавно, – сказал Джаспер, – хорошо стало только недавно.

Может, она с ним и заигрывала; она не могла решить. Действительно, глупо было не потрахаться напоследок, раз уж они оба вот-вот умрут. Это ведь бородатая шутка, разве нет? Мы умрем, так давай уже займемся этим. То, что было ей свойственно в старшей школе, вероятно, оставалось актуальным и сейчас, как бы грустно это ни было: если предложить ей множество вариантов, чем заняться, она всегда выбирала тот, который давал наибольшую отсрочку от одиночества. Она могла умереть через несколько часов, и ничего на свете ей не хотелось сильнее, чем знать, что рядом кто-то есть.

– У меня тоже что-то типа чипа в голове, – выпалил Джаспер. – Модификация. Я должен тебе об этом сказать. Не говорить было бы нечестно, а я слишком долго нечестно жил. Меня привлекают только дельфины. Поэтому я согласился на операцию, благодаря которой, когда я занимаюсь сексом с женщиной, мне кажется, что она дельфин. Если закрыть глаза, симуляция идеальная.

– Оу, – протянула Хейзел и посмотрела на радио. – А та песня… Ты от нее завелся?

– Скорее, от воспоминаний, которые она вызвала, – ответил Джаспер. – На всякий случай, чтоб ты знала: я могу заняться сексом с девушкой, но в мыслях буду где-то далеко.

– Могу понять, на самом деле, – ответила Хейзел. – С нормальными взаимоотношениями у меня тоже по жизни не сложилось.

Ей даже стало себя немного жаль: не было никого, с кем бы ей хотелось увидеться до того, как она умрет.

Когда она вышла замуж, ее поразило – сильнее, чем странность и жестокость Байрона, и даже сильнее шока от того, что огромная сумма денег может сделать жизнь хуже, а не лучше, опаснее, а не беспечнее, – насколько ей было одиноко. Байрон, конечно, постоянно работал, к этому она была готова – но именно тогда, когда они были вместе, она чувствовала себя брошенной острее, чем когда его не было рядом, и отчаяние ее душило. Идея брака привлекала ее одним из обязательных элементов, который казался ей естественным, – предполагаемая гарантия близости.

– В смысле, не сложилось у меня много с чем. Но это, как ты понимаешь, самый страшный удар.

– И для меня, – сказал Джаспер. – У меня тоже немного друзей.

Хейзел заплакала, но без надрыва. Слезы лились тихонько, как пот, когда валяешься на солнце. Она понимала, что ей нужно думать метафорически, чтобы снять экзистенциальное давление, и решила визуализировать коробку с провалами. У нее была коробка, и Хейзел несла ее по миру; коробка была заполнена всем, что с ней было не так, и всеми неудачными и постыдными решениями, которые она когда-либо принимала, и ей нужно носить ее с собой до самой смерти, потому что так устроена жизнь, и большего от нее никто и не требует. Существовать, держа свою коробку с провалами, пока она жива. Ей ведь под силу с этим справиться, верно? И если она будет делать это осознанно, возможно, ей отпустят некоторое количество грехов за прошлые поступки, в которых она не проявила достаточно смелости или осознанности.

– Мне жаль, что твой папа умер, – сказал Джаспер. – Правда. Раньше я говорил так из вежливости, но теперь мой мозг подстроился, и мне правда очень жаль.

– Спасибо, – сказала Хейзел. – Я любила его как любят родителей и все такое. Но быть рядом с ним мне никогда не было комфортно. Как и с мамой. Я думаю, это меня характеризует не с лучшей стороны: что мне не особенно хочется, чтобы они вернулись к жизни и я могла снова пообщаться с ними. Или что мой муж хочет моей смерти, хотя он и злой. В смысле, вот три человека, к которым я должна была бы быть привязана. Все попытки наладить с ними отношения оканчивались плачевно.

Джаспер кивнул.

– Я со своими родителями не разговариваю. В смысле, такое случается. В смысле, я тебя понимаю, потому что у меня то же самое.

– Но виноватым ты себя не чувствуешь? Я все время говорила себе: «Будь терпимее, Хейзел!», но у меня ничего не получалось. Они меня раздражали, напрягали, злили – все трое до самого конца. Когда я поступила в колледж, ощущение было, что я сбегаю. Потом мне пришлось бежать от мужа. Я понятия не имею, каково жить там, откуда тебе не хочется сбежать.

Но и сейчас они должны были думать только о побеге.

Если все получилось.

21

Когда они притормозили на светофоре, окно одной из машин, стоящих позади, минивэна, набитого женщинами средних лет, опустилось. Женщина с неудачной стрижкой, какие делают в дешевых парикмахерских по купонам, высунулась наружу. Джаспер поморщился. Ему даже захотелось поговорить с ней о ее прическе, исключительно для ее же блага. Считается ли это добрым делом? Приходила ли ей когда-нибудь в голову идея стричься в хорошем салоне раз в два месяца, чем каждый месяц в никудышном? Она не потратила бы ни долларом больше, но выглядела бы лучше, даже когда появятся секущиеся кончики, чем с этой свеженькой, но убогой стрижкой.

Он присмотрелся к зеркалу заднего вида – и да, на ней была футболка со Спасителем Дельфинов. «Я спасен» – гласил неоново-розовый курсив. «Вот это да, – подумал Джаспер. – Здорово, что моя личная катастрофа помогла кому-то раскрутиться».

Под конец ночи Джаспер и Хейзел въехали на стоянку закусочной в маленьком южном городке недалеко от автомагистрали.

– Тебе нужно ехать дальше, – сказала Хейзел, – я здесь переночую и поем. Она указала на закусочную, а затем на захудалый мотель напротив. – Надо было все-таки похоронить папу и взять с собой холодильник, – пошутила она. – Я бы и в нем отлично поспала. Главное, не закрывать крышку слишком плотно, чтобы не задохнуться.

А ведь некоторые люди готовы кучу денег отвалить, чтобы залезть куда-нибудь, где подушнее, Джаспер точно знал – одна из его любовниц искренне верила, что церемония реконструкции родов – это ключ к раскрытию ее потенциала как сотрудника компании, которая занималась страхованием машин, домов и жизни. Когда она младенцем выходила из родовых путей матери, ее ключица уперлась в кость таза и застряла на несколько часов. «С тех пор я застряла, – заявила она Джасперу. – Моя способность к успеху осталась в утробе моей матери, и будь я проклята, если не вернусь и не заберу ее». Возвращение не предполагало участия ее настоящей матери – она хотела отправиться в уединенное место в пустыне Мохаве, где гуру намажет ее смесью силиконовой смазки и клубничного желе, а затем заставит проползти по плотному пенопластовому цилиндру длиной в десять футов. «Конечно, – сказал он ей, – ты обязательно должна поехать», хотя прекрасно понимал, что денег, когда он ее бросит, у нее на это не останется. Перед ней ему было не так стыдно, как перед остальными. Она сама хотела, чтобы ее ограбили.

Но стыдно ему было. И перед ней, и перед другими. Он назвал крольчихе несколько имен, а та нашла для него точные адреса; если он тронется сейчас, то успеет доехать до пары домов до загрузки (если она все же случится). До того, как Байрон откроет на него охоту.

