Джоди Пиколт

Книга двух путей

Jodi Picoult

THE BOOK OF TWO WAYS

Copyright © 2020 by Jodi Picoult

Grateful acknowledgment is made to John and Colleen Darnell for providing Egyptian text translations throughout the novel as well the images on pp. 45 and 227. Used by permission.

Photo on page 36: Inner coffin of Governor Djehutynakht Egyptian, Middle Kingdom, late Dynasty 11 – early Dynasty, 2010–1961 B.C., Object Place for Label: Notes: Egypt (Deir el-Bersha, Tomb 10, shaft A) Findspot: Egypt, Deir el-Bersha, Tomb 10, shaft A (Djehutynakht), Notes: Egypt (Deir el-Bersha, tomb 10 shaft A) Cedar, Length × width × height: 224.1 × 75 × 80 cm. Museum of Fine Arts, Boston, Harvard University-Boston Museum of Fine Arts Expedition 21.962a.

This translation is published by arrangement with Ballantine Books, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

All rights reserved

Перевод с английского Ольги Александровой

Серийное оформление и оформление обложки Ильи Кучмы

© О. Э. Александрова, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Фрэнки Рамосу.

Приветствую твое появление в семье (и возможность получить ответы на бесконечные вопросы на медицинские темы).

И Кайлу Феррейре ван Лиру,

который впервые рассказал о «Книге двух путей», заставив меня задуматься

Смерть – это тоже приключение.

Дж. М. Барри. Питер Пэн

Пролог

В моем календаре очень много умерших людей.

Услышав звон будильника, я выуживаю телефон из кармана штанов-карго. С этой разницей во времени я забыла выключить напоминалку. Еще не вполне очухавшись от сна, я открываю сегодняшнее число и читаю имена: Айрис Вейл, Ким Ын Э, Алан Розенфельдт, Марлон Дженсен.

Я закрываю глаза и делаю то, что делаю каждый день в эту минуту: вспоминаю ушедших в мир иной.

Айрис, ставшая перед смертью невесомой, точно птичка, однажды вывезла на автомобиле своего любимого после ограбления банка. Ын Э у себя в Корее была врачом, но не смогла работать по специальности в Соединенных Штатах. Алан, гордо показав мне урну, купленную для захоронения своего праха, пошутил: «Я пока не успел это примерить». Марлон заменил в доме все туалеты и полы, прочистил водостоки, купил детям подарки на окончание школы и спрятал подальше. Он отвел свою двенадцатилетнюю дочь в танцевальный зал ресторана и прошелся с ней в туре вальса, а я снимала все это на телефон, чтобы в тот день, когда она будет выходить замуж, у нее было бы видео, как она танцует с отцом.

Они были моими клиентами. А теперь стали историями, которые я должна сохранить.

В моем ряду все спят. Я убираю телефон в карман штанов и осторожно, стараясь не разбудить, переползаю через женщину справа – йога для авиапассажиров, – чтобы пройти в туалет в хвосте самолета. Попав в туалет, я сморкаюсь и смотрю на себя в зеркало. Я нахожусь как раз в том возрасте, когда, глядя на свое отражение, надеешься увидеть женщину намного моложе той, что удивленно моргает на тебя из зеркала. Морщинки в уголках глаз чем-то напоминают заломы на потрепанной карте. Если я расплету косу, перекинутую через левое плечо, безжалостный флуоресцентный свет выхватит первые седые пряди в волосах. На мне мешковатые штаны на эластичном поясе: именно такие любая здравомыслящая женщина ближе к сорока надевает перед продолжительным авиаперелетом. Я беру пригоршню бумажных салфеток и открываю дверь, собираясь вернуться на место, но вижу, что крошечная кухонька забита бортпроводниками. Они стоят вплотную друг к другу, чем-то напоминая насупленную бровь.

При моем появлении они сразу замолкают.

– Мэм, – говорит один из них, – пожалуйста, займите свое место.

Меня внезапно пронзает мысль, что их работа не слишком отличается от моей. Находясь на борту самолета, ты не там, откуда начал, и не там, куда направляешься. Ты в межящичном пространстве. А бортпроводник – это сопровождающий, который помогает тебе спокойно преодолеть переход. Как доула смерти, я делаю то же самое, однако в моем случае это путешествие из жизни к смерти, и в конце пути ты не высаживаешься вместе с двумястами пассажирами. Ты уходишь в одиночестве.

Я снова перелезаю через спящую женщину в кресле возле прохода и пристегиваю ремень безопасности как раз в тот момент, когда над головой вспыхивает свет и салон сразу оживает.

– Дамы и господа! – объявляет голос по громкой связи. – Капитан только что сообщил, что мы собираемся объявить плановую чрезвычайную ситуацию. Пожалуйста, слушайте бортпроводников и выполняйте их указания.

Я холодею. Плановая чрезвычайная ситуация. Мой мозг пытается переварить этот оксюморон.

По салону пробегает стремительная волна звуков – глухой испуганный ропот, – но ни воплей, ни громких криков. Даже младенец у меня за спиной, надрывно оравший первые два часа полета, молчит.

– Мы сейчас разобьемся, – шепчет сидящая у прохода женщина. – Боже мой, мы сейчас разобьемся!

Она явно ошибается. Нет никакой турбулентности. Все нормально. Но потом в проходе появляются бортпроводники, чтобы исполнить порывистые балетные па, демонстрирующие меры безопасности; одновременно из динамиков разносятся инструкции: «Пристегните ремни». «Когда услышите: „Сгруппируйтесь“, пригнитесь и накройте голову руками». «Когда самолет остановится, вы услышите команду: „Отстегнуть ремни“». «Выходите из самолета». «Оставьте все в салоне».

Оставьте все.

Для человека, зарабатывающего на смерти, я слишком мало задумывалась о собственной.

Я слышала, что, когда наступает твой смертный час, вся жизнь проносится перед глазами.

Но я представляю не своего мужа Брайана в джемпере, вечно измазанном мелом от старых школьных досок в его физической лаборатории. И не дочь Мерит, которая в детстве просила проверить меня, нет ли под кроватью монстров. В моем воображении не встает образ матери – ни на закате ее жизни, ни раньше, когда мы с моим братом Кайраном были детьми.

Нет, вместо них я вижу его.

Отчетливо, словно это было вчера, я вижу Уайетта посреди египетской пустыни, палящие лучи солнца падают на его шляпу, на шее грязная полоса от вездесущей пыли, белозубая улыбка похожа на вспышку молнии. Это мужчина, пятнадцать лет назад ушедший из моей жизни. Место, которое я оставила.

Диссертация, которую я так и не закончила.

Древние египтяне верили: для того чтобы обрести вечную жизнь, они должны предстать перед загробным судом не отягощенными грузом грехов. Их сердца помещались на чашу весов богини Маат, на другой чаше которых лежало перо истины.

Сомневаюсь, что мое сердце смогло бы пройти испытание.

Женщина справа от меня тихо молится по-испански. Я отчаянно пытаюсь достать телефон, чтобы отправить сообщение, хотя отчетливо понимаю, что нет сигнала. Однако мне никак не удается расстегнуть пуговицу на кармане штанов. Чья-то рука ловит мою руку и крепко сжимает.

Я смотрю на наши ладони, сцепившиеся так крепко, что между ними, кажется, больше нет секретов.

– Сгруппируйтесь! – кричит бортпроводник. – Сгруппируйтесь!

И пока мы падаем с неба, я спрашиваю себя, кто будет меня помнить.

Уже гораздо позже я узна́ю, что после авиакатастрофы, когда появятся спасатели, бортпроводники назовут им число душ на борту. Число душ, а не число человек. Словно они знают, что наши тела здесь транзитом.

Я узна́ю, что во время полета забился один из топливных фильтров. Что сигнал о том, что забился второй фильтр, поступил в кабину пилота через сорок пять минут, и, несмотря на все усилия, пилоты не смогли прочистить фильтры, в связи с чем приняли решение об аварийной посадке. Я узна́ю, что самолет, чуть-чуть не дотянув до международного аэропорта Роли-Дарем, приземлился на футбольном поле частной школы. Задев крылом трибуны, самолет перевернулся, покатился по полю и развалился на части.

Уже гораздо позже я узна́ю, что три кресла в ряду за моей спиной, где сидела семья с младенцем, оторвались от пола и вылетели наружу. Вся семья в результате погибла. Я услышу о шестерых пассажирах, которые были раздавлены искореженным металлом, и о бортпроводнице, так и не вышедшей из комы. Я прочту имена пассажиров последних десяти рядов, которые не смогли выбраться из поврежденного фюзеляжа до того, как тот загорелся.

Я узна́ю, что оказалась в числе тридцати шести человек, чудом сумевших уцелеть в катастрофе.

Ошарашенная, я выхожу из смотрового кабинета больницы, куда нас отвезли. В коридоре женщина в униформе из группы экстренного реагирования разговаривает с мужчиной, у которого забинтована рука. Эта женщина следит за проведением медицинского осмотра, обеспечивает нас чистой одеждой и едой, а также успокаивает обезумевших родственников жертв катастрофы.

– Мисс Эдельштейн? – спрашивает женщина, и я растерянно моргаю, не понимая, что она обращается именно ко мне.

Миллион лет назад я была Дон Макдауэлл. Я публиковалась под этим именем. Но в паспорте и водительских правах стоит фамилия Эдельштейн. Как у Брайана.

В руке у женщины список выживших в авиакатастрофе.

Женщина ставит галочку возле моей фамилии.

– Вас уже осмотрел врач?

– Еще нет. – Я оглянулась на смотровой кабинет.

– Ну ладно. Думаю, у вас наверняка есть какие-то вопросы, так?

Это еще мягко сказано.

Почему я осталась в живых, а другие нет?

Почему я взяла билеты на этот конкретный рейс?

А что, если бы я опоздала на регистрацию и не успела сесть в самолет?

А что, если бы я сделала другой выбор из тысячи имеющихся, что позволило бы мне избежать авиакатастрофы?

И тут я вспоминаю о Брайане и его теории мультивселенной. Где-то в параллельном временно́м измерении есть другая я, которую сейчас хоронят.

И я сразу же – как всегда – думаю об Уайетте.

Нужно срочно отсюда выбираться.

Я понимаю, что произношу это вслух, лишь тогда, когда женщина из группы экстренного реагирования говорит:

– Как только получите медицинское заключение, вы свободны. За вами кто-нибудь приедет или мне взять на себя организацию вашей поездки?

Нам, счастливчикам, сообщили, что мы получим билеты на самолет туда, куда захотим: или в пункт назначения, или обратно, к месту вылета, или, в случае необходимости, куда-нибудь еще. Я уже успела позвонить мужу. Брайан предложил приехать за мной, но я отказалась. Без объяснения причин.

Я откашливаюсь:

– Мне билет на самолет.

– Конечно, – кивает женщина. – Куда вам нужно лететь?

«В Бостон, – думаю я. – Домой». Но было нечто такое в формулировке вопроса, а именно в этом «нужно» вместо «хотите», что у меня в мозгу, точно струйка дыма, возникает мысль о другом пункте назначения.

И я говорю.

Суша/Египет

Я слышал песни в древних гробницах,

Возвеличивающие живых

И уничижающие города мертвых.

Но зачем это делать в преддверии вечности —

Царства справедливости и добродетели, где нет страха?

Хаос – это его скверна!

Здесь никто никого не боится,

И в этой земле, где нет противников,

Находят покой все наши семьи

Испокон веков.

И те, кто будет рожден через миллионы и миллионы лет,

Все придут сюда.

Из текста на гробнице Неферхотепа.

Перевод на английский профессоров Коллин и Джона Дарнелл

Моя мать, которая до самой смерти была страшно суеверной, перед дальней дорогой всегда заставляла нас с братом хором говорить: «Мы никуда не едем». Таким образом мама хотела обмануть дьявола. Не стану утверждать, будто верю в подобные вещи, но, так или иначе, перед отъездом я не выполнила ритуала – и вот, глядите, куда это меня завело.

Выйти из здания каирского аэропорта в августе – все равно что ступить на поверхность солнца. Даже глубокой ночью жара, обрушивающаяся на тебя тяжелыми волнами, вонзается в кожу острым ножом. По позвоночнику течет струйка пота. К этому я оказываюсь не готова. Я в толпе снующих туда-сюда людей, среди которых помятая группа ошалевших туристов, подгоняемых к минивэну, и подросток, вытаскивающий из тележки на тротуар обтянутый прозрачной пленкой чемодан, и женщина, вступившая в неравную борьбу с ветром в напрасной попытке удержать на голове шарф.

Внезапно меня окружает группа мужчин.

– Такси? – рявкают они. – Нужно такси?

Невозможно скрыть тот факт, что я западная женщина: это с первого взгляда видно по моим рыжим волосам, штанам-карго и кроссовкам. Я киваю, ловлю взгляд одного из них: с густыми усами, в полосатой рубашке с длинным рукавом. Остальные таксисты тотчас же отваливают – чайки в поисках другой крошки.

– У вас есть чемодан?

Я качаю головой. Все мое имущество в сумке через плечо.

– Американка? – замечает таксист и, когда я киваю, расплывается в белозубой улыбке. – Добро пожаловать на Аляску!

Надо же, прошло пятнадцать лет, а этой бородатой шуткой по-прежнему потчуют туристов. Я сажусь на заднее сиденье такси:

– Отвезите меня на Центральный железнодорожный вокзал Рамсес. Сколько времени это займет?

– Пятнадцать минут, иншаллах.

– Шокран, – отвечаю я.

Спасибо. Поверить не могу, как быстро арабский начал сам собой слетать с языка. Должно быть, в мозгу есть пространство, где хранится информация, которая, по-вашему, никогда не понадобится, типа слов песен к фильму «Парк МакАртура», или умножения матриц, или – в моем случае – египетских реалий. Когда Мерит была маленькой, она любила говорить «завчера», что могло означать пять минут назад или пять лет назад. Именно в таком безвременье я и оказалась. Словно я снова вернулась в ту минуту, которую оставила в прошлом, покинув Египет. Словно она все время ждала возвращения.

Окна в такси опущены, и я уже чувствую оседающую на лицо пыль. В Египте все покрыто песком: туфли, кожа; песок в воздухе, которым дышишь. Песок забирается даже в еду. Зубы мумий изъедены песком.

Несмотря на ночное время, жизнь в Каире, городе, полном контрастов, бьет ключом. Автомобили делят скоростное шоссе с повозками, запряженными ослами.

Мясные лавки, с вывешенными на улице мясными тушами, уютно соседствуют с сувенирными ларьками. Мимо проносится маслкар с форсированным двигателем, оставляя за собой кильватерную струю пульсаций рэпа, который смешивается с усиленным динамиками эхом призыва муэдзина на вечерний намаз. Мы едем вдоль берега Нила с томящимися на жаре отбросами. Наконец я вижу железнодорожный вокзал Рамсес.

– Пятьдесят фунтов, – говорит таксист.

В Египте нет фиксированной оплаты такси: водитель просто предлагает вам свою цену за поездку. Я протягиваю ему сорок фунтов в качестве встречного предложения и вылезаю из машины. Он тоже выходит и начинает орать на меня на арабском.

– Шокран, – отвечаю я. – Шокран.

Даже если такие сцены здесь в порядке вещей и никто не обращает на нас внимания, я чувствую, как у меня учащается пульс.

Западному человеку нелегко попасть в Средний Египет. Туристам не положено ездить на поездах, поэтому я не покупаю билет, а дожидаюсь кондуктора и включаю дурака. Но поезд уже в пути, и тут ничего не поделаешь, а потому кондуктор пожимает плечами и разрешает мне заплатить. Несколько часов спустя я выхожу на своей остановке, в Эль-Минье, и обнаруживаю, что я здесь единственный белый человек, да и вообще единственный человек на станции.

Если верить расписанию, я должна была прибыть сюда в 2:45, но поезд опоздал, и сейчас начало пятого утра. Такое ощущение, будто я находилась в пути почти 24 часа. Единственный таксист на вокзале Эль-Миньи играет в какую-то игру на мобильнике. Я стучу в стекло его автомобиля, таксист поднимает на меня глаза. Выглядит он помятым и слегка заторможенным.

– Сабах эль-хейр, – говорю я. С добрым утром.

– Сабах эль-нур, – отвечает он.

Я называю пункт своего назначения – отсюда примерно час езды. Таксист выбирает дорогу по пустыне, идущую на восток от Эль-Миньи. Я смотрю в окно, мысленно пересчитывая джебели и вади – горы и долины, – возникающие в темноте на горизонте. На пропускных пунктах, где безбородые юнцы держат видавшие виды автоматы, выпущенные еще в мохнатых шестидесятых, я повязываю голову шарфом и делаю вид, что сплю.

Таксист то и дело украдкой смотрит на меня в зеркало заднего вида. Должно быть, ломает голову над тем, что эта чокнутая американка забыла в самом сердце Египта, где нет обычных туристических маршрутов. Представляю, что я могла бы ему сказать, если бы мне хватило смелости или знания арабского.

Я всегда задаю своим клиентам вопрос: остались ли у вас незаконченные дела? Какое важное дело вам нужно сделать, прежде чем уйти из жизни? И я слышала самые разные ответы: починить перекосившуюся дверь и искупаться в Красном море; написать мемуары и сыграть партию в покер со старым другом, с которым потерял связь. Ну а для меня – все это. Эта пыль, эта зубодробительная поездка, эта выбеленная солнцем лента ландшафта.

В прежней жизни я собиралась быть египтологом. Я влюбилась в египетскую культуру, когда в четвертом классе мы проходили Древний Египет. Я стояла на детской горке – в ушах шумел ветер – и представляла, как пересекаю на фелуке Нил. Самой бесценной вещью для меня был каталог выставки «Сокровища гробницы Тутанхамона», который мама нашла в букинистическом магазине. В старших классах я учила немецкий и французский, так как знала, что эти языки понадобятся для изучения научных трудов. Я подала заявление на поступление в колледжи, где имелись программы по египтологии, и получила полную стипендию для учебы в Чикагском университете.

Все, что я узнала о Древнем Египте, сводилось к двум ключевым темам. Первая – это историческая. В Египте правили тридцать две династии фараонов, царствование которых можно разделить на три временны́х периода: Древнее царство, Среднее царство, Новое царство. Основателем первой династии был фараон Нармер, объединивший Верхний и Нижний Египет примерно в 3100 году до н. э. Древнее царство известно как время, когда в качестве усыпальниц фараонов строились пирамиды. Однако в 2150-х годах до н. э. в Египте разразилась гражданская война. Весь Египет делился на сорок два административных округа, или нома, возглавляемых номархами. В этот период каждый номарх сражался за свой ном. Номы создавали союзы, однако власть фараона на севере не распространялась на весь объединенный Египет. И там имело место нечто вроде египетской «Игры престолов». Среднее царство возникло, когда около 2010 года до н. э. фараон Ментухотеп II объединил Верхний и Нижний Египет. Такое положение дел сохранялось до тех пор, пока с севера на территорию Египта не вторглись гиксосы, после чего раздробленные области страны оказались под иноземным владычеством. И только в 1550 году до н. э. фараон Яхмос I сумел изгнать гиксосов и объединить все части Египта в единое государство, создав Новое царство.

Вторая ключевая тема – древнеегипетские религиозные верования. В основном они были связаны с богом Ра, который, подобно солнцу, каждый день плыл по небу с востока на запад в длинной лодке – солнечной ладье, и богом Осирисом – владыкой загробного мира. Осирис являлся воплощением мертвого тела бога Ра, и, таким образом, их можно считать двумя сторонами одной медали. Древние египтяне не видели в этом логического противоречия, поскольку и Осирис, и Ра просто-напросто являлись двумя ипостасями одной и той же вечной жизни, как Святая Троица – Отец, Сын и Святой Дух – в христианстве. Каждую ночь Ра спускался к Осирису и воссоединялся с его мертвым телом, что давало ему новые силы утром всходить вместе с солнцем. Египетская модель загробной жизни воспроизводит этот цикл: душа каждый день возрождается, как бог Ра, и каждую ночь воссоединяется со своим мертвым телом.

Большинство наших знаний о Древнем Египте мы получили путем расшифровки надписей на гробницах. Благодаря этим надписям удалось доказать, что древние египтяне очень тщательно готовились к смерти и к загробной жизни. Даже люди, несведущие в египтологии, наверняка слышали о «Книге мертвых», которую древние египтяне называли «Главы о выходе к свету дня». Этот сборник принятых в Новом царстве религиозных текстов и магических заклинаний помещали в гробницу с целью помочь умершему благополучно совершить путь в посмертие. Следует отметить, что «Книга мертвых» связана с более ранними и менее изученными сборниками заупокойных текстов. Это «Тексты пирамид» Древнего царства: заклинания, призванные отогнать злых существ, слова, которые должен произносить во время ритуала похорон сын умершего фараона, а также указания покойному, как достичь загробного мира. Во времена Среднего царства погребальные тексты писались на саркофагах знати и простых горожан, включая заклинания для восстановления семейных отношений, поскольку смерть разлучала с любимыми людьми; заклинания, помогавшие плыть вместе с Ра на его солнечной ладье к побежденному Апопу, олицетворяющему хаос огромному змею, который пытался выпить всю воду из подземного Нила; заклинания, помогавшие мертвым каждую ночь быть снова с Осирисом.

В «Тексты саркофагов» входила и «Книга двух путей», первая известная нам карта загробного мира. Во времена Среднего царства «Книгу двух путей» находили лишь в определенных саркофагах, в основном на днище. На карте были показаны две извилистые тропы, пролегающие по царству Осириса: сухопутный путь (черная линия) и водный (синяя линия), а между ними озеро огня. Если следовать по карте, то для современного человека это равносильно двум вариантам пути: сесть на паром или поехать на машине. Оба пути сходятся в одном и том же месте – в Полях Иалу, где умерший мог вечно утолять голод и жажду с Осирисом. Однако здесь есть и ловушка: некоторые пути никуда не ведут, а другие – толкают вас прямо в лапы чудовищ или в круги огня. В тексте книги приведены заклинания, которые нужно произнести, чтобы миновать стражей врат.

Первым отрывком, переведенным мной из «Книги двух путей», было заклинание 1130: «Всякий, кто знает сие заклинание, уподобится Ра в небесах, Осирису в царстве мертвых, и, когда он окажется в круге огня, да не коснется его пламя во веки веков».

Во веки веков. Нехех и джет. Для древних египтян время двигалось по-разному. Оно могло быть линейным и вечным, подобно Осирису. Или цикличным, с ежедневным возрождением, подобно Ра. Впрочем, одно не исключало другого. На самом деле для достойного посмертия необходимо и то и другое. Саркофаг был соединительной тканью, волшебным аккумулятором, служащим источником энергии для вечной жизни. Большинство египтологов исследовали рисунки и иероглифы в отрыве от реальности, но в свою бытность молодым научным сотрудником я думала о том, что будет, если поместить египтологов в саркофаг с «Книгой двух путей» на днище. А вдруг предназначение мумии внутри – привести в действие магию, словно волшебным ключом?

«Книгу двух путей» обнаружили в саркофагах номархов в некрополе Дейр-эль-Берши – городе мертвых, где на большой площади находится множество вырубленных в скале гробниц знатных людей. После чего было опубликовано несколько версий книги. Пятнадцать лет назад аспиранткой я работала в этом некрополе, пытаясь доказать свои идеи.

Так что же осталось несделанным?

Когда таксист поворачивает на юг, возвращая меня в Дейр-эль-Бершу, я снова смотрю в окно и в очередной раз поражаюсь красоте бездонного неба, зияющего над пустыней. Голубое небо расчерчено розовыми и оранжевыми полосами – предвестниками зарождающегося дня. Мне подмигивает припозднившаяся звезда, которую тотчас же проглатывает восходящее солнце.

Сириус. Я прибыла в Египет в день начала сотического цикла.

Египет расположен в долине, звезды здесь видны, как нигде в другом месте, и древние египтяне отмечали восход созвездий в своем солнечном календаре. Раз в десять дней на заре на востоке появляется новое созвездие, которое не всходило семьдесят дней. Самой важной из звезд для египтян была звезда Сириус, которую они называли Сотис или Сопдет. Восход Сириуса знаменовал собой возрождение, ведь эта звезда появлялась в сезон разлива Нила, после которого оставался ил, удобрявший посевы. Чтобы отметить это событие, древние египтяне отправлялись на празднования, по дороге нередко оставляя рисунки на скалах. Но чаще всего во время разлива Нила древние египтяне просто пили и занимались сексом. Нечто вроде нашего фестиваля Коачелла.

Уайетт однажды заметил, что древние египтяне на таких фестивалях намеренно напивались настолько, что им хотелось блевать, – тем самым они как бы имитировали разлив Нила. «Эти египтяне, – сказал Уайетт, – умели жить».

Я снова смотрю на небо, чтобы отыскать Сотис. И так же, как древние египтяне, вижу в этом некий знак.

Деревня Дейр-эль-Берша расположена прямо в центре Египта, напротив города Маллави на восточном берегу Нила. В деревню имеют допуск лишь лица, аккредитованные правительством. Столь строгие меры объясняются ущербом от произошедших в древние времена землетрясений и современных мародеров.

Я вглядываюсь в ландшафт и вижу вырубленные в скале гробницы. Дюжины крошечных металлических дверей выстроились в ряд в выщербленном известняке. Все это чем-то напоминает отель в каменных стенах вади. Отель для умерших. Отсюда я даже могу разглядеть гробницу Джехутихотепа II, номарха Заячьего нома. Чуть ниже, закрытая лесами, находится новая раскопанная гробница. Впрочем, никакой активности возле нее я пока не наблюдаю.

Эта гробница не единственное новшество в Дейр-эль-Берше. Чуть южнее древнего некрополя я увидела современные кладбища, которых не было в 2003 году. Возле мечети теперь возникла ярко раскрашенная церковь для христиан-коптов. По насыпным узким дорожкам между полями на берегу Нила ходят крестьяне, кто-то складывает плоские ветви финиковых пальм на повозки. И внезапно мы оказываемся возле Диг-Хауса, общежития археологов. Я расплачиваюсь с водителем, выхожу из такси и оказываюсь в облаке песка.

Общежитие тоже изменилось.

Оно было построено из глинобитного кирпича в 1908 году британским архитектором Джеральдом Хай-Смитом в стиле средневековых коптских монастырей. Крыльцо развалилось еще до того, как я аспиранткой приехала сюда, и тогда никто так и не удосужился привести его в порядок. Но сейчас, как я вижу, крыльцо построили заново.

Около здания не припарковано ни одного транспортного средства. Мертвая тишина свидетельствует о том, что в доме никого нет. Я прохожу мимо грядки с черемшой и ржавого велосипеда во внутренний двор. На натянутых бельевых веревках развешены простыни, рубашки и галабеи – длинные, до пят, мужские рубахи с широкими рукавами, которые носят местные жители. Пятнадцать лет назад египетская семья, которая присматривала за Диг-Хаусом и живущими там египтологами, именно так сушила выстиранные вещи. И наше постельное белье пахло солнцем.

– Эй?! – кричу я.

Здесь нет двери, в которую можно было бы постучать, только арочный проем. Я делаю неуверенный шаг вперед и пугаю кошку. Кошка орет, запрыгивает на растрескавшийся подоконник, оценивающе смотрит на меня узкими глазами и исчезает в открытом окне.

Я иду по длинному коридору, разделяющему жилье местных смотрителей и членов археологической экспедиции. Пол, стены, да и вообще все вокруг покрыты тонким слоем песка.

– Тут есть кто-нибудь?! – снова кричу я, но в ответ слышу лишь звуки свинга из хрипящих динамиков в глубине дома.

Я заглядываю в комнату без дверей со сложенными штабелем старыми двуспальными матрасами с принтом в виде Золушки, Белоснежки и Спящей красавицы из диснеевских мультиков. Дальше по коридору находится вход на склад – место для хранения всех тех находок, которые мы захотим изучить поподробнее во время следующего сезона. Поддавшись искушению, я переступаю порог полутемного склада с аккуратно подписанными картонными коробками на полках. Внезапно у меня возникает странное чувство, будто за мной наблюдают, и я резко поворачиваюсь. На столе покоится мумия, которая появилась задолго до моего рождения и наверняка останется лежать здесь, когда меня уже не будет.

– Джордж… – Я называя мумию по имени, так же как пятнадцать лет назад все остальные. – Очень рада встрече.

Дальше по коридору расположена ванная комната: душевая и туалет. Воспользовавшись удобствами, я провожу пальцем по потрепанному объявлению, по-прежнему прикрепленному скотчем к двери кабинки: «НЕЛЬЗЯ СМЫВАТЬ В УНИТАЗ: ВСЕ ЖЕЛТОЕ, ТУАЛЕТНУЮ БУМАГУ, ВАШИ НАДЕЖДЫ И МЕЧТЫ».

– Мин хунак? – Голос за моей спиной становится все ближе. – Кто здесь?

Меня буквально застукали со спущенными штанами. Я вскакиваю, мою руки и выхожу из ванной комнаты, чтобы объясниться, и встречаюсь лицом к лицу со своими воспоминаниями.

Я вижу, словно это было только вчера, мужчину с обветренным коричневым лицом и ласковыми руками, который ставил передо мной на стол миску свежего салата. Человек без возраста, застывший во времени. Тот же самый смотритель, что обслуживал дом в те времена, когда я была аспиранткой.

– Хасиб? – спрашиваю я.

Он выкатывает на меня глаза и, услышав мой акцент, переходит на английский:

– Хасиб был моим отцом.

– Так ты… Харби? – растерянно моргаю я.

В то время Харби был еще совсем мальчишкой, но при этом одним из лучших наших работников. Он делал все, что просил его профессор Дамфрис: сколачивал подмости, обеспечивая возможность рассмотреть иероглифы в верхней части стены гробницы, и часами стоял под палящим солнцем с зеркалом в руках, наклонив его так, чтобы поймать свет и помочь нам скопировать наскальную живопись.

Он прищуривается:

– Дон?

– Так ты меня помнишь? – Если Харби меня не забыл, значит и другие тоже.

– Конечно помню. Ты привезла мне Супермена.

Всякий раз, совершая пересадку в аэропорту Хитроу, я покупала книжку комиксов для Харби и батончик «Кэдберри» для Хасиба.

– На этот раз я приехала с пустыми руками, – признаюсь я. – А твой отец по-прежнему здесь?

– Он умер, – качает головой Харби.

Мои клиенты-мусульмане всегда спокойнее говорили о смерти, чем клиенты-христиане, которых переход в мир иной приводил в ужас.

– Мне жаль это слышать. У меня сохранились о нем наилучшие воспоминания.

– У меня тоже, – улыбается Харби. – Теперь мы с сыном присматриваем за Диг-Хаусом, – говорит он и внезапно хмурится. – Мудир не предупреждал о твоем приезде.

Когда я слышу мудир, начальник, то тут же вспоминаю Дамфриса, который носил этот титул как руководитель Программы по египтологии Йельского университета. Но сейчас здесь, естественно, новый начальник. Уайетт.

– Это было вроде как спонтанное решение, – увиливаю я от прямого ответа. – А где все?

– Сегодня пятница. – Харби пожимает плечами. Ну да, по пятницам у них выходной, когда они ездят по другим раскопкам. – Они поехали в Сохаг.

В Сохаге, в трех с половиной часах езды на юг отсюда, находится другая археологическая экспедиция Йельского университета.

– А когда вернутся?

– К ланчу, иншаллах.

– А можно их здесь подождать? – спрашиваю я.

– Да-да, – отвечает Харби. – Но ты, наверное, голодная, doctora.

Я чувствую, как краснею.

– Ой, на самом деле я не doctora, – поправляю я Харби.

Харби резонно решил, что посетитель – доктор философии, как и все из Йеля, и что аспирантка, отработавшая здесь три сезона, уже наверняка защитила диссертацию.

Он вопросительно смотрит на меня, потом, не дождавшись ответа, проходит вперед.

– Но ты все равно голодная, – настаивает он.

Я замечаю, что он прихрамывает, и начинаю гадать, что с ним случилось: может, он упал на раскопках и теперь его беспокоит травма? Но я не могу задавать личных вопросов, тем более когда не желаю отвечать на них сама.

– Ну я не очень-то и голодна. Не стоит затрудняться…

Харби пропускает мое замечание мимо ушей и ведет меня в самую большую комнату Диг-Хауса, которая одновременно служит и местом для работы, и столовой.

– Пожалуйста, чувствуй себя как дома.

Оставив меня, Харби шаркает на крошечную кухню, его резиновые сандалии скребут по выложенному плиткой полу.

Под куполом из глинобитного кирпича по-прежнему стоит стол, за которым мы обычно ели. Деревянная столешница все так же обшарпана и покрыта пятнами. Однако кое-что изменилось, и у меня перехватывает дыхание. Исчезли рулоны лавсановой пленки, а также стопки потрепанных манильских папок и бумаг. Вместо них на расположенных, как фрагменты пазла, столах у стены комнаты стоят компьютеры – провода, переплетающиеся и змеящиеся по полу, словно морские чудовища, снабжены крайне неустойчивыми стабилизаторами напряжения, пытающимися дотянуться до настенной розетки. Кроме того, тут есть зарядки для планшетов и две впечатляющие цифровые камеры. На дальней стене висит гигантская репродукция фрески из гробницы Джехутихотепа с изображением транспортировки колоссальной статуи в гробницу номарха – той самой фрески, над которой я работала с Уайеттом весь последний сезон. Я узнаю собственные рисунки, выполненные на лавсановой пленке, а теперь сделанные чернилами, с переводом Уайетта на полях. Если и требуется доказательство, что когда-то я была здесь и сделала нечто ценное, то сейчас это самое доказательство находится буквально напротив меня.

Через застекленную дверь я выхожу на патио как раз в тот момент, когда в столовую возвращается Харби, с трудом удерживающий стопку тарелок.

– Садись, пожалуйста, – просит Харби, и я занимаю свое старое место за столом.

Харби приносит миску салата из помидоров, огурцов и кинзы, мягкий сыр и эйш шамси, хлеб, который перед выпечкой заквашивается на солнце. Я понимаю, насколько проголодалась, только тогда, когда начинаю есть и не могу остановиться. Харби наблюдает за мной с довольной ухмылкой.

– Не голодна, – говорит он.

– Немного, – признаюсь я и с улыбкой добавляю: – Ужасно.

На десерт он приносит басбусу, пирог из смеси кокосовой стружки с манкой и медом. Наконец я откидываюсь на спинку стула:

– Думаю, я наелась на три дня вперед.

– Тогда ты остаешься здесь, – отвечает Харби.

Я не могу. У меня другая жизнь на другом конце земного шара, семья, которая за меня волнуется. Но есть нечто нереальное в возвращении сюда, словно я перевела часы назад и сейчас просто фантазирую. Как будто вижу чудесный сон и знаю, что все это мне снится, но не хочу просыпаться.

И только через пару минут после того, как Харби скрылся на кухне, я понимаю, что он вовсе не задал мне вопрос, а выдвинул предположение. И что он уже сделал за меня этот выбор.

А я его не поправила.

Моя мать любила говорить, что голубые глаза приносят несчастье, так как у голубоглазого человека можно прочитать все мысли, но мне и не нужно было маминого предупреждения, когда я впервые встретила Уайетта Армстронга. В 2001 году я только-только перевелась в Йельский университет – аспирантка с пятьюдесятью долларами на сберегательном счете и съемным жильем с одной соседкой. Я жила в Нью-Хейвене уже три дня и уяснила для себя, что, кроме холодных проливных дождей, здесь не бывает другой погоды. В вечер перед началом семестра я возвращалась домой из Мемориальной библиотеки Стерлинга и попала под дождь. Желая спасти книги, которые были у меня в руках, включая несколько увесистых томов расшифровок «Текстов саркофагов» Адриана де Бака, я нырнула в первую открытую дверь.

В заведении «У Тодда» было… скажем так… оживленно для вечера среды. В баре толклись вперемешку студентки Йеля и Квиннипэкского университета, которые приехали сюда на автобусе и дефилировали по Йорк-стрит на высоченных каблуках и в мини-юбках, едва прикрывавших задницу. В баре старшекурсники пытались надуть барменшу, размахивая липовыми удостоверениями личности, словно значками ФБР. Где-то в глубине заведения грохотал метал-бэнд, заглушая свист группы девушек, подбадривавших двух парней в соревновании, кто кого перепьет.

Подошвы моих кроссовок прилипали к полу, в воздухе пахло «Будвайзером» и травкой. Я посмотрела на стену дождя за окном, пытаясь выбрать наименьшее из двух зол, и прошла в конец бара. Взгромоздилась на табурет и положила стопку книг на барную стойку, стараясь не привлекать к себе внимания.

Конечно, я его заметила. Рукава рубашки были закатаны до локтя, а золотистые волосы падали ему на глаза, когда он тянулся за стаканом, заглатывал алкоголь и со стуком ставил стакан вверх дном на обшарпанную стойку. Окружение взрывалось приветственными криками: «Марк! Марк! Марк!» Однако он не улыбался, не вскидывал победно руки, не утешал проигравшего. Нет, блондин лишь пожимал плечами, как будто не сомневался в результате и принимал его как должное.

Придурок.

В Чикагском университете были свои братства, но в Йеле они, похоже, считались скорее нормой, нежели исключением. Я пробыла здесь совсем недолго, но даже те несколько студентов, с которыми я познакомилась, казалось, сошли со страниц журнала «Таун энд кантри». Моя соседка по квартире, которую я нашла по листовке на доске объявлений, приехала из долины реки Гудзон и была зациклена на дрессаже. Я думала, речь шла о моде, пока не увидела свою соседку на лошади в экипировке для верховой езды.

Неожиданно блондин поднял голову, его голубые глаза встретились с моими. Я подумала о замерзшем сердце ледника и о том, что если прикоснуться к сухому льду голой рукой, то при всем желании не сможешь ее отодрать.

Парень открыл рот и смачно рыгнул.

Я с отвращением отвернулась как раз в тот момент, когда барменша положила передо мной салфетку и спросила:

– Что будете заказывать?

Со своим скромным бюджетом я не могла позволить себе выпивку, но не могла и остаться в баре пережидать дождь, ничего не заказав.

– Содовую, пожалуйста.

– Ей «Хендрикс» безо льда. И ломтик лайма. – Рядом со мной оказался тот самый белокурый парень; он подсел так незаметно, что я сразу не обратила внимание.

Первое, что меня удивило, был его акцент: британский. А второе – его чудовищная самонадеянность.

– Нет, спасибо, – отказалась я.

– Я угощаю, – сказал он. – Знаешь, а я здорово умею угадывать, кто что пьет. – Он показал на девушку в расшитом пайетками бюстье, которая танцевала сама по себе. – Коктейль «Тощая Маргарита» или – упаси господи! – розовое вино с содовой. – Затем он кивнул на двух пробирающихся к выходу мужчин в одинаковых кожаных мотокуртках. – Виски «Фаербол». – И наконец он повернулся ко мне. – Мартини. Ну как, угадал? – (Откровенно говоря, я бы предпочла джин, но мне было легче умереть, чем в этом признаться.) – Нет, дайте лучше мартини и три оливки с голубым сыром! – крикнул он барменше и снова повернулся ко мне. – Ты ведь безупречная женщина, да? – На его губах появилась тень усмешки. – Или, возможно, небезупречная.

Я была сыта по горло. Даже если дождь и ветер достигнут ураганной силы, все лучше, чем сидеть рядом с этим самодовольным дебилом. Я потянулась за своими книгами, но он, опередив меня, схватил верхнюю, открыл и скользнул взглядом по иероглифам.

– Египтология. Вот уж не ожидал. – Он вернул мне книгу. – Ты, наверное, древний артефакт, имеющий большое культурное значение, – прошептал он, придвигаясь поближе. – А я тебя исследую.

Я удивленно заморгала:

– Неужели такие подходцы еще работают?

– Пятьдесят на пятьдесят, – признался он. – Но у меня есть запасной вариант. Давай я буду культурным релятивистом, а ты – в миссионерской позиции?

– Я рада, что ты увлекаешься прошлым. Там тебе самое место. – Я глотнула мартини и спрыгнула с табурета. – Спасибо за выпивку.

– Погоди! – Он тронул меня за руку. – Позволь начать все сначала, уже без дураков. Я Уайетт.

– Врешь!

– Не понял?

– Твои друзья называли тебя Марком.

– Ах, да это всего лишь прозвище, сокращенное от маркиз Атертон.

– Ты что, маркиз?

– Нет-нет. – Он замялся. – Мой отец маркиз. Я только граф. – Он поднял стакан и чокнулся со мной. – Англичанин до мозга костей. Боюсь, начиная с Вильгельма Завоевателя. Вот так с тех пор и вырождаемся.

Потом он улыбнулся, по-настоящему улыбнулся, словно желая приобщить меня к шутке. Неожиданно я поняла, почему этот хрен считает, будто ему все позволено. И это не имело никакого отношения к его графскому титулу. Просто, когда он улыбался – широкой, немного виноватой улыбкой, – люди были готовы ради него разбиться в лепешку.

– Ну а ты? – спросил он.

Я поставила бокал на барную стойку:

– Ну а я ухожу.

На следующее утро я пришла первой в маленькую аудиторию для семинарских занятий, куда Ян Дамфрис, глава кафедры египтологии Йельского университета, пригласил своих аспирантов, чтобы начать учебный год. Я уже встречалась с профессором во время интервью после подачи заявления в аспирантуру. В отличие от большинства египтологов, Ян Дамфрис не сосредоточивался лишь на одной узкоспециальной области вроде глинобитной архитектуры, или битвы при Кадеше, или египетской грамматики. У него имелись публикации практически по всем темам: это и «Книга двух путей», и археология Среднего царства, и история египетской религии, и даже демотический остракон. Для моей диссертации нужен был наставник, обладающий широтой взглядов. Профессор Дамфрис с самого начала внушал мне священный трепет, и поэтому я очень удивилась, когда он приветствовал меня, назвав по фамилии.

– Макдауэлл, добро пожаловать в Йель, – сказал он.

Я приехала в этот университет в основном потому, что здесь меня ждала поездка в Дейр-эль-Бершу. В далеких 1890-х некрополем занимался британский египтолог Перси Э. Ньюберри, который работал с Говардом Картером, тем самым, что обнаружил гробницу Тутанхамона. Изыскания в Дейр-эль-Берше проводили различные группы археологов, но в 1998 году концессию получил Йельский университет, и раскопками стал руководить профессор Дамфрис.

В аудиторию вошли еще пять аспирантов, увлеченно обсуждавших какой-то вопрос. На кафедре египтологии было лишь семь аспирантов, что среди прочего и склонило чашу весов в пользу Йеля. Аспиранты, продолжая непринужденно болтать, расселись за столом для проведения семинаров. В этом году я была единственным кандидатом в докторанты.

– Рад видеть, что вам удалось пережить еще одно лето, – сказал Дамфрис. – Хочу представить вам нашу новую жертву, Дон Макдауэлл. Мы выманили ее из Чикаго. Так почему бы вам вкратце не рассказать ей, кто вы такие и как сюда попали?

Мое любопытство было удовлетворено сведениями об университетах, в которых они учились, и темами их диссертаций. И вот когда последний аспирант уже начал закругляться, дверь внезапно распахнулась. В аудиторию стремительным шагом вошел Уайетт Армстронг, с трудом удерживавший в руках коробки с кофе и манчкинами, мини-пончиками из «Данкин донатс».

– Простите, что опоздал. Это длинная и очень печальная история о бетономешалке, плачущем ребенке и драконе острова Комодо. Но я не стану утомлять вас подробностями. Вместо этого я принес вполне приличную выпечку и очень посредственный кофе.

С отчаянно бьющимся сердцем я вытаращилась на Уайетта, прикидывая вероятность подобного совпадения. И почему в университете, насчитывающем 7500 аспирантов, я столкнулась в крошечной аудитории с единственным человеком, которого меньше всего хотела увидеть?

Меня занимало, как отреагирует на эскападу Уайетта Дамфрис, весь из себя накрахмаленный и застегнутый на все пуговицы. Но профессор лишь покачал головой и слегка усмехнулся.

– Садитесь, Уайетт, – сказал он, совсем как рассерженный родитель – непослушному, но обожаемому ребенку. – Вы как раз вовремя, чтобы поведать мисс Макдауэлл, кто вы такой и почему я вас терплю.

Уайетт скользнул на пустой стул рядом с моим. Если он и удивился, увидев меня здесь, то не подал виду.

– Ну, привет, Олив, – лениво протянул он.

– Меня зовут Дон.

Он выразительно поднял брови:

– Разве? Я изучал египтологию в Кембридже и три года назад приехал сюда. Я фанат лингвистики, в связи с чем в качестве ассистента преподавателя веду классы по иероглифам, иератическому и демотическому письму. Название моей диссертации «Ритуальная речь и промежуточные вербальные конструкции в „Текстах саркофагов“». Я уже полгода не имел ничего более сексуального для достижения оргазма, поэтому не вздумай украсть мою тему.

– «Тексты саркофагов»? – переспросила я.

– Дон планирует изучать «Книгу двух путей», – вмешался в разговор Дамфрис.

Уайетт пригвоздил меня к месту взглядом:

– Похоже, нам с тобой придется постоянно влезать в дела друг друга.

– Я не филолог, – уточнила я. – А просто пытаюсь заполнить пробел в исследованиях. – Я повернулась к другим студентам, предлагая им контекст. – Пьер Лако опубликовал тексты из саркофагов с «Книгой двух путей» в тысяча девятьсот четвертом и тысяча девятьсот шестом годах. И хотя эти тексты были опубликованы, их никогда не рассматривали как единое целое с саркофагами. – Сев на своего любимого конька, я уже начала тараторить. – Я хочу написать об иконографии. Нельзя просто смотреть на карту «Книги двух путей», не представляя себе саркофаг как микрокосм Вселенной. Предположим, передняя стенка саркофага – восточный горизонт. Задняя стенка – западный горизонт. Днище – загробный мир, со своей картой. Крышка – это Нут, древнеегипетская богиня неба, а потому лечь в саркофаг – все равно что вернуться в ее лоно, чтобы в гробу переродиться для загробной жизни. Мумия занимает все пространство между небом и землей.

– Итак, диссертация Уайетта станет новым прочтением «Книги двух путей», – кивнул Дамфрис. – А в диссертации Дон впервые в истории будет собрано воедино все, что представлено в «Книге двух путей» изобразительными средствами.

– Вам, ребята, следует публиковать ваши работы сразу в комплекте, – хмыкнул кто-то из студентов.

– Забавно, что вы это отметили, – сказал Дамфрис. – Дон постеснялась сообщить вам, что уже опубликовала главу из своей диссертации в «Журнале Американского исследовательского центра в Египте».

Я покраснела. Работы аспирантов еще ни разу не печатались в журнале по египтологии. Насколько мне было известно, отчасти благодаря публикации меня и захотели видеть в стенах Йеля. И я ужасно этим гордилась.

– Работа называлась «Тело составляет с саркофагом единое целое», – добавила я.

Почувствовав на себе обжигающий взгляд Уайетта, я повернулась к нему.

– Значит, это ты написала? – спросил он.

– Неужели ты читал?

Он дернул головой, вроде как сдержанно кивнул, затем посмотрел на Дамфриса – слишком уж экспансивно прозвучала похвала профессора – и понял, что его положение учительского любимчика внезапно пошатнулось. В этот момент внутри Уайетта Армстронга что-то дрогнуло, и он снова спрятался в свою раковину.

Весь следующий месяц нам с Уайеттом благополучно удавалось избегать друг друга. Встречались мы лишь в силу необходимости – по понедельникам и средам в 9:15, когда оба ассистировали Дамфрису, который читал курс лекций «Боги Древнего Египта» для шестнадцати студентов. И даже тогда мы сидели за противоположными концами стола для проведения семинаров. А в октябре нам сообщили, что мы будем сопровождать Дамфриса и его класс в поездке в Музей изящных искусств Бостона на новую выставку «Книги двух путей».

Я видела карту загробного мира лишь в научной литературе. Поэтому ничто не могло омрачить чувство радостного предвкушения от возможности приблизиться к изображению «Книги двух путей». Даже Уайетт.

В день поездки Дамфрис, стоя в центре аудитории музея, показывал нам слайды раскопок в Дейр-эль-Берше.

– Представьте, что сейчас тысяча девятьсот пятнадцатый год, – начал профессор, – и вы египтолог, обнаруживший под грудой булыжника в некрополе Среднего царства тридцатифутовое шахтовое захоронение. Вы расчистили завалы и только что заползли в гробницу 10А. Дали глазам привыкнуть к темноте – и что вы видите? Саркофаг с оторванной головой мумии на нем.

Стоящий передо мной студент заметил:

– Блин, настоящая хрень в духе Индианы, мать его, Джонса!

Стоявший возле меня Уайетт фыркнул.

– Гробница 10А принадлежала номарху по имени Джехутинахт и его жене, также по имени Джехутинахт, – продолжил профессор.

Уайетт наклонился ко мне:

– Прикинь, как им было сложно разбирать почту.

– Они жили примерно в двухтысячном году до нашей эры, в Среднем царстве, и правили одной из провинций в Верхнем Египте. И вот когда-то в ходе этих четырех тысяч лет, в период между смертью номарха и началом двадцатого века, в усыпальницу вторглись грабители могил, украли золото, украшения, все ценное и бросили обезглавленную мумию в угол. После чего, чтобы замести следы, подожгли гробницу. Но кое-какие артефакты уцелели, и в тысяча девятьсот двадцать первом году гарвардские египтологи отправили их в Музей изящных искусств. Сейчас они выставляются впервые.