– Ты – лучшее, что я сделал в своей жизни, – сказал Джаспер, улыбаясь. – Спасибо, что дала мне шанс. – Хотя сравнивать ему было не с чем, он мало сделал хорошего в жизни, но ему приятно было поделиться новым чувством с другим человеком.

– Это тебе спасибо, – сказала Хейзел. – Меня еще никогда не благодарили за то, что мои неверные решения подвергли всех вокруг смертельной опасности. Если серьезно, спасибо тебе, ты, скорее всего, рискуя своей жизнью, скорее всего, спас мою.

Она взяла его за руку, что вышло неловко, а затем наклонилась и еще более неловко обняла.

Он порадовался про себя, что ему никогда не придется обманывать Хейзел. Кажется, притворяться, что он ее любит, было бы гораздо труднее, чем со всеми остальными.

Хейзел зашла в уборную закусочной и решила отрепетировать речь, которую выдаст Байрону, если деактивация не сработала.

– Мне жаль, что мне не удалось тебя полюбить, – сказала она своему отражению в зеркале. – Я правда пыталась.

Эти слова были самым приятным, что она могла бы ему сказать. Хейзел почему-то захотелось проявить доброту, но не из чувства превосходства, а из чувства вины.

Она не знала точно, как именно Байрон хотел изменить человечество, но, похоже, эти изменения не способствовали бы укреплению связей между людьми. Казалось, что-то гораздо большее, чем ее собственная жизнь, вот-вот закончится. Несла ли она ответственность, хотя бы на долю процента, за то, что его сердце так ожесточилось? Если да, то она хотела объясниться.

Да, Байрон, каким он был, мог напугать кого угодно. Но он был гением.

– Ты, конечно, знаешь, что ты удивительный, – продолжила она. – Несправедливо, да? Ты мог бы жениться на девушке, которая действительно была бы от тебя без ума, а не на той, которой пришлось притворяться. Я уверена, многие были бы счастливы стать первыми носителями твоих мозговых имплантов. Мы не совпали. Я видела, что мы разные, но думала, что у нас все может получиться, потому что мои родители – полные противоположности. Они друг другу не подходили и постоянно ссорились. Для них совместимость не имела значения; они дали клятву, поженились и жили свою жизнь. К тому же у них не было денег. Я думала, что проще простого влюбиться в богатого человека.

– Я понимаю, как глупо это звучит. Когда я поняла, что не смогу тебя полюбить, нужно было сразу тебе признаться. Мы недолго успели прожить в браке, когда я поняла. Может, и ты понял тоже. Или тебе было все равно. Но сказать все равно было нужно. Мне казалось, что бросить тебя – безумие. Все говорили, что мне очень повезло, и я решила, что сама скоро в это поверю. Не твоя вина, что не вышло.

– Сейчас мне кажется, что если ты найдешь меня, то не станешь убивать, – продолжала Хейзел. – Ты просто запрешь меня где-нибудь и промоешь мне мозги. Хотя промыть мозги – слишком просто, да? Думаю, ты хочешь, чтобы я осознавала, как мне плохо. Можешь, пожалуйста, оставить мне капсулу виртуальной реальности, чтобы коротать время? В одном я с тобой согласна. Есть много придуманных жизней, которые гораздо лучше реальных.

Она стояла над раковиной с включенным краном, ожидая загрузки – на случай, если загрузка-таки будет и ее стошнит. Загрузки в итоге не было, но ее все равно вырвало. Хейзел показалось, не блевать будет неуместно. Вместо этого можно было бы просто стоять там, смотреть в зеркало и ухмыляться, но она беспокоилась, что вселенная может истолковать недостаток драматичности как неблагодарность. Вот, что хотела транслировать Хейзел, склонившись над раковиной: меня переполняет благодарность.

Когда все закончилось, она не пожалела о своем решении. Хейзел не собиралась начинать новую жизнь без яркого жеста.

22

Хейзел решила остановиться в городе, где Джаспер ее высадил, и устроиться на работу в закусочной, потому что ею заправляла и владела хамоватая властная женщина, которая немного напоминала ей мать. Этой иллюзорной близости Хейзел была рада, потому что в том числе она обеспечивала нужную дистанцию. С подобием матери Хейзел могла сосуществовать, и сейчас ей это даже отчасти нравилось. Хотя если бы ее настоящая мама восстала из могилы, она не смогла бы на нее работать. Ни в ресторане, ни где-то еще. Даже или особенно если вторая жизнь ее матери зависела бы от того, станет ли Хейзел ее сотрудником.

Она сказала, что единственное ее пожелание – не работать в общем зале, где много людей, что она объяснила приступами тревожности. «Что ж, на задворках беготни больше, а платят меньше, – предупредила ее начальница. – Но ты заходишь через заднюю дверь, так что можешь выглядеть как угодно». Хейзел не поняла, был ли это камень в огород ее внешности или нет. «Можешь сползти с постели и как есть прийти работать. Персонал на кухне, похоже, так и делает. У них вечное похмелье. Как-то раз наш посудомойщик, Пьер, чесался все утро, то есть хозяйство свое чесал, потом пошел в уборную и как заржет на всю кухню. Когда он снял трусы, оттуда выпал гандон. Он так упился накануне, что забыл, что с кем-то трахался. Такие вот у тебя будут коллеги. С богом и удачи!»

Она спросила, надо ли заполнять бумаги. «Я могу платить тебе налом, но выйдет гораздо меньше. Ничего личного. У меня бизнес. Раз ты в отчаянном положении, глупо с моей стороны, с экономической точки зрения, этим не воспользоваться». Хейзел согласилась; она была рада, что не придется врать в бумагах и придумывать имя.

Как она назвала бы себя, подумала Хейзел, если бы ей пришлось придумывать новое официальное имя? Может «Ну Вот» или «Вышло как Всегда»?

Правда, когда начальница спросила, как ее зовут, она запаниковала и ответила: «Хейзел».

Все сотрудники закусочной звали начальницу Большая Шишка, но Хейзел хотела быть вежливой и сделать вид, что это настоящее имя, так что она решила называть ее миссис Шишка, из-за чего та каждый раз смотрела на нее с недоумением.

«Немного надо, чтобы тебе стало неуютно, да?» – как-то раз спросила у нее миссис Шишка, поймав у ледогенератора. Хейзел разглядывала раздавленного таракана; его щетинистая ножка дергалась в последних судорогах. Теплый ветер и солнечный свет проникали на кухню через заднюю дверь каждый раз, когда поставщик продуктов закатывал тележку с овощами, и Хейзел размышляла, как все-таки трудно (если вообще возможно) отделять одно от другого – так плохое и хорошее всегда идут рука об руку. Хейзел кивнула; в конце концов, неуютно по жизни ей было почти всегда. Миссис Шишка подошла к ледогенератору, огляделась по сторонам, сказала: «Мне пригодится что-нибудь для поднятия тонуса» – и взяла из контейнера совок. Потом стянула рубашку и насыпала кубиков льда в чашки лифчика, передала совок Хейзел и ушла.