Я посмотрела на слайд на экране: голова мумии завернута в выцветшую холщовую ткань, коричневую от смол бальзамирования. У головы были нарисованные брови и выпирающие глазницы. Рот слегка опущен вниз, словно от сильного разочарования.

– А где его торс и все остальное? – подняла руку какая-то студентка.

– Египет. Этим все сказано. Но мы говорим о его торсе? Или о ее? Поразительно, в нашем распоряжении было четыре тысячи лет, чтобы это установить, а у нас до сих пор нет всех ответов на вопросы. – Профессор перешел к следующему слайду. – Эволюция «Текстов саркофагов» и «Книги двух путей» была обусловлена, скорее, изменением эстетики погребального убранства, а не тем, что большее число людей получило доступ к счастливой загробной жизни. Поскольку в Среднем царстве саркофаги стали доступнее, заклинания, которые писались на драгоценном папирусе, теперь рисовались прямо на деревянных саркофагах.

Профессор поставил новый слайд, и я увидела знакомое изображение «Книги двух путей», с извилистыми черной и синей линями и красным озером огня посередине, мешающим им пересечься.

© 2020 Museum of Fine Arts, Boston

– «Книга двух путей» – это еще одно подтверждение единства между Ра и Осирисом, – объяснил Дамфрис. – Основная цель путешествия Ра по загробному миру – соединиться с мертвым телом Осириса. Дороги по загробному миру – это пути, ведущие Ра к Осирису. Цель умерших – стать одновременно и Ра, и Осирисом, чтобы достичь вечной жизни. – Профессор провел пальцем по волнистым линиям на экране. – Заметьте, в «Книге двух путей» не показаны именно два пути. Просто… пути. Черная и синяя дороги конкретно не обозначены, но вы можете представить, что это сухопутные и водные пути к загробному миру, которые заканчиваются в одном и том же месте. – Дамфрис окинул взглядом аудиторию, и я поняла, что он ищет меня. – Макдауэлл, расскажите нам о ключе к преображению, согласно «Книге двух путей».

– Знание. – Я невольно выпрямилась. – Вот почему тексты писали прямо на саркофаге. Это заклинания, которыми нужно было снабдить умерших, чтобы они могли преодолеть все препятствия на пути к святилищу Осириса.

– Совершенно точно. И вообще, положа руку на сердце, кто из нас не нуждается в знании, чтобы пройти все тесты на выживание в этом мире… или в следующем? – Профессор повернулся лицом к студентам. – Вопросы имеются?

– А это будет на промежуточных экзаменах? – поинтересовался какой-то парень.

Не удостоив его ответом, Дамфрис спросил:

– Следующий?

– А «Книгу двух путей» писали на саркофагах только супербогатых людей? – спросил другой студент.

– Те саркофаги, которые мы нашли в Дейр-эль-Берше, принадлежали знати Заячьего нома, но при всем при том хорошая смерть не была связана с материальным положением умершего. Любой египтянин мог стать Ах – чистым духом, живущим в загробном мире.

Руку подняла еще одна студентка.

– А как насчет пола? Женщины тоже получали карту?

– Да, – ответил Дамфрис. – Карту обнаружили и в саркофагах знатных женщин.

– По мнению некоторых египтологов, для того чтобы стать Осирисом, женщинам следовало принимать сходство с мужчинами, подобно тому как женщина-фараон должна была носить ритуальную фальшивую царскую бороду, – уточнил Уайетт.

– Спорный вопрос, – заметила я. – В Древнем Египте слово «тело» было женского рода. Нам известны тексты из женского саркофага времен Среднего царства, в которых писцы изменили все местоимения мужского рода на женский, приспособив их к покойной.

Пока мы с Уайеттом смотрели друг на друга, словно меряясь силами, Дамфрис закрыл проектор и, поджав губы, произнес:

– Если мамочка с папочкой закончили ругаться, отпускаю вас в музей. Армстронг, Макдауэлл, принимайте эстафету!

После чего Дамфрис отправился осматривать с музейным куратором артефакты из Дейр-эль-Берши, которые не экспонировались, а мы с Уайеттом повели студентов на выставку. Уайетт был старшим ассистентом преподавателя. Даже если бы я и хотела получить эту должность, он явно превосходил меня в умении объяснять иероглифы. В чем в чем, а в этом Уайетт действительно разбирался.

Он собрал студентов в полукруг перед залом с новой экспозицией. Все студенты держали пачку листов с иероглифами, скопированными с саркофагов, которые предстояло увидеть в первую очередь. Девушки и кое-кто из парней смотрели на Уайетта как на творца мироздания. Я знала, что некоторые студенты записались на курс Дамфриса именно из-за его британского ассистента, который, если верить сплетням, был одновременно и Харрисоном Фордом, и Мессией в одном флаконе.

– Мы привыкли рассматривать грамотность в Древнем Египте исключительно в черно-белом свете – вы или умете читать, или не умеете. Но в древности на самом деле имел место континуум. Если вы были жрецом или чиновником, вам следовало знать иероглифы. Если вы собирались стать писцом, вас учили иератическому письму – более округлому, курсивному виду иероглифов – для повседневного использования, а именно для написания договоров, завещаний и деревенских документов. Но и простые люди умели различать основные символы, подобно тому как вы узнаете знак «Стоп» по его форме, даже если и не можете прочитать текст. Все вы, будем надеяться, достигнете навыков чтения на уровне чиновника. Итак, давайте начнем.

Древним египтянам следует отдать должное за развитие нашего алфавита. У носителей древнееврейского языка, путешествовавших в Египет из страны, которая сейчас называется Израиль, а некогда называлась Иудеей, не имелось собственной системы письменности. Но они увидели, как египтяне пишут свои имена на камнях, и захотели сделать то же самое. Поэтому они взяли иероглифы, обозначавшие обычные предметы – воду, глаз, бычью голову, – и использовали их для формирования начальных букв этих слов на своем языке.

Уайетт подошел к витрине, где была выставлена внешняя панель саркофага Джехутинахта. Я вгляделась в столбики иероглифов, нарисованных на древнем кедре, пытаясь отыскать имя владельца саркофага.

Ибис обозначал Djehuti – древнеегипетское имя бога Тота. Волнистой линией была показана вода, буква n. Палочка внизу означала khet, физическое тело человека. Кружок с горизонтальными линиями – kh – повторяет звуки палочки, а хлеб был t. При расшифровке иероглифов вы делаете это в два этапа, первый из которых состоит в переводе звучания иероглифа в систему письма с использованием букв латинского алфавита. Итак, транслитерация представляла собой: ḏḥhwty-nḫt…

– Саркофаг Джехутинахта, – провозгласил Уайетт. – На что в первую очередь мы должны обратить внимание?

– Куда повернуты лица на знаках, – ответила какая-то девушка. – Потому что читать следует именно с той стороны, куда повернуты лица.

– Верно. В нашем случае птица смотрит налево, что означает?.. – Уайетт вопросительно посмотрел на девушку.

– Что мы должны читать столбики текста слева направо.

– Совершенно точно. Итак, одна из причин, почему расшифровка иероглифов занимает столько времени, состоит в том, что они не чисто фонетические или чисто идеографические. Мы имеем нечто среднее, с дополнительным типом знака, вставленным, дабы озадачить вас еще больше, – детерминативом. Детерминативы – это ключи к информации о значении стоящих рядом с ними слов.

Студенты сгрудились у витрины, вглядываясь в зеленовато-синие знаки на внешней части саркофага Джехутинахта. Одни рельефно выступали на фоне полоски белой матовой краски, а другие настолько выцвели, что были едва различимы на текстуре дерева.

– Кто сможет найти идеограмму? – спросил Уайетт.

Стоявший возле Уайетта паренек указал на очертания собакообразного животного, сидевшего на пьедестале:

– Шакал.

– Очень хорошо. Шакал – это бог Анубис, или, как говорили древние египтяне, Инпу. Иероглиф означает его имя. Но что идет перед ним?

Уайетт провел пальцем по стеклу, подчеркнув очередную группу иероглифов.

Самая первая комбинация иероглифов, которую я выучила, потому что эта картинка приводилась практически везде.

– Hotep di nisu, – прочел Уайетт. – Жертва, которую фараон приносит… кому?

– Анубису, – ответил парень, показавший на шакала. – Богу бальзамирования.

– Верно. И он очень важен для мумий. Что означают четыре связанных между собой горшка?

– Может, в них лежат жертвоприношения? – предположила одна из студенток.

– Нет. Тут не идеограмма, а фонетический иероглиф, – заметила другая. – Горшки, связанные вместе, читаются как khenet. Это не имеет никакого отношения к горшкам. Просто обманка для написания трех знаков алфавита: khn-n-t.

Уайетт удивленно поднял брови:

– Молодец!

Девушка зарделась от удовольствия:

– Это вы меня всему научили!

– Господи боже мой! – прошептала я себе под нос.

Уайетт приступил к очередному практикуму по транслитерации, а я осталась стоять, завороженная деревянной моделью, обнаруженной в гробнице 10А наряду с саркофагами Джехутинахта и его жены. Два вырезанных из дерева ткача стояли на коленях перед ткацким станком. Две женщины впереди пряли льняную кудель. Потрясающе, но за четыре тысячи лет льняное волокно и нити на станке остались нетронутыми, именно такими, как в тот день, когда фигурки поместили в гробницу вместе с другими фигурками, керамическими изделиями и ушебти.

– А теперь наступило время охоты падальщиков, – заявил Уайетт, протягивая студентам список артефактов. – Выберите себе партнера, работать будете по двое. Ответы где-то здесь, на выставке. Первая пара, которая вернется ко мне с фотографиями на телефоне, получит дополнительно десять баллов к оценке за следующее домашнее задание. А теперь… идите! – Когда студенты рассредоточились по залу, Уайетт повернулся ко мне. – Я что, в тот раз действительно вел себя как форменный кретин?

– Ты действительно хочешь, чтобы я ответила на твой вопрос?

Уайетт подошел к саркофагам Джехутинахта и его жены:

– Нет. Но посмотри на это.

Мы замерли, загипнотизированные «Книгой двух путей» на внутренней стороне саркофага номарха Джехутинахта. Там были нарисованы красная прямоугольная дверь к горизонту, синий водный и черный сухопутный пути через царство мертвых. Алая линия между ними – озеро огня. После стольких лет изучения «книги» по фотографиям и рисункам у меня вдруг возникло чувство, будто я нашла святой Грааль, но тот оказался спрятан под стеклом музейной витрины.

– Интересно, кто первым это увидел и догадался, что перед ним карта? – прошептал Уайетт.

– Ну, саркофаг не был пустым. Не оставляет сомнений, что умерший, по идее, должен был встать и пойти по одному из этих путей, чтобы достичь Полей Иалу.

– Не хотелось бы пробивать брешь в твоей теории, – начал Уайетт, – но не могу не заметить, что данная «Книга двух путей» была написана именно на стенке саркофага Джехутинахта. Так что… это вроде как опровергает твое утверждение.

Отодвинувшись от Уайетта, я уставилась на богато украшенную кедровую панель внутренней части передней стенки внешнего саркофага, где имелась фальшивая дверь, через которую душа Ба могла пройти между посмертием и этим миром. Джехутинахт был нарисован прямо перед этой дверью. В написанном на панели тексте перечислялись дары, положенные фараону и Осирису: ладан, вино, масла, фрукты, мясо, хлеб, гуси.

Во внутреннем саркофаге должна была лежать на левом боку мумия Джехутинахта, глаза которой были устремлены на восток. Заклинания «Текстов саркофагов», плотно покрывавшие внутренние стенки саркофага, защищали покойного, как второй слой полотна.

– Заклинания из «Текстов саркофагов» окружали мумию не просто так, а с какой-то целью, – спокойно ответила я.

– Да, – согласился Уайетт, – папирус со временем может рассыпаться в прах, а кедр – никогда. Послушай, я вовсе не хочу выглядеть говнюком…

– Но у тебя это хорошо получается.

Уайетт передернул плечами:

– Олив, это всего-навсего тексты. И не стоит так напрягаться, чтобы втиснуть их в свои теории насчет иконографии.

Я воинственно скрестила на груди руки:

– Меня зовут Дон. Ненавижу, когда ты называешь меня Олив.

Уайетт наклонился над стеклом витрины, затуманив его своим дыханием:

– Знаю. Вот потому-то и продолжаю это делать.

Диг-Хаус печется на предвечернем солнце так же, как и все живое. Вентиляторы не в состоянии разогнать вязкий воздух, глинобитные стены пышут жаром. Муха, кружившая над моей едой, падает на обшарпанный стол. Посевы люцерны и бобовых вдоль берегов Нила бессильно опираются друг на друга вялыми руками – шеренга плетущихся домой пьяных солдат.

Именно в это время я в свою бытность аспиранткой обычно возвращалась с места раскопок, и солнце выковывало прямо у меня на голове огненную корону. Иногда мы работали на складе, но чаще всего, ссылаясь на ранний подъем, потихоньку дрейфовали в сторону своих комнат с намерением вздремнуть.

Я вспоминаю свою старую комнату с вентилятором, который пришлось кое-как реанимировать с помощью клейкой ленты, чтобы заставить хоть как-то работать. Я раздевалась до нижнего белья на двуспальной кровати и делала вид, будто сплю, а услышав стук в стенку, стучала в ответ. И пока весь дом пребывал в сонном небытии, мой любимый, прокравшись в мою комнату, прижимался ко мне, и мы возрождались в пламени страсти.

Харби предлагает постелить мне койку, но я решаю не наглеть. Харби уходит к себе, и я остаюсь ждать в одиночестве.

В Бостоне сейчас десять утра. Брайан, возможно, на работе, Мерит – в школе.

Я должна сообщить им, где нахожусь.

Но иногда возникают такие чувства, для которых в английском языке нет слов. Описание такой эмоции, как скорбь, явно выйдет за пределы этих шести букв. Слово «радость» кажется слишком компактным, слишком чахлым, чтобы передать те чувства, которые оно порождает. Как можно с помощью обычных слов признаться в том, что ты совершила ошибку и теперь хочешь повернуть время вспять, чтобы начать сначала? Как сказать это, не причинив боль людям, пятнадцать лет сидевшим напротив тебя за завтраком, людям, которые знают, что ты заказываешь в «Старбаксе» и с какой стороны кровати спишь в отеле?

Вместо этого я просто брожу по Диг-Хаусу, стараясь не лезть куда не следует. Обходя стороной лэптопы и айпады, которые заполонили общую комнату, я прохожу в небольшую нишу с узкими полками из кедра, заставленными книгами. В мою бытность аспиранткой мы пользовались этими книгами для научной работы. Взяв с полки пару относительно свежих журналов, я сажусь по-турецки на пол и начинаю воссоздавать историю успеха Уайетта.

В 2013 году он обнаружил гробницу Джехутинахта, сына Тети, жившего в период XI династии, незадолго до объединения Египта при Ментухотепе II. Этот самый Джехутинахт – имя в Среднем царстве такое же обычное, как наше Джон, – был известен египтологам благодаря иератическим надписям чернилами, которые он оставил на стенах гробниц своих предков, расхваливая свою работу по реставрации. Однако место упокоения самого Джехутинахта так и не было установлено.

А затем наступил 2003 год, открытие дипинто[1] – надписей чернилами на камне, – что позволило получить ключ к загадке. В послании был описан визит последнего номарха, Джехутихотепа, в Дейр-эль-Бершу с целью посмотреть на восход Сириуса. И во время этого визита номарх остановился на ночь на переднем дворе места последнего упокоения Джехутинахта.

Закусив губы, я пробежала пальцами по знакомой картинке иератического письма, которая сопровождалась переводом, сделанным Уайеттом для объяснения, как он прочел каждый знак.

Как мы прочли каждый знак.

ḥsb.t 7 3bd 4 pr.t 14 ḫr ḥm n nswt bity ḫ3-k3.w-rˁ ˁnḫ ḏ.t r nḥḥ

hrw pn iwt pw ir.n iry-pˁ.t ḥ3ty-ˁ ḥry-tp ˁ3 n wnw ḏḥwty-ḥtp r ḏw pn

r m33 pr.t špd.t

ii.n=i ḥnˁ ẖry-ḥb.w ḥm.w-k3 m-ḫt šzp.n=i sš m ẖnw r-nty ḫpr pr.t špd.t 3bd 4 pr.t 15

iw sḏr.n=n m wsḫ.t n is n ḏḥwty-nḫt ms n tti nty m ḥ […] r […]

pr.n=n m ḏw pn m wš3w […]

Год царствования 7-й, четвертый месяц перета, день 14-й под владычеством повелителя Верхнего и Нижнего Египта Ха-кау-Ра, да пребудет он во веки веков.

В этот день наследный князь и номарх Заячьего нома, Джехутихотеп, взошел на эту гору, чтобы увидеть восход Сотиса.

После получения письма из Резиденции, предсказывающего восход в четвертый месяц перета, в день 15-й, я пришел вместе с жрецами-лекторами и жрецами – хранителями гробниц.

Мы провели ночь во внешнем дворе гробницы Джехутинахта, сына Тети, которая находится в […] локтях от […]

Глубокой ночью мы пошли вперед от этой горы […]

У меня перехватывает дыхание, когда я вижу все это в окончательном, опубликованном, виде. Каждая строчка, каждый знак цепляет и завораживает. Стоит закрыть глаза – и я сразу чувствую под рукой нагретый солнцем горячий камень.

Еще одно доказательство того, что когда-то я здесь была. И сделала нечто значительное.

Я просматриваю журналы, но не нахожу ничего об обнаружении Уайеттом гробницы. А затем я вижу тонкий переплетенный томик на нижней полке. Название напечатано на корешке: «Ритуальная речь и промежуточные вербальные конструкции в „Текстах саркофагов“». Я смотрю на дату на титуле: 2008 год. Диссертация Уайетта, которую он закончил и опубликовал уже после моего отъезда.

Я останавливаюсь на середине параграфа, где сделана ссылка на статью Д. Макдауэлл «Тело составляет с саркофагом единое целое», вышедшую в 2002 году. С замирающим сердцем я провожу пальцем по своей фамилии.

«Беседы с автором этой статьи перед саркофагом в Музее изящных искусств Бостона заставили меня усомниться в основном положении моей диссертации, – писал Уайетт. – В ходе грамматического анализа различных речевых конструкций (рассказ от первого лица, диалог, повествование от третьего лица) надписей на саркофаге я установил, что тексты были распределены по географическому принципу в соответствии с частями тела усопшего и областями загробного мира».

– Ты, наверное, меня разыгрываешь, – бормочу я себе под нос.

«Таким образом, невозможно, – приходит к заключению Уайетт, – отделить грамматику от контекста».

Возможно, на это ушли годы, но мне удалось заставить его признать, что я права.

Слова на странице вдруг начинают расплываться, и я вытираю глаза. Уже собираясь закрыть книгу, я внезапно замечаю первую сноску в диссертации. Согласно существующей в научном сообществе традиции, первая сноска – это обычно посвящение определенному человеку. Внизу страницы Уайетт поместил без комментариев перевод стихотворения из коллекции папирусов Честера Битти.

О единственная моя – сестра, с которой никто

не сравнится, прекраснейшая из всех женщин.

Она как звезда,

Явившаяся во славе в начале доброго года,

Сияющая совершенством, светящаяся разноцветьем

красок.

Как красивы глаза ее, когда смотрят, как сладки уста ее,

когда говорят.

Никакое слово для восхваления ее не будет чрезмерным.

Лебединая шея, сияющая грудь;

Волосы – как лазурит,

Руки отливают золотом,

А пальцы похожи на лотосы.

Любой, кто прочтет диссертацию Уайетта, воспримет это стихотворение как прекрасный образец древнеегипетской любовной лирики.

Любой… но не я.

Первым европейцем, посетившим Дейр-эль-Бершу, был монах-доминиканец Иоганн Михаэль Ванслеб, который написал о своем визите в «пещеру с иероглифами». Люди, не являющиеся профессиональными египтологами, не способны понять, что египетское искусство – не только тонкие линии и рисунки как курица лапой. Они расцвечивают стены и потолки гробниц ярким кобальтом, охрой, бирюзой, красно-коричневым, желтым и угольно-черным. Все фигуры передают движение, звук, эмоцию. И это не просто статуи похороненных здесь мужчин и женщин, а целые истории.

В отличие от гробниц знати Нового царства, где тексты с указаниями, как достичь загробного мира, украшали стены, а образы богов считались нормой, в гробницах номархов Среднего царства были представлены сцены из обычной жизни. Вы увидите здесь изображение процесса стряпни, молотьбы, танцев, игр, музицирования, борьбы, охоты с собаками, секса, расставления ловушек для дичи, виноделия, сбора урожая, строительства, пахоты. В гробнице номарха Бакета III целая стена заполнена изображениями сцен борьбы. Есть даже гробница, где ее владелец запечатлен с ручным белоголовым грифом на поводке. Это указывало на то, что покойный был путешественником, забиравшимся так далеко от дома, что ему даже удалось увидеть на краю земли волшебную птицу. Встречались зашифрованные иероглифы – головоломки и каламбуры для посетителя. В общем, все гробницы Среднего царства свидетельствовали о том, что даже четыре тысячи лет назад люди умели и любили веселиться. Их гробницы – прославление именно здесь и сейчас того, что человек делал при жизни и что он возьмет с собой после смерти.

В июле 2003 года я вернулась в Диг-Хаус, чтобы провести в Дейр-эль-Берше третий сезон в рамках Программы Йельского университета по египтологии. Сезон оказался не совсем обычным. Как правило, все археологические изыскания начинались в январе, но профессор Дамфрис запланировал до начала осеннего семестра дополнительную экспедицию, поскольку нас поджимали сроки с предстоящими публикациями, да и я сама ни за что не отказалась бы от поездки, несмотря на адскую жару. Мы с Уайеттом работали в гробнице Джехутихотепа II, правление которого пришлось примерно на середину XII династии.

Рутинная работа. Каждое утро мой будильник звонил в 4:30, и я, спотыкаясь в темноте, натягивала хлопчатобумажную рубашку с длинным рукавом, хаки и зашнуровывала ботинки. Тому, кто приходил в столовую раньше других, не приходилось ждать: он получал от Хабиба порцию омлета с пылу с жару. Мы с Ивонн, остеологом из Англии, работавшей с нами в тот сезон, обычно оказывались в числе самых расторопных. Кроме нас, в первых рядах были аспирант, расчищавший рисунки в гробнице, и Дамфрис.

Уайетт обычно садился за стол самым последним, с мокрыми всклокоченными волосами и радостным блеском в глазах. По утрам из него так и перла жизнерадостность, за что всем остальным хотелось его убить.

– Ну, – провозгласил он под стук вилок, – у меня четверка, если кого-нибудь это интересует.

– Из возможных десяти? – спросила Ивонн.

– Скорее, из возможных ста, – пробормотала я.

– Это не пропорция, – уточнил Уайетт. – А бристольская шкала кала. Четвертый тип. Гладкая мягкая колбаска…

– Ради бога, заткнись! – рявкнула я. – Мы же едим.

– За этим всегда полезно понаблюдать. Так, на десерт, – рассмеялся Дамфрис. – Лично я отнес бы себя к третьему типу.

– Совершенно очевидно, что среди нас есть некто, кто относится ко второму типу. Комковатая колбаска.

– Может, у меня и есть проблемы с пищеварением. Но исключительно потому, что ты – словно заноза в заднице, – ответила я под смех остальных.

Обычно мне удавалось подгадать время завтрака так, чтобы к тому моменту, как Уайетт садился за стол, я уже уходила собирать сумку на день. Да, во время работы я вынуждена была проводить с ним восемь часов, но за пределами вырубленной в камне гробницы старательно его избегала. Все остальные аспиранты настолько выматывались на раскопках, что к восьми часам вечера уже спали без задних ног, но Уайетт был не такой, как все. Он не только не боялся порицания Дамфриса, но и даже провоцировал профессора. Как-то вечером Уайетт выставил бутылку виски, привезенную из Йеля, и предложил остальным сыграть в «Я никогда не…», а еще он до полуночи дулся с Дамфрисом в покер и учил местных рабочих бегло ругаться по-английски.

И пока Уайетт развлекал присутствовавших за завтраком историями, начиная с Бристольского королевского лазарета, где была разработана шкала кала, и кончая принцем Чарльзом с толстым бульдогом, я встала из-за стола и отправилась в рабочую зону собирать сумку.

Я скатала новый лист лавсановой пленки и положила его возле сумки. После чего проверила ее содержимое: маленькое зеркальце, дюжина маркеров, кисточки, блокнот, камера, сантиметровая линейка для измерений, бутылка воды, референсные фото сцены, над которой мы работали. Это целая наука – паковать сумку, потому что ее приходилось нести до места раскопок. Дамфрис ехал туда на «рейнджровере», нагруженном крупным оборудованием, а мы, мелкая сошка, тащились пешком.

– Выступаем через пять минут. – С этими словами Дамфрис ушел собираться и отдавать распоряжения Хасибу.

Бросив взгляд на свою сумку, я поняла, что чего-то не хватает. Моего шарфа. Я надевала его, чтобы защититься от песка и пыли. Должно быть, оставила в комнате.

Не теряя времени даром, я направилась по коридору в сторону спален. Оказавшись в своей комнате, я на карачках залезла под кровать за шарфом. И в этот самый момент Уайетт просунул голову в дверь:

– Олив, ты явно делаешь успехи.

– Интересно, что ты забыл в моей комнате? – Я выползла из-под кровати и осталась сидеть, опираясь на пятки, с шарфом в руке.

– Потерял свой блокнот.

– С какой стати твой блокнот может оказаться у меня в комнате?

– Без понятия, – ответил Уайетт. – Поэтому я и ищу его здесь.

Я поднялась на ноги:

– Спроси у последнего умершего в своей семье.

– Что? – растерянно заморгал Уайетт.

– Так любит говорить моя мама. Это суеверие такое. Она ирландка.

– Кто бы сомневался! Неудивительно, что мы с тобой несовместимы, как масло с водой.

– Ну у меня-то как раз есть блокнот.

Уайетт взъерошил рукой волосы:

– Если бы знать, кто умер в нашей семье последним!

Я выключила свет возле кровати и вентилятор:

– Это не мои проблемы.

– Твою мать! Впрочем, ладно. Дядя Эдмонд из Суррея. – Не выдержав моего испытующего взгляда, Уайетт с трудом выдавил: – Дядя Эдмонд, где мой блокнот?

Неожиданно в дверях появился профессор Дамфрис.

– Ах, вот ты где! – воскликнул он, протягивая Уайетту маленький блокнот в коричневой обложке. – Это, случайно, не твой?

– Да здравствует Ирландия! – проскочив мимо них в коридор, торжествующе воскликнула я.

Глядя на вход в гробницу Джехутихотепа, я всегда вспоминала фильм «Планета обезьян». Впечатляющий, вырезанный из камня фасад кренился влево после многих лет землетрясений, взрывных работ и грабежа. Архитрав и дверной проем были резными, с перечислением всех титулов Джехутихотепа и имен фараонов, которым он служил. Портик поддерживали две выщербленные колонны, внешняя камера украшена сценами охоты в пустыне и рыбалки. Узкий проход вел во внутреннюю камеру – место, где я тогда трудилась, глубиной 25 футов, шириной 20 и высотой 16,5 фута. Внутри камеру украшала самая известная сцена этой гробницы: транспортировка гигантской статуи Джехутихотепа II. Слева сцену дополняло изображение Джехутихотепа в окружении членов семьи, стражи и официальных лиц. Ворота в здание, куда затаскивали статую, находились справа, а перед воротами толпились люди, принесшие подношения. В египетском искусстве наглядно отражена иерархическая структура общества – наиболее важные персоны были изображены крупнее, – однако тут просматривается смешанная перспектива. Лица людей изображены в профиль, но у всех глаза смотрят вперед. В те времена живописцы выбирали самую выдающуюся черту – глаза или сосок, если рисовался торс, – и делали акцент на ней.

Самая известная публикация с описанием гробницы – исследование 1894 года Перси Ньюберри. Под его началом над рисунками работали Маркус Блэкден и семнадцатилетний Говард Картер – задолго до того, как он сам открыл гробницу Тутанхамона. Однако в публикации Ньюберри имелись ошибки – определенные проблемы и неточности, становившиеся очевидными лишь тогда, когда вы оказывались перед стеной гробницы, подобно нам с Уайеттом. В тот сезон в нашу задачу входило найти и зафиксировать ошибки Ньюберри, чтобы Дамфрис мог опубликовать исправленную версию.

Несмотря на раннее утро, воздух в гробнице был спертым и раскаленным. Мохаммед и Ахмед, двое египтян, работавших с нами в тот сезон, с помощью тахеометра отмечали реперные точки. Аспирант первого года обучения, сидя возле гробницы, сортировал черепки: миски и чаши, формы для выпечки хлеба, кувшины и все необычное, например черепки с клеймом. Я расчистила кисточкой изображение транспортировки статуи, над которым трудилась, и наконец одержала победу в ежедневном сражении с лавсановой пленкой, которую нужно было прикрепить к камню клейкой лентой. Лично для меня лавсан был очередным кругом ада. На жаре пленка становилась липкой и мягкой, на холоде – твердой и негнущейся. В такой духоте тонкую пленку было тяжело держать на вытянутых руках, а плотная не позволяла толком увидеть иероглифы. Метод не слишком эффективный. Впрочем, тогда у нас не было ничего лучшего – единственный способ снять трехмерную надпись на стене и перенести ее на двухмерную бумагу.

Я оглянулась на Уайетта, беседовавшего с Мостафой, инспектором Службы древностей Египта. Мостафа проявил интерес к изучению иероглифов, и Уайетт всегда был к его услугам: рисовал иероглиф на пыльном полу гробницы или находил на стене.

– А вот этот вроде напоминает тачдаун? – неуверенно произнес Уайетт.

Оказывается, он знал американские спортивные термины.

Уайетт нарисовал двухбуквенный знак, принятый для обозначения Ка – сущности человека, то есть его двойника, рождающегося вместе с ним, определяющего судьбу и остающегося после его смерти. И пока Мостафа пытался это запомнить, я снова сосредоточилась на стене гробницы.

Харби держал большое зеркало, направляя луч света от входа в гробницу слева направо на текст, который я изучала. Когда вы обводите иероглифы, свет должен падать сверху с левой стороны под углом сорок пять градусов, и, если иероглиф находится на контррельефе, линию обводки следует делать чуть толще.

Я оторвала фломастер от пленки, прищурившись на деталь, которую не могла толком разглядеть.

– Харби, подсвети здесь немного поярче, – попросила я.

Молодой, жилистый и сильный, он боролся с зеркалом, пытаясь направить свет в нужном направлении, но вожделенный знак, расположенный в самом неудобном месте, нам никак не давался.

– У меня идея! – Я соскочила с лестницы и, порывшись в сумке в поисках маленького зеркальца, сказала Харби, показав на точку на стене у себя над головой: – Целься вот сюда.

Я подняла ручное зеркальце и, поймав поток света от зеркала Харби, перенаправила на знак, который тщилась разглядеть.

А тем временем Уайетт продолжал обучение Мостафы, начертив в пыли новый знак:

– Это мой любимый.

– Пистолет? – нахмурился Мостафа.

– В каком-то смысле, – ответил Уайетт. – Соображай давай… то, что ниже пояса.

– Это что, фаллос?

– Да. Используется в качестве предлога и означает «перед».

«Само собой разумеется», – подумала я.

– В «Тексте саркофагов» имеется отрывок, где умерший говорит о каждой части своего тела, начиная с пальцев рук и кончая пальцами ног, ушами и фаллосом, причем все части тела носят имена разных богов. – Уайетт показал на знак, начертанный в пыли. – Лично я назвал бы свой Ра, потому что он возрождается каждую ночь.

Я немного сместила маленькое зеркальце так, чтобы луч света бил Уайетту прямо в глаз. Он заморгал и поднял ладонь, чтобы защититься.

– Эй, Уайетт! – сладким голосом пропела я. – Ты сегодня собираешься работать или нет?

Уайетт выпрямился, стряхнув пыль с рук.

– Урок окончен, мой друг, – сказал он Мостафе. – Труба зовет. Нужно заработать себе на пропитание.

Стерев ботинком нарисованный знак, Уайетт прошел прямо под лестницей, на которой я примостилась.

– Поверить не могу, что ты это сделал! – воскликнула я.

– Научил Мостафу новому иероглифу? – с невинным видом поинтересовался он.

– Нет… Ты только что прошел под лестницей.

– Дай-ка попробую догадаться. Очередное суеверие твоей ирландской мамы. – Он порылся в своей сумке, пытаясь найти маркер. – Итак, что нужно сделать, чтобы гробница не обрушилась мне на голову?

– Мама сказала бы, что ты должен пройти назад под лестницей, но уже спиной. Или скрестить пальцы и оставаться так, пока не увидишь собаку.

– Собаку?.. – Уайетт покачал головой. – Я, пожалуй, рискну и испытаю судьбу. – Подняв руку, он начал обводить через пленку тот иероглиф, до которого мог дотянуться с земли. – Единственная плохая примета, в которую верила моя семья, – оставлять бренди в графине. Нужно допивать все до капли. Впрочем, я толком не знаю, это суеверие или алкоголизм.

– А вот у моей мамы их навалом.

– Ну и какое самое странное?

Я на секунду задумалась:

– Не клади ноги на стол, потому что именно там находится лик Господа.

– На столе?

– Так говорят. А подарить кому-нибудь носовой платок – значит наполнить его жизнь печалью. Ой, а вот бить посуду – это к счастью.

Уайетт повернулся ко мне:

– И много посуды ты перебила?

Луч света, который Харби тщетно пытался для меня поймать, коснулся волос Уайетта, словно благословение.

– Да, – ответила я.

– Тогда, возможно, она пыталась тебя приободрить. Мне говорили, матерям положено это делать.

Я посмотрела на Уайетта. В его голосе прозвучали горькие нотки, наводившие на мысль о том, что его мать, возможно, сына не баловала. Уайетт, которого я знала, был титулованным белым парнем, родившимся с серебряной ложкой во рту; впрочем, быть может, в свое время мать забыла забрать его после тренировки по крикету.

И когда я об этом подумала, мне стало стыдно.

Но прежде чем мне удалось выяснить, не заслуживает ли Уайетт снисхождения, наш разговор прервал Дамфрис:

– Привет, цыплятки. Ну, как там наш колосс?

Я спустилась с лестницы и встала рядом с профессором. К нам присоединился Уайетт, и мы все трое посмотрели на изображение транспортировки гигантской статуи Джехутихотепа II. В свое время изображение производило куда более сильное впечатление. Но в 1890 году текст был поврежден – все иероглифы с левой стороны вырублены, а остальные части текста испорчены граффити: на коптском языке – творчество людей, живших в гробницах, и на греческом – творчество древних туристов. В нашу задачу входило в принципе скопировать изображение со всеми рубцами, нанесенными временем, эрозией и человеком, и выдвинуть гипотезу, каких частей не хватает. В Среднем царстве автобиографические тексты были крайне незатейливыми. При этом непременно встречались странные обороты речи или грамматические конструкции, которые отнимали массу времени и для перевода которых требовались справочники и научные публикации. Именно для таких случаев и применимо выражение: «Одна голова хорошо, а две лучше».

Похоже, исходя из этого, Дамфрис и поставил нас работать в паре.

Он похлопал нас по плечу и пошутил, процитировав Рамсеса II из фильма «Десять заповедей»:

– «Да будет так записано. Да будет исполнено». – После чего добавил: – Что, как вы знаете, бред собачий.

Профессор удалился, отправившись проверять остальных, а мы с Уайеттом заняли прежние позиции.

– Итак, – сухо произнес Уайетт, – а ты знала, что сцена транспортировки колосса в фильме Сесила Б. Демилля считалась эталонной?

За последние две недели профессор Дамфрис успел раз двадцать упомянуть этот факт.

– Ну надо же, – с невозмутимым видом ответила я. – Впервые об этом слышу.

Дамфрис обожал рассуждать о допущенных в фильме ошибках. Судя по фильму, все, что говорил фараон, не подвергалось сомнению. Однако у египтян имелась отлаженная система правосудия. И даже после убийства фараона, а именно Рамсеса III, была созвана независимая судейская коллегия, опросившая всех свидетелей, прежде чем вынести приговор убийце.

Я переводила на пленку фигуру надсмотрщика, который, стоя на самой статуе, показывал, куда ее тащить.

– А ты когда-нибудь смотрел «Десять заповедей»? – спросила я Уайетта.

– Каждую Пасху, – ответил он.

– Еще одна ошибка в фильме. Надсмотрщик не держал в руке кнут. Он хлопает в ладоши. Вот погляди.

Внезапно Уайетт принялся взбираться по лестнице с другой стороны. Он провел пальцем по иероглифам, начертанным возле надсмотрщика:

– «Слова, сказанные: солдаты должны соблюдать четкий ритм… – Не могу прочесть этот кусок. – Джехутихотеп, любимейший из царей». – Уайетт поймал мой взгляд. – Он диджей.

– Задающий крутой ритм, – рассмеялась я.

– Диджей Хутихотеп, – сказал Уайетт. – Здорово, Дейр-эль-Берша! А ну-ка поднимите руки вверх! – Он спрыгнул с лестницы и показал на людей, волочивших колосса: – Это еще далеко не все проколы Сесила Демилля. Парни, что волокут эту штуковину, вовсе не рабы. Имеется недостающая часть надписи, где говорится, что статую тащили три отряда рекрутов, а также вырезавшие ее скульпторы и камнетесы.

– Ага, хотя в кадре явно не хватает Чарлтона Хестона. – И на этих словах я потеряла равновесие.

Я наверняка рухнула бы на каменный пол, но Уайетт каким-то чудом оказался прямо подо мной, и мы упали вместе – куча-мала. Уайетт перекатился на спину, крепко обняв меня и таким образом приняв на себя основной удар.

В этой гробнице, где время, казалось, навеки замерло, оно остановилось и для нас с Уайеттом. Его руки сжимали мои плечи, я видела реальный страх в его глазах, не за себя – за меня.

– Ты в порядке? – прошептал он, а я, прижатая к нему, не слышала его голоса, а скорее чувствовала.

Была ли я в порядке?

Он захрипел под тяжестью моего тела, и я сползла на пол.

– Спасибо, что переломил ситуацию, – сказала я.

– Спасибо, что сломала мне колено. – Проверив коленный сустав, он с трудом встал. – Впрочем, если верить примете, мне в любом случае было суждено получить свою порцию дерьма.

Падая, мы все-таки умудрились оторвать от стены лавсановую пленку, и я с зубовным скрежетом представила, каково будет прилеплять ее на место. Но теперь, когда роспись не скрывалась под пленкой, я невольно залюбовалась ее красотой: темно-красным цветом кожи волочивших статую, бледно-желтыми тонами каменного изваяния, бирюзовым фаянсом ожерелья идущего за статуей властвующего номарха, белыми складками его одеяния. Почтительно понизив голос, я процитировала строки стихотворения Шелли:

– «Я – Озимандия, я – мощный царь царей!

Взгляните на мои великие деянья,

Владыки всех времен, всех стран и всех морей!»[2]

Уайетт, стоявший возле меня, посмотрел на изображение:

– Не тот колосс.

Я это знала. Шелли написал стихотворение о внушительной статуе Рамсеса II.

– Ага, – согласилась я. – Но основополагающая идея та же.

Уайетт на секунду притих.

– Думаю, этому самому Джехутихотепу было бы страшно приятно узнать, что мы будем говорить о нем спустя четыре тысячелетия. Он продолжает жить хотя бы потому, что мы сейчас произносим его имя. Вот погляди. – Уайетт показал на стены гробницы. – Здесь повсюду имена, перечисление деяний, автобиографические тексты. Ведь гробницы должны были быть открыты для посещения. Именно так и сохранялась память. – Уайетт посмотрел на меня. – Потому-то мы и хотим все это опубликовать, да?

– Ты надеешься увековечить наши имена? – Я покачала головой. – Два ничтожных аспиранта, фамилии которых упоминаются разве что в сноске одной из статей Дамфриса?

– Олив, я тебя никогда не забуду, – рассмеялся Уайетт. – При всем желании.

Я ткнула его кулаком в плечо:

– Это совсем не то, чем когда тебя помнят потомки.

– Разве? – улыбнулся Уайетт.

Не знаю, сколько часов я сижу на полу по-турецки и читаю диссертацию Уайетта. Солнце уже опустилось так низко, что у меня начинают гореть глаза от усилий поймать хотя бы немного света для чтения. Здесь есть лампочка, но мне неохота вставать, чтобы ее включить. Мне страшно, что все это сейчас исчезнет и я проснусь в Бостоне, а Египет будет лишь пленкой, оставшейся после мыльных пузырей сна.

И хотя в «Текстах саркофагов» прямо не говорится, что саркофаг – это микрокосм загробного мира, об этом свидетельствует расположение текстов (Макдауэлл, 2002).

Заклинание 1029, первое заклинание «Книги двух путей», описывает восходящее солнце: Дрожь охватывает восточный горизонт при звуках голоса Нут. Она расчищает для Ра пути к Великому Осирису, когда Ра плывет по загробному миру. Взойди, о Ра!

Я закрываю глаза. Перед моим мысленным взором встает цепь воспоминаний: Харби чистит апельсин в переднем дворе; мои руки и ногти коричневые от пыли; странное облегчение от горячего чая в жаркий день. Боль в подъеме стопы после целого дня на ногах. Белый шарф, развевающийся за моей спиной, когда я еду на велосипеде. Я держусь за руль, Уайетт крутит педали.

Нут – богиня неба, мать Осириса. Загробный мир также находится в ее теле; саркофаг может быть Нут, и, таким образом, мумия в ее лоне становится Осирисом.

Я помню, как луна опускалась на подоконник, охраняя мой сон. Скрип песка под обнаженными бедрами. Урчание вентилятора в моей спальне, возрождающегося к жизни после перебоев с электроэнергией. Звук его дыхания.

Термин «восстань» конкретно означает, что именно делает мумия – при пробуждении, – таким образом, здесь Ра – это мумия; здесь Ра – это умерший в своем саркофаге.

Когда мы жили тут во время рабочего сезона, каждую ночь здесь было столько пыли и песка, что приходилось промывать глаза соленой водой и усиленно моргать, чтобы снова увидеть мир. То же самое я чувствую прямо сейчас, читая пояснения к теориям, которые мне не довелось доказать.

– Боже мой!

Я поднимаю голову, напрягая глаза в полутьме. Уайетт выглядит точно таким, каким я его запомнила. Возмужавшим, но это видно лишь по развороту широких плеч да по морщинкам в углах глаз. Весь оставшийся в комнате свет сконцентрировался в его волосах, по-прежнему золотистых. Корона для принца.

– А ведь я не поверил, когда Харби сказал, – говорит он.

Я встаю на ноги, продолжая держать в руках его диссертацию. Чувствую, как между нами возникает стена, словно мы магниты с одинаковыми полюсами, которые не могут притягиваться. А еще я чувствую, как все могло бы быть, если бы один из этих полюсов изменился на противоположный.

Уайетт не улыбается, и я тоже. Я вздергиваю подбородок:

– Ты однажды сказал, что готов сделать для меня все что угодно.

– Дон…

– Я хочу здесь работать, – перебиваю я Уайетта. – Хочу закончить то, что начала.

Вода/Бостон

Жизнь спросила смерть: «Почему люди любят меня и ненавидят тебя?» Смерть ответила: «Потому что ты прекрасная ложь, а я – горькая правда».

Неизвестный автор

Когда я оказываюсь дома, Брайан уже с нетерпением ждет моего появления. Он смотрит на меня, как на плод галлюцинации, а затем осторожно подходит – так приближаются к дикому животному или к женщине, мир которой только что рухнул, расколовшись на мелкие кусочки. И сжимает в объятиях.

– Боже мой, Дон! – восклицает он дрожащим голосом. – Я думал, ты ушла навсегда.

Медленно, очень медленно я поднимаю руки, чтобы его обнять. Глаза словно сами закрываются. Я старательно пытаюсь отогнать воспоминания и заставить себя смотреть только вперед.

А что, если просто взять и начать сначала? Я помню, что в детстве у Мерит была игрушка, представлявшая собой планшет с железными шариками внутри, которые передвигались с помощью магнитного карандаша. Нарисовав все, что хотелось нарисовать, можно было нажать на рычаг, а после того, как шарики падали на дно планшета, начать все с чистого листа. Однако через несколько месяцев использования на планшете стали появляться расплывчатые черные тени предыдущих рисунков, сохранившихся в памяти игрушки. И даже когда поверх этих следов появлялись новые рисунки, я видела призраки плодов воображения Мерит.

– Дон… – Извинение, преамбула к извинению.

– Я не желаю это обсуждать.

Обида еще слишком свежа. Может, когда-нибудь потом, но не сегодня.

Он кивает, кладет руки в карманы. Он всегда так делает, когда нервничает.

– Ты как… в порядке?

– Я ведь здесь. Разве нет? – Я пытаюсь говорить беззаботно, но ответ оседает, словно туман, мешающий видеть.

– Это моя вина.

Я не поправляю его. Если бы не проступок, который он совершил – или не совершил, – я никогда бы не ушла.

– А Мерит…

– Она у себя в комнате. – Голос Брайана тянет меня назад, остановив на полпути к лестнице. – Она не знает. Не хотел ее пугать.

Я поворачиваюсь. Наверное, это было нужно, чтобы защитить Мерит или защитить самого Брайана. Впрочем, не важно. Для меня это сейчас подарок судьбы.

Спальня Мерит всегда меня удивляет. Хотя прошло много лет с тех пор, как мы оформляли ее для маленькой девочки, я по-прежнему ожидаю видеть ее спальню в розовых и желтых тонах, с танцующими бегемотиками на бордюрной ленте. Иногда, сортируя белье для стирки, я невольно прихожу в изумление при виде ярких бюстгальтеров дочери. Ведь еще вчера я складывала распашонки с принтом в виде божьих коровок и хлопковые платьица с вшитыми балетными пачками.

И хотя Мерит уже подросток, на стенах ее спальни нет фото певицы Сиа или рэпера 21 Savage. Я вижу винтажные рисунки насекомых Адольфа Филиппа Милло и увеличенные снимки эпидермальных клеток лука и элодеи канадской. После того как Брайан помог Мерит в четыре года сделать в кухонной раковине вулкан из пищевой соды, девочка решила пойти по стопам отца и стать ученым.

В ее спальне горит свет, а сама Мерит спит, лежа поверх покрывала. Книга – «Девушка из лаборатории», – выпавшая из рук дочери, валяется на полу. Я кладу книгу на прикроватный столик и собираюсь выключить лампу, но Мерит внезапно поворачивается на другой бок и, сонно моргая, смотрит на меня.

– Ты вернулась, – шепчет она.

Интересно, что на самом деле сказал дочери Брайан и слышала ли она, как мы ссоримся.

Верх ее пижамы задрался, обнажив пухлый валик над резинкой штанов. Я кусаю губы. Мерит не нравится ее внешность, и дело здесь не только в том, что ей четырнадцать, но и в том, что она дочь стройных родителей. В мусорной корзине я обнаруживаю что-то скомканное фиолетового цвета – блузка, которую я подарила дочери на день рождения. Развернув подарок, Мерит приклеила на лицо улыбку, но я видела, как она обвела пальцем этикетку: «Подростковый XXL». «Мама, – сказала она, – я все-таки не такая огромная». Я чувствовала себя ужасно. Но разве не было бы еще хуже, если бы я купила блузку меньшего размера, а она оказалась бы мала?

«По крайней мере, я не забыла о дне рождении дочери», – думаю я.

– Посидишь со мной, пока я буду засыпать? – просит Мерит.

В другой вселенной я не имела бы возможности сказать «да».

Я глажу Мерит по волосам, воспринимая ее просьбу как очередную награду за свое решение вернуться, среди которых и перемена настроения дочери в мою пользу, и прощение за подаренную блузку, и скорбный, виноватый взгляд Брайана из-за того, что чуть было не произошло, но все-таки обошлось.

И даже хлопнув дверью, я снова возвращаюсь туда, откуда ушла.

В детстве я любила читать некрологи и как-то даже спросила у мамы, почему люди умирают в алфавитном порядке. В ответ мама лишь молча сплюнула на пол, потому что говорить о смерти означало приглашать ее в дом. Мама была ирландкой, причем очень суеверной, то есть обладала двойной дозой упрямства. Она прикалывала английские булавки к моей одежде от сглаза, запрещала свистеть в доме, а если мы с братом, уже выйдя за дверь, почему-то возвращались, заставляла смотреться в зеркало, чтобы от нас не отвернулась удача. Я никогда не слышала, чтобы мама говорила о смерти. Но по иронии судьбы именно из-за матери я и стала доулой смерти.

Во время моего третьего сезона на раскопках в Египте я получила сообщение, что мать умирает. У нее была четвертая стадия рака яичников, но она скрыла свою болезнь от нас с братом. Кайрану только-только исполнилось тринадцать, и маме не хотелось его волновать. Ну а я шла за своей мечтой, и маме не хотелось вставать у меня на пути. Мой отец, капитан Армии США, погиб во время крушения вертолета, что произошло очень давно: когда мама носила под сердцем Кайрана. И вот теперь мне внезапно пришлось взять всю ответственность на себя. То, что она скрыла свою болезнь, приводило меня в ярость. Я весь день сидела возле маминой постели в хосписе, возвращаясь домой только к приходу Кайрана из школы. Было больно смотреть, как мама постепенно усыхает, сливаясь с простынями, – скорее, воспоминание, а не моя мама. И вот однажды, уже ближе к концу, мама, сжав мою руку, прошептала:

– Твой отец умер в одиночестве. Я постоянно думаю, было ли ему страшно. Может, ему что-то хотелось сказать?