Хотя она и орала на нее время от времени, Хейзел ей нравилась достаточно, чтобы она строила планы свести ее со своим сыном, который жил в ближайшем городе и никогда к ней не заезжал. Хейзел всеми силами старалась усмирить ее фантазии. «Я бесплодная, – соврала она, – и лесбиянка, и, может, даже асексуалка, а если и не совсем, то вся моя сексуальность точно лесбийская, еще я исповедую строгую религию, которую правительство считает культом». «Ну, может, у вас и не так много общего, – ответила миссис Шишка, – но все может получиться».

Кухонная жизнь вызывала что-то вроде амнезии, чему Хейзел была только рада. Она решила, что можно смело рекомендовать работу в ресторане любому, кто хочет забыть обо всех своих прежних поступках. Только распоряжения имели значение: встань, подойди, собери. Если она не косячила, можно было никому не попадаться на глаза: никогда не случалось такого, чтобы клиент говорил: «Ну и кто накладывал картошку фри в мою порцию? Могу я увидеть этого человека? Можете позвать?» – а даже если она и косячила, миссис Шишка просто приходила на кухню и орала на нее. «Хорошо бы выпихнуть тебя извиняться, – говорила она, – да не выйдет, ты выглядишь слишком забитой. Недовольные клиенты в итоге сами попросят у тебя прощения, а может еще и достанут мелочь из кармана и отдадут тебе все, что у них осталось, так им станет неловко, что они пожаловались. „Не ходите туда, – скажут они другим людям, указывая на закусочную, – они сначала напутали с начинкой в моем гамбургере, а когда я пожаловался, из кухни вышла самая грустная в мире девушка. Выражение глаз у нее как у актрисы, которая снимается в рекламе рецептурных лекарств от проблем с кишечником, как у девушки, которая сжимает челюсти и держится за живот. Даже если ее лицо ничего не выражает, вы все равно считываете эту боль, когда она на вас смотрит. Я зашел пообедать, а вышел, чувствуя себя перед всеми виноватым. Сходи лучше в пиццерию через дорогу“».

«Но пицца там, – заметила Хейзел, – реально так себе». «Но ты же постоянно ее ешь», – удивилась начальница. Хейзел только кивнула. Пицца и в Африке пицца.

Миссис Шишка вздохнула и пнула желтый контейнер для мусора, на котором значилось «ДЛЯ ПИЩЕВЫХ ОТХОДОВ». Контейнер откатился на своих крошечных колесиках. Хейзел не понимала, как он может ездить на таких. Вот вам доказательство, что размер не имеет значения. «Плавленый сыр – занавес кулинарии, – сказала миссис Шишка, снова подходя к контейнеру, – за которым может спрятаться посредственность». Она снова пнула контейнер, и ошметок луковой шелухи взлетел в воздух и опустился на кафельный пол прямо возле сливной решетки. Они обе замерли, наблюдая за ним, как будто эта была шелуха их общего разочарования, что-то, о чем можно подумать и что можно оплакать.

Это напомнило Хейзел сброшенную кожу паука, которую она однажды видела на витрине в натуральном музее. Кожа тарантула очень уж напоминала темпуру. И не давала никакого духовного утешения. Хейзел остановилась перед информационной табличкой, где описывался процесс линьки, читала и перечитывала ее несколько часов, и ей стало очень грустно, потому что складывалось впечатление, будто одаренный экстрасенс предсказывает ее судьбу. Не только ее собственную, но каждого живого существа. Линять было нелегко – паук неделями ничего не ел и не двигался, как будто он умер, суставы ног начинали выделять жидкость, а живот лысел. Паук переживал невероятное психическое напряжение. Потревожьте тарантула во время линьки, и он может умереть. После линьки его новая кожа поначалу такая уязвимая, что насекомые, которых он ест (например, сверчки,) могут ее повредить.

Плюс в том, что если паук потерял ногу, она может снова отрасти. Новая нога будет меньше и слушаться будет хуже, как неподходящее запасное колесо, но это лучше, чем ничего.

Хейзел задалась вопросом, что больнее – линька, которая похожа на рождение самого себя, или настоящие роды? Ее мама говорила, что во время родов ей хотелось умереть. Такая сильная была боль. «А я ведь не нежный цветочек, – напоминала она Хейзел, – но там особый уровень боли. Я все говорила твоему папе по-ехать домой, взять пистолет и выстрелить мне в голову, прямо между глаз; я хватала его за руку, приставляла его палец ко лбу и кричала: „Сюда! Сюда! Вот сюда должна войти пуля! Прямо в мозг!“ Конечно, дома у нас был только один пистолет, и тот древний, достался от деда, без патронов, да и вообще уже не стрелял; твой папа почему-то решил мне это объяснить вместо того, чтобы поторопить медперсонал с анестезией».

Самой Хейзел не с чем было сравнивать, но ее родство с пауком было обусловлено ее личной болью и тем, как ей не повезло в жизни. Правда, причина ее боли была менее конкретна, и она не знала, сможет ли она когда-нибудь ее побороть и жить спокойно.

В некотором смысле было странно, насколько материальной казалась боль, как большая сумка, которую она все время с собой таскала. Она часто представляла свою печаль в виде тележки с капельницей: ей приходилось возить ее всюду, куда бы она ни шла, а от густой жидкости в пакете ее только мутило, а не становилось легче. Хейзел ходила медленно, из-за чего миссис Шишка вечно на нее кричала, но и миссис Шишка не вчера родилась. «Кроме сына, о котором я говорю каждый день, у меня есть пять дочерей, их я редко упоминаю, – сказала она Хейзел. – Но сейчас это важно: у меня шестеро детей, и все они были малявками в одно и то же время. Иногда в продуктовом магазине, когда им чего-то хотелось, они все вместе ложились на пол и хватали меня за лодыжки, по трое с каждой стороны, упрашивая меня что-то им купить. Я не покупала, а просто шла к кассе и тащила их всех за собой. На то, чтобы пройти три метра, уходило плюс-минус двадцать минут, но я привыкла. И благонамеренные люди в очереди, особенно мужчины, говорили мне: „Мэм? Помочь вам с детишками? Я могу отшлепать их в наказание или пригрозить самым суровым мужским голосом?“, а я отвечала: „Нет, спасибо, они и так отпустят, когда мы доберемся до парковки, потому что цемент больно царапает животы“. Они правда отпускали. Но на то, чтобы туда добраться, уходила целая вечность, а ты все время так ходишь, Хейзел, причем ты – крошечное создание, так что, должно быть, у тебя серьезные проблемы. Сделай перерыв и залезь в морозильную камеру, если хочешь; посмотрим, соскользнет ли гора с твоих плеч. Потому что мне нужно, чтобы ты наполнила банки майонезом перед обедом, и если ты не подсуетишься, ты точно не справишься».

Иногда она приносила Хейзел почти нетронутый молочный коктейль, который оставил один из клиентов, на вид достаточно здоровый (всегда подчеркивала она) и заставляла Хейзел выпить его при ней, чтобы убедиться, что тело Хейзел получает какие-то калории.

– Я за жизнь чего только ни успела повидать, – сказала как-то она. – Была свидетелем самых страшных трагедий. Но твою историю я даже слушать не хочу. Не хочу знать, что с тобой случилось. Боюсь, спать потом спокойно не смогу. Ты никому не нужна, тебя преследуют, и я не уверена, не плохая ли примета тебя тут держать.

– Точно не самая хорошая, – согласилась Хейзел. Миссис Шишка наполнила опустевший стаканчик взбитыми сливками из банки.