«А тебе страшно? – вертелось у меня на языке. – Может, тебе тоже хочется что-то сказать?» Но прежде чем я успела задать вопрос, она улыбнулась и выдохнула:

– По крайней мере, у меня есть ты.

Я подумала об отце, сделавшем последний вдох на другом краю света, совершенно один. Я подумала о матери, скрывавшей от нас свою болезнь, которая оставила бестелесную оболочку от той женщины, что я помнила. Смерть – страшная, сбивающая с толку, болезненная штука, и встречать ее в одиночестве ненормально.

И я поняла, что могу что-то изменить.

После смерти мамы та жизнь, которую я знала, закончилась. Я не могла вернуться в Йель, поскольку стала опекуном Кайрана. Мне нужна была работа, и я нашла ее в том же хосписе, где лежала мама. Сперва директриса взяла меня исключительно из жалости, чтобы я могла оплачивать счета. Я была научным сотрудником, не имеющим навыков практической работы, и меня определили в регистратуру. Кроме того, я выполняла мелкие поручения и навещала пациентов. Посещение пациентов удавалось мне лучше всего. Я любила слушать их рассказы, раскапывала истории их жизни, собирая воедино картины того, какими они когда-то были. Ведь как-никак именно этим и занимаются археологи. И вот однажды директриса хосписа предположила, что, возможно, у меня есть будущее в этой области. Я прошла обучение онлайн, получила степень магистра в сфере социальной работы, стала социальным работником, отвечавшим за подписание отказа от реанимационных мероприятий, организацию похорон, установление нуждающихся семей. Я поддерживала и пациента, и близких ему людей, поскольку они все несли тяжелое бремя. В мою задачу входило снимать с их плеч, хотя бы на час, этот непосильный груз, чтобы они могли немного прийти в себя, прежде чем продолжать свой сизифов труд. Тем не менее одного часа было явно недостаточно, а кое-какие нюансы такой работы уже начали меня раздражать: и слишком большое число пациентов, и бесконечная писанина, и необходимость улыбаться ужасным шуткам тамошнего доктора («Прямая кишка? Мы с ней практически не были знакомы!»), и повторное освидетельствование пациентов через девяносто дней для определения соответствия требованиям хосписа, в результате чего многие больные, нуждающиеся в уходе и психологической помощи, не проходили отбора.

После почти десяти лет работы в хосписе я услышала о курсах под названием «Основы работы с умирающими – „акушеры смерти“». Это показалось мне не таким уж бессмысленным. Если акушерки помогают вам совершить переход из одного состояния в другое, подготавливая к материнству, то почему бы «акушерам смерти» не обеспечивать переход из состояния жизни в состояние смерти? Я позвонила записаться на курсы, но они уже набрали группу. Тогда я сказала, что принесу с собой еду и собственный стул, если мне позволят просто поприсутствовать. Занятия сразу увлекли меня, буквально со вступительных слов преподавательницы о том, что институт доул смерти восходит к тем временам, когда люди не умирали в одиночестве. Слово «доула» в переводе с греческого означает «рабыня». И так же как доулы при родах помогают справиться с болью и дискомфортом, доулы смерти делают то же самое на противоположном – финальном – отрезке жизненного цикла.

Я начала собственный бизнес в качестве доулы смерти пять лет назад. Тогда это было в новинку, но даже и сейчас большинство людей не слышали о таком виде услуг. Существует Национальная ассоциация доул конца жизни, которая вырабатывает основные требования к необходимым навыкам и проводит сертификацию, но при всем при том эта область оказания психологической помощи умирающим находится еще в зачаточном состоянии. Мои услуги не покрываются медицинской страховкой, и то, чем я занимаюсь, означает совершенно разное для разных людей. Господь свидетель, но в подобных услугах действительно возникла определенная нужда. Ведь поколение беби-бумеров стареет – так называемое серебряное цунами, – у них занятые дети, не имеющие возможности ухаживать за родителями или живущие слишком далеко. В обществе происходит культурный сдвиг, обусловивший потребность в моральной поддержке. А кроме того, все больше людей начинают осознавать, что мы лишь гости на этой земле, пришедшие с коротким визитом.

Доулы не оказывают медицинской помощи – у меня нет страховки на случай врачебной ошибки. Я работаю на дому у пациентов, в домах престарелых, хосписах, в учреждениях для проживания с уходом. Если модель хосписа – это команда, то доула работает в одиночку, выполняя все, кроме медицинских процедур. Я могу быть с клиентом круглые сутки, но в принципе не должна этого делать. Здесь применим чисто индивидуальный подход, и все меняется по мере того, как болезнь прогрессирует. Я слушаю. Успокаиваю родственников больного. Не оставляю пациентов в одиночестве, если вижу, что они этого боятся. Собираю информацию и делюсь ею – о похоронах или чего ждать от процесса умирания. Стараюсь предвидеть, что может понадобиться, и разрабатываю план соответствующих мероприятий, таких как ночные дежурства или поминальная служба в церкви. Приглашаю священников или докторов. Я могу обеспечивать чисто физический или эмоциональный комфорт путем массажа ног, чистки чакр, визуализации, медитации, дыхательных упражнений. Могу помочь тому, кто осуществляет уход, с выполнением рутинной работы: почистить пациенту зубы, помыть его в душе, но это тоже по личному желанию пациента. Могу забрать вещи из химчистки, купить продукты или отвезти клиента на прием к врачу.

И хотя я работаю в тандеме с профессиональными сотрудниками хосписа, я понимаю, что определенные виды ухода не относятся к медицине – холистическое и духовное целительство, – и способна его обеспечить. Это может быть и организация домашних похорон, и обмывание тела вместе с родственниками. Курс иглоукалывания для облегчения боли или деловой совет по продаже автомобиля, стоящего на приколе в гараже с 1970 года. Иногда я помогаю семьям подвести черту под делами умершего. Это касается карточек социального страхования и банковской информации, которые нужно закодировать и уничтожить по завершении всех формальностей. Доула смерти – это магазин шаговой доступности. Я генеральный конструктор смерти. И описываю это следующим образом: если вы пациент хосписа и вам в 3:00 захочется орехового мороженого, вы можете попросить волонтера принести вам в следующий раз мороженое, но, если вы нанимаете доулу смерти и хотите получить мороженое именно в 3:00, она пойдет и купит его. А если вы нанимаете меня, мороженое уже будет ждать вас в морозильнике.

После почти тринадцати лет работы с умирающими я понимаю, что мы очень хреново справляемся с интеллектуальной и эмоциональной подготовкой к смерти. Как можно наслаждаться жизнью, если ты ежеминутно трясешься от страха при мысли о ее конце? Я знаю, что большинство людей, подобно моей матери, боятся даже говорить о смерти, словно это что-то заразное. Я знаю, что, уходя в мир иной, вы остаетесь таким же, каким, как правило, были при жизни: вздорный человек до последнего вдоха останется вздорным. Если вы постоянно нервничали, находясь в полном здравии, то будете нервничать и на смертном одре. Я знаю, умирающие хотят видеть во мне свое зеркало, чтобы они могли посмотреть мне в глаза и понять, что мне известно, какими они были когда-то: совсем не такими, как сейчас.

После тринадцати лет этой работы я думала, что почти все знаю о смерти.

Я ошибалась.

Я засыпаю в комнате Мерит и остаюсь здесь на всю ночь. Утром мы с Брайаном старательно обходим друг друга выверенными балетными па. Мы разговариваем лишь по необходимости, и даже тогда наши чувства проявляются не в выбросе эмоций, а скорее в мелких деталях. Брайан уезжает в институт теоретической физики «Периметр» в Ватерлоо, Онтарио, на презентацию своей работы по квантовой механике. Событие с большой буквы. Пятнадцать лет назад физик-теоретик, веривший в параллельные вселенные, считался маргиналом, а теперь такого мнения придерживается почти половина ученых в этой области.

Хорошо, что у Брайана деловая поездка, поскольку она отсрочит неизбежное. Я иду в душ лишь после того, как Брайан спускается на кухню сварить кофе. На кухне мы, не глядя друг другу в глаза, стараемся говорить правильные вещи, чтобы Мерит, не дай бог, не подумала, что у нас напряженные отношения. Брайан боится на меня давить, так как не ручается за последствия. А я не хочу, чтобы на меня давили, по той же самой причине. Поэтому я наливаю Брайану кофе с собой. Он целует Мерит в макушку и берет дорожную сумку. Он отправляется в аэропорт незадолго до того, как Мерит бежит к автобусу до инновационного детского лагеря в рамках программы STEM.

Впервые после моего возвращения я остаюсь дома одна. Сделав глубокий вдох, я сбрасываю с себя напускную беззаботность, закрываю лицо руками и задумываюсь о том, как вернуться в нормальность.

Неожиданно входная дверь открывается.

– Ты что-то забыла?! – кричу я.

Но, вопреки моим ожиданиям, это не Мерит. На пороге кухни стоит Брайан. В руках у него ключи, словно запоздалое объяснение.

– Тебя. – Он входит в кухню и садится напротив меня за кухонный стол. – Я забыл тебя. Дон, я не могу вот так взять и уехать. Нам нужно поговорить.

Уже поговорили – и вот результат.

– Мне нечего тебе сказать, – отвечаю я.

Брайан опускает глаза:

– И не нужно ничего говорить. Ты просто должна меня выслушать.

Я знаю, как ее зовут: Гита. Знаю, что до поступления в докторантуру в Гарварде она училась в Кембридже. Я даже помню, что Брайан приглашал ее на обед с другими коллегами, чтобы уговорить принять участие в их программе по физике. «Думаешь, она подходит? – спросила я. – Думаешь, ты с ней сработаешься?»

В следующий раз я услышала о Гите, когда Брайан сообщил, что водил ее на ланч, так как ей, похоже, не удалось найти общий язык с другими докторантами. Я тогда подумала, как это типично для Брайана: чрезмерная доброта, желание уладить проблему, которая еще не возникла. Иногда он был настолько поглощен работой, что упускал из виду межличностные отношения, и я решила, что для него забота о новом члене команды – шаг вперед. А затем неделю спустя Гита попросила Брайана помочь ей купить автомобиль. Она вроде как слышала, что дилеры могут запросто напарить женщину, если рядом с ней нет мужчины, чтобы пнуть колесо и справиться насчет расхода бензина. Брайан даже пожаловался мне – Я здесь не для того, чтобы работать нянькой! – но в результате они вместе выехали с площадки на новенькой «Тойоте RAV4». Несколько недель спустя Брайан принес домой корзинку с «Кэдберри флейк», «Кранчи», «Твирл байтс» и «Роло» – подарок, при виде которого Мерит залилась слезами, решив, что эту гору конфет ей презентовали не просто так, а с намеком. «Гита привезла это из Англии. – Брайан был реально обескуражен. – Хотела сделать подарок».

Но потом он согласился прийти к Гите домой, чтобы помочь установить блок для кондиционирования воздуха. Начисто забыв, что сегодня день рождения дочери и мы собирались устроить праздничный обед. Вместо этого он, как собачонка, потащился за Гитой к ней на квартиру. Там он, раздевшись до майки, втащил кондиционер вверх по лестнице, установил его, как было указано, в окне спальни и со свойственной всем ученым основательностью принялся заделывать щели герметиком и толстым скотчем, чтобы в трещины не заползли насекомые.

Я отправила Брайану два сообщения.

Ты где? День рождения Мерит???

Он их прочел, но ни на одно не ответил.

Вернувшись в гостиную, он обнаружил Гиту, сидевшую в его рубашке на диване с бутылкой шампанского и двумя бокалами. «В знак моей благодарности», – заявила она.

Брайан сказал, что тут же ушел.

Я поверила его признанию, которое он, задыхаясь, выдавил из себя. Я поверила ему. Если бы он на самом деле принял предложение Гиты, то это был бы не жалкий лепет оправдания, а волны раскаяния.

– Почему ты не отвечал на мои сообщения? – потребовала я.

– Я был как раз в середине процесса установки кондиционера, – ответил Брайан.

– Тогда почему ты не ответил на них, когда закончил?

Брайан горестно всплеснул руками, поскольку любые слова были бы неуместны.

– Прости, Дон. Мне так жаль. Это все моя вина.

– Мне нужно идти, – пробормотала я.

– Идти? Но куда?

– Не думаю, что ты должен спрашивать меня об этом прямо сейчас!

И даже выбегая из двери, я чувствовала, как Брайан, такой основательный и неподвижный, держит меня на привязи, словно груз, не дающий улететь воздушным шарикам из магазина товаров для праздника, хотя им только этого и хочется.

Но то было вчера, а это – сейчас. Мы не можем и дальше сосуществовать в нашем доме, не заключив нечто вроде договора.

Он ерошит пальцами густые волосы:

– Я не знаю, как исправить произошедшее. – (Ох уж эта пассивная конструкция! Словно он посторонний, словно он не был соучастником.) – У меня с ней ничего не было. Клянусь!

– Если у тебя с ней ничего не было, тогда почему ты не сказал мне, что идешь к ней домой? Почему не отвечал на мои сообщения? – Я сглатываю комок в горле. – Почему ты ведешь себя так, будто что-то скрываешь?

– Потому что почувствовал себя круглым идиотом, поняв, что забыл о дне рождения Мерит.

Я пристально смотрю на Брайана:

– Неужели ты считаешь, что я ухожу от тебя именно из-за этого?

Он растерянно моргает:

– Я думал… Думал, что могу помочь. Мне даже в голову не могло прийти, что она хочет чего-то большего. Надо же быть таким дураком, чтобы сразу не догадаться!

Этому я тоже верю. Иногда Брайан понимает все настолько буквально, что хочется треснуть его по голове, чтобы он уловил нюансы. Но я также верю, что у него есть свой секрет, в котором он даже себе не хочет признаться: оставшись наедине с красивой девушкой, в располагающей обстановке с шампанским, он на секунду пожелал оказаться в другом временно́м измерении.

Возможно, он и не предпринял никаких действий, но это отнюдь не означало, что он не совершил предательства.

У Брайана поникли плечи; он еще ниже склоняется над кухонным столом. Я не сразу соображаю, что он делает нечто такое, чего никогда не делал за все годы нашего супружества.

Он плачет.

Брайан всегда был таким уравновешенным, вдумчивым, рассудительным – катушкой для моего воздушного змея, заземлением для моего электричества. Когда мне некуда было идти, он предложил нам с Кайраном крышу над головой. Когда на моих глазах умирал пациент, я прижималась к Брайану и вспоминала, что значит чувствовать себя живой. Он был моим спасителем. До этого момента.

Видеть его таким раздавленным и дрожащим – равносильно тому, чтобы чувствовать, как переворачивается мир, все еще знакомый, но уже немного другой; равносильно тому, чтобы делать пробор не с той стороны. В моей душе все вибрирует, я слышу незнакомую низкую ноту, отдающуюся болью. Это супружество, понимаю я. Камертон эмоций.

Я вскакиваю с места, не слушая доводов разума. Я останавливаюсь перед Брайаном и глажу его по голове, потому что не могу видеть страданий мужа, даже если он и заставляет страдать меня.

Он пулей срывается с места, хватаясь за предложенный мной спасательный круг. И, положа руку на сердце, так оно и есть. Жизнь, к которой мы привыкли за последние годы, драматически изменилась из-за заигрываний молодой женщины-докторанта, и теперь у нас появилась подсказка, как перевести стрелки часов назад. Сказочный след из хлебных крошек после тысячи объятий, подобных этому. Мы ступили на знакомую почву.

Объятия человека, обнимавшего тебя пятнадцать лет, дают некоторое ощущение завершенности. Подобно тому, как перекатиться на самое мягкое, продавленное, место матраса или разгадать последнее слово в воскресном кроссворде. Подобно теплу камина, распространяющемуся по комнате. Подобно домашнему голубю, возвращающемуся в родную голубятню.

Но остается еще и выборочная амнезия, неполная реабилитация. И хотя прикосновения Брайана успокаивают мое тело, разум по-прежнему туманят отголоски ссоры, отдалившей нас друг от друга.

И все же человек слаб. Я зарываюсь лицом в воротник рубашки Брайана и делаю глубокий вдох. Мыло. Крахмал. Все как всегда. Никаких роз. Мои глаза сами собой закрываются.

Неожиданно я резко отстраняюсь:

– Твой доклад.

– Да хрен с ним, с докладом! – отвечает Брайан. – Будут и другие возможности.

Я сдержанно улыбаюсь:

– В другой вселенной ты наверняка его уже прочел и получил бурные аплодисменты.

– В другой вселенной меня наверняка освистали.

Я заглядываю в его глаза цвета темно-зеленой хвои – два черных колодца, когда наши взгляды встречаются. Он ученый и не дружит со словами, но даже по молчанию мужа я угадываю траекторию его мыслей. Впрочем, он мыслит векторными категориями Дирака – маленькими коробочками, которыми оперируют физики, разговаривая о квантовом состоянии чего-то там в скобках. Или, проще говоря, того, чем на самом деле является какая-то вещь, – в данном случае наше супружество.

– В другой вселенной мы уже нагишом, – говорю я.

Спустя недели я зафиксирую этот момент во времени и буду прокручивать его в голове, переворачивая, как игрушечный стеклянный шар со снежными хлопьями внутри, и не понимая, что меня сподвигло так сказать, несмотря на стоящее между нами острое чувство вины. Возможно, я хотела проверить, сумеет ли близость вытеснить обиду. Или решила не ворошить прошлое, а жить настоящим – чувственным и нутряным.

Брайан смотрит на меня, надеясь на отпущение грехов. На то, что я все пойму и прощу, поскольку не смогла вот так сразу от него уйти.

Я снимаю через голову блузку.

После нежного поцелуя Брайан берет инициативу на себя, стягивая мои шорты. Он регистрирует каждый дюйм моего тела, избавляемого от одежды. Затем усаживает меня на кухонный прилавок и раздвигает мне ноги. Я вожусь с пряжкой его пояса, спускаю брюки. Его руки – круглые скобки на моих бедрах, сдерживающие сумятицу слов: «Да, пожалуйста, сейчас». Он делает резкое движение вперед, кладет мои ноги себе на талию, входит в меня. Его зубы покусывают мне шею, мои ногти царапают ему спину. Он начинает двигаться, но я не разрешаю ему оставить между нами хотя бы немного свободного пространства, и мы становимся одним телом, словно химера. Он отпускает меня в тот самый момент, когда я сильнее сжимаю ноги, и секунду спустя я вспоминаю, на каком я свете, но исключительно потому, что все еще чувствую внутри себя его участившееся сердцебиение.

Я обнаруживаю, что Брайан смотрит на меня с самодовольной ухмылкой.

– Ну вот, – говорит он, и я смеюсь.

У нас, насколько я могу судить, обычная для супружеских пар сексуальная жизнь: несколько раз в неделю, движения, отточенные для экономии времени, гарантированное удовольствие и крепкий ночной сон. Кто бы ни кончил первым, непременно хочет удостовериться, что второй тоже получит свою долю оргазма. Это всегда хорошо и время от времени великолепно. Совсем как сейчас. Когда слово «секс» больше не годится. Нет, это, скорее, выход за пределы собственного тела, чтобы наполнить чье-то еще и стимулировать желание сделать то же самое для тебя.

Во многих отношениях это микрокосм супружества. Где чаще всего можно слышать: «А что, у нас закончились сухие сливки?» или «Ты, случайно, не будешь проходить мимо почты?». Но время от времени бывают минуты трансцендентности. Когда вы вскакиваете с места в едином порыве, увидев дочь на сцене на выпускном в честь окончания начальной школы. Когда переглядываетесь за столом на торжественном обеде и молча ведете разговор глазами. Когда ловите себя на том, что смотрите на свой дом, на свою семью и думаете: «Вот. Мы это сделали».

Брайан очень быстро в меня влюбился. Однажды он сказал, что когда он со мной, то не сливается с общим фоном. Еда становится вкуснее. Воздух – свежее. Он сказал, что я не просто изменила его мир. Я изменила мир.

Брайан вручает мне кухонное полотенце. Неприглядная сторона любви, которую не показывают в голливудских фильмах. «Что они делают? – обычно шептал Брайан в кино. – Спят на мокром пятне?» Брайан хлопает рукой по мраморному прилавку:

– Обещай все хорошенько отмыть, прежде чем начнешь готовить.

Я удерживаю Брайана, сцепив лодыжки, и заглядываю ему в глаза. Такие вещи не часто практикуешь, если живешь с одним и тем же человеком так долго, как я. Ты смотришь, скользишь взглядом, ловишь ответный взгляд, но не пытаешься вобрать в себя его образ, словно оазис в пустыне. Но сейчас я не свожу с мужа глаз, пока он не начинает дергаться и глупо улыбаться.

– Что? – спрашивает он. – У меня что-то не так с лицом?

– Нет. – И наконец я вижу это – вижу чудо в его глазах. Веру, что он проснется и все окажется дурным сном.

А вот и ты, думаю я. Мужчина, которого я полюбила.

Я встретила Брайана на общей кухне хосписа, где умирала моя мать. Наши пути пересеклись у кофемашины. Уже через несколько дней я узнала, что он любит ароматизированный кофе – лесной орех или французскую ваниль – и что он левша. У него на запястье всегда были следы от грифеля, словно он целый день писал карандашом.

Ухаживая в хосписе за матерью, я, как правило, приносила снеки с собой и время от времени ела за маленьким ободранным столом на общей кухне. Брайан иногда тоже сидел там. Делал какие-то математические записи, причем такие мелкие, что приходилось щуриться, чтобы разглядеть цифры. Эти числа были выше моего понимания. Факториалы, экспоненты и уравнения как-то стерлись из памяти ассистента преподавателя.

– Хороший или плохой день?

В хосписе это было эквивалентом «Как поживаете?», поскольку здесь лишь умирали.

– Плохой день, – ответил Брайан. – У моей бабушки болезнь Альцгеймера.

Я кивнула. Мне повезло, что мама сохранила ясное сознание.

– Она думает, будто я нацист, и я решил, что мне лучше покинуть ее палату. – Он взъерошил рукой волосы. – Знаешь, это ужасно паршиво, когда твое тело пережило Холокост, а вот твой разум – неотъемлемая твоя часть – тебя оставил.

– Ты действительно хороший внук, если все время проводишь здесь.

Он пожал плечами:

– Она меня воспитала. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было восемь.

– Мне очень жаль.

– Это было давным-давно. – Брайан посмотрел, как я открываю пакет «Голдфиш». – И это все, чем ты питаешься?

– У меня нет времени покупать еду…

Он придвинул ко мне половину своего сэндвича с индейкой:

– У тебя ведь здесь мама, да?

Здесь все обо всех знали. Но мне претило, что посторонний человек задавал вопросы, выносил суждения, жалел меня.

– Это ведь не ракетостроение?

– Нет. Квантовая механика.

Озадаченная, я подняла голову, но он уже снова сгорбился над бумагами, продолжая что-то чирикать.

– Ты не похож на физика. – Я посмотрела на морскую гладь его глаз и на слишком длинные волосы, постоянно падавшие на лицо.

– А как, по-твоему, должен выглядеть физик?

Я почувствовала, что краснею:

– Ну я не знаю. Немного более…

– Засаленным? Потрепанным? – Он поднял брови. – А как насчет тебя. Что ты делаешь, когда никто не умирает?

То, как он это произнес, прямолинейно и без экивоков, было первым, что понравилось мне в Брайане. Никаких эвфемизмов, никаких уловок. Со временем я обнаружила, что прямота действует освежающе. Но я, со своей стороны, не могла сказать вслух, что была египтологом, которого выдернули из Египта и который не видел пути назад, чтобы закончить диссертацию. Что, в отличие от уравнений на бумаге, у моей проблемы нет способов решения.

– Никогда не понимала квантовую механику. – Я попыталась увести разговор в сторону. – Научи меня чему-нибудь.

Он открыл чистую страницу и нарисовал крошечный кружок:

– Ты когда-нибудь слышала об электроне?

– Это частица, да? – кивнула я. – Вроде атома?

– На самом деле субатомная. Но для наших целей достаточно знать, что она действует как сфера. А мы знаем, что сферы могут вращаться, так? Или по часовой стрелке, или против часовой стрелки. – Он нарисовал второй кружок. – Суть в том, что электроны – суперкрутые частицы, способные вращаться и по часовой стрелке, и против часовой стрелки одновременно.

– Я бы сказала, что все это бред!

– И я не стану тебя осуждать. Но на самом деле проведена куча экспериментов, результаты которых можно объяснить лишь этим феноменом. Представим себе черный экран, не пропускающий света. А теперь прорежем в этом экране две щели. Назовем их щель один и щель два. Если направить лазерный луч и закрыть щель один, то можно ожидать появления небольшого пятна света на стене напротив щели два. Если закрыть щель два, можно ожидать появления небольшого пятна света напротив щели один. Что произойдет, если открыть обе щели одновременно?

– Мы увидим два пятна?

У Брайана загорелись глаза.

– Обычно все именно так и думают. Но нет. Мы имеем целый ряд чередующихся светлых и темных пятен. Это называется интерференционной картиной. Единственный способ объяснения подобного явления состоит в том, что луч, выходящий из щели один, вероятно, взаимодействует с лучом, выходящим из щели два, поскольку при условии, если открыта только одна щель, мы имеем лишь одно пятно на стене… а если открыты обе щели, мы имеем нечто такое, чего не видели раньше. А потом появился Эйнштейн, который объяснил нам, что свет – это не струйное течение, а поток отдельных частиц, и такая картина возникает при столкновении отдельных частиц из разных щелей. Ученые уменьшили скорость лазерного излучения так, чтобы только один фотон проходил через щель в единицу времени, в предположении, что странная картина исчезнет. Но этого не произошло. Из чего можно сделать вывод о том, что в действительности один фотон одновременно проходит через две щели, взаимодействуя сам с собой. Хотя привитый нам эволюционный инстинкт и восстает против этой идеи. – Брайан посмотрел на меня. – Именно интерференция и заставляет работать твой лэптоп. Ну это я так, на случай если ты все еще считаешь, что я несу ахинею.

– Тогда при чем тут электроны? – спросила я.

– Мы знаем, что они вращаются как по часовой стрелке, так и против нее, – сказал Брайан. – Скажем, мы помещаем электроны в коробку, где имеется небольшой триггер, срабатывающий, если электрон вращается по часовой стрелке. Но не срабатывает, если он вращается против часовой стрелки. При срабатывании триггера он посылает сигнал ружью, которое должно выстрелить и убить кота.

– Большая, должно быть, коробка, – говорю я.

– А теперь давай вместе, – предложил Брайан. – Итак, если электрон движется по часовой стрелке…

– Триггер срабатывает, ружье стреляет, и кот умирает.

– А если электрон движется против часовой стрелки?

– Ничего не происходит.

– Точно. – Он поднимает на меня глаза. – Но что происходит, если электрон вращается одновременно и по часовой стрелке, и против часовой стрелки, ведь, насколько нам известно, это возможно?

– Кот или умирает, или нет.

– На самом деле, – поправляет меня Брайан, – кот одновременно и живой и мертвый.

– Постапокалипсис какой-то! – шепчу я. – Милая история, но я никогда не видела котов-зомби.

– Нильс Бор примерно так и говорил. Он знал, что, согласно законам математики, такое происходит, но, с другой стороны, никогда не видел живого-мертвого кота. Поэтому Бор предположил, что должно быть нечто особенное в процессе наблюдения, когда кот перестает быть одновременно и живым и мертвым, а вместо этого становится просто или живым, или мертвым.

– Типа человеческого сознания?

– Именно это и предположил Джон фон Нейман. Но что делает людей настолько особенными, что они способны определить момент мгновенного перехода квантовой системы в одно из состояний с определенным значением? А что, если за процессом наблюдает не человек… а что, если это хорек? И как насчет кота в коробке? Мы знаем, что кот вполне справедливо заинтересован в исходе. Итак, способен ли он изменять состояние электрона, или триггера, или ружья? В теорию коллапса верили крутые ребята до тысяча девятьсот пятидесятых годов, когда Хью Эверетт Третий нашел еще одну причину, почему мы не видим, как по земле гуляют коты-зомби. Он сказал, что, подобно тому как электрон, и триггер, и ружье, и кот являются квантовыми объектами, им же является кто-то или что-то, кто наблюдает за тем, что в коробке. – Изобразив машущего рукой схематичного человечка, Брайан пририсовал ему юбку – показать, что это женщина, – после чего продолжил: – Сперва она стоит рядом с коробкой и не знает, что увидит, когда заглянет внутрь. Но в ту минуту, когда она поднимает крышку… она делится на две отчетливые копии самой себя. В одной версии себя она видит кота с мозгами, размазанными по всей коробке. В другой – слышит мяуканье. Если вы спросите ее, что она видела, одна ее версия скажет, что кот мертв, другая – что он жив. Наблюдатель видит только один исход, но никогда оба, хотя по законам квантовой механики имеют место обе версии существования чертова кота. А причина, почему она видит только один исход, состоит в том, что она попала в одну из временны́х шкал и не может видеть другую. – Брайан ухмыльнулся. – Это теория Эверетта. Причина, по которой мы не видим котов-зомби или вращения электронов в обе стороны, состоит в том, что в ту минуту, когда мы смотрим на них, мы становимся частью математического уравнения и сами расщепляемся на множество временны́х шкал, где различные версии нас самих видят различные конкретные исходы.

– Вроде параллельных вселенных, – заметила я.

– Вот именно. Я использую термин «временна́я шкала», но можно смело говорить «вселенная». Причем все это имеет значение не потому, что коты в коробках, а потому, что мы все сделаны из таких же частиц, как и те электроны. Короче, если увеличить масштаб, то все, что мы делаем, можно объяснить квантовой механикой.

– А что происходит с разными временны́ми шкалами?

– Они все больше и больше отдаляются друг от друга. Например, наблюдатель, который видит мертвого кота, может так сильно расстроиться, что в результате вылетит из магистратуры, подсядет на амфетамин и никогда не разработает технологии, способной помочь нам вылечить рак. И в то же время наблюдатель, который видит живого кота, поймет, что столкнулся с чем-то значительным, и станет деканом физического факультета в Оксфорде. – Брайан ткнул пальцем в стопку страниц. – Именно то, чем я и занимаюсь. Медленно разрушаю свою карьеру, пытаясь доказать, что мультивселенная постоянно разветвляется, создавая новую временну́ю шкалу всякий раз, как мы принимаем решение или вступаем во взаимодействие.

– А почему это должно разрушить твою карьеру?

– Просто потому, что физиков, которые в это верят, можно назвать статистическим выбросом. Но в один прекрасный день…

– В один прекрасный день тебя назовут гением. – Я запнулась. – А может, это уже происходит в другой вселенной.

– Совершенно верно. Все, что может произойти, уже происходит в другой жизни.

Наклонив голову, я уставилась на Брайана:

– Получается, в другой вселенной моя мама не умирает.

В разговоре возникла пауза.

– Нет, – ответил он. – Не умирает.

– И в другой вселенной мы никогда не встретимся.

Брайан покачал головой, краска смущения залила его кожу приливной волной.

– Но в этой вселенной, – сказал он, – я действительно хотел бы пригласить тебя пообедать со мной.

Я выхожу из душа и вижу на кровати дорожную сумку Брайана. Слышу, как в ванной снова включается вода, и смотрю на сумку. Потом со стоном отворачиваюсь, натягиваю нижнее белье, шорты, майку.

Провожу расческой по волосам, перекручиваю их жгутом, после чего в спальне вроде бы нечего делать, но уйти – выше моих сил.

Вода в душе все еще льется.

Я приближаюсь к сумке и расстегиваю молнию. Косметичка Брайана и туфли лежат сверху. Откладываю их в сторону, достаю хлопчатобумажный джемпер и обнюхиваю его. Какой-то цветочный запах. Неужели снова розы? Или это плод моего воображения?

– Дон?

Он стоит у меня за спиной, с полотенцем, обернутым вокруг талии. У меня немеют руки, холодеет тело. Поймана с поличным. Я воровка, шпионка. Дейзи, роющаяся в одежде Гэтсби.

– Я думал… у нас все в порядке.

– Потому что мы перепихнулись? – отвечаю я. – Ведь ты говорил, что это ничего не значит.

– Я с ней не спал. – Брайан садится на кровать и вырывает у меня из рук джемпер.

– Нет. Ты просто думал об этом.

Я злобная, мерзкая, неумолимая. Я зализываю свои раны с помощью яда. Брайан извинился. Мне следует его простить. Разве нет?

Но он был с ней в день рождения Мерит. Он пропустил обед. Он вернулся домой, пропитанный ароматом роз, – это и одежда, и волосы, и наш брак.

– Она тебе нравится? – Я заставляю себя задать сакраментальный вопрос. Слова острыми ножами втыкаются мне в горло.

– Ну… я хочу сказать, – запинается Брайан. – Ведь я ее взял на работу.

– Ответ неправильный, – отрывисто говорю я, вставая с кровати.

Уже на пороге спальни Брайан хватает меня за запястье и разворачивает лицом к себе:

– Я никогда никого не любил, кроме тебя.

В Бостоне однажды случилось землетрясение. Я везла Мерит домой из садика, и прямо перед нами на дорогу упало несколько деревьев. Землетрясение было совсем слабеньким по сравнению с разломом Сан-Андреас, но для людей, не привыкших к тому, что земля дрожит под ногами, даже это было шоком.

Между тем все шло своим чередом. Я приготовила Мерит на ланч макароны с сыром, отвела ее в парк покачаться на качелях, после чего сдала с рук на руки няне, так как в хосписе меня ждал пациент. Няня, округлив глаза, рассказывала о том, как кровать поехала прямо вместе с ней по полу, как баночки с таблетками посыпались с полки, словно их спихнула оттуда рука привидения. «А вы тоже почувствовали это?» – спросила она, но я в ответ лишь покачала головой. Поскольку я была в автомобиле и колеса громыхали в унисон дрожи земли, я не поняла, что происходит нечто неладное, пока мне не рассказали о землетрясении. Катастрофа чуть-чуть изменила мир, а я даже этого не заметила.

Брайан упорно не желает отпускать мою руку. Проводит по костяшкам большим пальцем:

– Дон, ну пожалуйста. Я знаю, что не могу все исправить. Но этого больше не повторится.

Я верю ему. Просто я больше ему не доверяю.

– Ненавижу сраные розы! – заявляю я и выхожу из спальни.

Самое абсурдное при воспоминаниях о прежней жизни, которая практически закончилась, – это то, что все шло своим чередом. Твое сердце может быть разбито, твои нервы могут быть расшатаны, но при всем при том мусор нужно вовремя выносить. Продукты необходимо покупать. Машину заправлять. И от тебя по-прежнему зависят люди.

По дороге к дому потенциального клиента я звоню брату.

Будучи нейрохирургом, живущим при больнице, он редко берет трубку, но сейчас, к своему удивлению, я попадаю не на голосовую почту, а слышу его самого.

– Кайран?

– Дон?

– Вот уж не ожидала тебя застать!

– Прости, что пришлось тебя разочаровать. – В его голосе звучат насмешливые нотки. – Я только что вышел из операционной. Что случилось? Погоди. Попробую догадаться. У тебя странная сыпь.

Естественно, я звоню ему по медицинским проблемам. Узнать, например, началась ли в Бостоне эпидемия гриппа, или что делать с плантарным фасциитом, или задать с десяток других вопросов, на которые брат не может ответить, так как это не его специализация.

– Нет, я здорова. Просто захотелось услышать твой голос. Я… соскучилась по тебе.

– Блин, к черту сыпь! Похоже, твое состояние тяжелее, чем я думал. Возможно, тебе нужно срочно приехать в отделение экстренной медицинской помощи.

– Заткнись! – отвечаю я, невольно улыбаясь.

– Тогда что происходит на самом деле? – спрашивает брат.

Я не решаюсь сказать.

– Просто пытаюсь вспомнить, ссорились ли когда-нибудь наши родители.

– Ничем не могу помочь. Если учесть, что, когда папа был жив, я находился в эмбриональном состоянии.

– Да, я знаю, – отвечаю я.

– Это насчет тебя и Брайана? Вы ведь никогда не ссорились.

– Похоже, все когда-нибудь бывает впервые.

Кайран ждет продолжения, но я не расположена вдаваться в подробности.

– Послушай, Дон, тебе нечего волноваться. Вы с Брайаном очень правильные. Стандарт. Вы матримониальный эквивалент восхода солнца по утрам и голубого неба, когда открываешь глаза. Вы будете вместе до скончания века. Ты это хотела услышать?

– Да, – отвечаю я. – Конечно.

В хосписе мы всегда держали кошку, предсказывающую смерть. Не кота, а именно кошку, у которой, насколько я знаю, не было клички – просто Кошка, – но которая жила в здании. В бюджете даже имелся отдельный пункт на ее питание. У нас также были две собаки для терапии, навещавшие пациентов, но кошка – животное, которое гуляет само по себе и, в сущности, чрезвычайно холодное. Насколько я понимала, единственная польза от кошки состояла в том, что она давала нам знать, когда кому-то оставалось жить меньше двадцати четырех часов.

Если, войдя в палату, я видела, что кошка, свернувшись клубком, лежит в ногах чьей-то кровати, то могла смело утверждать, что этот человек вскоре умрет. Уж не знаю, было то шестое чувство или некий обонятельный сигнал – собак ведь натаскивают определять по запаху некоторые виды рака, – но показатель успеха треклятой кошки составлял сто процентов.

Впервые я увидела, как умирает человек, только после года работы в хосписе. (Даже сейчас большинство моих клиентов умирают, когда в комнате никого нет, словно их удерживала на этом свете лишь сила воли людей, которые будут по ним скучать.) Как-то утром я вошла в палату пациентки хосписа Джудит и поймала на себе взгляд Кошки, помахивавшей хвостом.

Решив не тревожить ее дочь Аланну, которая сама ухаживала за матерью, я навскидку оценила состояние Джудит. Она не отреагировала на мой приход и тяжело дышала. Я посмотрела на Кошку, кивнула, и та, спрыгнув с кровати, медленно вышла из палаты.

– Аланна, – позвала я дочь Джудит, – если вы хотите что-то сказать маме, то говорите прямо сейчас. Ей, по-моему, недолго осталось.

Глаза женщины тотчас же наполнились слезами.

– Неужели это конец?

Если я что и узнала для себя, имея дело со смертью, так это то, что она всегда застает врасплох, даже в хосписе.

Я поставила себе стул рядом с Аланной. Она наклонилась вперед, непроизвольно задерживая дыхание всякий раз, как ее мать делала вдох. Дыхание Чейна – Стокса, характерное для умирающих, – это дыхание, при котором поверхностные дыхательные движения учащаются и, достигнув максимума, вновь ослабляются и замирают, а затем через несколько минут цикл повторяется в той же последовательности. И хотя это нормальное явление при прекращении работы дыхательной системы, подобное дыхание воспринимается как агония, и членам семьи невыносимо его слышать, тем более что они знают: это начало конца.

Моя задача – поддержать не только своих пациентов, но и их близких. Поэтому я попыталась отвлечь Аланну расспросами о том, как прошла ночь и когда Джудит в последний раз открывала глаза. Увидев, что Аланне становится все больше не по себе, я спросила, как обручились ее родители.

В свое время я прочла, что каждая история – это история любви. Любви к человеку, к стране, к образу жизни. Откуда следует, что все трагедии – истории утраты того, что вы любили.

Когда больной на терминальной стадии не может преодолеть страх смерти, ему стоит оглянуться на свое прошлое. Это успокаивает. Мы имеем обыкновение забывать, что когда-то были молодыми. Но именно тогда для нас все только начиналось, а не заканчивалось.

Аланна подняла на меня глаза:

– Мама и папа – представители совершенно разных социальных слоев. У папы имелся фамильный капитал, а у мамы не было практически ничего. Они решили совершить поездку по национальным паркам, и мама принесла переносной холодильник, набитый сэндвичами, потому что, когда она девчонкой куда-то ездила, ее мать всегда давала ей в дорогу еду. Обед в ресторане они даже не рассматривали как вариант.

Я представила, что Джудит, где бы она сейчас ни находилась, слушает свою историю и мысленно улыбается. Ведь способность органом слуха воспринимать звуки исчезает в последнюю очередь.

– Они отправились в Йеллоустонский национальный парк, к гейзеру Старый Служака, – продолжила Аланна. – Папа собирался сделать ей там предложение. Но к ним прибился какой-то парень, который постоянно задавал вопросы, а мама – перед поездкой она прочла все, что можно, о гейзерах – терпеливо на них отвечала. Как часто он выбрасывает горячие струи воды? Примерно двадцать два раза в день. Какой высоты достигают струи? Около ста тридцати футов. Какова температура воды? Более двухсот градусов по Фаренгейту. – Женщина слабо улыбнулась. – Инициатива явно уплывала из папиных рук. Тогда он, похлопав маму по руке, сказал: «У меня вопрос. – После чего встал на одно колено и добавил: – А куда уходит вся вода?»

– Ну и что ответила ваша мама? – рассмеялась я.

– Без понятия. Она просто сказала: «Да».

Мы посмотрели на Джудит, которая издала хлюпающий вздох и перестала дышать.

Аланна застыла:

– Это что… она что?..

Я не ответила, так как хотела удостовериться, что у Джудит полная остановка дыхания, а не апноэ. Но когда через пять минут дыхание не восстановилось, я сообщила Аланне, что Джудит ушла.

Аланна прижалась лбом к материнской руке, которую продолжала сжимать, и заплакала навзрыд, ну а я сделала то, что всегда делала в таких случаях: гладила Аланну по спине и успокаивала, давая возможность предаться скорби. Я выскользнула из палаты и подошла к стойке регистратора.

– Нам нужна медсестра зарегистрировать смерть, – сказала я и вернулась успокоить Аланну.

Через какое-то время она выпрямилась и вытерла глаза:

– Мне нужно позвонить Питеру.

Мужу. И вероятно, дюжине других родственников. Глаза у Аланны распухли, взгляд стал слегка исступленным.

– С этим можно и подождать. – Я хотела дать Аланне нечто такое, что осталось бы с ней на всю жизнь. – Джудит много раз говорила мне, как много значит для нее то, что вы были рядом.

Аланна тронула мать за запястье:

– Как по-вашему, где она сейчас?

Существуют самые разные ответы на этот вопрос, и каждый из них не может считаться верным или неверным по сравнению с другими. Поэтому я сказала то, что знала наверняка:

– Не знаю. – Я махнула рукой в сторону лежавшего на кровати тела. – Но она уже не здесь.

И в этот самый момент челюсть Джудит задвигалась, и я услышала длинный тягучий вдох.

Аланна метнула на меня изумленный взгляд:

– Я думала, она…

– Я тоже.

Появившаяся в комнате медсестра посмотрела на дышащую пациентку и вопросительно подняла брови:

– Ложная тревога?

Я часто рассказывала эту историю на конференциях и семинарах: первый человек, который умер у меня на глазах, сделал это дважды. И мой рассказ неизменно вызывал смех, хотя ничего смешного здесь не было, вообще ничего смешного. Только представьте себе Аланну, которой пришлось оплакивать мать во второй раз. Представьте себе самую ужасную вещь, которую вам пришлось пережить. А теперь представьте, что вы пережили это снова.

Моя потенциальная клиентка родилась в один день со мной. Не только в тот же месяц и в то же число, но и в тот же год. Я была доулой смерти у клиентов моложе меня и несколько раз – у детей, что было невыразимо печально. Прежде я относилась к таким вещам философски: это не мое время пришло, а их. Но сейчас я смотрю на медицинскую карту новой клиентки и невольно переношу все на себя.

Винифред Морс живет в Ньютонвилле, в маленьком дуплексе, задняя часть которого выходит на зеленые лужайки кампуса юридического факультета Бостонского колледжа. У нее четвертая стадия рака яичников, и, в отличие от большинства моих клиентов, она позвонила мне сама. Обычно ко мне обращаются близкие члены семьи, которые хотят, чтобы я пришла поддержать дорогого им человека, не сообщая ему, в чем состоят мои функции, словно само название «доула смерти» может ускорить смерть. Я отказываюсь от такой работы, поскольку все это выглядит нечестным по отношению ко мне, ведь я нередко вынуждена говорить опекунам умирающих о необходимости подождать, пока сам пациент не посмотрит в лицо смерти и не согласится с тем, что он нуждается в помощи.

Я подъезжаю к ее дому и секунду стою возле двери, закрыв глаза и сделав пару глубоких вдохов, чтобы снять напряжение в плечах и позвоночнике, загнать Брайана в дальний уголок души. Прямо сейчас единственные проблемы, которые я позволю себе иметь, – это проблемы Винифред Морс. Лично о себе я буду волноваться, когда наступит мой черед.

Дверь открывает Феликс – муж Винифред. Рост не меньше шести футов пяти дюймов; сплошные углы и загогулины, словно у богомола. Когда я представляюсь, он улыбается, но его улыбка, лишившись подпитки, сразу увядает.

– Входите, входите, – говорит он.

Я оказываюсь в прихожей, стены которой увешаны картинами в стиле модерн. На одних полотнах расплывчатые розовые пятна, которые, если смотреть под определенным углом, напоминают очертания женской фигуры. На других – сердитые косые полосы, похожие на черные когти животного, которое пытается продраться сквозь холст и вырваться из рамы. А еще есть картина, где сверху донизу методично представлены все оттенки синего, точно перепады настроения моря. И я сразу вспоминаю о своей маме.

В современном искусстве я разбираюсь не слишком хорошо. Знаю только, что оно должно пробуждать эмоции. Но при всем при том я не могу оторвать взгляда от написанного на холсте океана.

– Мне эта картина тоже нравится. – Феликс подходит ко мне: руки в карманах, острые локти. – Вин написала ее, когда была беременна Арло.

Я мысленно архивирую информацию, невольно задаваясь вопросом, где сейчас их сын и как он воспринимает болезнь матери.

– Значит, она художница, – говорю я.

У Феликса дергаются уголки рта.

– Была. На самом деле она перестала писать картины, когда заболела.

– Ну а как насчет вас? – Я трогаю его за руку.

– Какой из меня художник! Не могу даже нарисовать человечка из палочек. Я преподаю вождение. Хотел стать врачом, но недотянул по оценкам. Вот и нашел другой способ спасать человеческие жизни.

Я пытаюсь представить, как Феликс, втиснув свое угловатое тело на пассажирское сиденье автомобиля, терпеливо объясняет ученику, что, прежде чем отъехать от поребрика, нужно включить габаритки.

– Феликс, я имела в виду не вашу работу… Как вы себя чувствуете? Вы едите? Спите?

Он смотрит на меня с удивлением:

– А разве вы не должны спрашивать об этом Вин?

Обычно я беседую с глазу на глаз с тем, кто ухаживает за больным, только после того как познакомлюсь с пациентом. Ведь иногда его близкие замечают то, чего со стороны сразу не видно: например, тремор при попытке взять стакан с водой или повышенную возбудимость по ночам. Они всегда скажут, что у больного бессонница, что он в плохом настроении, что он видит несуществующих людей. Иногда пациент храбрится в моем присутствии и не признается, что ему больно или страшно, но его близкие всегда скажут правду, поскольку, по их мнению, так я смогу получить ответ на вопрос, который они не решаются озвучить при любимом человеке: когда и как это произойдет?

Скорбь от предчувствия неизбежного очень реальная и опустошительная. Она варьирует в широком диапазоне от: «Как же я останусь совершенно один в этом мире?» – до: «Что же я буду делать, если отрубится Интернет, ведь это она всегда звонила в кабельную компанию?»

– Я непременно задам ей эти вопросы. Но в мои обязанности входит проследить за тем, чтобы вы тоже были в порядке. – Ответив Феликсу, я оглядываю прихожую, где среди предметов искусства разбросаны предательские свидетельства болезни: ходунки, пара компрессионных носков, на боковом столике – полученные по рецепту лекарства. – Ведь и вся ваша жизнь теперь подчинена раку.

Феликс на секунду притихает.

– Вся моя жизнь – это ее жизнь. Вы сами увидите. Я еще никогда не встречал такой, как она. Когда я думаю, что ее больше не будет, это просто не укладывается в голове. Я не могу представить никого другого на ее месте. Когда она уйдет, в доме образуется пустота, принявшая очертания Вин, и, боюсь, пустота эта будет бездонной. – Он замолкает, глаза его становятся влажными. – Пойдемте, я вам покажу.

Он ведет меня по кроличьей норе их дома, где гораздо больше поворотов и закоулков, чем можно было бы ожидать в таком маленьком дуплексе. Вин находится в кабинете. За ее спиной, будто крылья орла, простираются книжные полки от пола до потолка. После операции она передвигается еле-еле, но все же передвигается и, шаркая ногами, подходит к книжным полкам поставить на место книгу. Она поворачивается ко мне, и я сразу вижу на ее лице следы, оставленные химиотерапией, облучением и лекарственной терапией. Худые ключицы торчат из выреза футболки. Отросшие волосы, мягкие и невесомые, напоминают утиный пух. Живот раздут от скопившейся там жидкости.

– Вы, наверное, Дон, – говорит Вин, протягивая мне руку.

Несмотря на столь жалкое состояние, она сохранила шарм и притягательную энергию. Что волей-неволей приковывает внимание. На темной коже выделяются чарующие золотистые глаза. Нетрудно представить, насколько неотразимой была эта женщина до болезни. У Феликса не имелось ни единого шанса.

– Винифред, я действительно очень рада с вами познакомиться, – говорю я от чистого сердца.

Одна из причин, почему я люблю свою работу, – это люди, с которыми я встречаюсь. В сущности, я люблю каждого из них. Но именно поэтому мне крайне важно узнать их поближе, прежде чем они уйдут.

– Зовите меня Вин[3], – ухмыляется она. – Хотя это не совсем корректно. Поскольку выиграла-то я в Лотерее смерти.

– Умирание – вот что действительно некорректно. Вы живы, пока живете. – Я покосилась на Феликса. – Но раз уж мы заговорили о некорректных вещах, то первый приз получило имя вашего мужа. На латыни Феликс Морс означает «Счастливая Смерть».

– А вы мне нравитесь, – смеется Вин.

Вот в этом и есть основная цель первого знакомства: проверить, будет ли потенциальному клиенту комфортно со мной и будет ли мне комфортно с ним. В случае Вин ее возраст, конечно, тоже является одним из факторов. Я не имею права проецировать себя на своих клиентов, осознанно или нет. Нет, нельзя работать доулой смерти, если постоянно думать: «А чего бы мне хотелось в такой ситуации?» или «На ее месте могла бы быть я».

В Чикаго, в свою бытность старшекурсницей, я работала волонтером в приюте для жертв домашнего насилия. Там была девушка примерно моих лет, которая потеряла отца еще в детстве и у которой на руках был двухлетний ребенок. Она так сильно запала мне в душу, что я не могла спокойно спать, если не знала, ела ли она вечером, ел ли ее сынишка и не вернулась ли она домой к буйному мужу. Координатор волонтеров вызвал меня к себе и сказал, что с таким подходом к каждому случаю я долго не выдержу. «Она не ты», – сказал координатор. С тех пор я научилась держать дистанцию, но иногда это чрезвычайно трудно, а значит, от таких клиентов следует сразу отказываться. Существуют границы, которые я не должна переходить, даже работая в такой области, где барьеры между людьми обычно рушатся.

– Почему бы вам не присесть? – предлагаю я.

Вин с Феликсом устраиваются на кожаном диване. Я придвигаю к нему кресло.

– Итак, – начинаю я, – что вы хотите рассказать?

– Ну, начнем с того, что врачи говорят, мне осталось жить меньше месяца, – отвечает Вин.

Я вижу, как пальцы Феликса переплетаются с пальцами жены.

– Вот почему это и называется практической медициной, – отвечаю я. – Они могут отпустить вам для жизни определенное время, но на самом деле им ничего не известно. Это время может быть короче, а может быть и длиннее. Моя задача – сделать так, чтобы при любом исходе вы успели подготовиться.

– Нам, вероятно, нужно поговорить о цене, – подает голос Феликс.

– Непременно, – отвечаю я, – но не сегодня. Сегодня у нас первое свидание. Сперва посмотрим, насколько мы совместимы, а уж потом начнем планировать будущее.

Я принимаю решение, брать или не брать нового клиента (или позволить ему нанять меня), только после второго визита. Впечатления от первой встречи должны улечься.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – поворачиваюсь я к Вин, поскольку всегда начинаю с физического состояния и лишь потом перехожу к эмоциональному.

– Я встала с постели, – констатирует Вин. – И приняла душ.

Насколько я понимаю, она хочет сказать, что сегодня хороший день. Ведь бывают и такие дни, когда пациент не хочет вставать или одеваться.

– Вы не заметили отека в области хирургического вмешательства? – (Вин качает головой.) – Руки, ноги отекают?

Вопросы следуют определенному шаблону: «У вас что-нибудь болит? Вы не мерзнете? Вы сегодня ели? Как вы спите?» Я спрашиваю Феликса, дали ли им в хосписе морфин – обезболивающее средство, которое хранится в холодильнике вместе с другими лекарствами на случай оперативной помощи до прихода медсестры из хосписа.

– Как по-вашему, вы получаете всю необходимую поддержку?

Вин смотрит на Феликса. Между ними происходит молчаливый разговор.

– Да, получаю. Но мне жаль, что все легло на плечи Феликса. Несправедливо по отношению к нему.

– Это вообще несправедливо. И точка, – бормочет Феликс.

– Позвольте рассказать, в чем заключается моя роль в качестве доулы смерти, – говорю я, наклоняясь вперед. – Я здесь, чтобы помочь вам и обеспечить удовлетворение всех ваших потребностей прямо сейчас. Я могу помочь вам со всеми незавершенными делами. Могу вместе с вами спланировать похороны. Помочь с завещанием и приведением в порядок финансов. Убрать ваш гараж, если беспорядок сводит вас с ума. Прочесать арендованный склад, если там завалялось фото вашей бабушки, на которое вам хочется посмотреть. Сводить вас на оперу или почитать вам вслух «Пятьдесят оттенков серого». А когда придет время, могу сделать так, чтобы друзья узнали из ваших соцсетей, что вы умерли. Могу вывезти вас на улицу, чтобы вы могли понаблюдать за птицами.

Я излагаю это так, как всегда: деловито, без сюсюканья и создания у клиента иллюзий, будто можно обмануть смерть.

– А есть что-нибудь такое, чего вы не делаете? – шутит Феликс.

– Оконных блоков, – отвечаю я и с улыбкой добавляю: – А если серьезно, я не осуществляю лечения. Не выписываю лекарств и не даю их. Это ваша забота. То же относится к смене памперсов в случае необходимости. Впрочем, я всегда помогу сменить постельное белье или перевезти инвалидное кресло, хотя на самом деле это забота того, кто отвечает за Вин, и входит в мои обязанности лишь тогда, когда я остаюсь с ней одна. – Я поворачиваюсь к Вин. – Все, что вам нужно сделать, – это сообщить мне, что могло бы облегчить ваши страдания в данный конкретный момент, а я приложу максимум усилий, чтобы это сделать.

Вин, не мигая, смотрит на меня:

– А вы будете здесь в мой смертный час?

– Если вы так хотите, то да.

Комната застывает – кокон, внутри которого все уже начинает меняться.

– А как вы узнаете, когда это случится? – тихо спрашивает Вин.

– Я постоянно буду в контакте с вашими лечащими врачами. Кроме того, есть признаки и симптомы того, что тело перестает функционировать.

Вин не сводит с меня слегка прищуренных глаз, словно обдумывая каждое слово, которое собирается произнести.

– Вы мне нравитесь, – наконец говорит она. – Вы не вешаете лапшу на уши.

– Сочту это за комплимент.

– Так оно и есть, – кивает Вин. – И все же, каким образом вы попали в этот бизнес?

– Моя мать умерла в хосписе. И, как оказалось, у меня хорошо получается готовить людей к смерти.

– Вы, должно быть, навидались безумно печальных вещей.

– Да, иногда это действительно безумно печально, – соглашаюсь я. – А иногда просто безумно.

– Даже страшно себе представить, о чем вас иногда просили, – задумчиво произносит Вин.

– Когда я проходила интернатуру в качестве социального работника, меня как-то раз вызвали в отделение неотложной помощи к мужчине, которого привезли уже мертвым, и няне его детей – шестнадцатилетней девушке. Мужчина завел любовную интрижку с няней, и они решили побаловаться амфетамином, а поскольку он уже принял виагру, у него случился инсульт, от которого он и умер. Девушка билась в истерике. Тем временем медсестры пытались связаться с его семьей. Жена с детьми приехала в больницу. Но у покойного по-прежнему имела место эрекция, и мне пришлось попросить врача найти способ скрыть это от детей. В результате мы примотали член скотчем к ноге трупа и накрыли его шестью одеялами. Шестью! После чего я выскользнула из палаты, чтобы посадить няню в такси. Она спросила меня, стоит ли ей присутствовать на похоронах. Я ответила, что в первую очередь ей следует в принципе пересмотреть свои жизненные приоритеты.

Вин от души хохочет:

– Обещаю, что, когда я умру, вам точно не придется маскировать мою эрекцию.

– Что ж, в противном случае мне придется потребовать двойную оплату. – Вин – одна из тех, с кем я вполне могла подружиться, приведись нам встретиться при менее печальных обстоятельствах. Одного этого вполне достаточно, чтобы убедиться в необходимости соблюдать дистанцию. Тем не менее я уже знаю, что Вин станет моим клиентом. – Может, вы хотите что-то получить от меня прямо сейчас?

– Время, – не задумываясь, отвечает Вин.

– Лично я думала, вы попросите взбить вам подушку или молочный коктейль с шоколадной крошкой. – Если она переживает из-за нехватки времени, то это, скорее всего, потому, что ей страшно оставлять любимых людей. Феликса. Или сына. – Мы можем связаться с Арло по Skype.

– Если вам удастся это сделать, – говорит Вин, – я изменю завещание в вашу пользу.

– Арло уже нет с нами, – объясняет Феликс. – Умер три года назад.

– Мне очень жаль. Я бы хотела, чтобы вы о нем рассказали. – Впервые за все время своего визита между нами возникает стена, Вин даже слегка отодвигается от меня, и, чтобы сменить тему, я пробую задать вопрос попроще: – А чем вы сегодня занимались?

Вин поднимает на меня глаза, позволяя вернуть разговор в прежнее русло:

– Читала об Уилларде Уигане, микроминиатюристе.

– Микроминиатюрист?

– Он художник. Скульптор. Его работы размером с игольное ушко или с булавочную головку, – объясняет Вин. – Их можно увидеть только в микроскоп.

– Феликс сказал, что вы тоже художница.

– Уиган всемирно известен. А я так, баловалась.

– Прошедшее время.

Она пропускает мои слова мимо ушей и продолжает говорить о скульпторе:

– Меня завораживает идея, что можно пройти мимо произведения искусства, поскольку его нельзя увидеть невооруженным глазом. Представьте, сколько раз вы говорили себе: «Какая ерунда!» А эта ерунда может оказаться чем-то чертовски большим!

Я смотрю на Вин и понимаю, что она вспоминает ход своей болезни: первый приступ, ноющую боль и то, как она, Вин, сперва от всего отмахивалась. Потом заглядываю внутрь себя и думаю о Брайане.

Поднимаю голову и улыбаюсь Вин с Феликсом:

– Расскажите, как вы познакомились.

Феликс рассказывает, что Вин носила желтый сарафан, ее фигура, казалось, была окутана электрическим светом, и он не мог отвести от нее глаз. Вин уточняет, что все было несколько иначе и он не мог отвести глаз, поскольку получал деньги за то, чтобы не дать ей съехать с дороги и врезаться в дерево.

Рассказывая историю своего знакомства, они говорят наперебой. Заканчивают друг за друга предложения, будто слова – это конфетка, от которой они по очереди откусывают по кусочку.

Вин говорит, что еще никогда не встречала столь основательного человека. Левая рука – на десять часов, правая – на два, говорил он. Вот как нужно держать руль, чтобы ничто не могло застать вас врасплох. Ведь она дожила почти до тридцати, но Феликс был первым, кто преподал ей этот простой жизненный урок.

Феликс говорит, он понял, что влюбился, когда Вин сказала, что знает все слова песни «А Whiter Shade of Pale».

Вин говорит, у него были добрые глаза.

Феликс сделал Вин предложение после того, как пригласил ее поиграть в боулинг. Вин, выросшая в Новой Англии, умела играть лишь в кэндлпин-боулинг и никогда не держала в руках большой тяжелый шар. Когда она отвела руку назад, шар выскользнул из ладони и попал Феликсу прямо в рот, выбив два передних зуба.

Феликс попросил ее руки в приемной дежурного зубного хирурга.

Это оказалось беспроигрышным вариантом, говорит Феликс. Расчет был сделан на то, что даже если она его и не любит, то чувство вины не позволит ей отказаться.

На обратном пути я останавливаюсь на парковке возле Бостонской бухты. Мне это совсем не по пути, но я всегда приезжаю сюда, если хочу, чтобы мир вокруг меня перестал крутиться.

Летом здесь каждый день можно видеть суда для наблюдения за китами – такие же большие и устойчивые, как и добыча, на которую они охотятся. Толпы туристов растекаются по палубе, точно криль, проходящий через китовый ус. На берегу всегда полно продавцов мороженого, парочек с палками для селфи и одетых а-ля колонисты-патриоты мужчин – промоутеров исторических туров. Вдали можно увидеть старейший американский парусный корабль «Конститьюшн», а если посмотреть в другую сторону – остроугольную крышу аквариума Новой Англии, где мама рассказывала другим детям – не нам с братом – о моллюсках, морских звездах и приливных заводях.

Мама была первой, кто привез меня сюда. На груди у мамы висел слинг с новорожденным Кайраном, и она так крепко сжимала мою руку, что становилось больно.

– Когда я впервые приехала в Бостон, этот город был последним местом на земле, где мне хотелось бы оказаться. – У мамы был ритмичный акцент, напоминавший о лете и о пчелах, перелетающих от цветка к цветку. – Я каждый день приходила сюда, свято веря, что если присмотрюсь получше, то снова увижу свой дом. – (Отсюда при всем желании невозможно было увидеть Ирландию, даже в самый ясный день, но надежда умирает последней.) – И вот однажды я поняла, что больше не могу ждать. Я прыгнула в воду и поплыла.

Это меня ничуть не удивляло. Мама была создана для моря. В своей родной Ирландии, в графстве Керри, она каждое утро плавала в океане, не обращая внимания на температуру воды. Маму нередко сопровождали дельфины, и иногда она накручивала столько миль вдоль берега, что ее отцу приходилось приезжать за ней, чтобы отвезти назад на старом грузовичке. Когда мама носила меня под сердцем, она часами плавала в бассейне ИМКА. У мамы было тазовое прилежание плода. По словам акушерок, это означало, что я понятия не имела о гравитации и о том, где находится верх, а где – низ.

Как рассказывала мама, сперва никто не заметил ее в воде. Мама ритмичными, уверенными гребками разрезала воду, проплывая между буйками и судами. Она плыла до тех пор, пока вода, потемнев, не стала более бурной. Невидимая граница между бухтой и океаном. Маму сопровождал большой баклан, его элегантное белое брюхо – точно стрела в небе над головой. Мама рассказывала, что на океан уже опустилась ночь, когда ее подобрал капитан буксирного судна, который говорил только по-португальски; он непрерывно качал головой и показывал на ее ноги, словно не веря, что она не русалка, а обыкновенная женщина.

– Вот в чем вся штука, Мэйдн, – сказала она, используя данное мне прозвище: слово «утро» на ирландском. – Я почти сделала это. Знаешь, в Ирландии совсем другое море. Более ласковое, не такое соленое. И я уже видела берег. Я была так близко.

В детстве я ей верила. Теперь, конечно, я понимаю, что хрупкая женщина не может за несколько часов переплыть Атлантический океан. Хотя, собственно, это не имеет значения. У каждого из нас есть сказки, которые мы рассказываем себе, пока не начинаем в них верить. Маму всю жизнь мучил вопрос: кем бы она могла стать, если бы не покинула Ирландию? Быть может, олимпийской чемпионкой по плаванию. Или просто официанткой в пабе ее отца. Женой другого мужчины, матерью другой девочки.

Я тоже об этом думала. Если бы меня спросили пятнадцать лет назад, я бы ответила, что стану автором многочисленных публикаций и известным специалистом в области египтологии. Быть может, куратором в Метрополитен-музее, живущим в Челси, хорошо знающим схему подземки и выгуливающим по Центральному парку маленькую собачку. Быть может, я стала бы профессором с концессией на раскопки в Египте, куда бы дважды в год привозила студентов, чтобы извлекать из пыльной земли ее секреты. Быть может, преподавала бы в Куинз-колледже в Оксфорде, бродила бы по книгохранилищу Музея Эшмола или выступала бы на ежегодных конференциях на тему «Современные исследования в египтологии» в Мадриде, Праге или Кракове.

Возможно, я бы стояла в «Гранд-кафе» на Хай-стрит, роясь в кошельке в поисках нескольких фунтовых монет, чтобы купить латте, а мужчина в очереди за моей спиной предложил бы за меня заплатить.

Возможно, этим мужчиной оказался бы Брайан, который приехал в Англию прочитать лекцию о мультивселенных на физическом факультете Оксфорда.

Именно это я всегда и говорю себе: наша встреча была неизбежна.

Нас свела судьба.

Когда Мерит было семь лет, Брайан подарил ей на Рождество микроскоп. Я возражала, ссылаясь на то, что это слишком дорогой подарок для ребенка, которому не следует играть с предметными стеклами, но оказалась в корне не права. Мерит часами просиживала, склонившись над микроскопом, переключая на пять различных режимов увеличения, рассматривая на предметном стекле крылья стрекозы, огуречную завязь, конский волос, пыльцу тюльпана. С помощью щипчиков и тампонов Мерит педантично готовила собственные образцы, подкрашивая их эозином и метиленовой синью. Стены ее спальни были завешаны увеличенными рисунками того, что она видела: это и кружево распустившегося лепестка сирени, и спутанные спагетти бактерий, и злые геометрические глаза клеток лука. Так начинался ее любовный роман с наукой, который длится и по сей день.

Учителя ее любили. А почему бы и нет? Она сообразительная, любознательная и мудрая не по годам. Они смотрели на нее и видели заложенный в ней потенциал. Однако ученики, похоже, не могли упустить такой хороший повод для издевательства, как ее внешний вид.

Если большинство детей в начальной школе начинают выравниваться, избавляясь от круглых животиков и пухлых щечек, то с Мерит этого не случилось. И не потому, что она была недостаточно активной или неправильно питалась. Просто такое телосложение. Далеко не все подпадают под принятые стандарты красоты, и, по-моему, уже давно пора пересмотреть эти треклятые стандарты.

Но…

Я помню, каково это – быть четырнадцатилетним подростком. Помню, как глядела в зеркало и не узнавала себя. Я знаю, что видит в зеркале дочка, когда смотрит на свое отражение, хотя старательно избегает зеркал. То, как менялось мое тело, не имело никакого отношения к тому, из-за чего я могла чувствовать себя неловко. Для Мерит все обстояло по-другому. Ее тело оставалось таким же – только пухлее, мягче и больше, – и ей отчаянно хотелось его спрятать.

В прошлом году, когда она начала носить вещи большего размера, чем у меня, я объяснила ей, что размеры не являются стандартными: у одних брендов мне подходит четвертый, а у других – восьмой. Мерит посмотрела на меня долгим взглядом. «Тощие люди всегда так говорят», – сказала она и заперлась в своей комнате до конца дня.

Я мать, а потому всегда буду виновата в том, что сделала или, наоборот, не сделала. Если я готовлю на обед только овощи, дочь думает, будто я считаю ее толстой. Я стараюсь избегать темы еды, гимнастики, терапии, веса. Я знаю, каждый раз, как кто-нибудь говорит ей, что она моя точная копия, Мерит думает: «Ага, но похороненная под лишними фунтами». Знать бы еще, как заставить дочь понять, что лучше всего ее описывает собственное имя: омофон слова «добродетель»[4].

Брайан тоже в растерянности. Он никогда не страдал от лишнего веса в детстве, не страдает этим и сейчас. Но в том, что касается Мерит, у Брайана есть одно преимущество: она не сравнивает его с собой. Быть может, именно поэтому связь между ними чуть крепче, чуть сильнее. Можно что угодно говорить о Брайане, но одного у него точно не отнимешь: больше всего на свете ему нравится роль отца. Брайан не отказался бы иметь хоть еще десять детей, но судьба распорядилась иначе, и со временем мы перестали пытаться.

«Очевидно, – каждый месяц говорил Брайан, когда я в очередной раз сообщала ему, что не беременна, – мы не можем исправить оригинальную модель».

Это лето Мерит проводит в лагере STEM для девочек-подростков. Нам пришлось чуть ли не силой отправить ее туда, но, поскольку на следующий год она будет учиться в девятом классе уже в новой школе, лагерь даст ей возможность расширить круг общения до начала учебного года. И похоже, это работает. Мерит постоянно говорит о девочке по имени Сара, которая также подает большие надежды как будущий биолог. Сегодня Мерит прислала мне сообщение, спрашивая разрешения поехать к Саре на обед.

Вот почему я не ожидала увидеть дочку на кухне, где я готовлю еду для нас с Брайаном.

– Привет, – говорю я. – А почему ты дома?

– Разве я здесь не живу? – Мерит плюхается на диван и, схватив декоративную подушку, поспешно прикрывает ею живот, что делает всякий раз, когда садится, – похоже, бессознательно. – А что на обед?

– Я думала, ты поешь у Сары, – говорю я и вздрагиваю: не хочу, чтобы Мерит, читая между строк, решила, будто я критикую ее за обжорство.

– В принципе, я там ела и не ела. – Мерит перебирает бахрому на подушке. – Так, поклевала чуть-чуть.

Я бросаю на Мерит сочувственный взгляд:

– Они что, приготовили свинину?

Мерит ненавидит свинину. Дочь объявила ей бойкот, когда узнала, что свиньи умнее других домашних животных.

– Нет, жареного цыпленка и салат «Цезарь». – Ее щеки краснеют. – Понимаешь, это очень тяжело. Если ты будешь есть только салат, они подумают: «Бедняжка, она так старается!» А если я буду есть цыпленка, они подумают: «Ах вот почему она такая огромная!»

Я вытираю руки кухонным полотенцем, прохожу в гостиную и сажусь возле Мерит на диван:

– Детка, никто так не думает.

– Она предложила мне сходить в субботу куда-нибудь потусить.

– Чудесно! – Мой голос звучит чересчур жизнерадостно, и Мерит еще глубже зарывается в диванные подушки. – А над чем ты сегодня работала?

Ее лицо сразу светлеет.

– Выделяли ДНК шпината.

– Ух ты! – моргаю я. – А зачем?

– Потому что это вполне возможно. Она похожа на паутину. – Мерит отбрасывает подушку, чтобы иллюстрировать свой рассказ жестами. – Ты знала, что наши гены на восемьдесят пять процентов такие же, как у полосатого данио? Что меньше двух процентов нашей ДНК ответственны за производство белка. Все остальное называется «мусорной ДНК», потому что это просто набор случайных последовательностей, не программирующих ничего важного.

– Выходит, в хромосоме куча свободного места, – замечаю я.

– Никто еще пока не нашел Розеттского камня[5] для ДНК.

Я тяну Мерит за кудряшку:

– А вдруг это будет твоим вкладом в науку.

В ответ дочь пожимает плечами:

– Ты ведь знаешь, как говорят. Если вам нужен подходящий мужчина для работы… возьмите женщину.

Мерит внезапно наклоняется вперед и порывисто обнимает меня. Подростковый возраст – точно летняя погода в Бостоне. Яркое солнце сменяет бурю. Периодически выпадает град. А за облаками кое-где ясное небо.

Я обнимаю дочь обеими руками, слово пытаясь заключить в кокон, оберегающий от бед. Помню, каково было чувствовать ее под зонтиком моей грудной клетки и слышать биение двух сердец. Очень хорошо помню. Просто сейчас я не всегда слышу это биение.

И тут входит Брайан. Позвонив в институт теоретической физики «Периметр» и отменив в последнюю минуту доклад, он отправился в свою лабораторию. Брайан швыряет портфель на кухонную столешницу и кладет в рот кусок моцареллы с блюда салата капрезе, который я успела приготовить.

– Фу! – говорю я. – А ты помыл руки?

– Она права, – соглашается Мерит. – Один грамм человеческих какашек содержит триллион микробов.

– Ну вот, отбила у меня весь аппетит… – Брайан наклоняется, чтобы обнять Мерит, и после секундного колебания обнимает меня.

Я делаю вдох. Шампунь «Нитроджина». «Олд спайс».

Делаю выдох.

– Мерит сегодня выделила ДНК, – сообщаю я.

– Интересно, а сколько стоит этот лагерь? – присвистнув, спрашивает Брайан.

– Это была ДНК шпината. И все же… – Мерит внезапно вскакивает с места. – Ой! Спасибо тебе большое за подарок на день рождения! Он замечательный.

Должно быть, Брайан что-то купил Мерит, оставив это у нее на кровати, пока я навещала Вин. Мерит бурно обнимает отца, а он незаметно косится на меня:

– Прости, что задержался с подарком.

– Ничего, все нормально, – отвечает Мерит.

Буквально на секунду я чувствую укол зависти. Почему Брайану все прощается, а меня вечно осуждают?

Родители, у которых не один ребенок, а несколько, обычно говорят, что любят всех одинаково, но я не верю. Да и дети любят родителей по-разному. Ребенок, утверждающий, что любит обоих родителей одинаково, всегда проводит между ними зазубренную линию: гладкой стороной к одному родителю и колючей – к другому.

Просто иногда хочется, чтобы меня любили больше.

Но я никогда этого не говорю. Надев на лицо улыбку, я спрашиваю Мерит:

– А что папа тебе подарил?

Но Брайан не дает ей ответить:

– Ой, совсем забыл! Я купил билеты на лекцию в Массачусетском технологическом институте. Приглашенная лекторша собирается рассказать, как ее укусил вампир – южноамериканская летучая мышь – и преследовала горилла. Поговаривают, будто она собирается принести живого осьминога.

– Круто! – улыбается Мерит.

– Но тебя же пригласили к Саре. – Я пытаюсь поймать взгляд Брайана, молча умоляя его понять наконец, что возможность провести время с другим подростком гораздо полезнее для Мерит, чем встреча с цефалоподом.

– Я вовсе не говорила, что собираюсь туда пойти. – Мерит сердито смотрит на меня. – Она собирается тусоваться у бассейна.

На улице девяносто градусов и очень влажно.

– Звучит здорово. – Я бросаю на Брайана многозначительный взгляд. – Правда, дорогой?

– Угу, – говорит он. – Мы можем посмотреть лекцию онлайн.

– Я. Туда. Не поеду.

– Но, Мерит…

Она резко разворачивается и сжимает кулаки, подбоченившись:

– Если я отправлюсь тусоваться у ее бассейна, мне придется снять футболку. А я не желаю снимать футболку.

– Она не станет над тобой смеяться…

– Верно. Она будет меня жалеть. Что еще хуже. – Мерит скрещивает на груди руки, будто крылья, за которыми ей хочется спрятаться. – Ты вообще ничего не понимаешь. – И с этими словами она убегает к себе наверх.

Я закрываю лицо руками:

– Господи!

Брайан проходит вслед за мной на кухню:

– Это наверняка из-за осьминога.

– Откуда тебе знать?

Я вынимаю из духовки грудку цыпленка, режу на три части и раскладываю по тарелкам. Туда же кладу ложку риса, несколько кусочков моцареллы и томатов. Мы с Брайаном одновременно смотрим на лестницу.

– Может, попросишь ее спуститься? – спрашиваю я.

– Ни за какие деньги, – качает головой Брайан.

Я накрываю тарелку фольгой:

– Отнесу ей наверх. Чуть позже.

Брайан танцует вокруг меня, подбираясь к буфету – наша хореографическая рутина, – чтобы достать бокалы и столовые приборы, а я тем временем ставлю еду на кухонный стол. Есть некая красота в том, как мы крутимся вокруг друг друга в тесном пространстве – луна вращается вокруг солнца. Вот только я не знаю, кто из нас кто.

Без Мерит, служащей буфером, воздух становится фитилем, и любое неосторожное слово может его воспламенить.

– Как прошел день? – Вопрос Брайана звучит нейтрально. Безопасно.

– Хорошо. – Я проглатываю кусочек цыпленка. – А как твой день?

– Я разговаривал с организаторами конференции. Они просят меня представить доклад в октябре.

– Хорошо.

– Угу.

Подняв глаза, я обнаруживаю, что Брайан за мной наблюдает.

– Когда все стало так сложно? – У Брайана хватает совести покраснеть. Он обводит рукой разделяющее нас пространство. – Я не только о нас. А в принципе. – Он сбросает взгляд в сторону лестницы.

Я кладу вилку возле тарелки. У меня пропал аппетит. Возможно, следует поделиться этим с Мерит. Лучший способ сесть на диету – это проснуться в один прекрасный день и спросить себя, какого черта я здесь забыла.

– Могу я задать тебе вопрос? Сколько билетов ты купил на лекцию в МТИ?

Брайан чуть-чуть наклоняет голову:

– Вопрос с подвохом?

– Нет. Просто любопытно.

– Два, – отвечает Брайан. – По субботам ты обычно навещаешь клиентов, и я решил…

– Ах ты решил… – перебиваю я мужа.

Брайан искренне озадачен:

– Ты что, хочешь посмотреть на осьминога? Уверен, я могу достать еще один билет…

– Дело не в осьминоге. Почему ты даже не поинтересовался, не хочу ли я тоже пойти?

Брайан растерянно трет лоб.

– А мы можем… не ругаться? – вздыхает он. – Можно… просто спокойно поесть?

Я молча киваю.

Беру нож с вилкой и начинаю резать цыпленка на крошечные кусочки. Снова и снова. Интересно, на сколько мелких частей их можно нарезать? У меня получилось на сто. Начинаю возить крошечные кусочки по тарелке.

– Дон…

Оказывается, все это время Брайан за мной наблюдает. Его голос доносится точно через слой ваты. Такой тихий, что я едва слышу. Сломанная кость безысходности, которую невозможно срастить.

Я встречаю взгляд Брайана над столешницей, которая кажется необъятной, будто мы находимся на разных континентах. Будто мы, так же как и моя мама, напряженно вглядываемся в даль, чтобы снова увидеть побережье Ирландии.

– Скажи, чего ты от меня хочешь, – просит Брайан.

Мне нужно было нырнуть и начать плыть, но я уже начинаю тонуть прямо здесь, на суше.

– Я не обязана, – отвечаю я.

Суша/Египет

Официально Уайетт не может нанять меня для работы на раскопках. Это концессия Йеля, а я теперь не имею к нему никакого отношения. Аспирантам и специалистам, каждый сезон работающим под эгидой университета, оформлены рабочие визы, а их профессионализм в области археологии подтвержден египетским правительством.

Я сама не понимаю, почему попросила Уайетта взять меня на работу, выпалив свою просьбу вместо всех тех слов, что собиралась ему сказать. Впрочем, так было куда проще и позволяло выиграть время.

– Наверняка у тебя есть кого попросить. Кого-то, кто может обойти правила.

Неожиданно я вспоминаю, что, когда я отсюда уезжала, западным людям не рекомендовалось путешествовать по дороге в пустыне между Эль-Миньей и Каиром. В свое время Хасиб, отец Харби, объясняя Уайетту, как добраться до аэропорта, предупреждал держаться подальше от этой магистрали. Но если у вас храброе сердце, тогда другое дело. Это означало, что, после того как нас остановили на пропускном пункте, Уайетт включил дурака и твердил, будто понятия не имел о запрете, до тех пор, пока нам не дали отмашки.

Уайетт садится на подлокотник потертого кресла:

– Ты, конечно, прости, но, насколько мне известно, ты пятнадцать лет не была на раскопках.

Я чувствую укол в самое сердце. Уайетт явно не следил за моей жизнью и не знает, что со мной стало. Хотя он и не обязан. Ведь это я ушла, ни разу не оглянувшись. Я заставляю себя посмотреть ему прямо в глаза:

– Да, не была.

– Но почему, Дон? Почему именно сейчас?

Я мнусь, обдумывая, как сказать правду, не вызвав жалости.

– А ты в курсе, что если срубить дерево и посмотреть на древесные кольца, то можно определить моменты резких изменений? Вроде лесного пожара. Или нашествия вредителей. Засушливый год или год, когда что-то упало на ствол, заставив его расти в другом направлении. Так вот, сейчас один из таких моментов.

– Это ж надо так сбиться с курса, чтобы оказаться в Египте. – В голосе Уайетта явно слышится удивление.

– Да, я действительно сбилась с курса, когда уехала.

Он смотрит на меня, прищурившись:

– Послушай, я бы рад тебе помочь, но я не могу просто…

– Уайетт, – перебиваю я, – ну пожалуйста…

– Дон, ты в порядке? Если у тебя неприятности…

– Мне просто нужна работа.

– Я, конечно, могу нажать на нужные кнопки, чтобы устроить тебя в следующем январе. А сейчас даже не сезон раскопок.

– Но ты ведь здесь. Работаешь. Я хочу сказать, это знак. Так? Что ты здесь, и я здесь… – Я нервно сглатываю. – Ведь тебе нужна помощь. Я согласна работать бесплатно. Просто дай мне шанс. И тогда… – (Слова застревают в горле.) – Ты меня больше не увидишь.

Уайетт вглядывается в мое лицо. Его глаза по-прежнему цвета голубых языков пламени; цвета неба, когда смотришь на него долго-долго, а потом закрываешь глаза и синева эта продолжает стоять перед мысленным взором. Пальцы Уайетта выбивают барабанную дробь на бедре. Я практически вижу ленты мыслей и доводов, загружаемых в его мыслительный аппарат.

– Да, я помню, что много лет назад дал тебе обещание, – начинает он, явно собираясь сказать нечто такое, чего я не захочу услышать.

Похоже, я совершила ошибку. Что если не может побить козырем что есть.

– Ничего не гарантирую, но я все-таки попытаюсь раздобыть для тебя временный пропуск.

– Правда?

– Ты ведь этого хочешь?

– Да. – Я делаю шаг навстречу Уайетту, но меня останавливает странная невидимая стена между нами. – Спасибо.

– Не стоит благодарить раньше времени. Но учти, если ты действительно собираешься здесь остаться, тебе придется работать до седьмого пота. Сейчас я представлю тебя остальным, а затем мы поедем в Эль-Минью в Службу древностей.

Он выходит из библиотеки, я тащусь следом. А тем временем дом начинает постепенно оживать. Харби переговаривается по-арабски со своей семьей, а в прочищающих горло трубах урчит вода.

Неожиданно Уайетт резко останавливается и поворачивается, так что я едва не врезаюсь в него. Мы застываем лицом к лицу.

– И еще одно, – говорит он. – Я не знаю, почему ты здесь. Не знаю, что ты скрываешь. За прошедшее время ты вполне могла растерять все свои навыки. – На его губах появляется тень улыбки; он явно бросает мне вызов. – Но вести раскопки – это как-никак моя специальность.

До недавнего времени египетское правительство гарантированно предоставляло работу всем своим соотечественникам, окончившим колледж. В результате имелся избыток правительственных служащих при крайне незначительном объеме работы: согласно данным одного исследования, среднестатистический госслужащий может работать всего полчаса в день. В свете этого работа с концессией Йельского университета считалась теплым местечком, а отец Харби и другие, работавшие еще в мою бытность здесь, так хорошо выполняли свои обязанности, что это стало их семейным бизнесом, передающимся из поколения в поколение. Уайетт знакомит меня с Мохаммедом Махмудом, сыном того Мохаммеда, с которым я работала пятнадцать лет назад. Теперь он вместе с Харби, Абду и Ахмедом готовит еду, убирает Диг-Хаус и помогает на раскопках. В межсезонье Мохаммед живет с семьей в Луксоре.

Уайетт представляет меня как старого друга. Некоторые, как и Харби, обращаются ко мне doctora.

– Просто Дон, – каждый раз жизнерадостно говорю я, чувствуя на себе пристальный взгляд Уайетта.

Когда он уводит меня из кухни, я спрашиваю:

– А что у Харби с ногой?

Уайетт прислоняется плечом к оштукатуренной стене.

– Как так получилось, что ты не закончила диссертацию? – отвечает он вопросом на вопрос и добавляет: – Считай это товарообменом. Хочешь получить ответ, сперва ответь сама.

– У меня степень магистра социальной работы, – говорю я. – Академическая карьера не задалась.

Судя по всему, Уайетту кажется, будто я пудрю ему мозги, но он все-таки отвечает на мой вопрос:

– Харби сломал ногу, когда упал с лестницы в шахте гробницы пять лет назад. С тех пор нога так толком и не срослась.

Внезапно я вспоминаю, как лестница поехала под моими ногами в гробнице Джехутихотепа II и Уайетт поймал меня на лету. Я помню его запах: от него пахло впекшимся в одежду солнцем и ирисками. И только спустя несколько недель я узнала, что он всегда держал в кармане конфеты – для себя и для босоногих ребятишек, которые ждали его на испепеляющей жаре у входа в вади.

– Пойдем, – тянет меня за собой Уайетт. – Давай покажу, над чем мы сейчас работаем.

В главной комнате Диг-Хауса по-прежнему играет джаз в стиле свинг. Какой-то парень с коротко стриженными волосами, склонившись над столом, зарисовывает кремневые орудия труда времен палеолита, разложенные аккуратными рядами. Уайетт берет камень и передает мне. Я провожу пальцем по зазубренному краю.

– Джо, – говорит Уайетт, – это Дон. – Джо поднимает очки на лоб в ожидании объяснений, но Уайетт обращается уже ко мне: – В нынешнем году он единственный аспирант, который здесь задержался.

– Я рассчитываю на награду, – смеется Джо. – По крайней мере, на надпись на могиле: «Здесь лежит Джо Каллен, засушенный в пустыне».

– Эти орудия – тема твоей диссертации? – спрашиваю я.

Кивнув, он царапает ряд цифр на тонкой металлической пластинке:

– Ага, изучаю, как древние египтяне работали руками. Это примитивные инструменты. Я записываю порядковый номер сезона, дату и место находки.

– Раньше у нас были бумажные бирки, – бормочу я.

Джо поднимает на меня глаза, удивляясь, откуда мне это известно.

– Работавшая на юге европейская экспедиция хранила черепки в корзинах из пальмовых ветвей на складе в Асуане. Но там были термиты, и в результате археологи остались с кучей немаркированных осколков глиняной посуды. А это спасает нас от двух напастей, которых невозможно избежать в Египте: выгорания и насекомых.

Я осторожно кладу камень на стол.

– Это скребок, – объясняет Джо. – Мы обнаружили множество таких. Что свидетельствует о массовой заготовке шкур здесь, в сердце пустыни.

– Действительно очень интере…

– Не стоит его поощрять, – шутит Уайетт. – А не то он начнет демонстрировать свои каменные топоры.

Уайетт ведет меня в другой конец комнаты, где темноволосый мужчина лет тридцати склонился перед экраном компьютера.

– Альберто, неужели ты снова его разбудил и отправил на пробежку?

Кивнув, мужчина поднимает голову и замечает меня. Его лицо, худое и остроносое, мгновенно преображается от улыбки, демонстрирующей сверкающие белые зубы.

– Ты не говорил, что у нас будет гостья. Прекрасная гостья.

Я чувствую, что краснею. Интересно, когда такое со мной было в последний раз?

– Она не гостья. Она здесь работает. – Уайетт бросает на меня быстрый взгляд. – Возможно. – (Я смотрю на экран компьютера, где вращается трехмерная модель вырубленной в скале гробницы.) – Альберто – специалист по цифровой археологии из Италии.

Пятнадцать лет назад такой специальности не существовало.

Заметив выражение моего лица, Уайетт смеется:

– Да, я знаю. Мы старые.

– Ты рисуешь цифровую модель места раскопок? – спрашиваю я.

Альберто качает головой:

– Я делаю фотограмметрию и геоматику. Цифровую картографию в 3D вместо некогда стандартных линейных измерений.

Уайетт стучит по клавиатуре, увеличивая модель на экране, чтобы я могла прочесть иероглифы на стене. Возникает полное ощущение присутствия.

– Правда потрясающе? – бормочет Уайетт.

– Невероятно, – говорю я. – Как это работает?

– Я делаю фото раскопа и ввожу его в компьютер и – как вы там говорите? – бамс! – и мы имеем 3D-модель с топографией.

Уайетт показывает на иконку на компьютере:

– Покажи ей вот это.

Он вручает мне очки для геймеров, я надеваю их, жду, когда загрузится картинка. И замираю, внезапно оказавшись в вади, которую так хорошо знаю: передо мною нависающая скала и притихшая черная впадина под ней. Я протягиваю руку, словно могу коснуться скалы, но передо мной, естественно, всего лишь цифровая картинка.

– Поверни влево, – командует Уайетт.

Я наклоняюсь вперед, воспроизводя ходьбу, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы прочесть иератические наскальные надписи, которые мы обнаружили много лет назад.

Это небо и земля по сравнению с тем, что мы делали раньше. Лавсановая пленка, которой мы пользовались, притягивала пыль и плавилась на безжалостной жаре, а кроме того, пленка ловила блики света, и мне постоянно приходилось исправлять обведенные знаки. Итак, я становлюсь очевидцем самого настоящего революционного прорыва.

– Раскопки, которые мы проводим, находятся in situ с ландшафтом, – объясняет Уайетт. – Они должны быть отражены здесь. Все настолько близко, насколько можно подобраться, без всех этих наводнивших Средний Египет туристов, с их поясными сумками. При том, как это делалось раньше, мы утрачивали половину информации: например, о том, почему надписи были нанесены на это конкретное место, а не куда-нибудь еще. – (Я снова наклоняюсь вперед, придвигаясь поближе к виртуальной каменной стене: эпиграфика, должно быть, занимает половину времени.) – Тебе даже и не представить. – Уайетт снимает с меня очки и вручает мне айпад. – Альберто делает плоское ортофотоизображение, основанное на 3D-изображении высокого разрешения, и пересылает мне на айпад. После чего я могу обвести иероглиф, словно в книжке-раскраске. Ты можешь играть с цветом и изменять контраст, если попадается трудный камень вроде известняка или тебе нужно узнать, какая это часть камня и какая часть вырезанной на нем надписи.

– А когда он все обведет, я переношу это на 3D-изображение сайта, – добавляет Альберто.

– Это значит, что мы можем получить завершенный рисунок уже в течение конкретного полевого сезона.

– Что просто невероятно для такого типа раскопок, как наши, – говорит Альберто. – Теперь нет нужды решать, в каком именно месте копать, и разрушать слои почвы с каждым раскопом. Вы просто до начала работ делаете 3D-фотографию, затем еще одно фото после первого пласта и еще одно после второго пласта – e cosi via[6], – короче, вы будто режете торт на день рождения, который можно резать слоями и так и этак, как вашей душе угодно.

– Единственный минус, – подает голос Джо, – что айпады нагреваются, аккумуляторы киснут, и мои нежные уши вынуждены терпеть поток ругательств на всех языках.

На секунду мне кажется, что я опоздала на много лет. И не могу продолжить прямо с того места, на котором когда-то закончила. Забрав у меня айпад, Уайетт стучит пальцем по иконкам, пока не появляется новое трехмерное изображение.

– Гробница Джехутинахта, – сообщает он, протягивая мне айпад.

В свою бытность аспиранткой я читала о раскопках гробницы четы Джехутинахт, чьи саркофаги были выставлены в Музее изящных искусств Бостона, но это изображение кажется незнакомым. Передо мной раскопки часовни и шахты на различных стадиях проведения работ.

– Это не Джехутинахт Второй, – уточняет Уайетт. – А Джехутинахт, сын Тети. – (Я сжимаю экран, пытаясь разглядеть получше.) – Но материалы еще не опубликованы.

Иными словами, я единственный человек не из их команды, которому позволили это увидеть.

Ничто – повторяю, ничто – не может сравниться с ролью первооткрывателя кусочка мира, исчезнувшего навсегда. Твой пульс учащается, сердце колотится, ты наедине со своим чудом, пока на сцену не выходят остальные. Мне повезло. Однажды мне удалось такое пережить, причем вместе с Уайеттом. Нечто подобное я испытала при рождении Мерит.

– Я слышала, что ты нашел это, – шепчу я.

Но одно дело читать о любопытном факте, и совсем другое – увидеть все на экране компьютера.

Я не осознаю, что говорю это вслух, пока не ловлю на себе взгляд Уайетта. Его лицо непроницаемо.

– А увидеть воочию еще лучше, – говорит Уайетт. – Поехали в Эль-Минью.

Уайетт спрашивает, не хочу ли я переодеться перед поездкой в Эль-Минью. Когда я объясняю, что приехала без багажа, он удивленно прищуривается:

– Ты прилетела в Египет без чемодана?

– Да.

– Планируя работать на раскопках.

Я упрямо выпячиваю подбородок:

– Да.

– Без подходящей одежды.

– Это было спонтанное решение.

Уайетт открывает рот, явно собираясь что-то сказать, но передумывает.

– Альберто, – зовет он, – нужна твоя помощь.

Я слышу их голоса, приглушенные, о чем-то спорящие. Единственное, что я могла расслышать, были слова «неквалифицированная» и «ежедневно». Слышу реплику Уайетта: «Я здесь директор». И ответ на итальянском: «Avere gli occhi foderati di prosciutto»[7]. А затем удаляющиеся шаги.

Десять минут спустя я уже щеголяю в штанах Альберто. Из всех археологов в Диг-Хаусе он ближе всех ко мне по размерам одежды: у него узкие бедра и он всего на несколько дюймов выше меня. Я затягиваю пояс потуже, закатываю отвороты штанов, а Уайетт дает мне одну из своих хлопчатобумажных рубашек с длинным рукавом. Рубашка свежевыстиранная, но по-прежнему хранит его запах.

– Вот. – Пока я закатываю слишком длинные рукава рубашки, Уайетт бесцеремонно швыряет мне пару ботинок.

Ботинки женские, восьмого размера, подходят идеально. Интересно, кому они принадлежат? Хотя кто я такая, чтобы спрашивать!

Уайетт берет со стола возле двери шляпу – потертую, с твердыми полями, которые не гнутся от неугомонного ветра.

– Выбирай любую. – Он показывает на коллекцию головных уборов: тут и разнообразные панамы, и бейсболки с длинными хвостами, чтобы защитить от солнца заднюю часть шеи.

Я выбираю ковбойскую соломенную шляпу и, водрузив ее на голову, бегу догонять Уайетта, размашисто шагающего в сторону «лендровера», покрытого слоем крупнозернистого песка. Странное ощущение – сидеть на пассажирском сиденье. Когда я была аспиранткой, мне всегда приходилось тащиться на своих двоих. Я смотрю, как Уайетт умело переключает передачи, пока мы прыгаем по ухабистой дороге, ведущей из Диг-Хауса.

Местная Служба древностей находится в Маллави, однако основные разрешения выдаются в Эль-Минье, поэтому мы едем в обратную сторону тем же путем, по которому я добралась до Диг-Хауса. Пыльная дорога вытрясает из тебя всю душу и заставляет потеть. Потрескавшееся кожаное сиденье настолько раскалено, что кажется, будто солнце свернулось между нами, как кошка. Я сижу, наклонившись вперед, чтобы потная рубашка не липла к телу.

За нашей спиной облако пыли извергается столбом магмы.

После пятнадцати минут молчания я протягиваю оливковую ветвь:

– Я не рассчитывала застать тебя здесь в августе.

– И тем не менее ты здесь, – говорит Уайетт.

Опасаясь, что так мы можем далеко зайти, я замолкаю и снова целиком сосредоточиваюсь на дороге.

Альберто и Джо вроде бы славные.

Однажды я читала статью о разнице в манере мужчин и женщин вести разговор: мужчины предпочитают разговаривать сидя рядом, а женщины – лицом к лицу, чтобы можно было расшифровывать невербальные сигналы. Именно поэтому автор статьи советует поднимать неприятные темы в разговоре с мужем в автомобиле, а не за обеденным столом.

Автор статьи наверняка не ездил с Уайеттом в «лендровере».

Уайетт косится в мою сторону, его запястье балансирует на руле.

– Я извиняюсь, мы что, ведем светскую беседу?

– Просто стараюсь поддержать разговор.

– По приезде сюда ты что-то не выказывала особого желания общаться.

– Мне очень трудно…

– А мне, по-твоему, легко? – перебивает Уайетт, и его слова, точно брошенные ножи, пригвождают меня к сиденью.

Я закрываю глаза:

– Прости.

Даже с закрытыми глазами я чувствую на себе его взгляд. Атмосфера сгущается. Но затем будто кто-то разбивает окно во время пожара. Я снова могу дышать. Уайетт смотрит на дорогу, черты его лица разглаживаются.

– Я здесь в разгар этой адской жары исключительно потому, что семестр закончился в мае, – как ни в чем не бывало говорит он. – Потом был Рамадан, а мне нужно успеть произвести раскопки гробницы перед началом занятий в середине сентября.

Наверняка имеется какая-то дополнительная информация, которой он не хочет со мной делиться. Возможно, все дело в финансировании. Возможно, Уайетт не может добиться его продолжения, не предъявив доказательств, что обнаружил новую гробницу с нетронутым саркофагом.

– Тебе повезло, что не продолжила академическую карьеру, – добавляет он. – Хотя, думаю, быть социальным работником тоже не сахар.

Он говорит это очень мягко; предложение установить перемирие.

– Я не социальный работник. А доула конца жизни, – уточняю я.

– Чего-чего?

– Я забочусь о смертельно больных.

– Получается, твоим клиентам нужно оказаться на смертном одре, чтобы с тобой познакомиться, – замечает Уайетт.

– Можно и так сказать, – смеюсь я. – На самом деле это не столь радикальное изменение карьеры, как мне казалось. Так или иначе, я изучаю смерть с восемнадцати лет.

– Типа того, – посмотрев на меня, соглашается Уайетт.

– Ну а ты? По-прежнему занимаешься «Книгой двух путей»?

– Помнишь тот перевод, которым мы обычно пользовались? – кивает он. – Он был выкинут на обочину в две тысячи семнадцатом году после появления новой публикации. Выходит, имеются две независимые «Книги двух путей», и даже когда заклинания совпадают, в текстах имеются значительные вариации.

Теперь он разговаривает со мной не как с врагом, не как с дезертиром, а как с коллегой. У меня перехватывает дыхание. Я чувствую нечто такое, чего давным-давно не испытывала: щелчок в мозгу, который происходил, когда я слушала блестящую лекцию или разгадывала головоломку в переводе.