– Как-то раз мне пришлось выгнать одного паренька за то, что он высасывал азот из пустых банок из-под сливок. Он признался, что делал это прежде всего ради кайфа, но еще рассказал, что однажды ему приглючилось, что газ внутри банок – на самом деле плененные души людей, которые при жизни совершили что-то ужасное. Их заперли там, как джина в бутылке. Если кто-нибудь вдыхал их, а потом выдыхал, они могли спастись и отправиться в мир духов; в противном случае они были обречены выталкивать наружу сливки для десертов, а потом исчезнуть навеки. Я спросила, исполняют ли души желания того, кто их спас? Потому что ему пришла пора пожелать себе новую работу. А он ответил: «Нет, я помогаю душам безвозмездно». Настоящий герой был этот парнишка.

Эта мысль не давала Хейзел покоя до самого вечера. Подумать только: умереть и тут же попасть в ловушку внутри банки взбитых сливок!

На экране телевизора в ее номере (хозяин мотеля предложил ей разумную плату за месяц) журналистка подалась вперед и накрыла руку Байрона своей. В самом мотеле было не слишком чисто, но по соседству расположилась прачечная, так что в комнате почти всегда пахло свежевыстиранными простынями. Из-за запаха все вокруг казалось чище, чем было на самом деле.

Как оказалось, Байрон официально заявил, что она пропала и не вполне в себе, охваченная горем из-за неизлечимой болезни отца, который, кажется, тоже исчез. Он предлагал баснословную сумму за любую информацию. Говорил, что ее могли похитить из-за его статуса и богатства, но до того, как похититель успел потребовать выкуп, случилось что-то ужасное. «Поиск любой информации, касающейся Хейзел, сейчас для меня в высшем приоритете, – сказал он, – как и ответственность перед акционерами, конечно».

Журналистка, которая брала у него интервью, любила пробивать знаменитостей на эмоции. Недавно она хайпанула, заставив Спасителя Дельфинов разрыдаться на камеру.

– Как вам удается жить дальше после исчезновения вашей жены? – спросила она, всматриваясь в лицо Байрона.

– Я обычно говорю, что работаю в технологическом бизнесе, – ответил Байрон. – Но на самом деле я продаю доступ к информации. – Он выдержал паузу. В его зрачках отражался светодиодный свет циферблата его часов; он скользил по поверхности глаз, как видимое воспоминание. – Я муж Хейзел, а значит, я должен знать о ней больше, чем кто-либо другой. Получается, ее исчезновение вызвало во мне и другие чувства – меня унизили, обманули, подвели. В конце концов я должен буду признать самое страшное и решиться двигаться дальше.

– Недавно вы подали бумаги на развод с пропавшей без вести супругой. Представить не могу, насколько тяжело вам это далось. С вами сейчас один из менеджеров вашей компании, Фиффани Лайбер, – камера развернулась, чтобы Фиффани попала в кадр; ухоженная и деловая, она оторвалась от планшета и улыбнулась в объектив. – Вы подчеркивали, как благодарны своей команде, которая вас поддерживает. Что помогает вам держаться день ото дня? Если Хейзел не найдут, сможете ли вы снова устроить личное счастье?

– Думаю, Хейзел найдут рано или поздно, – ответил он. – Я уже не надеюсь, что ее найдут живой, но мы получим ответы на все вопросы. Я руковожу компанией, которая все время открывает новое. Технологии, которые еще пару недель назад были за гранью фантастики, сегодня уже реальность.

Хейзел сглотнула и уставилась на дверной засов. Не похоже, чтобы Байрон решил «забыть о прошлом».

– Я стараюсь окружить себя энергичными, творческими людьми, которые не боятся быть смелыми. Когда вы теряете кого-то, проще всего заполнить внутреннюю пустоту страхом. Все мои лучшие сотрудники бесстрашны. – Его глаза, кажется, остановились на Фиффани, чтобы перехватить ее взгляд. – Это очень редкое качество.

В закусочной на вкус все отдавало картошкой фри. И царствовал запах жира, в котором картошку обжаривали. Этот запах пропитал одежду Хейзел и преследовал ее повсюду. Ее простыни пахли жиром, потому что вечером она приходила домой слишком разбитая и могла только упасть на кровать без сил. Только в номере она могла отдохнуть, потому что там можно было ходить на четвереньках. Это казалось ей естественным. Утром она заползала в душ и понять не могла, как раньше принимала душ стоя. Судя по воспоминаниям, стоять в душе было не проще, чем пробежать марафон. Она регулярно протирала губкой небольшой участок плитки, чтобы прислоняться к нему щекой, сидя у слива, пока ей на голову стекает вода. Сидя под душем, она могла закрыть глаза и представить, что она какое-нибудь растение. Все, что ей нужно было делать, это сидеть так, долго-долго, и иногда обращать внимание, что на нее льется вода. Слив ее немного напрягал – трудно было не задаться вопросом, не нашел ли ее Байрон и не поместил ли туда камеру. В один прекрасный день через отверстия в полу может просочиться какая-нибудь гадость.

Если Байрон и Фиффани отыщут ее, работая в тандеме, и замучают совместно, будет даже хуже, чем если Байрон найдет и убьет ее сам. Получится совсем как в старшей школе: популярная девочка снова победит. Было неправильно и мерзко считать женитьбу на Байроне достижением, но Хейзел ничего не могла с собой поделать – это была победа, которую такая странная девушка, как она, технически не могла одержать, если верить социальным законам. Фиффани должна была выйти замуж за Байрона с самого начала. Но вышла Хейзел, и какой бы сомнительной ни казалась эта победа, она была бы стерта, если бы они убили ее вместе и сблизились бы благодаря ее убийству так, как можно сблизиться, играя вместе в теннис.

Эти размышления заставили ее вылезти из раковины и выйти в интернет с компьютера в местной библиотеке. Конечно, она не могла проверить свой имейл или аккаунты в соцсетях. Она также не решилась вбить в поиск имя Байрона, Фиффани или свое собственное, хотя Байрона наверняка ежедневно гуглили сотни тысяч людей; надо было избегать всего, что могло подсунуть иголку в стог сена, в котором роются его алгоритмы. Так что она просмотрела заголовки на новостных сайтах и почерпнула все, что могла, из случайных упоминаний. У Байрона точно что-то было с Фиффани. Сошлись ли они еще до ее побега? Должно ли это ее волновать? Предположительно, ее ранило не то, что Байрон спал с Фиффани, а то, что это задевало ее эго. Ей было больно думать, что Байрон изменял ей с Фиффани, когда они еще были женаты, что он был с ними двумя одновременно и сравнивал их, и Хейзел проигрывала по всем пунктам. Причем Фиффани знала, что они соперничают, а Хейзел – нет.

Не то чтобы она поменяла бы свое белье из футуристической микрофибры на шелковый комплект и переманила бы Байрона назад, если бы узнала. Но знание могло добавить бы ей гордости и осознанности и пошло бы ей на пользу. Может быть, она бы не приносила в Центр конфетки с заправки, не ела бы их в постели и не забыла бы однажды выкинуть обертку. Во сне Байрон перевернулся, и фольга от шоколадки отклеилась от простыни и прилипла к его щеке. Он среагировал так же, как в той сцене из «Крестного отца», где герой просыпается и видит отрубленную голову лошади. Она попыталась исправить положение, сравнив ситуацию с адюльтером – «По крайней мере, это не упаковка от презерватива», – пошутила она, но Байрону от этого не полегчало и юмора он не оценил. «Это ситуации из разных сфер, – сказал Байрон. – Но одинаково пошлые».