– Значит, старый перевод был неправильным.

– Ну, точнее, он не был правильным, – отвечает Уайетт. – Ой! А помнишь, как ты злилась из-за того, что «Тексты пирамид», обнаруженные в саркофагах, никогда не печатались в публикациях «Текстов саркофагов»?

– Злилась – слишком сильно сказано…

– Так вот. Их наконец напечатали. В две тысячи шестом году. Ты их видела?

– Единственное, что я читала в две тысячи шестом году, была книжка «Баю-баюшки, луна», – смеюсь я.

Уайетт пристально смотрит на меня. В салоне «лендровера» снова не хватает воздуха.

– Это ведь детская книжка, да? У тебя есть дети?

– Один ребенок, – мягко поправляю я Уайетта. – Дочь.

– И у нее, предположительно, имеется отец, – не сводя глаз с дороги, замечает Уайетт.

– Да, имеется, – судорожно сглатываю я.

Я смотрю на свои руки, сложенные на колене. И пока нас накрывает тишиной, кручу обручальное кольцо на пальце.

– А я ведь действительно думал о тебе, – бормочет Уайетт. – Задавал себе вопрос: как человек может реально исчезнуть без следа?

Я так много всего хочу ему сказать, должна сказать. Но слова застревают в горле, прячась за страхом. Страхом, что у Уайетта нет времени нянчиться с не очень молодой теткой, желающей узнать, как бы еще могла сложиться ее жизнь. Страхом, что он отправит меня паковать вещи или высмеет. Или – что еще хуже – останется равнодушным. Отнесется ко мне как к любителю. Именно так мы, аспиранты Йельского университета, вели себя с людьми, которые что-то когда-то читали о пирамидах или были одержимы Бренданом Фрейзером в фильме «Мумия»: вежливо, но пренебрежительно.

Ну а что я? Думала ли я об Уайетте? Сказать «нет» – значит покривить душой. Я не страдала по нему; я любила Брайана. Но иногда, когда я спокойно жила, комфортно погрузившись в свою повседневность, образ Уайетта возникал у меня в голове. Например, когда я смотрела, как в Греции, куда мы поехали на мое тридцатилетие, дети сортируют на мощеных улочках черепки. Или когда подводила глаза карандашом и, глядя в зеркало на чуть скошенный уголок, представляла, как Уайетт безуспешно пытается перенести на лавсановую пленку изображение обведенных краской для век глаз супруги номарха.

– А знаешь, я думала о тебе, когда ФБР раскрыло загадку отрезанной головы мумии в Музее изящных искусств Бостона. Помнишь, Дамфрис не мог точно сказать, принадлежит она мумии-мужчине или его жене?

Я прочла об этой истории в «Бостон глоб»: как врачи сделали компьютерную томографию головы мумии и обнаружили повреждение в области рта и челюсти, то есть всего того, что задействовано в процессе еды. Я сразу поняла, откуда подобные повреждения: это так называемая церемония открытия рта, чтобы умершие могли есть и пить в загробном мире. Но поскольку ученые по-прежнему не могли установить, кому именно принадлежала мумия, они попросили ФБР взять ДНК зуба.

– Полагаю, ты и об этом тоже читала. Ведь это был… – продолжает Уайетт, когда я замолкаю.

– Мистер Джехутинахт, – произносим мы в унисон, после чего, не сговариваясь, разражаемся смехом.

Уайетт выглядит здесь очень органично: обгоревший на солнце, с влажными от пота вьющимися волосами. Интересно, а как сложилась бы наша жизнь, если бы мы поменялись местами: если бы я осталась, а он уехал навсегда по срочному вызову? Было бы ему неловко носить костюм-тройку, положенный по дресс-коду в лондонском банке или в правительстве? Но потом я вспоминаю, что Уайетту было суждено стать британским пэром и делать именно то, что положено пэрам. Я представляю, как он играет в поло. Разбирает гору бумаг за письменным столом красного дерева, который старше моей страны. Улыбается жене по имени Пиппа или Араминта, научившейся ездить верхом раньше, чем ходить.

– Ты уже стал маркизом? – выпаливаю я.

– Ох! На самом деле да, – отвечает Уайетт.

– Мне очень жаль. – Насколько я понимаю, новый титул – маркиз – означает, что его отец умер.

– Титул – это полная чепуха! В любом случае я или здесь, или в Нью-Гэмпшире. Я даже не был на церемонии. К превеликому неудовольствию моей матери. – Его губы слегка подергиваются. – Но поскольку ты не взяла себе за труд обращаться ко мне «милорд», когда я был графом, то можешь начинать прямо сейчас.

– Не дождешься. Я скорее откушу себе язык.

– Должен признаться, никогда раньше не слышал о доулах смерти, – ухмыляется Уайетт.

– Это просто другая модель осуществления ухода. Она как бы… более насыщенная, если это о чем-то тебе говорит. В случае традиционного медицинского ухода врач в среднем проводит примерно семь минут с пациентом. Ну а я становлюсь частью семьи – естественно, по желанию клиента. Я приду и буду дежурить у постели больного, хотя и не возьму на себя решение сложных вопросов, находящихся в компетенции медиков и сиделок. Впрочем, в случае необходимости могу хоть пятнадцать раз позвонить в отдел транспортных средств. – Я перебираю в уме свои обязанности, пытаясь посмотреть на них со стороны. – Думаю, я просто даю людям время, когда они больше всего в этом нуждаются.

– А твоя работа не слишком ли депрессивная?

– Если серьезно, то иногда я плачу. Когда я впервые разрыдалась в присутствии клиента, то ужасно себя ругала. Но тем же вечером брат больной позвонил мне, чтобы поблагодарить. Увидев мои слезы, он понял, что его сестра для меня не просто хорошо оплачиваемая работа. Ну да, все это очень печально. Хотя случаются и прекрасные моменты.

– Доказательства? – отрывисто произносит Уайетт, и я с трудом сдерживаю улыбку, ведь именно так обычно говорил нам Дамфрис, когда мы, работая в поле, выдвигали гипотезу, нуждающуюся в подтверждении.

– Как-то раз мне попалась трансгендерная клиентка, и, когда она уже умирала, ее мать сказала: «Я родила сына, а хороню дочь». И сразу после этого моя клиентка скончалась. Словно ей было необходимо услышать именно эти слова, прежде чем отойти в мир иной.

– Ну и какой урок ты тогда извлекла?

Вопрос очень профессиональный, я с трудом прячу улыбку:

– Смерть всех застает врасплох, что, если хорошенько подумать, вроде бы нелепо. Ведь смерть не назовешь неожиданным победителем. Но больше всего меня потрясает именно то, что большинство людей могут оценить, как устроена жизнь, лишь тогда, когда она подходит к концу. Тебе это известно?

– Безусловно, – кивает Уайетт. – Только приступив к возведению своей гробницы, ты начинаешь осознавать, что тебе-то в ней и лежать.

– Жизнь и смерть – всего-навсего две стороны одной медали. – Я внезапно ловлю на себе пристальный взгляд Уайетта. – Что?

– Я просто подумал, что ты, возможно, никогда и не прекращала свои исследования.

Мы проезжаем мимо гигантского указателя «Эль-Минья», абсолютно не сочетающегося со скалами, куда его втиснули подобно надписи «Голливуд» в Лос-Анджелесе. Пока Уайетт пытается отыскать парковку, я с интересом наблюдаю за двумя мужчинами, идущими по улице, взявшись за руки. Впрочем, тут это означает совсем другое, чем в Америке. Здесь это просто свидетельство дружеских отношений. В Египте нетрадиционная сексуальная ориентация находится вне закона.

Уайетт находит место для парковки напротив лавки, где продают мороженое.

– Есть хочешь? – спрашивает Уайетт. – Я угощаю.

Я умираю с голоду, несмотря на завтрак, которым накормил меня Харби. Я подхожу к изящно подернутой инеем стеклянной витрине. Клубничное, шоколадное, апельсиновое, кокосовое мороженое. Я показываю на мороженое с печеньем «Норио» – египетской подделкой «Орео». Уайетт делает вместо меня заказ, арабский легко и непринужденно слетает у него с языка. Округлые низкие звуки и мягкие «эл» делают слова сладкими, как мед.

Уайетт вручает мне рожок с мороженым, и я, внезапно вернувшись на пятнадцать лет в прошлое, оказываюсь в своей крошечной спальне в Диг-Хаусе. Тогда Уайетт, размахивая упаковкой «Норио», прокрадывался ко мне, когда дом засыпал.

– Интересно, а кто это производит? – спрашивала я, разрывая обертку.

– Дареному коню в зубы не смотрят, – отвечал Уайетт, целуя меня. – Сладкое для моей сладкой.

Напрягшись, я попробовала отделить печенье от кремовой прослойки. И, подняв голову, обнаружила, что Уайетт откусывает печенье целиком.

– Кто так делает! – возмутилась я. – Печенье сперва нужно разделить на половинки.

– Кто так сказал? У нас что, теперь есть свое гестапо для печенья? – Уайетт сунул второе печенье целиком в рот.

– Это ненормально, – заявила я. – Ты самый настоящий социопат.

– Да, я ем печенье, как пещерный человек, и шью одежду из шкур убитых мной аспирантов.

– Вряд ли я смогу тебя такого любить, – сказала я.

Он застыл, на лице расплылась улыбка – утро, прогоняющее ночь.

– А ты меня любишь? – спросил он.

Снова вернувшись в настоящее, я обнаруживаю, что Уайетт протягивает мне салфетку:

– У тебя капает мороженое.

– Спасибо, – отвечаю я, заворачивая рожок в салфетку.

– Мне не хватает настоящего «Орео», – признается Уайетт, шагая по улице. – И льда в стакане с выпивкой. И горячей ванны. Проклятье, это так чертовски по-британски, но мне не хватает горячей ванны!

Догнав Уайетта, я иду рядом. А мне не хватает этого, думаю я.

На дверях Службы древностей записка, где говорится, что директор временно недоступен. Это означает, что он или инспектирует места раскопок, или помогает курировать музейные коллекции, или выполняет общую работу по охране культурного наследия, но все же вернется, иншаллах. Впрочем, в записке не указано время возвращения.

– Ну и что теперь? – спрашиваю я.

– Ждем, – отвечает Уайетт.

Он садится на корточках на ступеньки под тенью притолоки, прислонившись спиной к запертой двери, вне досягаемости солнечных лучей. И жестом предлагает мне присаживаться рядом.

Я растерянно тру заднюю часть шеи.

– Уайетт, нет. У тебя еще тысяча дел. Ты не можешь впустую тратить полдня на то, чтобы сидеть здесь до второго пришествия Христа. Мы даже не знаем, вернется этот парень или нет. – Я заставляю себя выдохнуть. Одно дело – попросить Уайетта достать мне разрешение на работу, но совсем другое – тратить его время. – Ты попытался, и у меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность. Но…

– Дон… – Он протягивает мне руку, другой заслонив глаза от солнца. Я смотрю вниз, испытывая предательское состояние дежавю. – Помолчи.

Я беру его за руку. Пальцы Уайетта, такие сухие, сильные, до боли знакомые, обхватывают мои, и у меня сжимает грудь. Как можно после пятнадцати лет разлуки с человеком, с которым ты некогда держался за руки, чувствовать, будто след его ладони навеки отпечатался на твоей?

Уайетт тянет меня вниз, и вот мы сидим рядом, плечом к плечу.

– Во-первых… – Уайетт морщится. – Кто говорит «во-первых»? Боже, я, наверное, выгляжу форменным идиотом! – Я прыскаю со смеха, и он качает головой. – Мне действительно нужно сделать тысячу вещей. Но я и так работаю круглыми сутками, и я как-никак директор. Если я решу, что мне нужно днем сделать перерыв, так оно и будет. Во-… – Он колеблется. – Во-вторых, я не считаю это пустой тратой времени. – Он проводит большим пальцем по трещине на тротуаре. – Дон, я твой должник. Без тебя я никогда не нашел бы новой гробницы. И уж можешь мне поверить: если я говорю, что в знак благодарности готов просиживать задницу в центре Эль-Миньи, то это еще не самая большая цена.

Ну а еще один знак благодарности – это то, что он процитировал мои слова в своей диссертации.

– Не сомневаюсь, ты и без меня рано или поздно нашел бы гробницу.

– Ошибаешься. Все началось с дипинто на стене.

Я помню тот день. Воздух был настолько застывшим, что мир, казалось, находился в анабиозе. Мы стояли в тенистом углублении под каменным склоном вади, где нам не следовало находиться. Я осторожно стряхивала пыль с камня, а Уайетт обводил пальцем иератические надписи, переводя те отрывки, которые мог разобрать, включая упоминание гробницы, за сотни лет раскопок так и не найденной на месте археологических изысканий в Дейр-эль-Берше.

Помню, как Уайетт, поймав мою ладонь, сильно, до боли, стиснул ее, а я в ответ так же крепко сжала его руку.

– Я искал эту гробницу с две тысячи третьего по две тысячи тринадцатый год, – объясняет Уайетт. – И абсолютно ничего не нашел. Дамфрис мне не мешал. Думаю, он хотел, чтобы я наконец осознал всю бессмысленность своей затеи. Он практически убедил меня, что, даже если некий Джехутинахт, дальний родственник Джехутихотепа Второго, и впрямь существовал, надписи на камне из-за многочисленных повреждений не позволяют сделать однозначный вывод о том, находится гробница Джехутинахта именно в этом некрополе или где-то еще.

Занятие археологией можно сравнить с выпечкой торта: одни слой кладется на другой, вверху находится последний слой, внизу – первый. И твоя первоочередная задача – установить, что и в какой очередности было положено. Тебя не должно вводить в заблуждение что-то, брошенное в яму, вырытую в старом слое. Во время раскопок ты не ищешь бриллиант – безвозвратно потерянный текст с иероглифами. Нет, ты перелопачиваешь огромные массы грязи. И находишь глиняный черепок. Ты ищешь иголку в стоге сена.

– Это было в две тысячи тринадцатом году. Я стоял на гробнице Джехутихотепа Второго, где мы проработали последний сезон. Озирался по сторонам, пытаясь понять, что – черт возьми! – упустил. И думал о Говарде Картере.

– Как всегда и бывает, – шучу я.

– Да, как всегда и бывает, когда уже десять лет что-то ищешь и не можешь найти.

Картер десять лет искал гробницу Тутанхамона из XVIII династии Нового царства, и все безрезультатно. В 1922 году спонсор Картера лорд Карнарвон заявил, что собирается прекратить финансирование. Но Картер уговорил лорда Карнарвона дать ему возможность исследовать последний участок. Картер даже заявил, что готов сам финансировать предприятие. Лорд Карнарвон согласился оплатить последний сезон, и Картер отправился к гробнице Рамсеса VI, где уже долгое время проводились археологические изыскания. Картер начал раскопки развалин на участке земли возле хижин строителей, имевших отношение к захоронению, и обнаружил под развалинами лестницу, ведущую во вторую гробницу.

– «Наконец сделали удивительное открытие в Долине», – прошептал Уайетт, процитировав отрывок из телеграммы, которую Картер послал Карнарвону, после того как обнаружил коридор, запечатанный печатью некрополя: шакал над согнувшимися в виде лука врагами.

Картеру пришлось прикрыть раскопанную лестницу до прибытия лорда Карнарвона, чтобы инвестор мог первым узреть плоды своих инвестиций, а именно распечатывание входа в гробницу.

Я смотрю на Уайетта, хорошо понимая, что он хочет этим сказать.

– Постой-ка! Неужели гробница Джехутинахта все это время была прямо у нас под ногами?

– Ну да, – кивает Уайетт. – Я искал везде, но только не там, где в прямом смысле стоял. Итак, я сделал раскоп в двух футах от входа в гробницу Джехутихотепа Второго и обнаружил верх притолоки. На ней имелось достаточно автобиографических надписей, чтобы увидеть рельефные знаки, указывающие на Джехутинахта. Пару недель спустя я расчистил вход, расписанный под красно-зеленый гранит, и дверь с печатью в виде гигантского скарабея. К этому времени я уже прочел достаточно надписей, чтобы понять, что это относится к Джехутинахту, сыну Тети. Пять поколений отделяло его от Джехутихотепа Второго и примерно два поколения от четы Джехутинахт, представленной в Музее изящных искусств Бостона. Причем ссылки на нашего Джехутинахта были обнаружены при восстановлении еще девяти надписей, сделанных в различных гробницах Среднего Египта.

У меня буквально отвисает челюсть.

– Получается, он дедушка нашего некрополя?

– Очень похоже на то. Скорее всего, он жил во время Первого переходного периода Одиннадцатой династии. Он может быть непосредственным предшественником Аханахта Первого, первого известного нам номарха, похороненного в вырубленной в скале усыпальнице в Дейр-эль-Берше.

– Доказательства? – требую я.

Уайетт хохочет:

– У нас нет ничего существенного, но я не единственный, кто так думает. Если учесть даты их пребывания номархами, то все сходится. Ведь мы твердо знаем, что Джехутинахт имел обыкновение посещать некрополи Среднего Египта для реставрации гробниц других людей, поэтому в высшей степени вероятно, что он мог заложить этот самый некрополь для собственной семьи.

– Тогда это объясняет, почему, судя по надписям, его гробница была указана в качестве священного места, где официальные лица могли провести ночь перед праздником, – говорю я.

– И, – добавляет Уайетт, – если в его саркофаге в шахте погребальной камеры имеется «Книга двух путей», это будет самая ранняя из известных версий.

– Погоди. Ты что, до сих пор не попал в погребальную камеру? За все эти годы!

Уайетт задумчиво ерошит волосы:

– Я начал раскопки в две тысячи тринадцатом году, и потребовалось три сезона, чтобы расчистить вход в гробницу, все зафиксировать и обеспечить равномерный доступ к погребальной шахте. В какой-то год мы лишились финансирования, и мне пришлось искать нового спонсора, что я и сделал. Однако я по-прежнему профессор на полной ставке в Йеле, а значит, у меня есть всего два-три месяца в год для полевых работ. Потому-то я и оказался в Эль-Минье в начале августа. – Уайетт поворачивается лицом ко мне, подперев плечом деревянную дверь. – Возможно, ты приехала в Египет, поддавшись внезапному порыву. А возможно, по воле Вселенной, так как твое место тут. Здесь и сейчас.

Брайан, услышь он такое, наверняка сделал бы большие глаза и сказал бы, что именно в результате законов физики ты расщепляешься на много различных версий себя самого, каждая из которых считает, что именно ее путь уникален и предопределен судьбой.

В одной вселенной я в Бостоне.

В другой – с Уайеттом, который открывает саркофаг и видит «Книгу двух путей».

И все же в третьей вселенной директор Службы древностей отказывается выдать мне разрешение.

Внезапно на нас падает тень, я поднимаю глаза, прищуриваюсь и вижу освещенный солнцем силуэт мужчины. Мне не разглядеть его лица; вижу только, как он тычет в меня пальцем:

– Мы, кажется, знакомы, да?

Мостафа Авад, директор Службы древностей, и был тем самым инспектором, который в 2003 году приходил на раскопки для регистрации артефактов, найденных членами экспедиции профессора Дамфриса. Молодой, с пытливым умом, Мостафа хотел знать все об истории собственной страны. Помню, как Уайетт учил Мостафу древнеегипетскому алфавиту и грамматике, а тот размахивал руками, хохотал и просил пощады, когда они дошли до именительного падежа, местоимений и прочих сложностей, оказавшихся выше его понимания. За эти пятнадцать лет он вдвое раздался в талии, а в волосах и бороде появились серебряные нити.

В своем офисе с системой кондиционирования воздуха Мостафа наливает нам чай. Уайетт, откинувшись на спинку кресла, мелковатого для его роста, прихлебывает чай из чашки:

– Надо же, я и запамятовал, что ты знаешь Дон.

– Я никогда не забываю лица людей. – Мостафа подмигивает мне. – А на твое я любовался целых три сезона.

Я улыбаюсь в ответ:

– Как давно ты уже директор?

– Ну, дай-ка подумать. В две тысячи девятом году я два года отслужил в армии. А потом получил эту должность, Альхамдулиллах. Хвала Аллаху! – Мостафа поворачивается к Уайетту. – Признаться, я был удивлен, увидев тебя под дверью, словно бродягу. В любом случае я собирался завтра приехать к тебе на раскопки.

– Ну да, хорошо. Но у меня дело, не терпящее отлагательств, – покосившись на меня, начинает Уайетт. – Я хочу, чтобы Дон поработала на концессии Йеля.

– Ах! – Поднявшись, Мостафа начинает перебирать лежащие на столе папки. – У меня где-то здесь были бланки разрешений на следующий декабрь…

– Я, конечно, извиняюсь, – перебивает его Уайетт, – но на самом деле разрешение мне нужно сейчас. Завтра.

Мостафа опускается в кресло и складывает пальцы домиком.

– Понимаю… – Он поднимает глаза на Уайетта. – Ты просишь меня как директора Службы древностей? – Уайетт начинает кивать, но Мостафа его останавливает. – Потому что как директор я, естественно, не могу нарушить высокие стандарты проведения археологических работ в Египте. А если пойдут слухи о том, что я сделал исключение для одной концессии? Представляешь, что будет?! Все остальные сразу же побегут ко мне просить об одолжении.

Я сижу ни жива ни мертва, судорожно вцепившись в подлокотники кресла.

– Конечно, – вкрадчиво говорит Уайетт. – Вот потому-то я и прошу тебя как друга.

По лицу Мостафы расплывается широкая улыбка.

– Тогда совсем другая история. Если к тебе неожиданно приехал гость, которого ты взял с собой на раскопки, – персональная гостья, – я и не посмотрю в ее сторону, пусть даже она будет не только наблюдать, но и что-то делать. – Мостафа протягивает мне руку. – С возвращением, Дон.

Любой древний египтянин наверняка сказал бы вам, что слова обладают большой силой. Существовали мифы, согласно которым, если ты узнаешь настоящее имя бога, это позволит установить над ним власть. В «Книге двух путей» были ворота, через которые нельзя было пройти, не обладая знаниями о том, как обращаться к их стражам в облике зверей. Сама гробница, где душа Ба каждую ночь воссоединяется с телом, также подпитывалась от слов. Посетители гробниц должны были читать написанные там заклинания – peret kheru, – которые начинали действовать от звуков голоса. Там перечислялись рыба и дичь, пиво и лодки, хлеб и быки – короче, то, что может понадобиться в загробном мире, и, когда вы озвучивали список, все перечисленное волшебным образом возникало перед вашими незабвенными.

Вот об этом я и размышляла как-то раз в гробнице Джехутихотепа II во время своего первого археологического сезона, когда мы с Уайеттом пытались обследовать различные секции внутренней камеры. Близилось время ланча, и я умирала с голоду, так как встала ни свет ни заря: в половине пятого утра. Я смотрела на гигантское блюдо с нарисованной едой, стараясь не обращать внимания на предательское урчание в животе.

– А я все слышу, – пробормотал Уайетт.

Я зарисовывала на лавсановой пленке жареного гуся, который больше смахивал на индейку, и это притом что в Древнем Египте не было индюшек. Даже в наше время индейку здесь называют dik rumi – римский цыпленок.

Когда у меня в животе снова заурчало, Уайетт, оторвавшись от работы, сказал:

– Если ты не положишь этому конец, нас атакуют летучие мыши.

Я бросила взгляд на потолок гробницы, колышущийся, как черный занавес:

– Они даже не подозревают о нашем присутствии.

– В прошлый сезон с нами работал один постдокторант, утверждавший, что они не нападут, даже если взлетят. Из-за эхолокации. А потом летучая мышь ударила его прямо по лицу.

Прищурившись, я принялась наблюдать за тем, как одна летучая мышь, отделившись от остальных, перебралась на свободное место на потолке. А потом, словно из порванного пакета с крупой, по потолку расползлось черное пятно. Я вынула зеркальце и попыталась направить свет вверх, чтобы понять, сколько там этих тварей.

Уайетт схватил меня за запястье:

– Ради бога, не делай этого! Тогда они распространятся по всей гробнице. – (Меня аж передернуло.) – Должно быть какое-то специальное слово для обозначения сборища сердитых летучих мышей. Ну, ты понимаешь, вроде стада бегемотов. Или артели хорьков.

– Положим, последнее ты сам придумал.

– Клянусь Богом! А еще есть заговор лемуров.

– Шабаш, – провозгласила я. – Вот как нужно назвать сборище летучих мышей.

– Эй, можешь глянуть на это повреждение?

Я подползла к правой стене во внутренней камере. Уайетт всматривался в часть стены, которую много веков назад или искромсали, или разбили. Он показал на остатки иероглифа.

– Это птица, – помедлив, заявила я.

– Премного благодарен, Шерлок, – сказал Уайетт. – Но посмотри на форму ее головы. Это aleph – коршун или tiw – ястреб?

– Лично я считаю, что это коршун.

– Без обид, – ухмыльнулся Уайетт, – но, скорее всего, это tiw.

Я и не претендовала на то, чтобы соревноваться с Уайеттом в эпиграфике, но если бы я нарисовала этого коршуна, то вышло бы куда правдоподобнее, чем то, что возникало на лавсановой пленке под рукой Уайетта. Я отвернулась, уставившись на длинную свиту Джехутихотепа, состоящую из придворных и родственников. Цвет кожи людей варьировал в широкой гамме тонов, однако лица женщин обычно раскрашивались желтым, а лица мужчин – красным. Если в Древнем Египте вы были высокооплачиваемым официальным лицом, ваша жена сидела дома, а не работала в поле. Даже тогда имели место привилегии для светлокожих.

За процессией хорошо одетых дам тянулись вереницей хранители печати, которые несли всякую всячину: от лука со стрелами до копий со щитами, секир и паланкинов. Рядом с ними вышагивал пятнистый басенджи с хвостом кренделем; пес был изображен намного крупнее людей, что говорило о важности этой собаки для Джехутихотепа.

Уайетт заметил, что именно привлекло мое внимание:

– А ты знала, что древние египтяне давали собакам имена людей, но вот всех кошек они просто называли кошками?

– По-моему, правильно, – ответила я.

– Кличка собаки значится у нее на спине: иероглиф, обозначающий жизнь, – ankh – и перепелка, изображающая букву «u».

– Ankhu, – с улыбкой шепчу я. – А у тебя есть собака?

– У моего брата была.

– И он что, не давал тебе с ней играть?

– Он и не должен был. – Эти слова прозвучали очень загадочно. Уайетт сел, уронив маркер, и принялся растирать руку. – А тебе известно, что означает Ankhu?

– Живущий.

– Да. Но это однокоренное слово с ankhet, что означает «наложница».

– У тебя только один секс на уме! – возмутилась я.

– Похоже, не у меня, а у старины Джехутихотепа. – Уайетт ткнул пальцем в левую часть наскальной живописи, где изображение Джехутихотепа было уничтожено или стерлось со временем, в результате чего осталось лишь бесцветное пятно с видневшимися остатками раскрашенного синдона. Лицом к номарху была нарисована женская фигура: его жена, Хатхорхотеп. За ней шествовали одиннадцать женщин, часть из которых была названа, а часть – нет.

– Мы знаем, что это его жена, благодаря надписи над ней, – сказал Уайетт, по-прежнему показывая на левую часть изображения. – А это, скорее всего, его мать – Сатхеперка. А еще тут имеется целый выводок дочерей, сестры – одна или две… но вот эти три дамы были его наложницами, навечно запечатленными между женой и детьми. Как удобно!

– Ты не можешь знать наверняка!

Уайетт достал из рюкзака книгу: публикацию профессора Перси Ньюберри от 1895 года с описанием гробницы – и нашел нужную страницу: «В каирском музее хранится каменный блок, который Фрейзер отнес к этой гробнице». Перегнувшись через плечо Уайетта, я слушала, как он переводит столбик иероглифов.

– «Ankhet, его возлюбленная… которая заслуживает его похвалы… ежедневно», – читает Уайетт.

Вглядевшись в иероглифы, я взяла у Уайетта маркер и, не снимая колпачка, стала чертить им на пыльном полу гробницы.

– Ты утверждаешь, это означает «куртизанка», – сказала я, перерисовывая иероглифы, обозначающие слово Ankhet: ankh, n – вода, kh – плацента, t – хлеб.

– Но мы абсолютно точно знаем, что иероглифы не всегда предельно понятны. – Я раскинула руки, как чаши весов. – Например, aleph – коршун? Или tiw – ястреб? – Я снова склонилась над покрытым пылью полом. – Итак, допустим, что Ньюберри сделал крошечную ошибку, транскрибируя этот знак в тысяча восемьсот девяносто пятом году.

Я стерла третий знак на рисунке и заменила третье h очень похожим знаком niwt, обозначающим город.

– Если ты сделаешь одно маленькое художественное исправление, значение слова полностью изменится. Теперь у нас получилось слово «горожанка». Замужняя женщина, занимающая пост в городском совете. Что по смыслу прямо противоположно слову «наложница».

Явно озадаченный, Уайетт поднял на меня глаза, а затем от души расхохотался:

– Хорошая работа, Олив. Жаль, что в наши дни статус женщины нельзя повысить, исправив грамматическую ошибку.

Где-то вдали из динамиков доносились приглушенные призывы на намаз, конкурирующие за первенство с колоколами коптской церкви. Уайетт вскочил на ноги и протянул мне руку, чтобы помочь подняться:

– Пошли. А иначе упустим лучшие предложения для гурманов.

Когда мы вышли из гробницы, ослепительный свет и жара облепили нас, будто вторая кожа. Я повязала голову шарфом, и мы отправились через некрополь в сторону шатра кафира. Хасиб приготовил нам с собой походный ланч: хлеб, перец и томаты. Дамфрис с некоторыми аспирантами уже был там.

– А я было решил, что мы вас навсегда потеряли, – сказал Дамфрис, когда я села на землю по-турецки.

Взяв питу, я принялась намазывать на нее плавленый сыр «Веселая буренка», Дамфрис протянул мне свою личную заначку азиатской приправы «Пять специй». С первым куском в рот, как всегда, набился песок.

Я смотрела, как Уайетт размазывает по пите арахисовое масло.

– Профессор Дамфрис, – начала я, – а как называется группа лемуров?

– А почему ты об этом… Впрочем, какая разница! – ответил он. – Она называется «заговор лемуров».

Уайетт посмотрел на меня с довольной ухмылкой.

На обратном пути к Диг-Хаусу есть кафе «Рамсес» – открытый павильон, похожий на оазис в пустыне, с раскладными столами под залатанной соломенной крышей. Там есть кошка, мяукающая на повороте дороги перед кафе, реклама египетского пива в выцветших рамах на ржавой металлической стене, но ни одного посетителя. Уайетт предлагает сделать остановку на ланч и громко хохочет, увидев мое лицо.

– Тут отлично, – уговаривает он. – Я ел здесь много раз, возвращаясь из Эль-Миньи, и, как видишь, до сих пор жив.

Я сижу напротив Уайетта за одним из столов, положив локти на липкую клеенку в красно-белую клетку. Уайетт снимает шляпу и кладет ее возле рулона бумажных полотенец и корзинкой со столовыми приборами, после чего подозрительно смотрит на соломенную крышу.

– Как-то раз, – говорит он, – мы были здесь с Дамфрисом, а на крыше сидела кошка с диареей.

– Я категорически не желаю знать, чем закончилась эта история.

– Дамфрис тоже не желал, – отвечает Уайетт.

– Я где-то читала, что он обучил свою собаку среднеегипетскому языку.

– Все верно, – соглашается Уайетт. – Но только двадцати четырем унилатеральным знакам. И да, собака была породы басенджи. Всегда путала «k» и «t».

Справедливости ради следует отметить, что они, собственно, и не слишком-то различаются.

– Некролог, который ты опубликовал в «Журнале бывших выпускников Йеля», был бесподобен, – говорю я.

Уайетт всматривается в мое лицо:

– Стало быть, ассоциация выпускников сумела тебя разыскать.

Я слышу все слова, которые он хотел сказать, но не сказал. Дескать, они разыскали, а вот он не сумел. А может, и не пытался.

Пожав плечами, я говорю с видимой беспечностью:

– Полагаю, Йель способен воспользоваться даже услугами Центрального разведывательного управления для поиска выпускников, хотя бы для кампаний по сбору средств. – Я поднимаю глаза на Уайетта. – Тебе, наверное, пришлось нелегко. Когда умер Дамфрис.

– Я ночами не спал, мечтая о его должности, – признается Уайетт. – Но еще чаще я не спал, мечтая выиграть еще несколько лет, чтобы как можно больше научиться у него. Мне было тридцать шесть, когда я возглавил факультет археологии. Прошло семь лет, и очень многие в сообществе египтологов считают, что мне все еще не мешает набраться опыта.

– Как только ты сообщишь об открытии новой гробницы, они сразу же заткнутся.

– Ты слишком лояльна ко мне.

– Я просто пытаюсь произвести впечатление на своего нового босса.

– А помнишь, когда-то ты была готова сесть на первый попавшийся самолет, лишь бы не выполнять мои приказы. – Вряд ли Уайетт осознает, насколько его слова недалеки от правды.

Я заставляю себя поймать его взгляд:

– Да, я знаю, ты из кожи вон лез, чтобы от меня избавиться.

Тут я замолкаю. Наступает момент истины. Пора объяснить Уайетту, почему я здесь. Но правда, похоже, находится на вершине горы, а я стою у ее подножия.

Меня спасает появление официанта, который нетерпеливо подходит к нам, словно это мы заставили его ждать. Уайетт заказывает кока-колу, после чего официант поворачивается ко мне.

– Можно бутылку воды? – спрашиваю я.

Официант индифферентно пожимает плечами:

– Почему нет?

Он подходит к холодильнику и, достав оттуда бутылку воды, протягивает мне. Пока Уайетт заказывал бабагануш и хумус, я, откручивая крышечку бутылки, случайно обливаю официанта водой. Он роняет ручку, бросает на меня недовольный взгляд и возвращается на кухню передать наш заказ.

Уайетт вытирает столешницу бумажным полотенцем:

– Египтянин бы сказал: если ты кого-то обольешь водой, то никогда больше не перемолвишься с ним ни словом.

– Я на девяносто девять процентов уверена, что официант в любом случае не собирался со мной разговаривать.

– Ты по-прежнему веришь в приметы? – спрашивает Уайетт. – Как твоя мама.

– Неужели ты это помнишь?! – Я удивленно смотрю на Уайетта.

– Я помню все. – Его голос низкий, очень нежный. Берет за душу. – Дон, привидения не появляются через пятнадцать лет. Что происходит?

Людям не дано повернуть назад свою жизнь, повернуть назад содеянное. Мы сами стелем себе постель, и нам в ней спать. И в моем случае это именно так.

У меня была хорошая жизнь. Я любила и была любима. Помогла людям. И даже сделала карьеру – быть может, не совсем ту, о которой мечтала, но тем не менее приносившую удовлетворение. Если мне сегодня суждено умереть, я смогу с чистой совестью сказать, что оставляю этот мир, сделав его чуть лучше, чем когда я в него пришла.

Да, у меня была хорошая жизнь, но, возможно, она могла быть великолепной.

Как сказать мужчине, которого я оставила, что, кажется, совершила ошибку?

– Я здесь не для того, чтобы закончить диссертацию, – признаюсь я.

Уайетт кивает, не сводя с меня глаз:

– Но тогда почему ты приехала в Египет?

Потому что ты здесь.

Потому что я не понимала, каким все могло бы стать. Какой я могла бы стать.

Потому что если где-то и есть сад из одних «может быть», то ты в этом саду инвазивное растение, от которого мне никак не избавиться.

Но вместо этого я качаю головой:

– Я не знаю. Моя жизнь превратилась в хаос.

Уайетт долго молчит, и я уже начинаю бояться, что оскорбила его. Возможно, я кажусь ему плаксивой дамочкой, испытывающей кризис среднего возраста, или скучающей домохозяйкой. Затем Уайетт машинально берет оставленную официантом ручку:

– А он знает, что ты здесь?

Понятно, кого он имеет в виду. Я опять качаю головой.

Уайетт начинает лениво чиркать на сложенном куске бумажного полотенца.

– Хаос – не такое уж плохое место, – говорит он и, извинившись, выходит в туалет.

На полотенце он нарисовал иероглифы, обозначающие Нун.

Хаотические воды, перевожу я, удивляясь, что по-прежнему могу расшифровывать текст. Это может относиться к дождю, а может – и к наводнению. Может оказывать благотворное влияние: когда разливается Нил, орошая посевы, а может – и разрушительное: когда уничтожается город. Древние египтяне верили, что первой и самой необходимой составляющей Вселенной был хаос. Хаос мог смести тебя с лица земли, но он был началом начал, тем, откуда все родилось заново.

Поскольку Диг-Хаус не забит под завязку аспирантами, как во время настоящего полевого сезона, мне сразу находят место. Харби обустраивает для меня спальню чуть дальше по коридору от той комнаты, где я жила пятнадцать лет назад. Войдя внутрь, я вижу на кровати чистый матрас с принтом в виде персонажей из диснеевских мультиков и стопку белых простыней. В изголовье кровати – худосочная подушка. Кто-то нашел для меня крошечный тюбик зубной пасты. Одежда, в которой я приехала, аккуратно сложена на ночном столике.

– Спасибо тебе, – говорю я Харби.

А когда он закрывает за собой дверь, я сажусь на кровать и провожу ладонью по картинкам с Золушкой, Прекрасным Принцем, Красавицей и Чудовищем, Авророй и принцем Филиппом, Ариэль и принцем Эриком. Все они жили долго и счастливо и умерли в один день.

Я набрасываю на матрас подходящую простыню, и картинки исчезают. Пока я стелю постель, в воздух поднимается облачко пыли. Прокашлявшись, я ложусь на кровать и смотрю в потолок.

На потолке потеки воды в форме штата Огайо. У них тут что, лопнули трубы? Когда я жила здесь во время полевого сезона, мы плелись с раскопок в Диг-Хаус, а потом галопом бежали в душ, чтобы быть первыми, пока не вырубилось электричество, и неуверенно входили в кабинку, поскольку вода была обжигающе горячей – ты буквально видел огонь, когда включался бойлер. Бритье ног доставляло просто физическую боль, и я помню, как махала бритвой в воздухе, чтобы чуть-чуть охладить ее. Вода лилась по всему полу, и, прежде чем пускать следующего на очереди, приходилось шваброй сгонять ее в сток.

Потом я обычно сидела со специалистами по глиняной посуде, пока они просеивали ведра курируемого ими песка, и разговаривала с аспирантами помоложе, пытавшимися сложить черепки, будто трехмерный пазл, или проводила время со специалистами по костям, перебиравшими этот материал, нескончаемые резервы которого имелись на складе.

Поскольку телевизора у нас не было, по вечерам Дамфрис устраивал художественное чтение отрывков из романов Джеки Коллинз. Лично я, насколько помню, начала смотреть на профессора как на обычного человека, а не на полубога, только побывав с ним на раскопках в Египте. При более тесном контакте вы при всем желании не можете не замечать чьих-либо странностей и недостатков. Дамфрис, например, клал шесть кусков сахара в утренний кофе, своим богатырским храпом мог разбудить самого Осириса, а еще забавно хихикал, читая вслух слово «эрекция» в романе «Голливудские жены».

Каждый раз, приезжая в Египет на раскопки, я брала с собой самые толстые книги, которые могла найти, в надежде растянуть удовольствие. В первый полевой сезон это была русская литература, во второй сезон – Дэвид Фостер Уоллес. В 2003 году я читала фэнтези.

Однажды вечером Уайетт заглянул ко мне в комнату, когда я лежала на кровати с романом в руках.

– А что ты читаешь? – поинтересовался Уайетт.

Не потрудившись оторвать глаза от страницы, я ответила:

– О скайдайвинге.

– Научная фантастика? – спросил Уайетт, посмотрев на обложку.

– Фэнтези.

– А какая разница? – Я не ответила, надеясь, что он просто закроет за собой дверь, но Уайетт вошел в комнату и подсел ко мне на кровать. – Ну и о чем книга?

Это была любовная история, но я отнюдь не собиралась вкладывать Уайетту в руки оружие.

– О двух братьях, – ответила я. – Одного воспитали как будущего короля, а второй неожиданно обнаруживает – в той самой главе, которую я прямо сейчас читаю, – что именно он настоящий наследник.

Уайетт не понял намека. Он бесцеремонно взял у меня книгу из рук.

– Эй! – возмутилась я.

Он быстро просмотрел текст, его глаза загорались всякий раз, как он видел подчеркнутые мной абзацы. Я всегда так делала, когда авторам удавалось красиво описать какие-то вещи, чего у меня никогда не получалось.

– «Ты можешь планировать что-то очень долго, но жизнь все равно застанет тебя врасплох. И ты можешь пережить землетрясение и отнестись к этому так, словно у тебя с рождения земля уходила из-под ног», – задумчиво произнес Уайетт и бросил на меня острый взгляд. – Полагаю, в этом-то и состоит мораль твоей истории. Что нам не дано знать.

Он небрежно швырнул в меня книгу, но та оказалась слишком толстой и приземлилась на моем животе. Я застонала. Прежде чем я успела спросить Уайетта, что он имел в виду, его уже и след простыл.

Сейчас у меня нет с собой никаких романов, чтобы отвлечься. Впрочем, я могу дочитать диссертацию Уайетта. А если учесть, что он только что взял меня на работу, это не самая плохая идея.

Я осторожно шлепаю по Диг-Хаусу – темному и пустому. В комнатах, где живут египтяне, включено радио; тихо играет музыка и тянет дымком. В библиотеке на полу высится стопка книг, именно там, где я их и оставила. Я сую под мышку переплетенную диссертацию Уайетта.

– Что ты делаешь?

Я подпрыгиваю от неожиданности. Обернувшись, я вижу у себя за спиной Альберто. Он стоит, сунув руки в карманы, и смотрит на меня в упор.

– Ищу что-нибудь почитать? – Я слышу в своих словах знак вопроса, как будто в чем-то провинилась.

Взгляд Альберто сумрачный, оценивающий. Он смотрит на книгу у меня под мышкой, затем переводит глаза на мое лицо:

– Значит, тебя включили в платежную ведомость?

– Ну… типа того. Я и не жду, что мне будут платить. Я тут вовсе не потому.

Тогда почему? Альберто это не озвучивает. Но ему и не нужно.

Есть нечто тревожное в той тишине, которой он меня обволакивает. Я чувствую себя мухой, случайно попавшей в паутину. Да, я знаю, Альберто не слишком рад моему присутствию здесь. Вот только не пойму почему. Возможно, он считает, я застопорю их работу.

Ну если дело лишь в этом, лучшее, что я могу сделать, – доказать Альберто свое трудолюбие. Я выдаю широкую улыбку:

– Завтра большой день. Я пошла спать.

Пока я бреду обратно к себе, то буквально спиной чувствую его взгляд.

Вернувшись, я беру с ночного столика свою одежду и шарю в карманах штанов-карго в поисках телефона. Включаю телефон, но сигнала нет.

Тихий стук в дверь, и дверь открывается, прежде чем я успеваю ответить. На пороге стоит Уайетт, на его лицо падает тень, неизменной остается лишь синева глаз. Он видит у меня в руках телефон.

Я чувствую, как лицо заливает краска.

– Полагаю, мне следовало подключить международный роуминг, – шепчу я.

– У тебя есть все, что нужно? – вежливо интересуется Уайетт. – Харби постучится в четыре тридцать. Завтрак в пять в главной комнате. – Замявшись, Уайетт добавляет: – Я не собираюсь давать тебе поблажек.

– Знаю.

Его пальцы впиваются в дверной косяк.

– Надеюсь, ты также понимаешь, что твой план спрятаться от мира в гробнице, которой суждено стать центром внимания прессы, может не сработать.

– Принято к сведению.

Уайетт смотрит на лежащую возле меня переплетенную диссертацию:

– Если ты ищешь способ убить время, то у меня есть для тебя куда более интересный материал. У нас тут наверняка завалялась какая-нибудь Джеки Коллинз. Джо любит мангу. Или можешь почитать что-нибудь из моих поздних публикаций, вышедших уже после того, как я познал радость использования оксфордской запятой[8].

– Все нормально. Я хочу почитать вот это.

Он наклоняет голову. Лунный свет, просачивающийся сквозь окно в коридоре, серебрит его волосы и подчеркивает морщины в уголках рта. На какую-то секунду передо мной предстает его будущее.

– Ну, тогда спокойной ночи.

Уайетт говорит слова прощания, но не уходит. Как будто что-то не дает ему оказаться по ту сторону двери. Много лет назад, прокрадываясь в мою комнату, он подпирал ручку двери стулом, чтобы нам не мешали. И мы вдвоем оказывались забаррикадированными от всего мира.

– Уайетт? – Я чувствую, как от волнения пересыхает в горле. – Спасибо, что упомянул мое имя в диссертации.

Он смотрит на меня так трепетно, что мне становится ясно: он поместил то подстрочное примечание как аварийный сигнал из ракетницы, как SOS, посланный через континенты и океаны. И в конце концов, несмотря на все трудности, сигнал нашел адресата.

– Не стоит благодарности, Олив, – говорит Уайетт, закрывая за собой дверь.

Вода/Бостон

Гарвардская площадь иссечена дорогами – плохо составленный пазл. Университет вкраплен между секциями, со скоплением георгианских кирпичных зданий в Гарвардском дворе. В этом году Брайан преподает в здешней школе повышения квалификации. Хорошие деньги и непыльная работа, так как рассматриваемые темы – это предназначенные для дилетантов версии того, что он преподает будущим физикам во время академического года.

Я проскальзываю в лекционный зал как раз в тот момент, когда Брайан ставит первый слайд, и пытаюсь посмотреть на своего мужа чужими глазами.

У него черные как смоль волосы с серебряными прядями, которые только-только начинают появляться. Он высокий, худой и поджарый, и, насколько мне известно, по крайней мере одна аспирантка написала оду его глазам – там даже было что-то о луче солнечного света, пронзающем лес, – после чего я неделями дразнила Брайана. На нем форменная одежда классического профессора: измятая рубашка на пуговицах, видавший виды блейзер, штаны-хаки, оксфорды. Он из тех парней, у которых так и хочется поправить воротник, разгладить пиджак, убрать с глаз непослушную прядь, чтобы он застенчиво, будто доверяя секрет, посмотрел на тебя с затаенной улыбкой, действующей как электрический разряд в самое сердце.

Я оглядываю лекционный зал. Поскольку это курс повышения квалификации, в зале присутствуют слушатели не только студенческого возраста. Здесь и немолодые пары, и дамы в штанах для занятий йогой, и профессионалы, которые могут позволить себе длинный перерыв на ланч.

– Согласно законам квантовой механики, вы вполне можете быть бессмертными. – Брайан, как тигр, расхаживает перед слушателями, отлично понимающими, что он с ними играет. – Весьма спорное предположение было выдвинуто Максом Тегмарком, работающим на физическом факультете как раз через дорогу отсюда. – Брайан имеет в виду Массачусетский технологический институт, и те, кто понимает, встречают эти слова смехом. – Тегмарк назвал его «квантовым самоубийством». – Брайан щелкает пультом, и появляется новый слайд: скобки Дирака с рисунками электрона, ружья и кота внутри. – Помните квантовое состояние электрона, способного вращаться одновременно в обе стороны? Того самого, который убивает и одновременно не убивает кота Шредингера. А сейчас давайте продвинемся еще на шаг. Скажем, в этой коробочке мы имеем вращающийся электрон, триггер и ружье… но теперь вы занимаете место кота. Если электрон вращается по часовой стрелке, триггер срабатывает, ружье стреляет и вы мертвы. Если электрон вращается против часовой стрелки, триггер не срабатывает и вы живы. Короче, мы играем в русскую рулетку с электроном.

На экране появляется новый слайд.

– Мы знаем, что, согласно законам квантовой механики, в результате этого эксперимента вы разделитесь на две версии самого себя: ту, что убили, и ту, что уцелела. В одной вселенной вы, уйдя из физической лаборатории, едете забирать ребенка из летнего лагеря, а потом пьете на заднем крыльце пиво и смотрите очередную серию шоу «Дрянь» по «Амазон прайм видео». В другой вселенной все закончится вашими похоронами.

Брайан разводит руками:

– И вот тут все становится действительно интересно. Ваша мертвая версия без понятия, где вы и что происходит. Поскольку – посмотрим правде в глаза – вы умерли. С другой стороны, ваша другая версия, живая, свидетельствует о том, что вы пережили эксперимент. Итак, единственный результат, который вы способны воспринять, если проводите эксперимент с квантовым самоубийством, – это тот, где вы остаетесь в живых. Вы можете в прямом смысле слова провести его тысячи раз, и каждый раз – что статистически практически невозможно – вы выживете… поскольку лишь одна-единственная ваша версия способна пережить что угодно.

Брайан выразительно поднимает брови:

– Парадоксально, но тем из вас, кто все еще сомневается в концепции мультивселенной, этот эксперимент, возможно, действительно докажет существование параллельной вселенной. Если реально существует одна-единственная вселенная, то половину времени проведения эксперимента вы должны ожидать смерти. Но… если и впрямь существует множество вселенных, а вы несколько десятков раз проводите эксперимент по квантовому самоубийству и всякий раз выходите из него живым, вы не можете не согласиться, что множественные миры или временны́е измерения действительно существуют.

Я снова сажусь поглубже в деревянное кресло, задавая себе вопрос, существует ли другая версия меня самой в той параллельной вселенной, где муж ловит мой взгляд и радостно улыбается, потому что я здесь.

И решит ли все это наши проблемы?

Когда Мерит было десять лет, мы взяли ее в Диснейуорлд. Мне безумно понравилась «Космическая гора» – спуск по американским горкам в темноте. Но прямо в середине покатушек наша маленькая машинка вдруг со скрипом остановилась. Из громкоговорителя раздался голос, который, сославшись на технические трудности, просил нас сохранять спокойствие и оставаться на своих местах. А потом зажегся свет.

Если темнота действовала волнующе, то сейчас все оказалось пугающе хорошо освещено. Неожиданно я разглядела, какие здесь крутые повороты и как мало места между нашими макушками и колеей. Подобная метаморфоза вызывала абсолютный шок. То, что я видела своими глазами, на поверку оказалось совершенно иным.

И вот теперь, когда я смотрела на Брайана, у меня возникло точно такое же ощущение. Как будто кто-то включил иллюминацию, осветившую созданный нами дом, наш брак, к которому мы привыкли, нашу повседневную жизнь, и я увидела и скрипучие сцепления, и крутые выбоины, и неточные попадания, являющиеся составной частью нашего супружества.

– А теперь вы можете сделать еще один шаг вперед, – произносит Брайан. – Если принять, что онкология, сердечно-сосудистые заболевания, болезнь Альцгеймера и прочие недуги, способные вас убить, – это соединение тонны клеточных, а значит, субатомных событий, то ваша жизнь будет зависеть от того, сумеет или нет вращающийся электрон запустить ген, ответственный за реакцию, которая приведет к смерти. Адепты теории квантового бессмертия наверняка скажут, что в некой вселенной мы все станем самыми старыми жителями планеты, сумев увернуться от града генетических и реальных пуль. Итак, – продолжает Брайан, – нужно ли вам пойти и совершить квантовое самоубийство? Я бы не советовал, поскольку по той же самой причине лично у меня есть вопросы к гипотезе Тегмарка. Всякий раз, как в ходе эксперимента вы сумеете остаться в живых, свидетели того, что вы выжили, будут считать вас самым удачливым сукином сыном на планете. Но если в ходе эксперимента вы умрете, свидетели этого станут горевать, а похоронив вас, будут приходить на вашу могилу. С их точки зрения, в подавляющем большинстве вселенных вы гарантированно должны умереть. Вот в этом-то и заключается проблема квантового бессмертия: оно субъективно, а не объективно. Даже если вы сумеете доказать, что оно существует, вы докажете это лишь самому себе, но не другим. Для них вы останетесь просто давшим дуба глупцом. – Брайан выключает проектор и снова поворачивается лицом к аудитории. – Вопросы есть?

Руку поднимает молодая женщина.

– А как попасть в ту вселенную, где Хиллари Клинтон – наш президент?

– К сожалению, никак, – ухмыляется Брайан. – На данный момент вы застряли здесь. Дверь закрыта.

На данный момент вы застряли здесь.

Если все обстоит именно так и Брайан прав, мне придется смириться с тем положением дел, которое установилось у нас за пятнадцать лет брака. Ведь в комфорте наверняка есть свои достоинства. Какие джинсы вы выбираете, открывая шкаф: новые, жесткие и нестираные или те, в которых чувствуете себя, как в пижамных штанах?

– В этом вопросе имеется философский аспект, – продолжает Брайан, и я вздрагиваю, испугавшись, что произнесла свои мысли вслух. – Нам не дано выбирать вселенную, в которой мы существуем, поэтому независимо от вашего позитивного мышления или заклинаний вуду вы не можете попасть в ту временну́ю шкалу, в которую вам захочется попасть. По законам физики вы просто бредете по жизненному пути, пока вам не встречается развилка и вас не затягивает в ту или иную вселенную. Другими словами, здесь нет свободы выбора. А есть только элемент случайности в зависимости от того, в какую сторону вращается электрон.

И тут Брайан смотрит прямо на меня. До этой секунды я думала, что он не заметил моего появления. Оказывается, он прекрасно знал, что я здесь. Он адресует мне полуулыбку, грустную и чуть-чуть униженную, как будто я застукала его за чем-то непристойным, хотя он всего-навсего зарабатывал нам на жизнь.

– Имейте в виду: согласно законам физики, если с вами случилось нечто ужасное, где-то еще существует другая ваша версия. Версия, которая понимает, как вам повезло получить второй шанс. Итак, мы можем стать приверженцами теории квантового бессмертия, – говорит Брайан. – Или можем жить одним днем, словно это и есть наш последний день.

Брайан отпускает слушателей под жидкие аплодисменты, которые я почти не слышу. Я плыву против течения выходящих из зала слушателей. Брайан собирает бумаги, не сводя с меня глаз. Затем выходит из-за кафедры и идет мне навстречу.

«Вот, значит, как все происходит, – говорю я себе. – Вот, значит, как мы начинаем все заново».

Я могу сделать этот первый шаг.

Наконец я оказываюсь напротив Брайана. Между нами скапливается тишина.

– Привет, – очень тихо произносит Брайан.

Я открываю рот, чтобы ответить, и тут замечаю краем глаза какое-то движение. Молодая женщина с темной косой толщиной с кулак зависает на периферии нашего разговора. Женщина держит обшарпанный портфель Брайана, словно святой Грааль.

– Если вы снова опоздаете на собрание факультета, я не собираюсь за вас отдуваться, – говорит она так, будто меня здесь нет.

И я чувствую одуряющий запах роз.

Бабушка Брайана выучила английский благодаря фильму «Унесенные ветром», который она бессчетное число раз смотрела в кино. Я пыталась представить, каково это оказаться в стране, языка которой не знаешь. Впрочем, после того как я провела целый сезон в Египте, с головой погрузившись в исследования для диссертации, а затем вернулась в Бостон смотреть, как умирает моя мать, я почувствовала примерно то же самое.

На нашем первом свидании Брайан рассказал, что его бабушка пережила нацистскую оккупацию Польши, трудовой лагерь Пёнки, сортировку в Освенциме и тиф в Берген-Бельзене. Брайан рассказывал о своей бабушке, а я смотрела, как он ломает на четвертинки булочку из дрожжевого теста и прихлебывает из моего бокала с вином.

– В Пёнки нельзя было держать детей. Это был трудовой лагерь, а у детей не хватало сил для работы. Но у одной пары из ее деревни была пятилетняя девочка по имени Тоби. Родители не могли вынести разлуку с малышкой и контрабандой провели ее в лагерь. Бабушка знала, что если Тоби обнаружат, то и девочку, и ее родителей накажут, скорее всего, просто убьют. И бабушка не могла этого допустить.

– Господи! – выдохнула я.

Я пыталась привести в соответствие эту крошечную – сплошные кожа да кости, – похожую на птичку женщину на койке хосписа с той девушкой из плоти и крови, которую описывал Брайан.

– Бабушка бегло говорила по-немецки, благодаря чему занималась конторской работой, а не физическим трудом. Это означало, что она всегда видела, когда приходят и уходят нацистские надсмотрщики. И она научила Тоби такой игре: если бабушка вывешивала возле конторы белый шарф, Тоби должна была спрятаться так, что даже родители не могли ее отыскать. И девочка не имела права выйти из укрытия до тех пор, пока шарф – а значит, и нацисты – не исчезнет.

Я наклонилась вперед:

– Ну и что случилось?

Брайан пожал плечами. Между нами танцевало пламя свечи.

– Бабушку перевели в Освенцим, и она больше ничего не знала о судьбе Тоби и ее родителей.

– Какой ужасный конец!

– А кто говорит, что это конец? Давай перенесемся на тридцать лет вперед: в тысяча девятьсот семьдесят четвертый год. Война давно закончилась, и бабушка навещает в Нью-Йорке свою дочь, которая носит под сердцем меня…

– Ох! – Подперев кулаком подбородок, я посмотрела на Брайана.

Я была в легком подпитии – приятная альтернатива тому состоянию, в котором я пребывала последние две недели у смертного одра моей матери.

– Мама потащила бабушку в «Сакс» покупать одежду для беременных. Но бабушка устала и присела в обувном отделе, чтобы дождаться, пока мама не закончит с покупками. Бабушка думала о чем-то о своем, и от мыслей ее оторвал пристальный взгляд какой-то женщины. Та не отрываясь все смотрела и смотрела на бабушку.

Совсем как я тогда на Брайана. Не красавец, а скорее симпатичный. Слишком много острых углов, не мешало бы их сгладить, и кривоватая улыбка. Глядя на него, я не чувствовала, будто неожиданно вышла на жару, от которой перехватывает дух. Нет, у меня возникало ощущение, что я могу наконец вздохнуть с облегчением.

– Женщина подошла к бабушке и сказала: «Прошу меня извинить?..»

Я заморгала. Прошу меня извинить.

Внезапно я уже не сидела в маленьком итальянском ресторане с бокалом вина в руках. Я оказалась там, где воздух буквально пульсирует и где такие яркие звезды, каких я в жизни не видела в Бостоне.

И была не с Брайаном, а с кем-то другим.

Но Брайан, естественно, об этом не подозревал.

– Женщина спросила бабушку, не сидела ли она когда-то в лагере Пёнки. Бабушка ответила «да», но женщину не узнала.

– Это была Тоби! – Заставив себя вернуться в действительность, я снова подключилась к разговору.

– Да. Но ей, само собой, было не пять лет, – улыбнулся Брайан. – И после этой встречи они уже не теряли связь друг с другом. Тоби навещала бабушку примерно за неделю до того, как ты появилась в хосписе.

Глотнув вина, я сосредоточилась на Брайане:

– Значит, ты запомнил тот день, когда я появилась в хосписе?

– Четвертого сентября, сразу после десяти утра, – сказал Брайан. – Наверное, звучит подозрительно, хотя у меня ничего такого и в мыслях не было.

Я задавала себе вопрос: каково это начинать новую жизнь в Бостоне после Египта? Я задавала себе вопрос: а что, если бабушка Брайана еще много-много лет после освобождения из концлагеря просыпалась в холодном поту, чувствуя, как тают воспоминания о довоенной жизни?

И когда в конце жизненного пути у нее случился «альцгеймер», не было ли это Божьим благословением?

Внезапно мне захотелось забить голову вещами, не имевшими ничего общего с «Книгой двух путей» или тем, как выглядит Уайетт Армстронг, когда ему снится страшный сон.

– А какое твое второе имя? – спросила я Брайана.

– Ретт, – рассмеялся Брайан. – Бабушка любила фильм «Унесенные ветром». И заставила полюбить его мою маму.

– Во всем есть свои плюсы, – сказала я. – Ведь тебя могли назвать Эшли.

– Брюссельская капуста. Это супер или фу?

– Супер, – ответила я. – Но не дай бог, если попадется сельдерей!

– Но как можно не любить сельдерей?

– Его едят несчастные люди. Он безвкусный и плохо жуется, – объяснила я. – Первый питомец?

– Комодский варан, – ответил Брайан.

– И почему меня это не удивляет?

– В мире, где школьники начальных классов заводят хомяков, я был один такой. – Брайан задумчиво прищурился. – Саундтрек, который ты знаешь наизусть?

– К сериалу «МЭШ», – сказала я. – Мы с мамой вечно смотрели повторы. А как насчет тебя?

– «Правда жизни». Не суди меня строго.

И вот так мы продолжали непринужденно болтать за основным блюдом, за тирамису, которое разделили на двоих, и за второй бутылкой вина. Я узнала, что Брайан умеет языком завязывать в узел плодоножку от вишни. А я поведала, что умею свистеть через большие пальцы рук. К этому времени углы помещения начали слегка расплываться, а мы остались единственными посетителями.

– Когда ты в последний раз пел? – поинтересовалась я.

Он наклонил голову и едва заметно улыбнулся:

– Для своей бабушки. Она единственный человек, считающий, что у меня вполне приличный баритон. – Брайан осушил свой бокал. – А какой интересный факт ты бы рассказала на коктейльной вечеринке?

– Когда мумию Рамсеса Второго в тысяча девятьсот семидесятых годах отправили во Францию, ему выписали личный паспорт, где в графе «Род занятий» стояло: «Король. Покойный».

Брайан разразился смехом:

– Это так… так здорово!

Официант принес нам счет. Я понятия не имела, на какую сумму. Ведь я никогда не заказывала вино бутылками. Только бокалами. И тем не менее я потянулась за кожаной папкой со счетом, но Брайан схватил меня за запястье.

– Пожалуйста. Я угощаю, – настойчиво произнес он, явно не спеша отпускать мою руку.

Я кивнула, принимая его предложение:

– Ладно, тогда и ты удовлетвори мое любопытство. А какой твой интересный факт?

Брайан провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони и замер, как будто опасаясь, что от его прикосновения я исчезну.

– «Эм-энд-Эмс» означает Марс и Мьюрри. Моему дедушке Карлу пенсию платил Марс, и в детстве мне казалось поразительным, что дедушка получал чеки из космического пространства. – Брайан достал из бумажника веер двадцаток и положил их поверх счета. – Если бы ты могла в мгновение ока перенестись в любое место, куда бы ты хотела попасть?

– В Египет. – Ответ вылетел у меня одновременно со следующим ударом сердца. – А как насчет тебя?

– Туда же, где в мгновение ока окажешься ты, – ответил Брайан.

Меня словно подменили. Когда в последний раз я улыбалась, смеялась, нормально беседовала? Сидеть и ждать маминой смерти было подобно медленному удушению; мне неделями приходилось задерживать дыхание. Но сейчас с Брайаном я могла убежать от действительности. Я больше не была девушкой, у которой умирала мать. Не была аспиранткой со сломанной судьбой. И я не оставила свою любовь на другом конце земного шара.

Нет, я была человеком, которому требовалось на время забыть о реальности.

Оглядываясь назад, я могу сказать, что, возможно, поступила нечестно по отношению к Уайетту или к Брайану. Но я не могла думать о чем-то конкретном. На самом деле я усиленно старалась вообще не думать.

Из ресторана мы пошли в дом, где Брайан жил вместе с бабушкой, хотя бабушки там, естественно, не было. Стены его комнаты оказались серыми, а простыни – черными.

Мы лежали лицом к лицу, голые, со сплетенными лодыжками. Он держал мое лицо в своих ладонях, и я размышляла о физических коробочках, о квантовом состоянии вещей.

– Я еще никогда этого не делал, – признался Брайан. – Для тебя это имеет значение?

– А я делала, – ответила я. – Для тебя это имеет значение?

Брайан улыбнулся своей кривоватой улыбкой:

– Ну, один из нас как-никак должен знать, куда направлять эту штуку. – Он навис надо мной, его волосы цвета воронова крыла упали на мое лицо, когда он меня поцеловал.

Он изогнулся дугой. Я обвила его руками и ногами, и, упав, он увлек меня за собой. Впрочем, для меня все это было слишком быстро, но я держалась.

– Надеюсь, ожидание того стоило? – прошептала я.

Его бросило в краску.

– Ни один мало-мальски стоящий физик не станет делать выводы после однократного эксперимента.

– Тогда расскажи побольше об этом научном методе.

– Лекции изрядно переоценивают. Я предпочитаю практические исследования.

Я помню ту ночь. Его прикосновение оказалось настолько непривычным, что там, где я должна была испытать неловкость, я пережила откровение. Где нужно было кричать, я кричала. Брайан исследовал мое тело, нанося меня на карту, точно новое созвездие, и пункт прибытия зависел от навигации по карте. И как я поняла, головокружительная дрожь падения была обусловлена открытием мягкого места для приземления.

Я знаю, Брайан скажет, что квантовая механика тут ни при чем, но я перепрыгнула в другую временну́ю шкалу.

Я заснула в его объятиях, мне снилась мама и приливная заводь, которую она демонстрировала в Бостонском аквариуме.

«Раки-отшельники, – говорила мама, – слишком мягкие и не способны выживать сами по себе. Поэтому они ищут для защиты подходящую раковину. И прячутся внутрь ее. А затем они всюду таскают раковину за собой».

В тот первый раз, когда я занималась любовью с Брайаном, я проснулась посреди ночи и отправилась бродить по маленькому дому. Открыла аптечку и прочла названия на бутылочках с таблетками. Исследовала содержимое холодильника. Рассмотрела каждую фотографию, которую могла найти, изучая по ним историю жизни Брайана. Вот он в форме детской команды игры в мяч, на студенческом балу, на выпускной церемонии. Я перебрала все крошечные безделушки на полке: стакан в форме желудя, медную ступку с пестиком, каменные книгодержатели, блестевшие, словно от застывших слез.

Я рассмотрела и книги тоже. Там были детские детективы из серии «Братья Харди» и романы Айзека Азимова. «Война и мир» и «Анна Каренина» Льва Толстого. Стихи на польском Виславы Шимборской и Чеслава Милоша.

А еще там была книга в оборванной тряпичной зеленой обложке – сборник польских сказок. Книга открылась на гравюре, где была нарисована ведьма – костлявая, с кривыми когтями, – жившая в доме, построенном из костей съеденных ею детей. Ведьма крала детей у матерей, сажала ребятишек в клетки, откармливала их, как гусей, а потом съедала. Я прочла сказку про маленького мальчика, которому ведьма велела лечь на сковороду, чтобы сунуть в печь. Но мальчик сказал, что у него не получается, а когда ведьма показала, как это делается, мальчик сунул сковороду с ведьмой в печь – и был таков.

Я подумала о бабушке Брайана, которая читала ему эти сказки после смерти родителей. О том, как ее освободили американские солдаты из лагеря Берген-Бельзен, а она была настолько слаба, что не могла приветствовать своих спасителей. Я представила ее в обувном отделе «Сакса», когда временны́е шкалы пересеклись.

Я подумала о своей матери, которая, когда я зашла в ее палату в хосписе, лежала так тихо, что мне пришлось прижаться щекой к ее груди, чтобы понять, дышит она или нет.

А потом я вернулась в кровать Брайана и уютно примостилась к нему, не дав ему осознать, что я выходила.

В каждой сказке единственный путь к спасению – это бежать вперед во все лопатки. И никогда не оглядываться.

Брайан перехватывает меня, когда я заворачиваю за угол Гарвардской площади, где длинный эскалатор ведет в подземку, словно коридор в ад. Он сжимает мою руку и разворачивает лицом к себе. Мы подвешены во времени и в пространстве на пересечении Кеннеди-стрит и Брэттл-стрит, перед магазином «Любопытный Джордж», куда я водила Мерит, когда та была маленькой. Упрямо отказываясь смотреть на Брайана, я устремляю взгляд на увеличенное мультяшное изображение маленькой обезьянки и мужчины в желтой шляпе.

– Как там его звали? – спрашиваю я.

Мой вопрос сбивает Брайана с толку.

– Кого? Ты о ком?

– О мужчине в желтой шляпе. Который пишет серии детских книжек и никогда не называет главного героя.

Брайан качает головой, явно желая расчистить пространство между нами:

– Почему ты пришла на мою лекцию?

Я заставляю себя встретить его взгляд:

– Тебе следовало спросить, почему я ушла.

У него розовеют мочки ушей.

– Дон, она была там, потому что это ее работа. Она постдокторант, работающий под моим началом.

– Похоже, это именно то, на что она и рассчитывает. – К своему удивлению, я обнаруживаю, что у меня по щекам катятся слезы. – Она ведет себя с тобой так, словно здесь только вы двое говорите на одном языке.

Брайан выглядит совершенно невозмутимым.

– Она всего-навсего сказала, что я опаздываю на встречу. И это не государственный секрет.

– Дело не в том, что́ она сказала. А как она это сделала.

Как вербальный эквивалент того, чтобы поправить ему галстук перед выходом на сцену или смахнуть крошку у него с губ. Словно у нее были права на моего мужа.

Он отпускает мою руку, будто только сейчас осознает, что мы стоим в многолюдном публичном месте.

– Могу я кое о чем тебя спросить? А если бы я действительно переспал с Гитой… ты обращалась бы со мной еще хуже, чем теперь?

В свою бытность аспиранткой в Чикагском университете я как-то раз пошла с одним парнем в кино. Потом мы отправились в бар, после чего он пригласил меня к себе в комнату в общежитии. Мы лежали на его широкой двуспальной кровати и целовались, его рука проскользнула под блузку. Когда рука эта начала продвигаться ниже, я села и заявила, что пора домой.

Но парень не дал мне открыть дверь и прижал меня к ней. Он улыбнулся – так же мило, как улыбался в течение всего вечера. Ты ведь это не серьезно, да?

Уж не знаю, почему моя мозжечковая миндалина переключилась на первую передачу, усмотрев в словах парня угрозу, а не небрежное приглашение. Но я с ужасом осознавала, насколько этот парень сильнее и насколько у него крепкие руки.

Я лягнула его по яйцам и дала деру. И с тех пор мы с ним не разговаривали. Я не вспоминала об этом случае больше двадцати лет, но даже сейчас я могу назвать цвет свитера, в который был одет тот парень, что мы с ним ели, как его звали. Да, я не могу сказать, какой фильм мы смотрели или как называлось его общежитие, но легкая дымка в потаенных уголках памяти не делает тот случай менее реальным. И все же, когда это случилось, я никому не призналась. Мои друзья ничего не знали. Я не пошла в администрацию, не нажаловалась маме. Как-никак я еще довольно легко отделалась. Все могло бы обернуться гораздо хуже.

И я загнала глубоко внутрь свои эмоции.

А теперь единственное, на что я способна, – это цедить сквозь стиснутые зубы слова обиды:

– Ты ведешь себя как ни в чем не бывало. Но кое-что действительно случилось. Это твой выбор принять ее на работу. Твой выбор пойти к ней на квартиру. Ты мог провести тот вечер с нами. Ты должен был. Я не могу выкинуть это из головы.

Я оставила Брайана перед нарисованным Любопытным Джорджем, который держал за руку Человека в Желтой Шляпе. «Стокгольмский синдром», – думаю я. А как еще можно объяснить тот факт, что вас крадут из собственного дома, а вы называете похитителя лучшим другом?

Потом был трехнедельный период, в течение которого моя мама угасала прямо на глазах, пока не наступило время, когда я видела лишь ее очертания на больничных простынях. Именно тогда социальный работник из хосписа помогла мне привести в порядок мамины финансовые дела.

Тем временем в Йеле снова начался весенний семестр. Я получила официальное разрешение взять академический отпуск на семестр. А затем я узнала, что мы по уши в долгах.

И дело было не только в моем обучении, хотя оно съело значительную часть денег. Имелись еще закладная на дом, счета по кредитным картам и за автомобиль, который мы купили, когда я училась в старших классах.

А еще я узнала, что мои родители, которые вели себя как женатые люди, официально не состояли в браке. Я понятия не имею, почему так получилось, но мама в данный момент находилась не в том состоянии, чтобы требовать от нее каких-либо объяснений. Но это означало, что все военные льготы и выплаты, которые мы должны были получить после папиной смерти, до нас так и не дошли.

Мне было почти двадцать пять лет, на мне висел долг в 150 000 долларов, мне предстояло стать опекуном тринадцатилетнего брата, и я не могла позволить себе оплатить похороны родной матери.

Люди, готовые отойти в мир иной, чаще всего находятся не в больничной палате, а где-то далеко: теряются в воспоминаниях, перерабатывают ткань своей жизни, находятся без сознания или мирно спят. Я старалась проводить с мамой как можно больше времени. Даже в бессознательном состоянии она все равно знала, что я здесь. По крайней мере, хотелось в это верить. Ведь уже после, оглядываясь назад, я буду знать, что была там в последние часы ее жизни.

В результате Египет стал казаться таким чужим и далеким, что мне с трудом удавалось его представить. Было только здесь и сейчас, но и эти моменты превращались в размытое пятно.

Брайана я видела не слишком часто. Он не предпринимал каких-либо попыток вторгаться в мое личное пространство. Но когда я выходила из маминой палаты выпить чашку кофе, он всегда ждал на кухне с какой-нибудь едой, потому что я забывала поесть. Когда хотелось поплакать, он меня обнимал. Когда я уезжала домой к Кайрану – провожал до машины.

Мама умерла во вторник. Еще секунду назад у меня была мама – и вот я уже сирота. И сразу нарушился привычный порядок вещей, словно я проснулась и обнаружила, что небо стало зеленым, а трава – голубой, но нужно было делать вид, что это нормально. Маму кремировали, и мы с Кайраном наняли лодку до островов Шолс и там развеяли мамин прах. Мы надеялись, что прилив отнесет его к берегам Ирландии.

Я начала обустраивать новую жизнь, словно подгоняя плохо сшитый костюм. Выставила дом на продажу, занялась поисками съемного жилья в том районе, где находилась школа Кайрана. Испекла овсяное печенье, чтобы отблагодарить персонал хосписа. И когда директриса предложила мне должность социального работника, я разрыдалась прямо у нее в кабинете.

А потом я спросила директрису, как себя чувствует бабушка Брайана и как он себя чувствует.

– Она умерла за две недели до твоей мамы, – не скрывая удивления, ответила директриса. – Я думала, ты знаешь.

Я покачала головой, вспоминая, сколько раз сталкивалась с Брайаном на кухне, в коридорах, сколько раз выбегала из маминой палаты, чтобы провести хотя бы минутку с ним и вдохнуть полной грудью.

– Ничего не понимаю, – сказала я. – Ведь он все это время был в хосписе.

Директриса удивленно подняла брови:

– Брайан был здесь только ради тебя.

Фактически невозможно определить стоимость хорошей смерти. На данный момент услугами доул смерти могут воспользоваться люди, которые в состоянии себе это позволить, поскольку такие услуги, в отличие от ухода в хосписе, не покрываются медицинской страховкой. Таким образом, я назначаю собственную цену, которая может варьироваться. Очень трудно определить, стоит устанавливать фиксированную оплату или почасовую. Невозможно, например, установить фиксированную оплату для девяностолетней пациентки с «альцгеймером», у которой меняются режим сна и частота дыхания, поскольку неизвестно, сколько она проживет: две недели или еще два года. Если я оценю услуги в 1800 долларов, но проведу с пациенткой ближайшие два года, подобная бизнес-модель окажется малоэффективной с точки зрения стоимости трудозатрат. Но если больная умрет через две недели, то эту сумму можно считать вполне адекватным доходом. Я пытаюсь устанавливать оплату в зависимости от болезни клиента, прогноза ее продолжительности и своего чутья относительно потребности клиента в моих услугах в конце его жизненного пути, но, по правде говоря, где-то теряешь, где-то находишь.

Я знаю, говорить о смерти с меркантильной точки зрения кажется неприличным, но в этом в первую очередь и заключается связанная со смертью проблема. Мы не умеем говорить на эту тему. А потому пользуемся эвфемизмами и обсуждаем сияющие ворота и ангелов, тем самым замалчивая тот факт, что, для того чтобы попасть на небеса, нужно сперва умереть. Мы относимся к смерти как к величайшей тайне, хотя на самом деле это тот самый опыт, в котором всем нам неминуемо суждено принять участие.

А еще я очень остро чувствую, что для умирающего иметь кого-то рядом с собой – это не привилегия, а законное право. Такую работу нужно делать сердцем, и дивиденды она вам точно не принесет. Но лично я делала бы ее и даром. Впрочем, я и делала ее даром. Оказывала услуги в обмен на услуги. Ухаживала за матерью маникюрши в обмен на маникюр в течение года. Кроме того, получила здоровенный кусок говядины от фермера, жена которого умерла от бокового амиотрофического склероза. Я могла позволить себе роскошь работать в этой сфере, потому что, хотя у меня и был свой бизнес, жили мы на профессорскую зарплату Брайана.

Во время моего второго визита к Вин и Феликсу они подают сладкий чай со льдом и миндальные пирожные. Надеюсь, они не стали ради меня утруждаться. Ведь я здесь именно для того, чтобы облегчить им жизнь, а не доставлять ненужные хлопоты.

Итак, я приняла решение работать с Вин, если она настроена работать со мной. Я твержу себе, что это не нарушит мой график, так как у меня есть долгосрочные контракты с клиентами, которые вполне протянут еще несколько лет, а отнюдь не недель, но в глубине души понимаю, что дело в другом. В этой женщине есть нечто такое, что не дает отвести от нее глаз. Все мы под Богом ходим…

Феликс заглядывает в свои записи. Я по опыту знаю, что не диагноз врача, а вот такой прямой разговор становится для родственников поворотным моментом, когда они впервые по-настоящему осознают, что их любимый человек должен умереть.

– Мы должны… что-то подписать?

Я жду, когда Феликс посмотрит мне в глаза.

– Нет. Но у меня есть секретное рукопожатие, которому я вас непременно научу. – Заметив удивленный взгляд Феликса, я улыбаюсь. – Я шучу. Да, нам придется подписать кое-какие бумаги. Но вам сейчас не стоит об этом беспокоиться. Я привыкла держать слово, и, насколько понимаю, вы тоже.

Я достаю небольшой блокнот и вверху чистой страницы пишу имя и фамилию Вин. К тому моменту, как Вин умрет, блокнот будет заполнен моими заметками после посещения больной, воспоминаниями, просьбами, записями о назначенных лекарствах. Бумажный след, который оставит после себя Вин.

– Если не возражаешь, – говорю я Вин, – для начала я хотела бы задать тебе несколько вопросов. Скажи, в хосписе с тобой уже говорили о НР?

Вин удивленно наклоняет голову:

– НР?

– Не реанимировать. Нужно заполнить форму для больницы. И еще одну для внебольничных условий. Это нужно подписать, если ты не хочешь никаких реанимационных мероприятий в случае остановки дыхания.

– Типа чего? – спрашивает Феликс.

– Искусственное дыхание. Вызов девять-один-один.

– Значит, ты имеешь в виду…

– Пусть смерть произойдет естественным путем, – отвечаю я. – Да.

Вин кладет руку Феликсу на плечо:

– Детка, это конец. И не важно какой.

– Я знаю. Просто я… Но что, если есть и другие возможности…

– В среднем после сердечно-легочной реанимации люди могут протянуть еще восемнадцать месяцев. Но ты будешь жить со сломанными ребрами, поскольку после начала компрессии они должны это продолжать, пока или не реанимируют тебя, или не констатируют смерть. Поэтому если ты действительно выживешь, то будешь мучиться от боли, а кроме того, мы не будем знать, как долго твой мозг находился в условиях кислородного голодания.

– Ну а если я этого не хочу? – спрашивает Вин.

– Тогда ты подписываешь отказ от реанимации.

Вин смотрит на Феликса и отрывисто кивает.

Я спрашиваю ее о трубках для питания, ИВЛ, дефибрилляторах, короче о средствах для поддержания жизнедеятельности организма, чтобы убедиться, что Вин в них не нуждается. Говорю о роли адвоката в том, что касается медицинских и финансовых аспектов, о седативных препаратах, об антибиотиках для подавления инфекции мочевыводящих путей и других инфекций. Обсуждаю культурные традиции и планирование похорон, интересуюсь, хочет она умирать под музыку либо в присутствии священника или ей не нужно ни то ни другое. Кого она хотела бы видеть в свой смертный час, или ей вообще никто не нужен. Если кто-то находится при смерти, это отнюдь не означает, что он не может отдавать распоряжения. Пока я перечисляю один пункт за другим, Феликс все больше уходит в себя, и в конце концов я вынуждена обратиться к нему с лучезарной улыбкой:

– У тебя, случайно, не найдется для меня немного кофе?

Феликс отправляется на кухню готовить кофе, и, как только за ним захлопывается дверь, Вин ловит мой взгляд.

– Спасибо, – говорит она.

– Да, он не первый супруг, который не в силах выдержать такие подробности.

– Иногда мне кажется, что он переносит все тяжелее, чем я. Ведь я вскоре покину этот мир. А он останется здесь, снова и снова переживая последние недели.

– Я постараюсь не оставлять Феликса одного. Ведь я здесь и ради него тоже. – Я слышу, как Феликс чем-то гремит на кухне. – Плюс, когда все будет кончено, он просто-напросто свернется в позе эмбриона. Ты уже думала о том, как поступить со своим телом?

– Ты имеешь в виду погребение или кремацию?

– Это только два варианта. Но есть еще и «зеленые похороны». И аквамация, когда тело помещают в емкость с щелочным раствором, в котором мышцы, жир и ткани растворяются, после чего кости перемалывают и отдают семье.

– Похоже на смерть Джокера в «Бэтмене», – шепчет Вин.

– Правда, в Массачусетсе это еще считается незаконным, но в штате Мэн – пожалуйста.

– Ну и ладно. Я не собираюсь умереть ради того, чтобы это попробовать.

– Вижу, к чему ты клонишь. А как насчет похорон в лесу?

– Типа меня похоронят, а надо мной вырастут деревья?

– Нет, скорее твой прах после кремации используют для мульчирования деревьев. Но новое слово в похоронном деле – это компостирование останков. Рекламируется в городах с плотной застройкой, где нет места для кладбищ.

– А если я захочу пожертвовать свое тело науке? – спрашивает Вин.

Из разговоров с умирающими я вынесла одну интересную вещь: все они в высшей степени практичны. Они знают, что у них есть список, где возле каждого пункта нужно поставить галочку, причем очень многие готовы и способны объективно обсудить его: странное состояние раздвоения личности, когда они знают, что им предстоит уйти, но при этом хотят убедиться, что есть учреждение, призванное решить, как это все будет происходить. А еще я заметила, что умирающие никогда не ведут подобные разговоры в присутствии тех, кого любят, словно последний акт милосердия перед лицом смерти – это избавить своего супруга от детализации данного процесса.

– Пожертвовать свое тело науке – тоже вариант. Но ты должна отдавать себе отчет, что с твоим телом может случиться такое, о чем ты даже не подозревала. Если честно, твой труп может стать учебным пособием в медицинской школе. Но с таким же успехом из тебя могут сделать филлеры для губ, или ягодичные имплантаты, или манекен для краш-тестов, или объект для препарирования будущими судебными экспертами на «Ферме» ЦРУ в Виргинии.

Вин вздрагивает:

– Не хочу оказаться между половинками чей-то задницы.

Она пытается шутить, но я понимаю все несколько иначе.

– Когда люди говорят подобные вещи, – деликатно начинаю я, – это свидетельствует о том, что они считают душу и тело чем-то неразделимым. И твоя душа останется здесь после смерти.

Вин поднимает лицо, и я вдруг вижу это: осознание того, что дорога просто… кончается. И никто не даст обещания, что потом будет что-то еще, – по крайней мере, пока у нас нет этому никаких доказательств.

– Вот облом, – качает головой Вин. – А мне так хотелось бы пойти на собственные похороны. Послушать, кто какие гадости про меня говорит.

– Одна моя клиентка хотела присутствовать на собственных похоронах. И она их устроила еще при жизни. Люди произносили панегирики, а она аплодировала вместе с остальными. Она танцевала, пила и потрясающе провела время.

– И ты можешь это организовать? – Вин явно потрясена.

– Мы, – поправляю я Вин, – можем сделать все. Шаблонов тут нет.

– Раньше я в шутку говорила Феликсу, что хотела бы, как Белоснежка, лежать в стеклянном гробу, пока не побывала в Британском музее и не увидела мумию. Но у меня не настолько развита склонность к эксгибиционизму, чтобы пойти на такое, даже если бы я выглядела достаточно хорошо для своих четырех тысяч лет.

В последний раз я видела мумию в египетском некрополе Туна-эль-Гебель, где находилась гробница богатой девушки по имени Исидора, жившей во II веке н. э. при римском владычестве. Она влюбилась в воина из Антинополя на восточном берегу Нила, но отец не одобрил выбора дочери. Тогда девушка решила бежать из дому, чтобы воссоединиться с любимым, но лодка, на которой она переплывала Нил, перевернулась, и беглянка утонула. В Древнем Египте любой, кто утонет в Ниле, автоматически становился hesy, или благословенным мертвецом. Безутешный отец построил для дочери усыпальницу в пустыне: каменное строение с осыпающимися ступенями. В гробнице были обнаружены десять строк греческого элегического дистиха: Внемли мне, это нимфы, водные нимфы, что взрастили тебя, о Исидора.

Теперь мумия Исидоры хранится в стеклянной витрине. Помню гладкий просмоленный шар ее черепа, черную дыру разинутого рта, блестящие зубы, проваленный нос. Узкую шею, видневшуюся из-под белой простыни, которой от ключиц до щиколоток было накрыто тело. И торчащие пальцы ног.

Ту гробницу мы осматривали вместе с Уайеттом.

Я трясу головой, чтобы выкинуть оттуда это имя.

– Древние египтяне бальзамировали покойников не только для того, чтобы они хорошо выглядели. Это был способ сохранить Хет – тело. Для достижения вечной жизни тело египтянина – вместилище души – должно было храниться вечно. Что отражало путь бога солнца Ра, который каждую ночь становился одним целым с телом Осириса, а каждое утро вновь возрождался.

– А как египтяне делали мумии?

– Жрецы удаляли внутренние органы, которые затем помещали в канопы, ритуальные сосуды, захораниваемые вместе с телом. Крышки каноп украшали головами охранявших их богов: Кебехсенуф, с головой сокола, охранял кишечник; Хапи, с головой павиана, – легкие; Амсет, с человеческой головой, – печень; Дуамутеф, с головой шакала, – желудок. Мозг вынимали через ноздри. Сердце оставляли на месте, поскольку древние египтяне считали его вместилищем личности и интеллекта. Затем тело обрабатывали натроном – специальной солью из высохших озер пустыни – и набивали льном, после чего заворачивали в льняные бинты общей длиной до сотни ярдов. Иногда в тело закладывали амулеты, молитвы и заклинания, а иногда их писали на бинтах. Бинты пропитывали смолой и снова обматывали ими тело, последний слой служил саваном. Вся процедура занимала семьдесят дней.

– Чтобы тело высохло?

– Да. Но в том числе и из-за звезды Сотис, которая за это время исчезала с небосклона и появлялась вновь уже во время ежегодного разлива Нила. Тут вам и смерть, и возрождение. Затем sem-жрец – как правило, старший сын – совершал церемонию «открытия рта», чтобы умерший мог есть, пить, говорить и заниматься сексом в загробной жизни. Мумию укладывали в саркофаг или несколько саркофагов, после чего погребальную камеру запечатывали. И так было до того, как археологи тысячи лет спустя решили поместить мумии в музеи.

Зал мумий в Каирском музее пользуется наибольшей популярностью. Здесь выставлены мумии множества фараонов: от Рамсеса II до женщины-фараона Хатшепсут и Сети I, который выглядит настолько живым, словно только что прилег вздремнуть. Там есть мумия погибшего в бою фараона, с раной над глазом размером с лезвие топора иноземного воина. От этого потока туристов, любопытствующих зевак, меня всегда бросало в дрожь.

– Исследование египетских гробниц, – продолжаю я, – имело огромное значение для увековечивания памяти погребенных. Но древние египтяне вовсе не собирались выставлять на обозрение потомков свои мумифицированные тела. Это ведь все очень личное.

Закончив рассказ, я обнаруживаю, что Вин с неподдельным интересом прислушивается к моей обличительной речи.

– А что было раньше? Смерть или Египет?

– Что? – удивленно моргаю я.

– Это твое увлечение, – осторожно говорит она.

– Мое – что? – переспрашиваю я.

– Твое увлечение. Египтом. То, что заставляло твое сердце биться быстрее. Для меня это было искусство. – Вин откидывается на спинку дивана. – Ты знаешь, кто такая Марина Абрамович? – (Я качаю головой.) – Звезда мирового перформанса. Она и ее партнер Улай творили вместе. В ходе одного из перформансов они, обнаженные, бежали навстречу друг другу, чтобы столкнуться. А еще заплели волосы в одну косу и семнадцать часов просидели вот так, спиной друг к другу. В тысяча девятьсот семьдесят седьмом году они, соединив рты специальным устройством, двадцать минут вдыхали выдохи друг друга, пока не потеряли сознание. В тысяча девятьсот восьмидесятые, когда я изучала историю искусства, они устроили перформанс, во время которого сидели напротив друг друга и семь часов молча смотрели в глаза партнера.

– Никогда не понимала, почему это считается искусством.

Вин поднимает брови.

– А разве любовь – это не искусство? – спрашивает она. – В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом Абрамович и Улай задумали свой последний перформанс. Они должны были пойти навстречу друг другу по Великой Китайской стене, с противоположных концов, встретиться ровно посередине, а затем пожениться. Перформанс назывался «Влюбленные». Но пока они планировали представление, Улай сообщил Марине, что у него есть другая женщина. Они расстались, но тем не менее решили завершить задуманное и пройтись по Великой Китайской стене. Их отношения вылились совсем не в то, на что они рассчитывали, но что могло быть более реальным, чем это действо? Итак, они стартовали. Их разделяло почти шесть тысяч километров. Абрамович лелеяла в душе надежду, что они снова могут быть вместе. Три месяца спустя они встретились. Однако Улай шел Марине навстречу совсем не так, как они запланировали. Он остановился и стал ждать в точке между двумя зубцами, поскольку там можно было сделать отличное фото воссоединения влюбленных. И в тот самый момент Марина Абрамович поняла, что не хочет возвращения Улая. – Вин покачала головой. – Отношения – это вовсе не про удачное фото. Это преодоление гор и пустынь; долгая дорога туда, где, как тебе кажется, и есть твое место; объятия партнера и осознание того, что ты для них не годишься. Вот что такое искусство.

– Надо же! – затаив дыхание, восклицаю я. – Ты меня убедила.

Я смотрю на Вин, размышляя о том, что предстоит еще много чего узнать об этой удивительной женщине, а времени осталось совсем мало. Интересно, что произойдет, когда мы встретимся посередине пути?

– Мы с тобой еще та парочка, – задумчиво произносит Вин. – Любовь и смерть.

И тут в комнате с чашкой кофе в руках, которого мне не очень-то и хотелось, появляется Феликс.

– Я что-то пропустил? – спрашивает он.

Когда ты ждешь чьей-либо смерти, то теряешь счет времени. Часы перетекают в дни, дни неожиданно становятся неделями. Ты забываешь принимать душ, забываешь поесть. Ты спишь, переживаешь, дежуришь по ночам, находясь в том мире, где исчезли циркадные ритмы.

После маминой смерти я так ослабла, что не могла спать и удерживать пищу. Я даже решила, что переживаниями довела себя до аутоиммунного расстройства, пока мне не сделали анализ крови и врач не сказал, что я беременна. И только тогда я поняла, что, когда мама лежала в хосписе, я в поисках бездумного утешения в сексе с Брайаном совсем забыла о соблюдении контроля за рождаемостью.

Я ломала голову, как сообщить Брайану о своей беременности, но потом меня так сильно прижало, что мой организм уже с трудом функционировал. Каждый раз, как я репетировала, что скажу Брайану, перед глазами возникала мама, которая, крестясь, предупреждала: «Если пойдешь беременная на похороны, то поселишь печаль прямо внутри себя».

В конце концов, сказав Брайану, что должна с ним серьезно поговорить, я отвезла его в Бостонскую бухту. Мы сидели на берегу, бросая чайкам кусочки итальянского печенья, которое я купила в кондитерской «У Майка». И наконец я сообщила, что беременна.

Тогда я еще не знала, как он отреагирует. Одно дело в часы отчаяния искать забвения в телесной близости, и совсем другое – завести ребенка.

Но реакция Брайана оказалась весьма пылкой. Я видела, как он постепенно осознает новость, как крутятся колесики у него в голове.

В какой-то ужасный момент я решила, что сейчас он сделает мне предложение.

Я все еще думала об Уайетте. Естественно. Несомненно, я предала Уайетта. Пусть даже он об этом не знал. Пусть даже я могла оправдать свое поведение тем, что нуждалась в возможности дать физический выход эмоциям, убежать от действительности и залепить пластырем еще свежие душевные раны. И хотя втайне я лелеяла мысль восстановить отношения с Уайеттом, беременность поставила крест на этих мечтаниях. Если честно, я не нашла подходящих слов объяснить ему то, что сделала и зачем мне это было нужно.

– Дон, – рассудительно произнес Брайан, – нам ведь хорошо вместе. Как по-твоему? И если в том, что ты потеряла маму, а я – бабушку, мы могли бы увидеть светлую сторону… то, наверное, это она и есть. – Он взял меня за руки. – Пойдем со мной.

Я облегченно выдохнула. Брайан предлагал мне выход из положения: шоры, чтобы я могла смотреть только вперед, но не назад.

– У меня ведь есть дом, где ты можешь жить. И я помогу тебе позаботиться о Кайране.

Сперва практические решения. Мало-помалу. Впереди как-никак восемь месяцев, чтобы все обдумать.

Тогда я еще не понимала, что если посеешь семена, то получишь в том числе и корешки.

Брайан с благоговением посмотрел на мой живот:

– А ты уверена? У нас действительно будет…

Я лелеяла мысль вернуться в университет и закончить диссертацию. Может, не прямо сейчас, может, через несколько лет. Ведь в глубине души я по-прежнему считала себя египтологом, просто временно находящимся в отпуске.

Но Брайан сказал «у нас».

Он предложил мне спасательный трос раньше, чем я сама поняла, что оказалась в засаде. И я радостно ухватилась за него обеими руками. Написала письмо в Йель и официально отказалась от аспирантуры по египтологии.

Уайетту я не написала. К этому времени он уже наверняка вернулся в кампус. Ты был нужен мне, мысленно твердила я, но тебя не оказалось рядом. И плевать на то, что, возможно, он хотел быть здесь, но я ни о чем его не просила. Я никак не могла объяснить свои действия, при этом не возненавидев себя, да и Уайетт, если на то пошло, непременно возненавидел бы меня. Итак, каждый день я откладывала написание письма на завтра. С каждым днем делать это становилось все легче. И вот наконец я вообще перестала думать о том, чтобы написать письмо Уайетту.

Мы с Кайраном перебрались к Брайану. Я купила плетеную детскую кроватку на гаражной распродаже.

На следующий день в туалете я обнаружила кровь на нижнем белье.

Я сама от себя такого не ожидала, но непреодолимая проблема меньше чем за неделю превратилась в нечто такое, чего я жаждала всей душой. Когда рентгенолог в Центре женского здоровья Бригама, пожав плечами, объяснил, что кровянистые выделения – это нормально, я решила минимизировать риски. Я сказала себе, что удача не должна повернуться ко мне лицом ценой несчастья. И извинилась перед своим будущим ребенком за сомнения, пусть даже всего на секунду. Положила в каждую туфлю по новенькому пенни. Спала с ножом под матрасом, чтобы отогнать злых духов.

Схватки начались на две недели раньше срока, но моя вера в приметы оправдала себя. Мерит родилась пухленьким, здоровым младенцем с хорошо развитыми легкими. Я часами смотрела, как поднимается и опадает крошечная грудная клетка, но ни разу не заметила нарушения ритма дыхания. «Вот видишь, – сказал Брайан, уже влюбленный в свою дочь, – а ты боялась».

Вернувшись от Вин, я застаю Мерит в ее спальне. Дочь проводит какой-то научный эксперимент с помощью склянок и тампонов.

– Хочешь пойти прогуляться? Влажность наконец-то уменьшилась.

Забавно, но как мать ты веришь, будто дать ребенку жизнь достаточно для того, чтобы привязать его к тебе. Однако бескорыстная любовь отнюдь не означает, что тебе не нужно над этим работать. Помню, когда я родила Мерит, она поворачивалась на звук моего голоса, словно ее тянуло ко мне магнитом. Поскольку все мои разговоры во время беременности служили своего рода звуковой дорожкой к еще не рожденной дочери, мгновенное узнавание было мне гарантировано. При всем при том Брайан начинал с менее выгодных позиций. Он часами разговаривал с дочерью, но не как с младенцем, а скорее как со взрослым человеком, только совсем крошечным. Брайан таскал Мерит в рюкзаке за спиной, когда косил лужайку, а когда кормил дочь протертыми персиками, рассказывал ей о том, чем занимался в лаборатории. Понимая, что малышка к нему еще не привыкла, он задабривал, приманивал и развлекал ее, пока они не стали ближе друг к другу.

Тогда я не осознавала, что каждый шаг, сделанный Мерит навстречу отцу, ровно настолько же отдаляет ее от меня.

Нет, я никогда не стала бы мешать установлению связи между Мерит и Брайаном. Ни за что на свете! Однако я выбрала в качестве карьеры работу с людьми, с которыми, по определению, рано или поздно должна расстаться. И иногда я задавала себе вопрос: а что, если все мои отношения обречены именно на это?

Мерит смотрит на меня с подозрением:

– Ты хочешь пройтись?

– Угу. Что-то я совсем засиделась. Ты была в лагере, и я соскучилась, – говорю я и, замявшись, добавляю: – Знаешь, я тебя совсем не вижу.

– С чего это вдруг? Я ведь такая огромная, что меня трудно не заметить.

Ее слова – точно обухом по голове.

– Мерит…

– Мы можем пойти в кино. Или организовать семейный клуб книголюбов. Мы можем делать кучу вещей, не требующих от меня физической нагрузки, чтобы тебе не пришлось смотреть на отвратительную, жирную хрюшку, которую ты называешь дочерью…

– Мерит! – Я не могу видеть, как Мерит бередит свои раны, эти слова сыплют соль и на мои тоже. – Прекрати!

Когда я носила Мерит под сердцем, она так сильно брыкалась, что иногда мне приходилось прислониться к стенке, чтобы отдышаться. И я говорила Брайану, что нашей дочери явно некомфортно в моей шкуре. Мерит по-прежнему некомфортно, но только в своей.

– Я люблю тебя! – страстно восклицаю я, надеясь, что мои слова звучат так же громко, как молчаливый крик отчаяния Мерит. – Ради бога, скажи, что не так!