Другие люди, которых ей хотелось бы найти онлайн, – Джаспер и Ливер – онлайн не существовали. Хейзел осознала, что ни о ком не беспокоится так, как о них. Привязываться к новым людям Хейзел не хотела – из опасений, что Байрон отыщет ее или их.

У нее даже возникла мысль создать фейковый аккаунт воображаемого домашнего любимца (морской свинки или щенка), чтобы безопасно общаться с людьми. Но и это казалось слишком рискованным. Что, если бы аккаунт раскрутился, а потом всплыло бы, что это мистификация и все фотографии стащены из интернета, и началась бы общенациональная охота на его создателя? Возможно, один из самых больших поклонников учетной записи случайно оказался бы сотрудником библиотеки, откуда Хейзел выходила в интернет, и когда разгневанные обманутые хакеры определили бы местонахождение компьютера, с которого создали учетную запись и заливали контент, библиотекарь предложил бы просмотреть видео с камер наблюдения, сверившись со временем постов, и раскрыл бы ее. Весь Интернет мог узнать, кто она такая, а она не знала бы, что они знают, пока не пришла бы опубликовать новый пост и не наткнулась бы на поджидающую ее толпу с библиотекарем во главе.

Лучше просто смотреть фотографии милых зверюшек, не превращая их в коварное оружие, с помощью которого можно заставить людей с собой общаться.

Когда Байрон с Фиффани поженились шесть месяцев спустя, их свадьба была куда более масштабным и распиаренным событием, чем свадьба Хейзел. Они рекламировали не технологии, а свою историю любви: если публика на нее поведется, то поведется и на все остальное, что Байрон предложит потом.

Мучительнее всего было смотреть интервью с Фиффани из-за того, что она говорила и о чем умалчивала. Все фразы, которые она произносила, принадлежали Хейзел, и некоторые из них без контекста звучали очень специфично. Когда ее спросили, где они проведут медовый месяц, Фиффани ответила: «Когда я стою у бассейна в сухом купальнике, меня панически пугают люди в мокрых купальных костюмах. Сейчас уже легче, но мне все равно страшно, что я случайно прикоснусь к ним, и мой купальник тоже промокнет, пропитается водой из бассейна, хотя я еще не нырнула». «Думаю, тогда вам лучше не ездить в тропики», – ответил репортер.

Хейзел не стала отсматривать бесконечные интервью с Фиффани – она не вынесла бы просмотра предсвадебного интервью Фиффани и Байрона, которое, казалось, транслировали все без исключения крупные сети и веб-сайты, – но в этом не было необходимости. Она и так знала. Условие, которое приняла Фиффани, было частью наказания Хейзел: публично Фиффани могла произносить только фразы, которые Хейзел говорила Байрону в течение их брака.

Почему Фиффани согласилась на нечто настолько абсурдное, удивлялась Хейзел, и какие нейромодуляции потребовались, чтобы ее уговорить? Безграничное богатство и известность, наверное. Хейзел все это было не нужно – внимание широкой публики ее пугало, к тому же широкая публика, похоже, не спешила находить Хейзел очаровательной и стремиться с ней общаться – но Фиффани приняли хорошо, и ей самой нравилось появляться в СМИ. Ей блестяще удавалось использовать прошлые реплики Хейзел, часто придавая им метафорический смысл. Может быть, она воспринимала это как забавную игру. Хейзел поймала себя на размышлениях о том, как работает программное обеспечение у нее в голове: возможно, Фиффани проговаривает вопрос про себя и видит возможные варианты ответа?

Еще Хейзел задавалась вопросом, как Фиффани относится к ней и что она знает о том, что сделал с ней Байрон? Может быть, она знала все и все равно за него вышла. Может быть, она не считала, что он злой.

Может быть, она просто думала, что Хейзел идиотка. Причем бесконечно неблагодарная.

Хейзел, конечно, чувствовала себя очень одинокой: человек, который хотел ее убить, вступил в отношения, а она нет. Как-то ночью она решила опробовать анонимный сервис для свиданий. Это было опасно, но ее жизнь и так была полна опасностей, и вот уже много лет, включая годы в браке, к ней как следует не прикасались. Так как варианта вступить в романтические отношения не было, она решила, что случайный секс – лучшее физическое взаимодействие с другим человеком из ей доступных.

Сервис работал так: нужно было позвонить и назвать день и время, но не имя, а потом выбрать, хочешь ли ты получить адрес или дать свой. Она назвала свой настоящий адрес, потому что и так жила в плохоньком мотеле. Ничего в ее комнате не говорило, что она остановилась тут надолго: судя по вещам, она арендовала комнату на ночь. «Хотите ли что-то ему передать?» – спросила оператор. «Убедитесь, что ему нравится запах картошки фри», – подумала Хейзел. Она попросила подыскать кого-нибудь потрезвее, чтобы повысить шанс, что он будет такой же несчастный, как она сама. «Чем меньше разговоров, тем лучше», – решила Хейзел. Затем оператор спросила, на что она согласна, и зачитала длинный перечень практик, на каждую из которых Хейзел отвечала «да» или «нет», там были и такие, о которых она никогда даже не думала. «Можно ли будет партнеру воспользоваться душем и туалетом?». Хейзел снова подумала, что в сливе может быть камера. «Туалетом – естественно, без проблем, – сказала она, – но не душем». Потому что если Байрон шпионит за ней через унитаз, то стыдно должно быть в первую очередь ему – вне зависимости от того, что делает Хейзел и кого приводит в гости.

Когда парень появился, он выглядел нормальным до банальности, как статист в фильме. Он был хорошо одет, и Хейзел испугалась, не передумает ли он, увидев ее. Его список разрешенного был намного длиннее, чем у нее; ей можно было свободно проявлять инициативу, и она решила, что нужно воспользоваться этим и сразу узнать, остается он или уходит. Поэтому, как только он закрыл дверь, она бросилась к нему, как возлюбленная невеста, вернувшаяся из-за границы, обняла и страстно поцеловала.

С самого начала ей одновременно хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось и закончилось поскорее. Она не ожидала, что будет ревновать, что у нее возникнут собственнические чувства, когда они окажутся в ее постели – кровать была плохонькая, но Хейзел сразу же возмутила необходимость ее делить, хотя это была ее инициатива. Утешало то, что спать она останется одна. На совместную ночевку она согласия не дала, хотя не исключала возможности вместе подремать.

Ее удивило, сколько между ними было нежности. Она всегда думала, что для близости нужна любовь или по крайней мере какие-то дружеские отношения, но теперь поняла, что это не так. Мужчина целовал ее в шею и касался сосков твердо, но не жестко, как она и просила по телефону, и она испытывала чувство невероятной близости, невероятной благодарности за прикосновение его кожи к своей. Он обнимал ее, проводя кончиками пальцев вверх и вниз по внутренней стороне бедер, пока они целовались, и она стонала и извивалась, а когда она была готова, то отвернулась от него и уткнулась лицом в подушку, и запах картошки фри от затхлого белья сменился на что-то более глубокое и сладкое, и на время ей удалось спрятаться от себя и всего вокруг – ее голова поднялась над океаном ее жизни, и она глотнула чистого воздуха, свободного от проблем, – прежде чем снова погрузиться в бездну и открыть глаза.