На секунду мне кажется, будто она смягчилась. Я чувствую, как Мерит колеблется, пытаясь решить, что произойдет, если мы перестанем бодаться и возьмемся за руки. Но Мерит вдруг отворачивается и переводит взгляд на бутылочку, с которой производит манипуляции:

– Почему бы тебе не сказать мне? У тебя ведь это так хорошо получается.

В нашем доме есть гостевая спальня, которая одновременно служит моим кабинетом. Я держу тут лэптоп и личные дела своих клиентов. А еще там стоит диван-футон. Когда есть клиент, которому уже недолго осталось, и я нахожусь с ним круглосуточно или в неурочные часы, то перебираюсь в кабинет, чтобы не ложиться в супружескую постель посреди ночи и тем самым не будить Брайана.

Но сегодня я отношу туда подушку, постельные принадлежности и устраиваюсь там просто потому, что все достало.

Я не уверена, как правильно разыграть эндшпиль. Избавиться от Гиты – еще не значит стереть ее следы. Это как выключить телевизор, но мысленно продолжать видеть картинку. Возможно, Брайан говорит правду: он действительно в комиссии по отбору постдокторантов, но не в его власти исключать кого-то, кто уже принят.

А может, дело отнюдь не в Гите и Брайане.

Может, дело во мне и Брайане.

Мерит топает через притихшую столовую. Дочь ковыряет еду на тарелке, но, похоже, ничего не ест. У меня невольно возникает подозрение, что она посреди ночи проберется вниз, чтобы устроить себе праздник живота, и я сразу ощущаю неловкость за подобные мысли. Брайан до сих пор не вернулся и не прислал сообщения. Кругом тихо, как в могиле.

Через четыре года Мерит уедет в колледж, а мы с Брайаном будем болтаться по дому, вынужденные поддерживать видимость беседы, хотя говорить нам абсолютно не о чем.

В моей практике был интересный случай: муж одной моей клиентки завел любовную интрижку, однако их брак уцелел, и после этого они прожили вместе еще тридцать пять лет. Жена собиралась от него уйти, но он поклялся, что если она останется, то он сделает все, что она пожелает. Хорошенько подумав, жена сказала, что хочет иметь возможность в любое время дня спросить: «Ты где?» – и сразу получить ответ. Только так она могла быть уверенной в муже, а без этого мостика ей было не перебраться на другой берег. Берег прощения. Иногда она задавала мужу этот вопрос двадцать раз на дню, а иногда неделями ни о чем не спрашивала.

Измученная, я рассчитываю сразу уснуть, но стрелка часов переваливает за полночь, потом показывает 1:00, 2:00, а сна нет ни в одном глазу. Услышав в 2:30, как тихонько щелкает входная дверь, я вылезаю из постели и останавливаюсь на верхней ступеньке, словно ангел мщения. Брайан смотрит на меня, под глазами у него лиловые тени. Он начинает неуверенно подниматься по лестнице, будто опасаясь, что я прегражу ему путь.

Но нет. Я оседаю, точно туман.

– Где ты был? – слышу я свой голос.

Брайан не поворачивается.

– Какое это имеет значение? Ведь ты веришь только тому, чему хочешь верить.

Заметив свет в кабинете, Брайан невольно ускоряет шаг. Входит в нашу спальню и закрывает за собой дверь.

Я прижимаю к дверному полотну ладони, наваливаясь на него всем телом. И пытаюсь представить, что Брайан по другую сторону двери делает то же самое.

На следующее утро Мерит ждет меня на кухне. Избегая моего взгляда, дочь робко спрашивает:

– Хочешь немного прогуляться?

Мерит пора собираться в лагерь. А я мучаюсь жуткой головной болью от недосыпа. Но я расцветаю от столь щедрого предложения, как цветок под лучами солнца.

– Да! – отвечаю я. – Да! Только кроссовки достану.

Пока мы идем вокруг водоема, я стараюсь не отпускать нить разговора, но при этом не перестаю гадать, с чего вдруг Мерит сменила гнев на милость. Мы фантазируем, что сделали бы, если бы выиграли в лотерею миллион долларов. Мерит болтает о Саре, о том, что разработка STEM, позволяющая защитить яйцо при падении со второго этажа, получила первое место на конкурсе, о слухах, будто один из их воспитателей имел родственные связи с принцессой Кейт. А я в свою очередь рассказываю о Марине Абрамович и Великой Китайской стене.

– А что было потом? – спрашивает Мерит.

Я пожимаю плечами:

– Они обнялись. И на этом расстались.

– Как печально! Проделать такой путь, и все впустую.

– Ты считаешь, ей следовало его простить? – Я испытующе смотрю на Мерит.

– Нет! – презрительно фыркает Мерит. – Он ведь ей изменил.

– По-твоему, все так однозначно? Только белое или черное?

– А по-твоему, разве нет?

Не в бровь, а в глаз. Ведь я по-прежнему не разговариваю с Брайаном.

– Я бы не согласилась пройти три тысячи километров ради парня, – говорит Мерит.

– Ты меня радуешь.

Мерит поворачивается ко мне. Ее щеки раскраснелись, из косы выбились непослушные каштановые пряди. У моей дочери серые глаза, почти серебристые, а иногда голубые или синие, в зависимости от настроения.

– Мама, – дочь кусает нижнюю губу, – прости меня за то, что я была такой сукой.

В начальной школе, когда Мерит постоянно закатывала дома истерики, мы с Брайаном пошли на родительское собрание. Мы готовились к худшему. Но нас обрадовали: Мерит – просто образец примерного поведения и в классе с ней вообще нет проблем. «Ну, – сказал Брайан, – если ей нужно выпустить пар, то пусть лучше она срывается на нас».

Значит, мы для нашей дочери зона комфорта. Пусть иногда она и швыряется, и кидается, и обрушивает на нас поток несправедливых, злых слов.

– Да ладно тебе! – Я обнимаю Мерит. – Я как-нибудь переживу.

Мерит продолжает идти вперед, осторожно косясь на меня:

– Я хочу тебя кое о чем спросить, но боюсь произнести это вслух.

– Детка, можешь спрашивать о чем угодно.

– Вы с папой что, разводитесь?

Отлично! Вот и ответ на вопрос о том, что могла слышать Мерит. А я, глупая, наивно считала, что Мерит, живя с нами под одной крышей, не подозревает о нашей с Брайаном ссоре. Быть может, именно поэтому Мерит обращалась со мной, как с игрушкой йо-йо, не зная, какую из крайностей выбрать. Неужели ей так страшно меня потерять, что проще взять и оттолкнуть от себя?

Хочется спросить, как много она успела узнать, но я не могу этого сделать, не подставив Брайана, что было бы непорядочно.

Я останавливаюсь и кладу руки на плечи дочери:

– Мерит, я пока никуда не ухожу.

– Но ты же уходила!

«Ты знала?» – думаю я.

– Мы с папой поссорились, – объясняю я. – Поверь, все будет хорошо.

Дочь вглядывается в мое лицо, пытаясь определить, лгу я или нет.

– Это из-за меня?

– Нет! Никогда!

– Тогда из-за чего?

Я смущенно мнусь.

– Из-за денег, – бессовестно вру я. – Супруги иногда ссорятся. А потом мирятся. Вот вырастешь – узнаешь.

Мерит стоит, набычившись:

– Что-то я сомневаюсь.

– Очень скоро у тебя от поклонников отбоя не будет. Они станут в очередь выстраиваться. Я точно знаю, потому что я твоя мама.

Мерит с трудом сдерживает улыбку:

– Ты необъективна.

– Когда придет время, напомни мне произнести сакраментальную фразу: «А что я говорила».

Обратно мы идем в полном молчании, в такт шагам размахивая руками. Я случайно задеваю ладонь Мерит, и дочь вдруг берет меня за руку.

И уже не выпускает.

Когда мы возвращаемся домой, Мерит поднимается к себе принять душ и подготовиться к лагерю.

Я нарезаю за кухонным прилавком клубнику, и тут на кухне появляется Брайан.

– Извини за прошлую ночь, – говорит Брайан. – Я был не с ней.

– Я тебя ни о чем не спрашивала.

– Знаю, – кивает Брайан.

В свое время нам с Брайаном столько нужно было сказать друг другу, что мы разговаривали за обедом, вечером перед телевизором и в постели: мы лежали со сплетенными ногами и делились друг с другом событиями прожитого дня, свидетелем которых один из нас не имел чести быть. И у меня невольно возникает вопрос: как объяснить эту неуютную тишину? То ли любая беседа была равносильна ходьбе по минному полю, то ли мы исчерпали все темы для разговоров.

Нож выскальзывает из рук, и я подпрыгиваю от неожиданности, обнаружив на большом пальце кровоточащую рану.

– Проклятье! – Мои глаза наполняются слезами, и я поспешно сую палец в рот, после чего вытягиваю руку и смотрю, как кровь течет на пол.

– Вот дерьмо! – Брайн обматывает мою руку посудным полотенцем. – Держи руку над головой. – (Я послушно поднимаю руку.) – Оставайся здесь! – командует Брайан и бежит наверх.

Порез глубокий, я чувствую, как пульсирует большой палец. Я отодвигаю полотенце, и кровь начинает хлестать с новой силой. Приходится зажимать рану здоровой рукой.

Брайан с грохотом сбегает по лестнице. В руках у него упаковка пластырей, марлевые салфетки, мазь неоспорин, ножницы для марли, бактин в таблетках, эластичный бинт – короче, целая аптека.

– А где тампоны? – спрашиваю я.

– Что?

– Все остальное из шкафчика в ванной ты уже принес. Брайан, это всего лишь порез.

Брайан разматывает полотенце. Мы оба смотрим, как снова течет кровь. Я прикладываю к ране вату, у меня слегка кружится голова, и Брайан накрывает мою руку своей, чтобы уменьшить кровотечение.

– Может, нужно наложить швы? – спрашиваю я.

– Рана плохая, но я так не думаю. – Брайан улыбается кривоватой улыбкой. – И вообще, кто из нас доктор?

– У тебя докторская степень, – уточняю я с широкой улыбкой. – А это не одно и то же.

– Дон… – (Наши глаза встречаются.) – Ты что, мне не веришь?

Мы больше не говорим об инциденте с ножом.

Совсем как заправский хирург, Брайан наносит на рану неоспорин, затем накладывает марлевую салфетку, после чего заматывает палец самоклеящейся лентой. В результате большой палец выглядит так, словно к его кончику прилепили снежок.

«Я действительно доверяю Брайану», – думаю я. Я доверю ему заботу обо мне. И всегда доверяла.

Он ставит мой локоть на кухонный стол, так чтобы рука была выше уровня сердца, и мягко удерживает ее за запястье. Именно в таком положении нас застает Мерит.

– Ребята… вы что, решили заняться армрестлингом? – спрашивает дочь.

– Нет. – Брайан всем видом показывает, как это нелепо. – Мы просто держимся за руки.

Что точно так же нелепо.

А потом мы трое начинаем хохотать, и, хотя кровь все еще течет, а большой палец болезненно пульсирует, я давно не чувствовала себя так хорошо.

Мой первый опыт встречи со смертью касался собаки, черно-белого спрингер-спаниеля по кличке Дадли, которого родители завели еще до моего рождения. Для полного счастья Дадли нужно было непременно лечь на тебя, уткнувшись носом в локоть, шею или в живот. Он был моим товарищем по играм, если я не могла найти кого-то другого, и я надевала ему на шею нитки пластмассового жемчуга, а на длинные уши – клипсы, принаряжая таким образом для чайных вечеринок; я наливала воду в игрушечные чашечки, а Дадли пытался вылакать ее розовым языком. Он спал в изножье моей кровати и ждал моего возвращения у входной двери, вибрируя всем телом, словно тягач с прицепом, когда школьный автобус останавливался у поребрика. Каждый год я готовила ему на день рождения праздничные тортики из арахисового масла с рисом. Когда папу передислоцировали, я рыдала, зарывшись лицом в шерсть Дадли, чтобы не услышала мама. У этого пса было такое большое сердце, что он щедро делился им со мной.

B год, когда мне исполнилось одиннадцать лет, как-то ночью я проснулась и увидела, что Дадли мочится прямо на ковер перед кроватью. Дадли был воспитанным псом, и по его глазам я поняла: он явно не отдавал себе отчета в том, что делает. Я вытерла лужу и ничего не сказала маме. Я знала – уже тогда, – что мне, возможно, не понравится мамин ответ.

Она сама это обнаружила, когда собирала в стирку мое белье и наступила на мокрое пятно. Вернувшись в тот день из школы, я выяснила, что мама успела сводить Дадли к ветеринару, и горько заплакала. «Бояться – это нормально», – сказала мама.

Когда мы узнали, что у Дадли рак мочевого пузыря и большая опухоль блокирует уретру, я спросила маму, что будет с нашим псом. Я попросила разрешения поехать вместе с ней к ветеринару усыплять Дадли. Увидев меня в машине рядом с псом, ветеринар решился подойти к нам только со второй попытки. Я сидела на заднем сиденье, Дадли прижался ко мне так сильно, что мы словно стали одним целым, и я кормила его печеньем, пока ветеринар делал укол. Дадли уснул вечным сном на моих руках, ласково перебиравших его шерсть.

Мама не стала меня торопить. У нее впервые не нашлось подходящей приметы. Дождавшись наконец моего кивка, мама разрешила ветеринару унести тело Дадли в клинику. Мама не села за руль, а проскользнула ко мне на заднее сиденье. «Грустить – это нормально», – сказала она.

Вся штука в том, что мы боимся прихода смерти и чувствуем себя опустошенными, когда она наконец приходит, но при этом из кожи вон лезем, делая вид, будто это не так.

В один из моих визитов Вин приготовила мне сюрприз: вставленный в рамку рисунок на папирусе.

– У нас этот рисунок хранится чуть ли не целую вечность, – говорит Вин, – но я понятия не имею, что он означает. Мне просто понравился парень с зеленой кожей.

Осирис.

– Это из «Книги мертвых», – объясняю я. – Египтяне называли ее «Главы о выходе к свету дня», что куда логичнее. Ведь там подробно описано, каким образом умерший может попасть в загробный мир. Твой рисунок – репродукция миниатюры из папирусного свитка, обнаруженного в гробнице Ани из Нового царства.

«Книга мертвых» содержит двести магических формул, часто иллюстрированных, однако гробницы и папирусные свитки могли позволить себе только избранные, причем количество свитков зависело от возможностей хозяина гробницы. Это подобно тому, как выбирать стих из Библии, который положат в вашу могилу. Заклинания писались на льняных покровах мумии, на бинтах, саркофагах, скарабеях, ушебти, на стенах гробницы и папирусах. Некоторые заклинания были вполне простыми, а некоторые – весьма специфичными: например, заклинание 100, где говорится, что произносимые слова должны быть написаны определенным образом на чистом, неиспользованном, папирусе порошком зеленой глины, смешанным с водой. Только тогда покойный сможет в посмертии взойти на солнечную ладью Ра.

– Этот рисунок – иллюстрация заклинания сто двадцать пять, очень известная, – продолжаю я. – Здесь сердце Ани взвешивается на весах.

На рисунке показано, как покойного вводят в Зал двух истин, где его сердце взвешивалось на огромных весах. На одну чашу весов помещалось сердце, на другую – перо богини Маат, символизирующее истину. Это действо – в сущности, Судный день – было тем заклинанием, которое не нашли в «Книге двух путей». Имелись определенные фрагменты «Текстов саркофагов» Среднего царства, которые вошли в описание ритуала «Взвешивание сердца» Нового царства, но я работала на раскопках слишком мало времени, чтобы обнаружить соединительную ткань.

– А почему он зеленый? – спрашивает Вин, ткнув пальцем в белую корону Осириса.

– Тут целая мифологическая драма о его преображении после смерти – очень длинная история. Зеленая кожа символизирует плодородие и возрождение. У него борода божества – видишь, как она загибается вперед? – а нижняя часть тела запелената, как у мумии. Дама у него за спиной – Исида. Об этом говорит трон у нее на голове. Исида – жена Осириса, она воскресила своего убитого мужа и охраняла его наследника, Гора. А еще она помогает мертвым совершить переход в загробный мир.

– Тогда она делает то же, что и ты.

Я сдержанно смеюсь:

– Что ж, может быть. Но я не собираюсь взвешивать твое сердце.

– А что происходит после того, как сердце взвесят?

– Те, чей голос правдив – невинные, – получают вечную жизнь. – Я провожу пальцем по иероглифам, читая их справа налево, с того направления, куда обращено лицо. Заклинание начинается с красных иероглифов – это заголовок, – а сами знаки курсивные. – Заклинание для вхождения в Великий Чертог…

Вин неприкрыто удивлена:

– Ты можешь это прочесть?

Я обвожу каждый знак по мере перевода:

– Красный рот – буква «r», означающая «заклинание».

Неожиданно я снова оказываюсь в пустыне, у меня на шее хрустит песок, а я кропотливо перевожу маркером иероглифы на выскальзывающую из рук лавсановую пленку.

– Птица, плюс гора, плюс шагающие ноги – это aq, что означает «вхождение».

Я представляю, как Харби протискивается к нам, чтобы установить лестницу для Дамфриса, жаловавшегося на жару, как капризный ребенок. Я вижу белозубую улыбку стоящего у другой стены гробницы Уайетта.

– Птенец перепела, сложенная ткань, круг с косыми линейками, и хлеб читаются как wsḫ.t – wesekhet, – что означает «большой зал».

Лестница, которую устанавливает Харби, неожиданно падает, я пытаюсь удержать ее, и щепка впивается мне в кожу.

– Два страусиных пера – m3ˁ.ty – это две истины.

Уайетт, стоящий на самом солнцепеке, тянет меня за руку. «Не дергайся, – говорит он. – Так ты сделаешь только хуже».

– Над перьями имеются фонетические знаки, означающие то же самое.

Теплая рука Уайетта. Он протыкает иголкой подушечку моего большого пальца, пытаясь подцепить занозу. На пальце появляются бисеринки крови. Уайетт подносит мой палец к своему рту и, глядя мне прямо в глаза, отсасывает кровь.

Я смотрю на перевязанный палец, который я порезала не далее как утром, словно он снова начал кровоточить.

Вин отрывает меня от воспоминаний:

– По-моему, ты понапрасну растрачиваешь свой талант, работая доулой смерти. Ты могла бы преподавать в колледже!

Я с улыбкой качаю головой:

– Поверь, я принесу тебе куда больше пользы в качестве доулы, нежели университетского профессора.

– Давай еще! – Вин показывает на другую часть рисунка, где на столе за спиной Осириса значатся имена богов – членов суда.

Здесь иероглифы читаются наоборот: они смотрят направо, но читаются слева направо, в обратном направлении, подобно другим магическим заклинаниям из «Текстов саркофагов» и «Книги двух путей».

– Эта часть представляет собой исповедь отрицания, – объясняю я. – Умерший клянется, что не виновен в сорока двух прегрешениях, которыми в течение жизни мог отяготить свою совесть. – Я показываю на изображение красных рук ладонями вниз и воробья: древние египтяне называли его «нехорошей птицей», и он являлся детерминативом правонарушения. Я не совершал греха. Я не лгал. Я не прелюбодействовал с прелюбодеем.

– А я почему-то считала египтян более сексуально продвинутыми.

– Ну, зато они вполне терпимо относились к добрачному сексу, – говорю я. – В Древнем Египте не было такого понятия, как девственница.

– Надо же, какое равноправие!

– Да. Но имелись определенные рамки. Нельзя было заниматься сексом с человеком, состоящим в браке. Неверность считалась веским основанием для развода.

– Значит, именно это было камнем преткновения. – Вин задумчиво обводит рукой края рисунка. – А для тебя?

Интересно, как ей удалось поникнуть за фасад, являемый клиентам, и узнать так много о моей личной жизни? Ведь я даже не называла Вин имени своего мужа.

– Полагаю, есть множество путей для неверности, которые не входят в понятие «прелюбодейство с прелюбодеем», – шепчет Вин, не дав мне ответить.

– Именно поэтому-то и нужно еще сорок один раз сказать «нет» на исповеди отрицания, – отвечаю я.

Вин кладет рисунок рядом с собой на диван:

– Итак, что дальше? Ты исповедуешься и проходишь во второй тур?

– Нет. Ты должен был четыре раза сказать: «Я чист. Я чист. Я чист. Я чист». После чего ты получал массу подробной информации. К примеру, как отвечать полу – да-да, тому, по которому ходишь, – на вопросы о названии твоих ног, прежде чем он позволит тебе пройти по нему, и какие названия носят двери в соседнем зале. А еще тебе давали инструкции, что надевать на этот суд и что дарить – где и кому. Но если тебе все это удалось сделать, ты правильно ответил на все вопросы, твое сердце оказалось легче пера истины и ты был мил со сварливым божественным паромщиком, который перевозит души, ты оказываешься на благодатных Полях Иалу, где тебе возвращают все, что ты оставил в земной жизни: твоих любимых, твоих домашних питомцев, твой задний двор. Сувениры. Вид из любимого окна. Короче, все, что приносило тебе радость при жизни, теперь ставшей вечной.

– Звучит… заманчиво. – Вин проводит пальцем по короне Осириса. – А что случалось с человеком, чье сердце было отягощено грехами?

– Грешника пожирало чудовище, представлявшее собой помесь крокодила с бегемотом и львом.

– Господи Иисусе!

– Нет, в ближайшую пару тысяч лет этого точно не случится!

Вин встает с дивана. Я автоматически регистрирую, как нетвердо она держится на ногах и какая у нее хрупкая рука, опирающаяся на край дивана.

– Итак, Дон Эдельштейн, – начинает Вин, – в детстве очень многие проходят через увлечение Египтом: строят пирамиды из кубиков и пеленают своих маленьких братиков в туалетную бумагу наподобие мумий. Но что-то подсказывает мне, что ты этого увлечения так и не переросла. Может, расскажешь, откуда столько всего знаешь?

– В другой жизни я была египтологом.

Вин удивленно прищуривается. Похоже, она всесторонне оценивает меня, так же как я оцениваю ее. Что невольно рождает вопрос: кто из нас здесь главный?

– А ты веришь в существование другой жизни? – спрашивает Вин.

Я представляю, как Уайетт уходит прочь, растворяясь в дрожащем от жары воздухе, словно мираж – плод моего воображения.

– Очень хотелось бы.

Суша/Египет

В моем сне Брайан пытается открыть дверь в параллельную вселенную. Он проводит эксперимент в сверкающей огнями лаборатории. Пытается направить луч субатомных частиц через туннель, мимо гигантского магнита, прямо в стену. Если все удастся сделать корректно, то некоторые из этих частиц, превратившись в свои зеркальные отражения, пройдут сквозь стену, что станет доказательством существования параллельного мира буквально под боком у того, в котором мы живем.

Я вижу, как Брайан щелкает переключателем ускорителя частиц. Я стою достаточно близко и вижу аккуратно подстриженные ногти, а также шрам на большом пальце: Брайан попал по пальцу молотком, когда собирал кровать для Мерит, выросшей из детской кроватки. А затем слышится стук, чем-то похожий на металлическое сердцебиение аппарата МРТ. Я чувствую чудовищное давление, под ребрами бушует гроза, и я понимаю, что попала в поток частиц и очень скоро сама все увижу. «Погоди, – пытаюсь сказать я Брайану. – Тут какая-то ошибка».

Но он слишком сосредоточен на своей работе, чтобы заметить меня. Господи, какая тяжесть! Моя грудь словно в тисках. Я помню голос Брайана: «Мы все состоим из молекул, а они из атомов, и если многократно увеличить изображение, то все, что мы делаем, можно объяснить квантовой механикой».

И вот я – свет, я – воздух, я – скорость, я – ничто. Я морально готовлюсь к удару, но ничего не происходит. Я оказываюсь по другую сторону зеркала. Я задыхаюсь. Все звуки заглушает неумолчный стук ускорителя частиц. Все, что я слышу, – это непрерывное буханье.

Бах. Бах. Бах. А потом:

– Дон?

И тогда я резко открываю глаза. Я лежу на двуспальной кровати в комнате, которую не могу узнать. На часах 4:30.

Я тащусь к двери и чуть приоткрываю ее. Я в футболке и трусиках, так как спать больше не в чем. Меня слепит яркий луч света, и на секунду мне снова кажется, что это сон.

Свет резко гаснет. Кругом темно, хоть глаз выколи, но я вижу очертания долговязой фигуры Уайетта, его белоснежную улыбку, налобный фонарь у него на голове.

– Электричество вырубилось, – говорит Уайетт. – На, возьми.

Он сует мне в руку запасной налобник. И снова на меня накатывает мышечная память о том, как мы на ощупь передвигались в темноте всякий раз, когда во время полевого сезона тут вырубалось электричество. Я надеваю на голову фонарь, включаю его, и Уайетт вдруг хмурится.

– Тебе нужна пижама. – С этими словами он отворачивается и идет прочь.

В такую рань в доме еще прохладно. Именно поэтому мы всегда начинали работать, как любил говорить Дамфрис, с первыми петухами. Диг-Хаус чем-то напоминает темную и притихшую мышиную нору, где в каждом углу кто-то скребется, готовясь к трудовому дню. Нет света – значит нет и воды, то есть придется обойтись без душа. Отыскав в ванной влажные салфетки, я протираю лицо и подмышки.

Когда я подхожу к столу, Джо уже завтракает. Уайетт с Альберто о чем-то увлеченно беседуют, но при моем появлении разом замолкают. Интересно, что Уайетт сказал им обо мне? Интересно, почему Альберто не отрывает глаз от стакана сока в своей руке с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не видел, и категорически отказывается на меня смотреть.

– Доброе утро, – ровным тоном говорю я.

Мохаммед Махмуд ставит на стол еду, которую не нужно готовить на плите: хлеб, джем, мед и овсяные хлопья. Кофе нет, потому что нет горячей воды. Специи передаются по кругу, и я пытаюсь представить себе характер сидящих за столом людей в зависимости от их поведения. Джо разговорчив и жизнерадостен, Альберто мрачен. Уайетт непривычно молчалив.

Он сосредоточенно просматривает информацию в телефоне. А когда тот неожиданно звонит, Уайетт выходит из-за стола, чтобы ответить на звонок.

– Омар опоздает. У него сломался мотоцикл, – объявляет Уайетт.

– Кто такой Омар?

– Инспектор Службы древностей.

– Per piacere, il sale?[9] – бормочет Альберто.

– Он не станет говорить по-английски, пока не получит свою дозу кофеина, – объясняет Джо.

Он передает мне соль, но я оставляю солонку где-то посередине между мной и Альберто:

– Нельзя передавать соль. Это плохая примета.

Уайетт перехватывает мой взгляд и выразительно поднимает брови.

Я кладу в рот кусочек хлеба с медом: меня подташнивает, в горло ничего не лезет. Да, я успешно упросила или вынудила Уайетта разрешить мне работать на раскопках. Но даже если я и смогу на первых порах сохранить лицо, технологии настолько шагнули вперед, что в любом случае я сяду в лужу.

– Дон? Алло!

Услышав голос Уайетта, я понимаю, что он что-то говорит. Причем уже давно. Остальные удивленно таращатся на меня.

– Выходим в пять, – сообщает Уайетт. – Будь готова.

Я киваю, чувствуя, как горит лицо. Альберто демонстративно закатывает глаза.

– Santo cazzo, Madre di Cristo![10] – восклицает он, и его слова не требуют перевода.

Из жилой пристройки появляются реис — бригадир – Абду, а также Мохаммед Махмуд и Ахмед. Под руководством Абду они начинают грузить оборудование. Я все в той же чужой одежде, что и вчера. И в той же шляпе. Я неуклюже топчусь возле «лендровера», не имея ни малейшего понятия, что брать с собой. Но ко мне подходит Джо и протягивает пакет с кисточками, рулетку, зеркало, фонарик и айпад с зарядкой.

– Если что нужно, попроси у меня. Я с удовольствием поделюсь с тобой. – Он заматывает мою шею куфией, и я поспешно закрываю тканью рот и нос, чтобы защититься от песка.

Появившийся из Диг-Хауса Уайетт заскакивает в «лендровер». Абду сидит за рулем, задняя часть машины забита снаряжением. Мы с Альберто и Джо тащимся следом. Появившееся над горизонтом солнце заливает пустыню кровью, словно оно только что зверски убило и расчленило луну.

Гробницы в некрополе напоминают кукурузные зерна, равномерно распределившиеся и выстроившиеся в ряд вдоль склона джебеля. Гробница Джехутинахта расположена чуть ниже остальных, что обусловлено строением самой горы. Когда мы подходим поближе, я вижу расщелину в скале возле места нового раскопа. Скорее всего, именно эта расщелина и не позволила вырыть остальные гробницы на том же уровне. В результате более поздние гробницы, например Джехутихотепа II, были вырублены выше усыпальницы Джехутинахта, на неповрежденном участке склона.

И вот теперь, увидев эту расщелину, я удивляюсь, как могла не замечать ее раньше. Впрочем, это легко объяснялось тем, что вход в гробницу был погребен под обломками, образовавшимися при раскопках более поздних гробниц.

Оказавшись возле горы, я начинаю подниматься по выветренным ступеням. Невозможно забыть, как я – тогда еще молодая аспирантка – шла по этим ступеням и у меня возникало странное чувство, будто я не приобщаюсь к древней цивилизации, отшелушивая тысячи лет, а переношусь в далекое будущее, где я последний человек, оставшийся на Земле. К тому времени, как я подхожу к гробнице, «лендровер» уже припаркован и разгружен. Джо рассказал, что в этом сезоне основная задача – расчистить шахту и вытащить весь мусор наружу, тем самым обеспечив Уайетту и рабочим возможность спуститься туда. Помимо семьи Харби из Луксора, на раскопках работает бригада из коптов и мусульман, которые собирают обломки в резиновые корзины и передают их из рук в руки. Двое рабочих просеивают гору вычерпанного из гробницы песка, для того чтобы проверить, не осталось ли там чего-то ценного.

– Нашли что-нибудь интересное? – спрашиваю я Джо.

– Только несколько ячменных зерен, – отвечает он.

Зерна обычно вынимают пинцетом и помещают в пластиковый пакет для дальнейшего палеоботанического анализа в лаборатории.

Тем временем Уайетт зовет Джо в гробницу.

– Начальство вызывает к себе. – Джо с виноватой улыбкой уходит.

Остановившись у входа в гробницу, я вижу иероглифы. Осторожно касаюсь кончиками пальцев притолоки и неуверенно транслитерирую их.

ḥry-tp ˁ3 n wn.t ḏḥwty-nḫt

Номарх Заячьего нома, Джехутинахт.

Последняя датированная надпись иероглифами была сделана нубийским жрецом, который посетил Филы в 394 году до н. э., и хотя византийский император закрыл все нехристианские храмы, он разрешил нубийцам поклоняться Исиде. А затем древнеегипетский язык забыли на тысячи лет, пока в 1799 году не был найден Розеттский камень с ужасно скучным текстом, начертанным древнеегипетскими иероглифами, египетским демотическим письмом, а также на древнегреческом. Текст представлял собой благодарственную надпись от имени египетских жрецов за предоставление налоговых льгот. Но поскольку одно и то же содержание доносилось до читателя на трех языках, это позволило получить код для расшифровки древнеегипетской письменности. В 1822 году Жан-Франсуа Шампольон опубликовал первый перевод иероглифов.

Что он почувствовал, шагнув в историю и прочитав сказанное четыре тысячи лет назад… ну, наверное, примерно то же, что сейчас чувствую я, прижимая руку к каменной резьбе, совсем как художник, который, вырезав эти знаки, задавался вопросом, кто прочтет их в будущем.

В гробнице кипит бурная деятельность. Осторожно проскользнув внутрь, я оглядываю ярко раскрашенные стены. Невероятно, но факт: во многих обнаруженных в пустынях гробницах, которые тысячи лет стояли нетронутыми, роспись оставалась практически в первозданном виде, то есть не выцвела, не потускнела и не осыпалась. Кроваво-красный, небесно-голубой, горчичный, светло-кремовый цвет… от этих красок у меня буквально перехватывает дух.

Одну из стен почти целиком занимает сцена охоты. В кобальтовом пруду плещется рыба, а уже пойманная бьется в изящно сплетенной сети. Бегемоты резвятся в воде и на берегу, лев пожирает газель, неподалеку спариваются два крокодила. В кустах сидят ибисы, в небе над головой летят гуси. Джехутинахт и его жена стоят поодаль. У него в руках копьеметалка – нечто вроде древнего бумеранга, использовавшегося для охоты. Повернувшись, я подхожу поближе к другой фреске, на которой изображены арфисты и лютнисты, хлопающие в такт женщины, танцующие мужчины и карлик, для развлечения публики крутящийся на голове. Рядом с ними женщины ткут, прядут, собирают и выжимают виноград, перемалывают между камнями зерно и пекут в формах хлеб. В дальнем правом углу катаются в грязи два ослика, рядом с ними фараонова собака, с длинным хвостом и туловищем, как у грейхаунда. Тут есть и сцена сражения, где изображены лучники со щитами и стрелами, а также их поверженные враги с окровавленными лбами. И наконец я вижу тщательно выписанную фальшивую дверь, через которую должна приходить и уходить душа Ба.

На ближайшей к погребальной шахте стене изображены повозки с дарами Джехутинахту, а также писцы, записывающие подношения на свитках. Под изображением даров идет формула подношения – peret kheru. Джехутинахт стоит во всей своей красе в саду лотосов, под портиком с раскрашенными под гранит колоннами, в окружении слуг, которые держат сандалии номарха и зонт от солнца. Возле него жена, три дочери и двое сыновей. У одного из них на руках толстый басенджи с колокольчиком на ошейнике. С непривычки мне не сразу удается определить, куда повернуты хвосты и головы иероглифов, и я тихо бормочу себе под нос:

– iri-pˁ.t ḥ3ty-ˁ… что-то там… mry nṯr imi-r ḫ3s.wt i3b.wt m3ˁ-ḫrw ḏḥwty-nḫt s3 tty…

Знатный человек и правитель… что-то там… тот, кого любит бог, смотритель восточных иноземных земель, голос истины, Джехутинахт, сын Тети.

– smr-nswt. – За моей спиной, сунув руки в карманы, стоит Уайетт и с усмешкой наблюдает, как я через пень колоду транслитерирую иероглифы. – Это означает «друг царя». Не правда ли потрясающе?

– Да, помнится, я уже видела вариации на эту тему в других гробницах некрополя.

– Ну, типа ты переезжаешь в пригород, и у всех вокруг одинаковая мебель, потому что они равняются на Джонсов.

– Или на бостонских Джехутинахтов, – добавляю я.

– Ну что, готова отработать свой хлеб? – Уайетт идет вперед, приглашая следовать за ним.

Мой взгляд падает на иероглиф, начертанный возле Кем, жены Джехутинахта.

mry. Возлюбленная.

– Ты будешь заниматься палеографией иероглифов возле погребальной шахты. До настоящего момента они были похоронены под завалами. – Уайетт поворачивается к Альберто, устанавливающему оборудование для съемки. – У нее айпад Джо. Ты можешь отправить ей фото?

– Уже сделано. – Голос Альберто звучит резко.

Интересно, почему, когда мы только познакомились, он был очень и очень дружелюбным, а сейчас ведет себя так официально и натянуто?

Открыв айпад, Уайетт прокручивает сделанные под разным углом фотографии стены, что находится прямо передо мной. С помощью стилуса он обводит один из иероглифов, совсем как вчера в Диг-Хаусе.

– Когда закончишь, Альберто создаст 3D-модель стены, включая твои рисунки. Не забывай сохранять то, что сделала.

Меня в очередной раз потрясло, как все изменилось с того времени, когда я работала в некрополе Дейр-эль-Берши. В 2003 году мы переносили рисунок на лавсановую пленку, затем фотографировали его в уменьшенном масштабе, после чего исправляли ошибки, сверяя черно-белую копию с реальной надписью. На одну надпись у нас уходило несколько полевых сезонов, и нам с Уайеттом приходилось сравнивать наши заметки, чтобы убедиться, что все верно. Как думаешь, что могло быть написано на месте этого повреждения? Какова, по-твоему, форма этого знака? И теперь айпад, позволяющий оперативно исправлять рисунки, – просто подарок судьбы.

Я вклиниваюсь между стеной и Абду, который отдает распоряжения рабочим, поднимающим из погребальной шахты резиновую корзину с мусором.

– Будут вопросы, обращайся к Альберто, – инструктирует Уайетт.

И я сразу делаю мысленную зарубку, что, пожалуй, лучше не иметь вопросов.

Абду протискивается мимо меня в сторону лестницы, ведущей в шахту. И через секунду зовет начальника.

– Дела не ждут. – Уайетт ставит ногу на первую перекладину лестницы, но напоследок снова поворачивается. – Непременно отмечай расположение буквально каждой надписи в гробнице. – И с этими словами исчезает в погребальной шахте.

Раньше Уайетта особо не заботили расположение и размещение надписи относительно гробницы в целом. Еще одно свидетельство того, что он подписался под моими теориями.

Я прикасаюсь кончиком стилуса к экрану айпада и вижу, как материализуется черная линия. Если линия получается слишком толстой, это можно исправить одним нажатием кнопки. Я увеличиваю фотографии до состояния зернистости и начинаю прокрашивать пиксель за пикселем.

Первые несколько иероглифов даются с большим трудом. Но затем мышечная память берет свое. Я обнаруживаю, что мои пальцы, двигаясь сами по себе, словно доска для спиритических сеансов, обводят клюв баклана или уши на лице Гора. Древнеегипетский язык льется из меня, словно вода из ржавой трубы, становясь все чище.

Я откидываюсь назад, потирая ноющее, наэлектризованное запястье.

Работа очень тонкая.

Но великолепная.

В свое время мама рассказывала, что в детстве видела сны на ирландском. Ей снилось, будто она находится под водой вместе с русалками и водяными, общаясь с ними на том древнем языке, на котором говорила ее бабушка. Я считала, мама обманывает нас с братом, но лишь до тех пор, пока во время своего последнего полевого сезона сама не начала говорить во сне на среднеегипетском языке. Мне всегда снилось одно и то же: я бреду ночью по пустыне, с нетерпением ожидая восхода солнца, и напрягаю глаза, чтобы не упустить из виду идущего впереди человека. «Не оборачивайся, – говорю я ему на древнем языке. – Доверься мне. Я все еще здесь». Но он не слышит меня. Или не знает языка.

Когда судорогой сводит пальцы и начинают неметь ноги, я заглядываю в погребальную шахту. Смотрю, как Уайетт руководит расчисткой. Слушаю его тихие приказы, к которым рабочие относятся крайне почтительно. Вижу исходящую от Уайетта ауру властности, которая так же естественна для него, как и солнечные лучи, запутавшиеся в волосах.

Во время полевого сезона жена профессора Дамфриса обычно приезжала на недельку в Диг-Хаус. Мы называли это супружеским визитом, и вся неделя превращалась в сплошной праздник. Бет Дамфрис привозила с собой ящик французского шампанского, коробки с шоколадными рулетами и засахаренные хлопья. Во время ее визитов Дамфрис становился веселым и беззаботным, насколько такое возможно для нашего требовательного, деятельного, гениального профессора. В честь приезда Бет мы даже застилали наш обшарпанный обеденный стол пластиковой скатертью. И боролись за право сесть поближе к жене профессора, чтобы послушать порочащие его истории: как он испугался забравшейся в спальню летучей мыши или как однажды спалил микроволновку, устроив короткое замыкание во всем многоквартирном доме.

Во время последнего вечера в Диг-Хаусе в 2003 году Дамфрис установил на крыше патефон, и мы, потягивая «Теттенже», смотрели, как профессор с женой лихо отплясывают фокстрот. Казалось, мы перенеслись назад в славные добрые времена, в 1930-е годы, и были не студентами, а экспатами, пытающимися воссоздать под небом Египта кусочек родного дома.

Стрелки часов перевалили за полночь. Остальные аспиранты потихоньку разбрелись по своим спальням. Неписаное правило подобных вечеринок гласило, что вы могли гулять хоть всю ночь, но на работу хочешь не хочешь следовало вставать в 4:30. В результате на крыше остались лишь Дамфрис с женой, танцевавшие под дребезжащие звуки биг-бэнда, и мы с Уайеттом.

Ни за какие коврижки я не ушла бы раньше Уайетта. Даже если вы считали, что вас сейчас не проверяют на прочность как достойного ученика Дамфриса, вас таки проверяли, а мне не хотелось выглядеть дезертиром. Кроме того, Дамфрис, приговорив бутылку-другую вина, имел привычку разглагольствовать обо всем на свете. А вдруг в минуту слабости он выдвинет новую идею для публикации и пригласит Уайетта в соавторы? И если меня там не будет, я могу упустить свой шанс.

Я подлила Уайетту еще шампанского:

– У тебя пустой бокал.

Уайетт недоверчиво прищурился:

– С каких это пор ты заделалась радушной хозяйкой?

– С тех самых, как выпивка стала бесплатной, – передернула я плечами.

Уайетт, должно быть, решил, что не о чем беспокоиться, и, откинувшись на атласную оранжевую подушку, ткнул пальцем в звездное небо:

– Lepus. Заяц.

– Нет созвездия Зайца, – отрезала я.

– Конечно есть. Именно в него целится Орион. – Уайетт посмотрел на меня как на законченную идиотку. – Откуда, по-твоему, пошло название Заячий ном?

Я замялась, так как действительно не имела ответа. И вообще, я немного устала и здорово перебрала, но не хотела демонстрировать свою слабость Уайетту или Дамфрису, элегантно ведущему Бет в танце.

Неожиданно оказавшись на ногах, Уайетт протянул руку:

– Пошли, Олив! Покажем им класс.

– Я не танцую, – растерянно заморгала я.

– Не тушуйся. Я все сделаю за тебя, – заявил Уайетт. – Как обычно.

Он схватил меня за руку и резко дернул на себя. Одной рукой он стиснул мое бедро, другой поймал мою ладонь – я стала фразой, зажатой между двумя скобками. Когда Уайетт задвигался в такт музыке, я споткнулась, но он крепко прижал меня к себе. Я еще никогда не танцевала с таким опытным партнером, сильным и властным. Лишившись свободы действий, я покорно следовала за ним. Кружилась, когда кружился он. Ступала на то место, которое он освобождал. Словно приливное течение, он увлекал меня за собой.

Когда последние звуки музыки повисли в горячем воздухе, а отголоски нот еще вибрировали в темноте, Дамфрис, склонившись, галантно поцеловал руку Бет. Она рассмеялась и сжала его ладонь – своего рода молчаливый обмен информацией, доведенный до совершенства за долгие годы супружества.

– Оставляем эту ночь молодым. – Дамфрис обнял жену за талию. – А еще последнюю бутылку шампанского.

И Дамфрисы, спустившись по лестнице, растворились в недрах Диг-Хауса.

– Ну, – начала я, – пожалуй, нам тоже пора спать.

Уайетт открыл бутылку:

– Ну что ты, Олив! Ты явно меня недооцениваешь! – Приняв оскорбленный вид, он поднес бутылку ко рту, сделал большой глоток и протянул мне бутылку. – Мы можем пойти спать… А можем насладиться этим марочным вином.

Это был явный вызов. Мне бросили перчатку. Но я не собиралась демонстрировать слабость, а потому снова уселась на пол.

– Милейшая Элеонора Дебюсси… научила меня всему. Начиная с того, как работать корпусом, и кончая «Каролинским шэгом». – Заметив мой удивленный взгляд, Уайетт рассмеялся. – Элеоноре Дебюсси было семьдесят пять, и пахло от нее, как от банки с сардинами.

– Тогда почему было так сразу и не сказать?

– А потому что куда интереснее играть у тебя на нервах.

– У меня стальные нервы. И я плевать хотела, что там у тебя работает и на кого ты кончаешь.

Уайетт снова потянулся к бутылке:

– Ты только прикинь. Прямо сейчас Дамфрис наверняка исполняет медленный стриптиз для своей мадам.

Я зажмурилась:

– Н-да, зрелище не для слабонервных.

– Это просто говорит о том, что на каждый горшочек найдется своя крышечка. – Он снова лег на спину и уставился в ночное небо. – Как думаешь, они играют в ролевые игры? Ты будешь Исидой, а я – Осирисом.

– Фу! – пробормотала я. – Перестань. Ты можешь говорить о чем-нибудь другом?

Уайетт передал бутылку:

– Бедняжка Олив! Тебя так легко шокировать.

– Отвали!

Перекатившись на живот, Уайетт уперся подбородком в сложенные руки:

– А ты попробуй заставь!

Не выдержав, я громко рассмеялась:

– Ну прямо-таки детский сад какой-то!

– Тогда поиграем в игру, – предложил Уайетт. – «Правда или действие».

Вечер был таким приятно-расплывчатым, звезды прожигали дыры в покрове ночи. Я представила себе по крайней мере десять желаний, которые должен был исполнить Уайетт, и все по-разному унизительные.

– Договорились. – Я снова передала Уайетту бутылку. – Правда.

– Каким было твое первое впечатление обо мне?

– Ну, я подумала, что ты высокомерный говнюк. Кстати, второе впечатление было таким же. – Я приподнялась на локтях. – Правда или действие?

– Правда, – ответил он.

– Самая сумасшедшая вещь, которую ты сделал под градусом?

Уайетт притих. Похоже, он или отключился, или готовился к расплате. И только я собралась сказать, что ему придется провести ночь на складе возле нашей мумии Джорджа, как он сказал:

– Я привез в Итон новенький автомобиль, что запрещено, и врезался в горящий куст.

– Во что?

– В фонарный столб. И убедил нашего декана, что это сделал парень, которого я ненавидел. Его исключили, а меня так и не поймали, – сказал Уайетт, сверкнув в темноте зубами. – Правда или действие?

– Правда.

– Когда ты в последний раз смотрела порнушку по Интернету?

– Никогда не смотрела.

– Боже мой, Олив! Ты много теряешь.

– Может, это ты много теряешь, если тебе приходится кончать перед компьютером. Правда или действие?

– Правда, – рассмеялся Уайетт.

– Скольких девушек ты бросил? – спросила я.

– Всех до единой. Чтобы они не смогли бросить меня.

Похоже, Уайетт сообразил, что произнес вторую фразу вслух, чего явно не собирался делать. На его щеках вдруг вспыхнули красные пятна. Насупившись, он принялся задумчиво ковырять ногтем выемку в деревянном полу:

– Правда или действие?

– Правда, – ответила я.

– Какой твой самый темный, самый страшный секрет?

Что я не в силах отвести от тебя глаз.

Даже когда я не хотела на него смотреть. Даже когда он вел себя как законченный козел. Даже когда я отчаянно пыталась игнорировать его, я всегда знала, где он был в данный момент: рядом со мной, в пустыне, в Диг-Хаусе, в моих мыслях.

Правда жгла язык.

– Я передумала, – сказала я. – Действие.

– Первое слово дороже второго.

– А вот и нет. Американские правила.

– Чушь собачья!

– Неужели ты упустишь шанс заставить меня выполнить твое желание?

Уайетт ненадолго задумался.

– Съешь жука! – приказал он.

Я неуверенно поднялась на ноги и, покачиваясь, прошла вдоль низкой стенки, огораживавшей крышу Диг-Хауса. Нашла нечто ползущее по ограждению и не раздумывая схватила это и сунула в рот.

– Мм… Надо же, какое хрустящее!

Уайетт вытаращил глаза:

– Ты только что съела гребаного жука!

– Скажи нечто такое, чего я не знаю.

– Я умею не только танцевать, но и отличать десертную вилку от вилки для устриц, а еще знаю, что за обеденным столом положено что-то передавать лишь тому, кто сидит слева от тебя. – (Мой вопрос был задан не по правилам игры, но я не стала перебивать Уайетта.) – Элеонора Дебюсси учила меня не только танцам, но и этикету. Она буквально вдалбливала в мою бедную голову справочник Дебретта.

– А это еще что такое?

– Жутко архаичная и абсурдная книга о всех титулованных особах Соединенного Королевства.

Я вспомнила, как друзья в колледже звали Уайетта Марком – от слова «маркиз». Когда я думала о титулах, то сразу представляла себе Джейн Остин, позолоченные бальные залы, толстых мужчин во фраках и с моноклем. Уайетт ушел в себя. Он хмурился и казался таким несчастным, что захотелось снять с него груз печальных воспоминаний. Я почувствовала легкую боль под ребрами, которая сменилась удивлением, что Уайетт может вызывать не только раздражение.

– Эй! – сказала я. – Твоя очередь. Правда.

– Худший день в твоей жизни.

– Когда папа погиб на задании. Он служил в армии.

Уайетт сел рядом, прижавшись ко мне плечом:

– Это действительно ужасно.

– Но на самом деле это не было худшим днем, – призналась я. – Худшее случилось через три года, когда я поняла, что мама никогда не оправится.

Я запрокинула голову, потому что не смогла бы пережить жалости в глазах Уайетта, и – черт побери! – действительно увидела созвездие Зайца, о котором он говорил.

– Мой старший брат умер от лимфомы Ходжкина, когда мне было двенадцать, – едва слышно произнес Уайетт. – Это он был графом Роулингом. Ну а я, как поздний ребенок, был вполне счастлив, что меня не трогали. После смерти брата я первые осознал свою принадлежность к знатному роду. Это примерно то же самое, как быть королевским сыном, который узнает после смерти отца о своем регентстве, и единственное, чего ему хочется, – это плакать. Мой отец очень ясно дал понять, что пора перерасти детское увлечение Египтом, прекратить строить из себя Индиану Джонса и вернуться домой, чтобы стать инвестиционным банкиром и зарабатывать кучу денег. Но я никогда не хотел жить такой жизнью. Я хотел жить своей собственной. – Уайетт горько рассмеялся. – Видит Бог, мне это нелегко далось. А какой был твой лучший день?