Когда все закончилось, она поняла, что не хочет оборачиваться, чтобы посмотреть на него, и что она совсем не помнит его лица – не успела присмотреться, прежде чем атаковать его поцелуями. Этот человек не мог оказаться Байроном, потому что прикасался к ней и целовал ее гораздо более умело. Но каким это было бы ужасным сюрпризом: вот у него отрываются усы, кожа на шее смещается и превращается в латексную маску с лицом Байрона под ней. Ага, попалась!

Или, на противоположном конце спектра, она поворачивается и видит, что ее анонимный любовник, казалось бы, мирно спит, она тянется укрыть его простыней и вдруг замечает длинное лезвие, торчащее у него из живота, и растекающуюся лужу теплой крови. Он приставал к тебе, дорогуша? Спросил бы Ливер, вытаскивая лезвие, и его правый глаз оживили бы несколько восторженных подергиваний. Или я слишком остро отреагировал? И он рассказал бы ей, как выследил ее, используя животную чуйку и способы, неподвластные любым технологиям. И тогда ей пришлось бы остаться с ним, ведь ради нее он убил человека, хотя на самом деле ей это было совсем не нужно. С тех пор, как Джаспер спас ей жизнь, она как будто больше не имела права покончить с собой. Даже несмотря на то, что спасал он ее больше в собственных интересах и она не очень-то хотела быть спасенной.

Какие еще кошмары могли ее ждать, если она повернется? Может быть, на этот раз любовник и правда спит, но зато рядом с ним бдит призрак ее матери, разгневанной и жаждущей выяснять отношения. «Ты ведешь беспорядочную половую жизнь специально, чтобы мне насолить?» Ее мать была не из Нью-Джерси, но Хейзел заметила, что у призрака слышен акцент; звучало органично. «Или ты так себя ведешь, потому что очень хочешь забеременеть? Я помню, я говорила, что мне хочется внуков чего бы это ни стоило, но я передумала. Конечно, свою жизнь ты уже не изменишь, но теперь я даже не верю, что ты можешь стать хотя бы сосудом. Даже если ребенка заберут у тебя при рождении, на него падет тяжесть твоего проклятья. Несправедливо обрекать крошку на страдания!» Ее отец, к счастью, никогда не будет ей являться в виде призрака. Он бы посчитал это жалким. Загробная форма нытья.

Хейзел испуганно помотала головой и ощутила руку у себя на предплечье. Рука была теплая, живая, ощущалась куда приятнее, чем ледяное касание призрака. Может быть, там был Джаспер, очень виноватый, который хотел сказать, что пытался быть хорошим, но у него не вышло; Гоголь связался с ним и сказал, что умрет либо он, либо Хейзел, и так как Джаспер был привлекательней, забавней и приятней, он решил, что имеет больше прав на жизнь, к тому же Байрон был ее злобным бывшим, а не его, а затем Джаспер вытащит шприц и воткнет ей в руку антиантидот, и чип снова заработает, и она вернется к стартовой точке.

Но это был всего лишь тот аноним, всего лишь его рука. Он встал и ушел, не сказав ни слова. Как она и просила, но это принесло разочарование. Видимо, разочарования избежать невозможно.

Но в целом разочарована она не была. Она получила приятный опыт. Значило ли это, что теперь должно случиться что-то плохое? Может ли хорошее не быть ничем омрачено?

Через несколько недель она подумала было снова воспользоваться сервисом, для подстраховки сняв комнату где-нибудь в другом месте. Но по пути на работу заметила вывеску.

Через дорогу от закусочной, в том ТЦ с пиццерией, открывался магазин Гоголя.

Может быть, просто совпадение?

А что, если нет? Вдруг аноним из сервиса свиданий как-то связан с Гоголем?

Хейзел подошла к стеклу витрины, которое, как она знала, должны были заменить – во всех гоголевских магазинах устанавливали стекла с покрытием, которое нельзя было испачкать или поцарапать; если на такое стекло подышать, следа на нем не оставалось. Хуже всего было то, что эти стекла ничего не отражали. На них нельзя было оставить никакой человеческий отпечаток. Если вылить на такое стекло ведро крови (Хейзел сама видела, как это демонстрировали в лаборатории), то каждая капля отскочит, как миниатюрный красный теннисный мячик. «Невероятно!» – воскликнула Хейзел, когда Байрон показал ей стекло. Она лучилась заинтересованностью и благоговением. «Его никак нельзя разбить?» «Можно, – ответил он. – Но не теми средствами, которые будут у покупателей». Тогда Хейзел замечталась, что раздобудет подходящее орудие, хотя понятия не имела, какое именно – алмазное сверло? – наденет синий парик и отправится разносить один из магазинов, а в критический момент снимет маскировку и закричит в камеру наблюдения: «Я ненавижу Байрона и ненавижу его фирму; я несчастна, и я хочу, чтобы все об этом знали. Если подойти к нему поближе, так, чтобы слышно было дыхание, и прислушаться, вы услышите на вдохе такой резкий звенящий звук, звук, как будто кусочки остриженных ногтей падают на лед, ногтей каких-то грызунов. Любой, кто издает такой звук на вдохе, – страшный человек». Но тогда ее посчитали бы сумасшедшей, и Байрону одобрили бы какую-нибудь психиатрическую опеку над ней, и она никогда больше не покинула бы Центр.

Она не могла поверить, что открытие магазина по соседству с местом ее работы – простое совпадение. Не стоило пускать незнакомца к себе в номер.

Хейзел отработала смену как обычно, но в тот же вечер пошла к миссис Шишке: та сидела за столом в кабинете и слушала ток-шоу по радио, погрузив ноги в большое ведро, в котором раньше была куриная подливка. Ведущий ток-шоу брал интервью у женщины, которая чуть не умерла и утверждала, что успела побывать на небесах. «Там наверху куча телевизоров, – говорила она. – Почти везде, куда бы вы ни посмотрели, будет телевизор, они парят в воздухе рядом с вами, куда бы вы ни пошли. В этом для меня единственный плюс смерти. На небесах я смогу смотреть свои сериалы, пока иду к автобусной остановке. Я почти уверена, что видела там парочку автобусных остановок. К чему нужно привыкнуть на небесах, так это к тому, что никто не разговаривает: там все поют. Даже по телевизору поют. Поначалу кажется, что это чересчур. Я подумала: „Скоро это начнет действовать мне на нервы“. Но голоса там у всех вполне приличные. Через некоторое время я привыкла. Когда я вышла из комы, меня удивляло, что все вокруг говорят. Теперь мы с мужем дома только поем. Я поняла, что мне так приятнее. На самом деле, мне трудно говорить сейчас с вами. Говорить – все равно что улыбаться через силу».

Двери в кабинет не было, поэтому Хейзел постучала о стену. Миссис Шишка сдвинула очки на нос и скептически посмотрела на нее снизу вверх.

– Дерьмо, – сказала она.

– Да. Мне нужно уехать из города, – сказала Хейзел. – Извините, что поздно предупреждаю. Было очень приятно тут работать.

– Очень жаль. Ты не особо умная и прилежная, но тебе точно было некуда больше деться. Я буду скучать по твоему насупленному личику: оно напоминало мне, за что я должна благодарить судьбу. Надеюсь, ты отыграешь назад свою душу или что там тебе нужно. Давай-ка я выдам тебе налом то, что ты заработала за неделю, но с учетом того, что ты поздно сообщила об уходе. Тебе есть на что питаться? Хочешь прихватить с собой один из больших мешков с рисом? Тебе хватит сил, чтобы его унести?

Хейзел приняла и деньги, и рис. Может, ей удастся приклеить его на скотч к туловищу, и тогда он сослужит двойную службу: если кто-нибудь из Гоголя придет за ней во тьме ночи, рис послужит импровизированным бронежилетом. Правда, скорее всего он только замедлит пулю, так что умирать она будет дольше и гораздо более мучительно. Но если они схватят ее и потащат куда-то убивать, возможно, она сумеет залезть себе под рубашку и расковырять спрятанный мешок, и падающие рисинки оставят за ней след на случай, если кто-то станет ее искать. Но никто не станет.

Она вышла и направилась к дому обходной дорогой. Через пару минут она заметила, что за ней следует какой-то мужчина и говорит с кем-то по телефону. Периферийным зрением она смогла разглядеть, что его костюм не был сшит из гоголевской ткани, но мужчина тем не менее от нее не отставал.

Хейзел свернула с маршрута на узенькую улочку. Человек свернул следом. Сердце забилось чаще.

– Ага, – сказал он в свой телефон. – Да. Байрон Гоголь.

Посмотрев в лужу на земле, она попыталась оценить его комплекцию. Высокий и мускулистый. Но ради Джаспера, ради всего, что он, рискуя жизнью, для нее сделал, она должна была постараться изо всех сил.

Хейзел развернулась, размахиваясь мешком с рисом и влепила преследователю по лицу. Его гаджет отлетел и приземлился на землю с громким треском. Она бросилась бежать.

Удирая, она дважды услышала, как он кричит – сначала из-за лица, потом из-за смартфона.

Проходя мимо крупного магазина электроники, она заметила, что на всех экранах высвечивается лицо Байрона.

Что-то случилось?

Да, случилось. Больше он никогда не будет преследовать Хейзел.

23

Наутро Хейзел вернулась в закусочную и надела фартук. Он лежал там же, где она его и оставила.

– Эй ты! – позвала миссис Шишка. – Я знаю, это ты. Только ты так тихонько закрываешь дверь и ходишь как мышка. Как будто съемкой диких животных подрабатываешь или что-то в этом роде. Ты, наверное, вернулась на волонтерских началах помогать? Может, за сэндвичи? Ха. Ха-ха. Шучу. Они там занимаются утренней чисткой фритюрницы. Чтобы отметить возвращение на работу, можешь отдраить плиту.

Вчерашняя новость подействовала на нее как наркотик, такой наркотик, который вызывает хорошо приправленную паникой эйфорию. В середине смены дежурный повар Бенни заметил, что у Хейзел постоянно дрожат руки, хотя на кухне жарко.

– Помнишь, как становится больно, когда тебя слишком долго щекочут? – спросила его она. – У меня такие же ощущения, только без щекотки.

Денни кивнул.

– Ты ведь в курсе, что невозможно щекотать саму себя? Потому что мозг понимает, что сейчас будет.

– Ты когда-нибудь принимал так много таблеток от простуды…

– Да-а-а, – потянул он.

– Что у тебя возникало это ощущение на коже головы, как будто волосы в голову втыкаются иголками?

Именно в этот момент на кухню вошла миссис Шишка.

– Хейзел, тебя там спрашивал какой-то парень, когда все носились с обедом. Ну я ему и сказала: «Тут вам что, офис? У вас с Хейзел назначена встреча после полудня? Вам приходило имейл-уведомление? Сомневаюсь!» Он схватил ручку и написал записку на салфетке. Подмигнул мне и пошел на выход, ничего не заказав. «На вашем письме нет обратного адреса, – сказала ему я, – Думаете, я его доставлю без марки?»

Теперь Хейзел дрожала всем телом, так сильно, что боялась, что не сможет проглотить слюну. Она пыталась было заговорить, но не смогла. Как будто с полным ртом воды. Значит, все, что она видела в новостях – какой-то изощренный трюк. Изощренный для всех, но не для Байрона. Конечно же, ему захотелось дать ей надежду перед тем, как за ней придут.

– Чего ты дрожишь? – миссис Шишка повернулась к повару. – Ты ей что-то дал?

Он отрицательно замотал головой и пожал плечами. Миссис Шишка театрально положила салфетку на разделочную доску и всадила в нее гигантский кухонный нож.

– Я тут бизнес вести пытаюсь, – сказала она. – Сама понимаешь, хороших сотрудников найти непросто. Отдохни немного. Успокойся. А когда в следующий раз увидишь этого типа, скажи, чтоб не заходил в твою смену.

Хейзел осела на пол. На самом деле, неплохая идея сказать Байрону прямо перед тем, как он ее убьет, похитит или что там он еще хочет с ней сделать: «Мне нельзя ни с кем видеться в рабочие часы».

– Что там в записке? – спросила она Бенни.

– Написано «Теперь ты свободна», – он помолчал. – Он что, тебя бросил?

Хейзел встала и потянулась к ножу. Бенни на всякий случай отошел подальше.

– Не делай ничего не подумав!

Она вытащила нож и взяла записку. Она была не от Байрона.

Джаспер ждал ее снаружи, когда она вышла из закусочной после смены.

– Хейзи! – крикнул он.

Он забрался на капот машины, поднял вверх руки и стал выкрикивать что-то радостное и торжествующее, а Хейзел оглянулась на закусочную. Миссис Шишка наблюдала за ними из-за шторки. Хейзел заметила струйку сигаретного дыма, которая поднималась мимо нахмуренных глаз.

– Пойдем отметим куда-нибудь? – предложила она. – Может, ко мне? Посмотрим новости?

Часы напролет они сидели в номере Хейзел, пили пиво и смотрели репортажи СМИ. Произошла утечка видеозаписи со смертью Байрона с камер видеонаблюдения в спальне Центра (тех самых, которые Байрон клялся отключать на ночь, когда Хейзел только переехала, – но, конечно, не отключал). На видео Байрон и Фиффани лежали в постели бок о бок, оба в шлемах для сна, потом Байрон резко сел и застонал, хватаясь то за шлем, то за грудь. Фиффани сняла шлем, потрясла головой и попыталась выяснить, что случилось. Байрон никак не мог снять шлем. Что-то пошло не так – и ему было очень больно.

– Сомневаюсь, что дело в поломке шлема, как они утверждают, – сказала Хейзел. По официальной версии, шлем по какой-то причине не снимался. Из-за сбоя в программе или другой технической проблемы, может быть, он даже воздействовал на его мозговые волны. В результате Байрон так запаниковал, что у него случился сердечный приступ.

– Это невозможно, – сказала Хейзел. – Череда проверок исключает поломку. Что бы ни произошло, это было намеренно. Фиффани его убила. И, должно быть, перед смертью он это понял. Что она его перехитрила.

– О. Какая прелесть, – сказал Джаспер.

Да уж, прелесть, не могла не признать Хейзел: теперь весь мир считал, что Байрона убил гаджет, который он же и изобрел. Темная сторона Хейзел даже хотела бы, чтобы так оно и было.

– Жаль, что он понял, что не ошибся в своем изобретении. Не проиграл.

– Но он умер. Значит, и не выиграл.

– Справедливо, – согласилась Хейзел. – На самом деле, какая-то часть меня все еще не верит. Но видео нельзя не оценить!

Было здорово наблюдать, как Байрона захлестывает паника: как его черно-белая копия, пытаясь снять шлем, бьется головой о стену, а потом встает на четвереньки и стучит головой об пол, пока силы его не покидают. Если он и говорил что-то членораздельное, то слов на записи не было слышно. Шлем глушил любые звуки, и вокруг раздавались только совершенно безумные крики Фиффани. Она была хорошей актрисой.

Хейзел решила притвориться, что на видео Байрон прозревает, как неправильно вел себя всю жизнь, и пробивает головой землю от стыда.

– Как думаешь, запись правда слил кто-то из полицейских? – спросил Джаспер. Он закидывал в рот арахис с таким видом, как будто они сидели в кинотеатре.

Может, и так, но угроза судебного иска от компании Гоголя должна была слишком пугать сотрудников полиции, чтобы так рисковать.

– Мне кажется, Фиффани и к этому могла руку приложить, – предположила Хейзел. Если так, то она как будто извинялась перед Хейзел лично.

Джаспер поднял бутылку в воздух.

– За нового гендира!

Фиффани «попросила дать ей побыть одной в это трудное время», но все каналы подтверждали, что ее собираются назначить новым генеральным директором «Гоголя».

Хейзел все неправильно поняла про Фиффани. Конечной ее целью была компания, а не Байрон. И, убив его, она, можно сказать, спасла мир. Один из ее новых вице-президентов уже рассуждал, какие изменения могут произойти в компании под ее руководством, и ни одна из планируемых инициатив не включала слияния мозгов. Скорее всего, она захочет отказаться от нескольких оружейных контрактов Гоголя и расширить гуманитарные инициативы компании. «Она особенно заинтересована в расширении разработок в области искусства и образовательных технологий», – говорилось в телепрограмме.

– За нового гендира! – поддержала Хейзел.

Позже той же ночью Хейзел с Джаспером оказались за мотелем, у бассейна с зеленоватой водой. Джаспер, недолго думая, бомбочкой прыгнул в воду.

– Что ж, второй шанс… – сказал он, вынырнув. – Что собираешься делать теперь?

После всех ошибок, которые она совершила, казалось чудом просто стоять у этого бассейна под открытым небом.

– Ну… Могу подружиться с кем-нибудь. Теперь можно не волноваться, что Байрон будет выслеживать моих приятелей и сжигать их дома.

– Я тоже не прочь завести друзей, – сказал Джаспер.

– Чего мне не хочется, так это вляпаться в очередные отношения, где мне придется снова постоянно из себя что-то изображать, что равносильно самоистязанию, – сказала Хейзел.

– Да, – Джаспер потихоньку поплыл к центру бассейна, – да-да-да.

Поддавшись порыву, она стянула с себя платье. Джаспер запрокинул голову.

– Залезай скорее, тут лучше, – сказал он. – Правда лучше.

Хейзел улыбнулась, поймав его взгляд, а потом медленно сняла лифчик и трусики тоже.

– Не то что бы я надеялась, что постояльцы мотеля смотрят из окон и видят меня сейчас… – сказала она. – Надеюсь, что нет. Я знаю, что вуайеризм – тема, связанная с сексом, но после байроновой слежки мне гораздо больше в сексе нравится то, что противоположно вуайеризму.

– Тем не менее ты сейчас стоишь голая в общественном месте, – заметил Джаспер.

– Да. Но Байрон меня видеть не может, – она прыгнула в бассейн, вода была теплая, как в ванной. Когда она вынырнула, Джаспер улыбнулся так, что ей стало больно. – Почему бы тебе тоже не раздеться?

Он рассмеялся, стянул боксеры и бросил их на бортик. Они приземлились с влажным шлепком.

Хейзел прочистила горло.

– Итак, если мы с тобой сейчас решим поразвлечься, тебе правда покажется, что ты занимаешься сексом с дельфином?

Джаспер неловко подернул плечами и кивнул.

– Возможно, тебе это не очень понравится. Если тебе нужна эмоциональная близость и прочее. Я, вроде как, в другом мире пребываю.

Хейзел ненадолго задумалась.

– Но мне ведь не обязательно делать вид, что мне понравилось, да?

До Ливера она притворялась, что была влюблена во всех, с кем спала, по крайней мере, в начале, но ничем хорошим это не заканчивалось. Особенно с Байроном. И когда только она успела отрастить это убеждение, что если что-то идет не так, ей нужно просто выстроить мост между реальностью и идеалом – с помощью энтузиазма? Ее энтузиазм был как генератор искусственного снега на горнолыжном курорте. Большую часть жизни он извергал синтетическое восхищение. И почти забыл, как производить настоящее.

Она сама удивилась, насколько ей понравился секс с Ливером: он был средненьким, и не надо было делать вид, что он не средненький.

– Мне очень доставляет спать с людьми, которых я не люблю и не притворяюсь, что люблю, – объяснила Хейзел. Ей бы хотелось заняться с кем-нибудь сексом и сказать: «Было не потрясающе, но приятно», или «У нас с тобой настолько мало общего, что мне интереснее одной, чем с тобой», «Мои потребности не сочетаются с твоими привычками, давай каждый из нас попробует найти кого-то другого, и мы больше никогда не увидимся».

– На самом деле, мне тоже – сказал Джаспер. – И ты точно знаешь, что мне не нужны твои деньги, потому что у тебя их нет.

– К тому же, я вовсе не собираюсь в тебя влюбляться, – улыбнулась Хейзел.

Их тела качнулись навстречу друг другу.

Когда Хейзел вышла замуж за Байрона, ей казалось, что она сможет отыскать способ быть с кем угодно, кому она будет нужна; из-за детского опыта она считала, что ей очень повезет, если кто-то вообще обратит на нее внимание. Она верила, что при правильном подходе она сможет влиться в какие угодно условия и притвориться, что чувствует себя как дома. Она могла сымитировать интерес к чему угодно.

Но притворяться постоянно значило жить виртуальной жизнью, такой же поддельной, как все байроновы технологические симуляции. Ее губы коснулись губ Джаспера, ее язык – его языка.

– Начинается, – прошептал он.

Он закрыл глаза, и она решила закрыть свои – ей не нужно было смотреть, чтобы чувствовать его. Ему не нужно было, чтобы она что-то изображала. Все это было прекрасно, и Хейзел продолжила его целовать. Она решила, что в своей новой жизни она больше никогда и ни в чем не будет притворяться.

Примечания

1

Витаминный напиток.

Content

Алисса Наттинг
Созданы для любви

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть II

9

10

11

12

13

14

15

Часть III

16

17

18

19

20

21

22

23

Примечания