Я не сразу поняла, что мы незаметно прикончили бутылку шампанского.

– Каждое лето мама возила нас с братом на день в Ньюберипорт. На острове Плам есть птичий заповедник на побережье. На остров пускают ограниченное число машин, поэтому он всегда кажется пустынным. Мы смотрели, как гнездятся и ходят вдоль кромки воды ржанки. А вода там такая холодная, что через пару минут ты уже буквально не чувствуешь ног. Мы собирали вещи, вынесенные на берег морем: чей-то ботинок, блесну, а однажды нашли пластиковый контейнер с консервированным тунцом. – Я на секунду замялась. – Невозможно передать словами, насколько это было увлекательно. Я ощущала себя по-настоящему счастливой лишь там, где мы были втроем, а подобных мест было не слишком много.

Когда я подняла голову, Уайетт смотрел на меня так, будто впервые видел, что, возможно, соответствовало действительности. Быть может, раньше я просто не позволяла ему приглядеться получше.

– Правда или действие, – сказал он. – Выбери действие.

Я прикусила нижнюю губу, и Уайетт отвел глаза.

– Действие. – Это слово прошелестело, будто осенний лист.

– Прости, Олив.

По моему телу вдруг пробежали мурашки. Шестое чувство подсказывало, что моя жизнь сейчас разделится на «до» и «после».

– За что?

– За это. – Уайетт наклонился и поцеловал меня.

Ночь сжалась вокруг нас петлей. Уайетт, приподняв мою косу, осторожно положил мне руку на шею. Я почувствовала во рту вкус шампанского, ирисок и страха. Как ни странно, Уайетт был ошеломлен не меньше меня.

Моя рука лежала у Уайетта прямо на сердце, словно я собиралась взвесить его на одних весах с пером правды.

А потом, оттолкнув Уайетта, я с трудом поднялась на ноги и кинулась бежать сломя голову.

Ко времени перерыва на чай в 10:00 у меня возникает стойкое ощущение, что я не спала уже много дней. Когда я покидаю комфортный полумрак гробницы и выхожу на солнцепек, мышцы начинают невыносимо болеть. Кафир, болезненно худой человек, с лицом, похожим на печеное яблоко, приносит нам чай и разливает его по маленьким стаканчикам. Вы, наверное, думаете, что пить горячий чай в пустыне – все равно что чиркать спичкой по поверхности солнца, но все ровно наоборот. Как ни странно, чем горячее напиток, тем холоднее становится внутри.

– Шокран, – говорю я, принимая свой стакан чая; кафир кивает и улыбается беззубой улыбкой.

Уайетт присоединяется к нам последним. Его сопровождает инспектор Омар, наконец-то починивший свой мотоцикл.

Инспектор устремляет на меня сияющий взгляд и, слегка поклонившись, говорит:

– Ах вот, значит, она какая. Весьма рад знакомству.

Интересно, что ему наговорил обо мне Уайетт?

Омар снова поворачивается к Уайетту, продолжив обсуждение вопроса, через сколько времени удастся открыть погребальную камеру. Я все слышу, хотя и стараюсь не подслушивать. Впрочем, Джо с Альберто тоже сидят навострив уши. Когда Уайетт сообщает, что в погребальную камеру, возможно, удастся попасть уже завтра и в честь такого события на раскопки прибудет Мостафа Авад, директор Службы древностей, между нами пробегает вполне осязаемый электрический ток.

– Мы возились с этим несколько недель, – шепчет Джо. – Похоже, ты наш талисман.

Альберто, недовольно буркнув, покидает шатер кафира.

В древних гробницах имелись общественное и сугубо личное пространства. Общественное пространство было открыто для посещений, а вот личным считалось конкретное место захоронения покойного. Шахта выкапывалась перпендикулярно полу гробницы, после чего у основания шахты вырубалась, уже горизонтально, небольшая погребальная ниша. После того как саркофаг спускали в шахту и устанавливали в погребальной нише, вход в погребальную камеру закладывали цельной плитой или блоками известняка. Затем погребальную шахту засыпали песком с землей и закрывали другой известняковой плитой, тем самым запечатывая вход в приватную часть гробницы.

Плиту убрали несколько недель назад. И если верить Уайетту, что нам удастся попасть в погребальную камеру буквально завтра, значит шахту уже удалось расчистить. Я вижу уголком глаза, как Уайетт одним глотком осушает стакан и хлопает Омара по спине. Возникший в шатре Абду, попросив прощения, вручает Уайетту кипу бумаг.

– Еще три часа – и мы закругляемся, – сообщает Джо. – На такой адской жаре невозможно работать после двух дня.

– Иншаллах, – отвечаю я.

– Ты готова? – ухмыляется он.

– Согнуться в три погибели под естественной каменной притолокой? Догадайся с трех раз. Вот потому-то аспиранты обычно твои одногодки, а не мои.

Я выхожу вслед за Джо из шатра, но тут за спиной раздается голос Уайетта:

– Дон, можно тебя на два слова?

Джо выразительно поднимает брови, словно говоря: «Желаю удачи». Кафир уносит стаканы и чайник. Мы остаемся с Уайеттом наедине. Выражение его лица невозможно разобрать. И я вдруг понимаю, что в руках у него уже не кипа бумаг, а нечто совсем другое.

– Это мой айпад, – тупо говорю я.

– Формально он мой, – уточняет Уайетт.

От волнения сердце начинает биться сильнее. Может, следовало взять айпад с собой в шатер, чтобы его не украли? Может, Уайетт остался недоволен моим творчеством?

А вдруг он прямо сейчас отправит меня домой?

Открыв айпад, Уайетт начинает просматривать мою работу. Увеличивает один из обведенных участков – тот, где имелись значительные повреждения. И, внимательно изучив, издает странный горловой звук.

– Я могу намного лучше! – выпаливаю я.

– Нет, не можешь! – отрезает он, и у меня внутри все холодеет. – Я еще не встречал никого, кто бы рисовал иероглифы лучше тебя. – Уайетт закрывает айпад. – Как будто ты самый настоящий писец.

Эта похвала вгоняет меня в краску.

– Спасибо.

– Дело явно движется, – говорит он.

– Я рада, что могу оказаться полезной.

– Взаимно. – Уайетт сдвигает шляпу на затылок, и теперь я могу видеть его глаза. – Хотя я по-прежнему не вполне уверен, чем могу быть тебе полезен.

Опасаясь, что разговор примет нежелательное направление, я прижимаю айпад к груди:

– Похоже, и остальная работа хорошо продвигается. Ты действительно собираешься до конца дня попасть в погребальную камеру?

– Уже можно разбирать каменные блоки внизу. Хотя тогда формально, прежде чем забираться внутрь, придется ждать приезда Мостафы. А этого я точно не переживу.

– Формально… – Я знаю, что Уайетт думает о том же, что и я: о другой находке, о другом инспекторе, о правилах, которые были нарушены.

– А тебе удалось что-то обнаружить среди мусора? – спрашиваю я.

– Нет, – лучезарно улыбается Уайетт.

Земля и песок из шахты просеиваются рабочими на случай, если там окажется потерянный амулет, или выброшенный ошейник с цветочным рисунком, или осколки ушебти. Чем меньше погребальных предметов обнаруживается при расчистке захоронения, тем больше вероятность сохранности гробницы, то есть того, что саркофаг с мумией не пострадали от рук грабителей.

– Уайетт, – тихо говорю я, – это…

– Чертовски потрясающе! Знаю.

Представив, насколько поднимется его научный рейтинг, если открытие действительно состоится, я прислушиваюсь к своему внутреннему голосу в ожидании острого приступа зависти. Но нет. Ведь я сама выбрала другую жизнь.

Уайетт смотрит так, словно я кроссворд, который он не может разгадать, хотя у него уже есть все ключи. Я бросаю взгляд в сторону гробницы, где местные мужчины передают по цепочке корзины с вычерпанным песком: белые галабеи, точно паруса флотилии, пересекающей океан.

– А знаешь… – задумчиво произносит Уайетт, – для всех, кроме меня, главная загадка – это мумия, лежащая под землей на глубине восемнадцать футов. А не женщина, появившаяся в Египте пятнадцать лет спустя.

– Мне, пожалуй, пора вернуться к работе.

– Нет. – Это «нет» обрушивается, точно камнепад. Уайетт снимает шляпу и ухмыляется. – Я хочу сказать, что замолвлю за тебя словечко твоему боссу.

Не совсем понимая, чего он хочет, я опускаюсь на землю, неловко поджав под себя ноги. Уайетт сидит на складном стуле с таким видом, будто он здесь учитель, а я дошколенок.

– Думаю, это отличается от твоего обычного рабочего дня.

– И да и нет, – отвечаю я. – Отличается, конечно, но не настолько. Смысл всего этого… – Я показываю на скалу, в которой вырублена гробница. – Приготовиться к хорошей смерти, да?

– Трудно представить, что это стало надомным производством.

– Почему? – спрашиваю я. – Подумай о всех тех людях, что участвовали в строительстве этой гробницы.

– Ну а ты создаешь гробницы двадцать первого века. Но не каменные.

– Ага. Полагаю, они сделаны из историй, разговоров, методов релаксации, завещаний. Некрологов. Паролей соцсетей. А ты знаешь, что можно поручить специально обученному человеку закрыть после твоей смерти аккаунты в соцсетях, чтобы прекратить рассылку напоминаний о твоем дне рождения?

– Вот потому-то меня и нет в Facebook.

– Я заметила, – говорю я и тут же закрываю рот рукой, пытаясь запихнуть слова обратно.

Уголки губ Уайетта приподнимаются в едва заметной улыбке.

– Да неужели? – шепчет он.

– Все знают, как умирать, – пожимаю я плечами. – Но поддержка никогда не бывает лишней.

Уайетт снова устремляет взгляд в сторону гробницы:

– Позволь взять на себя роль адвоката дьявола. Тебе не нужен коуч смерти…

– Доула.

– Ну ладно, пусть будет доула. Чтобы достичь вечного блаженства, доула смерти нужна не больше, чем выдолбленные в камне гробницы. Если тексты, начертанные на гробнице, были тебе не по карману, ты мог позаимствовать папирус. Я обнаружил на кладбищах времен Среднего царства возле бедняцких могил, представлявших собой вырытые в земле ямы, десятки «домов души». Это и маленькие модели дома, и сосуды для даров, возможно с луковицей или краюхой хлеба. Весь смысл в том, что каждый может достичь загробной жизни. Единственное, что для этого нужно, – быть добродетельным.

– За четыре тысячи лет ничего не изменилось. Чтобы заслужить хорошую смерть, нужно прожить хорошую жизнь.

– Итак, Олив? – спрашивает Уайетт. – А как насчет тебя?

Мой рот словно забит пеплом.

– Хочется верить, что я еще в процессе. Пока тебя кто-то помнит, можно считать, что еще не умер. – Мой голос звучит вполне беззаботно.

Я мысленно перебираю имена в календаре своего телефона – телефона, который здесь не работает. Поминальная молитва, которую я каждый день повторяю, вспоминая мельчайшие детали жизни своих умерших подопечных: ее идеальный французский маникюр, его коллекцию иностранных марок, ее любимую таксу, для которой она шила галстуки-бабочки.

– Джехутинахт, вероятно, начал строительство этой гробницы, став номархом, – говорит Уайетт. – Ему крупно повезло, что гробница оказалась готова к тому моменту, когда он испустил дух.

– Любой исходный момент – это уже начало конца, – замечаю я. – Напоминает печенье с предсказанием судьбы.

– Ты всегда умела видеть картину в целом.

– Уайетт Армстронг, это что, комплимент?

Уайетт хлопает шляпой по бедру. Между нами поднимается столб пыли.

– Ты была права. Относительно того, что саркофаг есть микрокосм вселенной.

– Да, мне известно, что ты наконец это понял. Я прочла твою диссертацию. – Наклонившись, я поднимаю с земли камешек. – А слабо́ ради меня высечь эти слова на камне?

– Много лет назад ты говорила, что это лишь вершина айсберга. – Уайетт встает и со смехом протягивает мне руку. – Конечно, сейчас нелепо думать о подобных вещах. Но интересно, как бы все обернулось, если бы мы с тобой тогда были партнерами, а не противниками?

И на мгновение я переношусь в прошлое. Вот идеальный перевод «Книги двух путей», с иллюстрациями и текстовыми вставками. Понимание того, что путь в загробный мир определяется не только надписями, но и тем, как они размещены по отношению к покойному.

Карта с двумя путями. Ключ, который мы вдвоем изготовили вручную.

– Позволь проводить тебя назад, – галантно предлагает Уайетт. – Нам здесь платят не за то, чтобы мы чаи распивали.

– А кто платит? – спрашиваю я. – Йель?

Уайетт качает головой:

– Они свернули мое финансирование много лет назад. Теперь у нас частный спонсор. Денег до хрена. А в остальном старая история. Все как во времена Говарда Картера и лорда Карнарвона.

Мы вышли из шатра на жару и словно попали к дьяволу в глотку.

– Но в этом уравнении разве не ты у нас лорд Карнарвон?

– Нет, если речь идет о счете в банке, – признается Уайетт. – Единственное, в чем действительно преуспели Атертоны, так это в проматывании семейного состояния.

– Тогда хорошо, что у тебя есть Дейли. – Дейли – фамилия спонсора. Поймав удивленный взгляд Уайетта, я пожимаю плечами. – У Джо длинный язык.

Увидев, что один из рабочих машет ему рукой, Уайетт переводит взгляд на мой айпад:

– Ну ладно, пора за дело.

Он исчезает среди сбившихся в кучку рабочих, рассматривающих что-то в сите. А я иду не в гробницу, а в сторону вади. В пустыне это единственное уединенное место, если вам нужен туалет. Я спускаю одолженные мне штаны, сажусь на корточки, делаю свои дела. Но когда натягиваю штаны, из кармана вываливается телефон.

Подняв телефон, я обнаруживаю, что здесь, в бескрайней пустыне, есть слабый сигнал роуминга.

Я вспоминаю, сколько раз твердила дочери, что нельзя писать сообщения за обеденным столом. И сразу представляю, как ее телефон вибрирует возле миски с пюре и стаканом с водой. И быстро печатаю:

Скоро буду дома. Люблю тебя.

Передай папе, что я скоро вернусь.

Я направлюсь обратно к гробнице, замешкавшись в тени вади. И думаю о надписи, над которой трудилась целое утро. Прощальное послание знатного человека, превратившегося в горстку пыли. И приписываю в конце сообщения:

Прости меня.

Днем, следующим за тем, когда Уайетт меня поцеловал, была пятница. Я это точно помню, потому что в пятницу у нас обычно выходной. Дамфрис должен был везти жену в аэропорт в Каире, остальные аспиранты планировали посмотреть гробницы Эхнатона и Нефертити в Тель-эль-Амарне. В обычной ситуации я бы поехала с ними – во время сезона раскопок мы стремились использовать любую свободную минуту для знакомства с достопримечательностями Египта, – но Уайетт объявил за завтраком, что ему нужно кое-что наверстать по работе. И как бы я ни хотела увидеть Амарну, поговорить с Уайеттом хотелось еще больше. В любом случае то, что произошло вчера ночью, не должно было повториться.

Все утро Уайетт работал в одиночестве у себя. Я сидела за столом в общей комнате, силясь заполнить три пустые клетки в кроссворде, который кто-то безуспешно пытался разгадать, но, в сущности, просто тупо ждала Уайетта. Около полудня он наконец покинул свое убежище, но, обойдя стороной общую комнату, пулей вылетел во двор.

К тому моменту, как я выскочила на крыльцо Диг-Хауса, Уайетта уже и след простыл. Я пошла по ведущей к Нилу тропинке мимо посевов ячменя и конских бобов. Уайетта нигде не было. Другая тропинка вела в пустыню, к месту раскопок. Я нахмурилась – нам запрещалось в выходные дни ходить поодиночке на раскоп, – тем не менее бодро побежала в сторону дрожащего в знойном мареве песка.

Когда вдали мелькнула белая рубашка Уайетта, я уже насквозь пропотела и сто раз прокляла себя за то, что не взяла шляпу. Я позвала его по имени, но все звуки унесло ветром.

– Эй! – крикнула я, увидев, что Уайетт свернул в вади к востоку от некрополя. – Эй!

Уайетт резко повернулся. Его глаза потемнели, словно он меньше всего рассчитывал меня увидеть.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– А ты что здесь делаешь?

– Решил прогуляться. Голова что-то плохо варит.

– Неправда.

– Я, конечно, польщен, что ты такого высокого мнения о моей работоспособности, – ухмыльнулся Уайетт, – но я буквально засыпа́л над текстом. Нужно было срочно глотнуть свежего воздуха.

Лично я сомневалась в возможности глотнуть свежего воздуха в раскаленной пустыне.

– Я хочу поговорить о вчерашней ночи, – сказала я.

– А я не хочу. – Развернувшись, Уайетт продолжил идти в сторону вади.

– Я запрещаю тебе впредь ко мне прикасаться! – крикнула я ему вслед.

– Отлично! – бросил он через плечо. – Поскольку наши желания совпадают.

Я остановилась, глядя, как он углубляется в пустыню:

– Куда ты идешь?

– Все равно куда, лишь бы нам было не по пути, – ответил Уайетт, и я жутко разозлилась.

Как можно быть таким высокомерным говнюком?! Зря я беспокоилась о том, что произошло между нами вчера ночью. Я больше не позволю ему подойти ко мне и на пушечный выстрел. Чтобы подобное больше не повторилось.

Внезапно Уайетт остановился и, не вынимая рук из карманов, резко повернулся.

– Я прошу прощения за то, что позволил себе вольность тебя поцеловать, – официальным тоном произнес он. – Я могу объяснить это воздействием алкогольных паров или тем, что пребывание в гробницах разбудило мою похоть. А можно просто назвать это вопиющей ошибкой. Выбирай любое.

Мне нечем было крыть, хотя и не слишком понравилось, что меня назвали вопиющей ошибкой. Впрочем, как ни крути, именно этого признания я и добивалась.

И раз уж Уайетт покаялся, какого черта я продолжала топтаться на месте?

– Но прямо сейчас, Олив, я мучаюсь чудовищным похмельем, приправленным самоуничижением. Поэтому я бы предпочел, чтобы меня оставили в покое. Так что беги скорее домой!

Секунду-другую я смотрела, как Уайетт исчезает в расщелине вади.

Беги скорее домой!

Словно я была несмышленым ребенком, а не аспиранткой, работающей над диссертацией.

– Да пошел ты! – разозлилась я. – Да пошел ты куда подальше, придурок титулованный!

Разъяренная, я бросилась за ним вдогонку. Я жутко ненавидела себя: как я могла прошлой ночью хотя бы на миг поверить, что он заслуживает сочувствия и мы с ним не соперники, а партнеры?

Уайетт повернулся, неуклюже попятившись, когда мой гнев стал вздыматься над ним, как выскочивший из песка сердитый джинн.

Я ткнула пальцем Уайетту в грудь, загоняя его под выступ скалы:

– Так вот, я не глупее тебя. И тоже очень способная. Да и вообще, я… – Тут мой голос сорвался. Наклонившись вперед, я провела кончиками пальцев по зернистому известняку возле левого плеча Уайетта и выдохнула: – Уайетт, смотри!

В небольшой расщелине в скале, прямо под каменным выступом, защищавшим нас от безжалостного солнца, мы увидели дипинто – надпись выцветшими чернилами на камне.

У меня резко участилось сердцебиение. Я благодарила Господа за то, что у нас был курс по изучению папирусов Среднего царства, где нам в том числе приходилось переводить тексты, выполненные иератическим письмом. В отличие от иероглифов, которые можно читать в любом направлении, иератическое письмо читается справа налево. И пока я, скорчившись, пыталась прочесть вслух транслитерацию, Уайетт развернулся и, обхватив меня обеими руками, начал сбивчиво переводить текст:

– «Год царствования седьмой, четвертый месяц перета, день четырнадцатый под владычеством повелителя Верхнего и Нижнего Египта Ха-кау-Ра, да пребудет он во веки веков…»

Я знала, что номарх Дейр-эль-Берши оставил памятные надписи в каменных карьерах к северу от некрополя в Хатнубе. Надписи эти использовались учеными для воссоздания семейных историй. Таким образом, не лишено вероятности, что тысячи лет назад номархи могли остановиться и здесь, под этим каменным выступом, чтобы отметить некое событие.

Я обследовала следующий кусок дипинто, но текст оказался совсем выцветшим, а потому менее разборчивым, чем в начале.

– «В этот день наследный князь и номарх Заячьего нома…» – пробормотала я.

– Джехутихотеп, – в один голос произнесли мы с Уайеттом, поскольку неоднократно видели эти знаки в гробнице, в которой работали.

Это был древний вариант надписи: «Здесь был Килрой». Только в нашем случае здесь был номарх, росписи в гробнице которого мы методично переводили вот уже третий полевой сезон.

Задумчиво потерев подбородок, Уайетт сказал:

– Spd.t. Он взошел на эту гору, чтобы увидеть восход Сотиса.

И тут у меня изо рта буквально сами собой выскочили слова:

– Перет, день пятнадцатый. Жрецы. Гробница.

– Мне не разобрать пару слов, – начал Уайетт, – но я абсолютно уверен, что смысл в том, что он явился сюда, чтобы отпраздновать восход Сотиса, и провел ночь в некрополе, в чьей-то гробнице.

– Джехути…нахт? – Я провела пальцем по имени владельца гробницы. – Это что, тот самый из Музея изящных искусств Бостона?

– Нет. Это другой Джехутинахт. Сын Тети. – Уайетт старательно перевел: – «Мы провели ночь во внешнем дворе гробницы Джехутинахта, сына Тети, которая находится в… локтях от…» – Он растерянно потер затылок. – Здесь должны быть меры длины.

Мы не могли разобрать цифры. За четыре тысячи лет дипинто был нанесен невосполнимый урон. Я вопросительно посмотрела на Уайетта:

– И все же. Гробница в некрополе…

– Которую до настоящего времени никому не удалось обнаружить, – закончил Уайетт.

От торжественности момента перехватывало дух – и не только оттого, что мы обнаружили дипинто, но и оттого, что это может свидетельствовать о наличии здесь неизвестной гробницы. И тут Уайетт неожиданно обнял меня и закружил.

– Господи боже мой! – Уайетт так же порывисто поставил меня на землю и сразу стал серьезным. – Но мы никому не должны говорить.

– Что?!

– Мы не имеем права находиться здесь без инспектора. Нужно придумать способ заманить сюда Дамфриса и в его присутствии сделать вид, будто мы только что открыли неизвестную гробницу. Ты со мной?

Ему было бы куда проще отдать меня на заклание. Сказать Дамфрису, что я занималась незаконными изысканиями, и приписать себе все заслуги. Но Уайетт предложил мне партнерство.

– Я думала, ты меня ненавидишь, – небрежно бросила я.

Уайетт потупился:

– Я очень хотел. Я очень старался. – (Каждое слово казалось скользким от разочарования.) – Ты заявилась к нам из Чикагского университета и из всех возможных вещей, которые могла бы изучать, выбрала именно то, чем занимаюсь я.

– У тебя нет монополии на «Книгу двух путей», – ощетинилась я.

– Да, я в курсе. И все же. Очень немногие специализируются исключительно на Среднем царстве.

– Вот потому-то мне и нравится эта тема.

– Вот потому-то она мне тоже нравится, – парировал Уайетт. – И все шло отлично. Точнее, я был лучшим. Это вроде того, как быть единственным ребенком: золотым мальчиком. А потом откуда ни возьмись появляешься ты со своими идеями микрокосма, и Дамфрис вдруг решает, что в этом году ему требуется не один ассистент, а два. Он приглашает тебя сюда, хотя аспиранты первого года на раскопки не ездят. Быстрое продвижение вперед, и теперь Дамфрис готовит тебя на роль своей маленькой протеже…

– О чем ты говоришь?! – взорвалась я. – Ты к нему так плотно прилепился, что, похоже, уже свил там гнездо.

– Потому что я не могу рисковать, уступив тебе свою территорию. – (Я была потрясена. Выходит, Уайетт ревновал профессора Дамфриса так же, как я.) – А ты никогда не замечала, что, когда на раскопки приезжают посетители, он всегда просит тебя устроить им экскурсию? Или велит мне работать носильщиком, пока ты обводишь иероглифы? Он замечает только тебя, когда должен замечать только меня. Черт бы тебя побрал, Олив, но я тоже замечаю только тебя!

Слова Уайетта были пропитаны злостью, хотя его прикосновения говорили об обратном. Он дотронулся до моих волос, нежно пропустив между пальцами тонкую прядь. Его глаза были морем. Вот так люди и тонут, подумала я.

И на этот раз, когда он меня поцеловал, я ответила на поцелуй.

Очень непривычное чувство – быть с Уайеттом союзниками, а не врагами, готовыми вцепиться друг другу в глотку. Мы вдвоем направились к гробнице Джехутихотепа, пытаясь придумать способ якобы случайно снова обнаружить дипинто, а затем разделить пополам лавры первооткрывателей. Мы забраковали кучу сценариев, но пришли к единогласному мнению, что оптимальный вариант – это в точности повторить случившееся: Уайетт уходит прочь, а я обнаруживаю дипинто.

На следующее утро мы работали во внешней камере, в непривычной тишине переводя иероглифы на лавсановую пленку. Улучив момент, Уайетт оказался за моей спиной.

– Неправильно, – заявил он.

Повернувшись, я обожгла его гневным взглядом:

– Нет! Все правильно.

– Это трехбуквенный знак, а не скипетр, – объяснил Уайетт.

Я засомневалась. Уайетт всегда транслитерировал лучше, чем я, но сейчас я была уверена в своей интерпретации.

– Ты ошибаешься…

– Я знаю, – прошептал он, неожиданно подмигнув. – Просто подумал, что нам следует вести себя как обычно.

– Тогда не говнись, – ответила я.

Уайетт расхохотался и направился к противоположной стене гробницы. Я проводила его взглядом, удивляясь безмятежному спокойствию. Всякий раз, глядя на инспектора, непринужденно болтавшего с профессором Дамфрисом, я покрывалась холодным потом.

Во время перерыва на ланч кафир принес нам мятного чая. Я сидела возле Уайетта, представляя себе вкус чая на его губах. Дамфрис попотчевал нас историей о раскопках в Иераконполе, где были обнаружены похороненные вместе со своими владельцами леопарды, гиппопотамы и слоны, возраст которых составлял пять тысяч лет.

А потом Уайетт незаметно толкнул меня коленом.

– Зов природы, – объявил он, обходя кругом шатер кафира.

Участок в вади за некрополем, где находился наш самопальный туалет, был сперва тщательно проверен на наличие артефактов и уж потом отведен для отправления естественных надобностей. Но Уайетт должен был пойти в другое место, ближе к Диг-Хаусу. Мы надеялись, что находка вызовет страшный ажиотаж и в суматохе никому не придет в голову поинтересоваться, с чего это вдруг Уайетт решил облегчиться в неположенном месте.

У нас все было рассчитано буквально поминутно. Когда Дамфрис объявил об окончании перерыва, я вернулась в гробницу с аспирантами и другими работавшими вместе с нами специалистами. Ожидая возвращения Уайетта, я минут пять пялилась на иероглиф в виде руки (буква d) на правой стене. Наконец Уайетт вбежал в гробницу, чтобы позвать профессора Дамфриса.

Затем все, в том числе и инспектор Службы древностей Мостафа, дружно потянулись вслед за Уайеттом к месту предполагаемой находки. И вот мы уже стояли перед каменным выступом, совсем как вчера. Стараясь не смотреть на Уайетта, я не сводила глаз с профессора Дамфриса, который, наклонившись, поднял с земли черепок разбитого кувшина для пива.

– Армстронг, и что, по-твоему, мы должны тут увидеть? – спросил профессор.

– Полагаю, это место было популярным во время празднования разлива Нила, – ответил Уайетт.

– Ты сделал подобный вывод на основании вот этого черепка? – удивился Дамфрис. – Мы находили такие в гробницах.

Следуя нашему плану, я приблизилась к тенистой расщелине. Дипинто выглядело по-другому: свет падал под таким углом, что надпись казалась совсем блеклой.

– Профессор Дамфрис, – начала я, – думаю, вам стоит на это взглянуть.

Дамфрис подошел ко мне. Уайетт встал с другой стороны и начал переводить, выпендриваясь, как всегда.

– Здесь действительно праздновали. – Голос Дамфриса даже изменился от волнения. – Дипинто очень похоже на то, что в Хатнубе. – Скрючившись, профессор дважды прочел текст вслух, после чего выпрямился и стряхнул пыль с рук, похлопав себя по бедрам. – Некогда, во время правления Сенусерта, Джехутихотеп Второй останавливался здесь, чтобы переночевать в гробнице своего предка Джехутинахта. Из наскальных надписей в Шейх-Саиде нам известно о существовании некоего Джехутинахта, который взял на себя заботу о древних гробницах, но никто не знал, к какой ветви семейного древа он принадлежал и где именно был похоронен. – Дамфрис посмотрел на нас с Уайеттом и расплылся в широкой улыбке. – По крайней мере, не знал до настоящего момента, мои цыплятки.

Уайетт, стоявший за спиной у профессора, поймал мой взгляд. Секрет вклинился между нами, словно звезда: остроконечная и ослепляюще обольстительная.

В честь этого события Дамфрис выставил бурбон. Очень много бурбона. Мы сидели на крыше Диг-Хауса под теми же созвездиями, которыми любовались фараоны, и профессор произносил тост в нашу честь:

– За мочевой пузырь Уайетта и острый глаз Дон, благодаря которым этот сезон раскопок стал воистину захватывающим.

После чего профессор объявил, что в оставшееся короткое время пребывания в Дейр-эль-Берше группа разделится на две команды: одна продолжит работу в гробнице Джехутихотепа, а другая, под нашим с Уайеттом руководством, скопирует только что обнаруженное дипинто и подготовит материалы для публикации. И поскольку мы должны были выполнить двойной объем работы за тот же промежуток времени, работать предстояло до девяти вчера.

Когда я уходила, Уайетт еще выпивал с молодыми аспирантами. Мы с Дамфрисом спустились по лестнице буквально плечом к плечу. Но в том месте, где нам предстояло разойтись по своим комнатам, Дамфрис остановился, раскачиваясь на каблуках, сунул руки в карманы и посмотрел на меня из-под тяжелых полуопущенных век:

– Дон, я очень рад, что Чикагский университет уступил тебя нам. – После чего слегка поклонился и побрел прочь.

Опьяневшая от бурбона и неожиданной похвалы профессора, я отправилась к себе. Стены Диг-Хауса странно кренились, а пол уходил из-под ног. Я закрыла дверь, не раздеваясь, бухнулась в постель и тут же заснула. Но проснулась, спеленатая коконом тьмы, оттого, что чья-то рука зажимала мой рот. Барахтаясь в простынях, я широко открыла глаза, а когда привыкла к темноте, увидела Уайетта. Окутанный лунным светом, он сидел на краю постели.

– Тсс… – Уайетт приложил палец к губам и прошептал: – Пошли.

Мама всегда говорила, что люди с рождения делятся на ведущих и ведомых. «Будь первой, Мэйдн, – твердила мама, – а иначе будешь видеть лишь спину того, кто храбрее тебя». Я всегда считала себя лидером, но, если честно, в ту ночь я была готова пойти за Уайеттом куда угодно, хоть на край света. Впрочем, Уайетт ограничился тем, что поднял бутылку бурбона из личной коллекции Дамфриса.

– Ты что, украл это? – спросила я, но Уайетт лишь ухмыльнулся в ответ.

Мы выскользнули из Диг-Хауса, держась за руки. Его ладонь – теплая, идеального размера – казалась неотъемлемой частью меня; даже странно, как я раньше не замечала, что мне чего-то не хватает.

Пустыня ночью была царством призраков и теней: шершавый, пульсирующий язык зверя под ногами, глаз луны, выглядывающий из-за черной пелены облаков, небо – точно разверстая рана. Я бы нисколечко не удивилась, если бы возникший на нашем пути василиск захотел обратить нас в камень или преградивший дорогу сфинкс предложил отгадать загадку. Мы шли молча, не решаясь разговорами разрушить чары.

Уайетт прихватил с собой фонарик, но включил его лишь тогда, когда мы достигли вади. Мы почти инстинктивно свернули к каменному выступу, защищавшему дипинто, которое в темноте казалось просто грязным пятном. Открыв бутылку бурбона, Уайетт глотнул прямо из горлышка, после чего передал бутылку.

– За Джехутинахта! – провозгласил он. – Мы собираемся его найти.

– Мы? – удивилась я.

Уайетт кивнул.

Дамфрис вроде не говорил, что мы будем искать гробницу. У профессора было полно работы в другой гробнице, а искать ветра в поле, точнее, гробницу Джехутинахта стало бы пустой тратой времени. Профессор был слишком занят, к тому же собирался на пенсию, а потому не хотел рисковать, но все это вовсе не означало, что нам с Уайеттом следовало бросить начатое.

Мы станем командой – Макдауэлл и Армстронг – и непременно найдем гробницу Джехутинахта. Наше исследование на основании «Книги двух путей» позволит выдвинуть свежие идеи благодаря новой версии, обнаруженной на дне нетронутого саркофага, о чем, правда, пока можно было только мечтать. Маленькие девочки, которые и не думали о карьере археолога, узнают мое имя. Мы с Уайеттом совместно возглавим кафедру египтологии в университете: Уайетт займется филологией, а я – иконографией. Представители иностранной прессы будут брать у нас интервью о том, что мы обнаружили под каменным выступом.

Дипинто. Гробницу.

Друг друга.

Я осторожно покосилась на Уайетта. Он сидел возле каменной стены прямо под надписью.

– Но как?! – спросила я.

Уайетт сразу же понял, о чем это я.

– Пока не знаю. На поврежденных фрагментах явно были числа, указывающие на расстояние.

Без конкретного указания расстояния – в данном случае в локтях – найти место последнего упокоения Джехутинахта будет задачкой не для среднего ума. Вот уже почти два столетия некрополь раскапывают египтологи. И как тогда могли все эти археологи пропустить гробницу?

– Ну если бы все было так просто, то гробницу Джехутинахта уже давным-давно нашел бы кто-нибудь другой, – сказала я.

– Верно. Нам предстоит большая работа. – Уайетт снова потянулся к бутылке с бурбоном. – Но сейчас, Олив… мы празднуем.

Мы пили в обстановке тихой смутной радости – послевкусия событий сегодняшнего дня, – похожей на остатки дневного тепла, которые хранит песок. И в голове промелькнула мысль, что мы сидим здесь и пьем, совсем как Джехутихотеп тысячи лет назад.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросил Уайетт.

Что со стороны природы такие длинные ресницы у парня не что иное, как преступное расточительство.

– О том, каково это оказаться здесь во время восхода Сотиса, – ответила я.

Уайетт взял мою руку и поднес к губам. Надо же, какой куртуазный жест. Как это по-английски. И тем не менее, когда его губы коснулись моей кожи, я вздрогнула.

– «О единственная моя – сестра, – прошептал Уайетт, – с которой никто не сравнится, прекраснейшая из всех женщин. Она как звезда, явившаяся во славе в начале доброго года».

Он цитировал строфы древнеегипетской любовной лирики. В Древнем Египте празднества были социальным мероприятием, чем-то вроде тусовки, дающей возможность подклеить кого-то не из своей, а из другой деревни. Стихи идеально подходили для этой цели, привлекая внимание представителя противоположного пола.

– «Сияющая совершенством, светящаяся разноцветьем красок, – продолжил Уайетт. – Как красивы глаза ее, когда смотрят, как сладки уста ее, когда говорят. Никакое слово для восхваления ее не будет чрезмерным».

Голос Уайетта был точно река, а я – точно камень, и каждый слог придавал мне новую форму.

– «Лебединая шея… – Придвинувшись поближе, Уайетт поцеловал мою шею, за ухом. – Сияющая грудь… – Уайетт прикусил мою ключицу. – Волосы – как лазурит… – Свободной рукой он расплел мою косу, его ладонь легла на мое плечо. – Руки отливают золотом, а пальцы похожи на лотосы. – Уайетт закончил так же, как начал: поцеловав мою руку, его язык – мимолетный след между костяшками пальцев. – Олив, ну а сейчас ты о чем думаешь?

Но я уже не могла отвечать. Не могла из звуков составлять слова.

Уайетт осторожно уложил меня на землю, прямо под дипинто, ладонями придерживая мой затылок. Я непроизвольно стиснула кулаки, песок струйками проходил сквозь сжатые пальцы, словно в песочных часах.

– Возможно, хоть в кои-то веки я смогу восхищаться не только твоим умом, но и твоим телом? – вкрадчиво прошептал Уайетт.

Он затаил дыхание, и я поняла, что он ждет моего «да».

Но вместо этого я начала молча расстегивать ему рубашку. Его кожа под моими ладонями казалась горячей и гладкой; упругие мышцы подрагивали от прикосновений, словно через кончики моих пальцев было пропущено электричество. Кажется, он тоже не знал, что еще сказать, и вместо этого просто поцеловал. От него пахло дымом и сахаром.

Я поднялась, словно приливная волна обхватив его обеими руками. Каким-то образом мы поменялись местами: теперь уже он лежал на песке, без рубашки и брюк. Когда я опустилась на четвереньки возле Уайетта, мелкие камешки врезались в ладони, ободрав их до крови.

Из одежды на Уайетте остались только носки, я же была полностью одета и тем не менее не могла унять дрожь. Моя рука скользнула вниз по его животу, сжав самый кончик мужского достоинства.

– Олив, – простонал Уайетт, – ты меня убиваешь.

Он оказался обрезанным. Один из способов стать египтянином в культурном смысле, если ты иностранец. В Египте даже есть стела с рассказом пленника о том, как его призвали в египетскую армию вместе со ста двадцатью пленными и…

Неожиданно Уайетт накрыл мою руку своей.

– Перестань воспроизводить надпись на той стеле, – проскрежетал он сквозь стиснутые зубы; наши глаза встретились, когда он закончил цитату: – «Меня подвергли обрезанию вместе со ста двадцатью мужчинами. Я никого не ударил, и никто не ударил меня. Я никого не оцарапал, и никто не оцарапал меня». Я знаю, о чем ты думаешь. – Одним молниеносным движением он поменял нас местами. – И откровенно говоря… если ты все еще сомневаешься, то я не слишком хорош в этом деле.

Он зажал мои ноги между своих бедер, старясь не давить всем телом. А затем раздел, снимая предметы одежды, словно обрывая лепестки лотоса: любит – не любит.

Любит.

Он облил меня бурбоном, а затем вылизал досуха; его губы двигались от одной груди к другой. Потом он лег сверху, между нами заскрипел песок. Боль и наслаждение; по какой-то причине это казалось правильным. Ведь мы были врагами, а теперь я не могла вспомнить, что мы не поделили.

– Дон… – прошептал Уайетт.

В свое время имя считалось частью души, и теперь я поняла магический смысл. Вот почему в Древнем Египте картуш[11] всегда был окружен символом вечности – кольцом shen – для защиты от враждебных сил. Вот почему фараон вырубал имя своего предшественника. Вот почему, пока твое имя дрожит у кого-то на губах, ты все еще жив.

Я заглянула в глаза Уайетта, когда он вошел в меня. Мы двигались в унисон – постоянно звучавший в голове музыкальный аккорд, который я не могла воспроизвести вслух.

Мы затерялись во времени, где другие пили и танцевали. Звезда вспыхнула на горизонте, роняя мерцающий зеленый свет.

Мы были древними людьми.

Его руки путались в моих волосах.

Счищали песок с моего живота.

Царапины, порезы, зубы, локти.

Уайетт обвился вокруг меня, словно Мехен, змей, обвивавшийся вокруг бога солнца Ра в «Книге двух путей», защищая его от хаоса.

Я потеряла счет времени и уже не знала, сколько раз мы с Уайеттом кончали вместе и разъединялись. Но и тогда или он тянулся ко мне, или я тянулась к нему, и так до тех пор, пока расстояние между нами не становилось линией между морем и небом, настолько нечеткой, что невозможно было различить, где чье тело.

Мы заснули. Ночь заботливо накрыла нас своим одеялом, но, когда это одеяло начало истончаться, я поняла, что Уайетт, как и я, не спит.

– О чем ты думаешь? – спросила я.

– Сехмет, – ответил он.

Сехмет являлась обратной стороной Хатхор, богини неба и супруги Ра. Как Хатхор, она олицетворяла радость, веселье, красоту и любовь; ее изображали в головном уборе в виде солнечного диска между коровьими рогами. Но как Сехмет, она была богиней-львицей, свирепой охотницей, которая защищала фараонов и вела их в бой. Хатхор, впавшая в ярость, с предменструальным синдромом, превращалась в Сехмет, а умиротворенная Сехмет – в Хатхор. Во время восхода Сотиса Сехмет/Хатхор становилась Сотис – дочерью Ра.

В гробницах Нового царства, таких как усыпальницы Тутанхамона и Сети I, находили тексты под названием «Книга Небесной Коровы». Там описывалось, как люди восстали против Ра и тот в отместку решил уничтожить человеческий род. Бог солнца послал Сехмет свершить акт возмездия, но в ночь накануне массового истребления передумал. Проблема заключалась в том, что он уже дал поручение Сехмет. Тогда как можно было предотвратить хаос разрушения?

Ответ: мужчинам нужно было сварить много пива, женщинам – измельчить в порошок красную охру. На исходе ночи люди взяли подкрашенное пиво и разлили его по полям. И когда с целью истребить человечество появилась Сехмет, она, увидев море красного пива, приняла его за кровь. Мучимая жаждой крови, она вылакала все пиво и так надралась, что и мухи не смогла обидеть, не говоря уже об уничтожении человечества.

Во время празднований разлива Нила египтяне пили всю ночь напролет, изображая Сехмет и умиротворяя ее с помощью пива, чтобы она проглотила избыток разлившихся вод, когда они, покраснев от поднятого со дна ила, угрожали смыть прибрежные деревни.

Я слегка заворочалась в объятиях Уайетта:

– Ты сейчас думаешь о надравшейся девице с жаждой крови?

– Полагаю, – улыбнулся он, – ты и есть та подвыпившая девица с жаждой крови.

– Ты мне нравишься гораздо больше, когда молчишь.

Уайетт рассмеялся:

– А ты знаешь сказку о пастухе?

Эта история относилась к периоду Среднего царства, но я не читала ее. Я покачала головой.

– Итак, рассказчик встречает на болотах Сехмет до того, как та успела снова обратиться в Хатхор. Сехмет в обличье дикого животного, и пастух едва не наложил в штаны из страха, что она вот-вот его сожрет. Но на другой день во время празднования она снова становится женщиной, готовой для нового года. – Уайетт уткнулся лицом во впадинку у меня на ключице. Я кожей чувствовала его запах. – Похоже, я пришел в пустыню вместе с львицей, а в результате держу в объятиях богиню.

Мы вместе любовались восходом солнца, в честь которого мама звала меня Мэйдн. Небо окрасилось розовым и оранжевым – Вселенная возрождалась.

Затем мы осторожно пробрались в Диг-Хаус, чтобы урвать несколько минут сна до официального начала рабочего дня. Но проснулась я одна от заливавших комнату солнечных лучей и с ужасом поняла, что проспала утреннюю смену. Выпрыгнув из кровати, я начала судорожно соображать, чем это грозит.

Диг-Хаус казался пустым, так как все были на раскопках. По крайней мере, я так думала, пока со склада не донесся какой-то грохот. Прошлепав туда, я обнаружила Уайетта, который складывал в коробку глиняные черепки.

У меня в голове пронеслась сразу тысяча мыслей: раз уж Уайетт здесь, а все остальные ушли, он должен был прийти в мою комнату. Но может, он не захотел этого делать. Может, он, как и я, где-то в глубине души считал, что прошлой ночи в принципе не было. Или не должно было быть.

– Скажи, что все уже было разбито, – ровным тоном произнесла я.

Подпрыгнув от неожиданности, Уайетт повернулся ко мне:

– Господи, Олив! Ты доведешь меня до инфаркта!

– Возможно, смерть была бы для нас лучшим выходом из положения, пока Дамфрис не узнал, что мы проспали.

– Расслабься, – сказал Уайетт. – Я сказал ему, что у нас обоих тяжелое похмелье. Поскольку мы обнаружили новую надпись, а возможно, и неизвестную гробницу, это, несомненно, обеспечивает нас индульгенцией на все забить.

– Кстати, о последнем… – Я нервно сглотнула. – О нас.

– А что с этим не так?

Слова застревали в горле, но я все-таки произнесла то, что должна была произнести:

– Мы явно слишком много выпили.

Уайетт сделал большие глаза:

– Ты хочешь сказать, что использовала меня?

– Я хочу сказать, что, возможно, мы оба использовали друг друга. – Сейчас я переживала, наверное, самый критический момент в своей жизни. – Мы праздновали. И это… должно было случиться.

Сунув руки в карманы, Уайетт спокойно прошел вглубь склада и провел рукой по ящику, где лежал Джордж – наша мумия.

– Так ты считаешь, прошлая ночь была ошибкой?

Я пыталась сказать «да». В самом деле пыталась. Я могла назвать тысячу причин, почему наш роман был плохой идеей: начиная с того, что мы действительно недолюбливали друг друга, и кончая тем, что находку двух аспирантов не воспримут всерьез, если они оба не разыграют все как по нотам. И все же я не могла сказать «да».

Уайетт стремительно приблизился, я и опомниться не успела. Он прижал меня к полкам с такой силой, что их содержимое задребезжало от моего веса. Его губы причиняли боль. Разорвав мои пижамные штаны, он раздвинул мне ноги и вошел в меня. Я обвилась вокруг него – источника огня – и воспламенилась сама.

– Боже мой! – Уайетт задрожал всем телом в кольце моих рук. – Ты все еще считаешь это ошибкой?

То, что мы были объяты пламенем страсти, отнюдь не означало, будто мы созданы друг для друга. А то, что мы вместе вершили историю, еще не делало нас командой.

– Черт бы тебя побрал, Уайетт! Я просто пытаюсь дать тебе возможность спокойно уйти!

– А кто сказал, что я этого хочу?! Олив, ты первая девушка, которой не нужно объяснять мои шутки. Но я был так занят, силясь понять, чем я лучше тебя, что за деревьями не заметил леса. А ведь у нас много общего. И каждый раз, когда я пытался заглянуть на пять лет вперед, то видел тебя и считал это реальной угрозой. Но что, если все объяснялось лишь тем, что твое место рядом со мной? – Тяжело дыша, Уайетт отступил на шаг. – Так что перестань страдать херней и спасать меня от себя! – Он вложил в мою руку кусок известняка. – Вот за этим я и приходил сюда, идиотка несчастная! – После чего развернулся и покинул склад.

Камень был треугольной формы, слегка кособокий. Уайетт начертал на нем маркером какой-то текст иератическим письмом. Я узнала Остракон Гардинера 304, о котором однажды выпустила статью, где сравнивала написанные там любовные стихи с Песнью песней царя Соломона.

В обоих случаях тексты использовались для обмена знаками внимания во время празднования урожая. И в обоих случаях они не были связаны с политикой или религией – просто интимная лирика.

В обоих случаях тексты посвящены любовникам, не состоящим в браке.

Оригинальное стихотворение было написано на обломке известняка. Поскольку папирус стоил дорого, известняк и глиняные черепки широко использовались как дешевые рабочие поверхности. Уайетт подарил мне древнеегипетский эквивалент стикера.

Я поцелую [ее] на глазах у других,

Чтобы показать всю силу своей любви.

Она похитила мое сердце —

Ее взгляд как глоток чистой воды.

Этот кусок известняка был единственной вещью, которую, покидая Египет, я взяла с собой.

Вода/Бостон

Уже с детства я знала, что у любви есть своя цена. Мама рассказывала легенду о Тристане, который отправился в Ирландию за прекрасной Изольдой, невестой его дяди, короля, но по дороге влюбился в девушку сам. В результате король приговорил обоих к смерти: Тристана к повешению, а Изольду – к сожжению на костре. Тристан совершил побег и спас Изольду, однако из чувства долга возвратил ее королю. И вот много лет спустя Тристан, уже женившийся на другой женщине, был ранен отравленным стилетом и, умирая, послал за своей первой любовью. Но он не знал, согласится ли Изольда приехать. Итак, если она скажет «да», корабль, привезший ответ, должен был поднять белые паруса, а если скажет «нет», то – черные. Тристан, слишком слабый, чтобы встать с постели, попросил жену посмотреть, какого цвета паруса у приплывшего корабля, и та из ревности солгала, что паруса черные. Тристан умер от горя, а Изольда, увидев бездыханное тело, – от разбитого сердца. После того как их похоронили, на могиле Тристана вырос орешник, а на могиле Изольды – жимолость, и растения эти так плотно переплелись, что их невозможно было разъединить.

Мораль истории, сказала мама, в том, что свою жимолость нужно всегда сажать подальше от своего орешника.

В присутствии Мерит мы с Брайаном ведем себя так, будто ничего не изменилось. И действительно, когда мы все вместе, я иногда даже забываю, что между мной и мужем пробежала черная кошка. Но время от времени я впадаю в ярость из-за того, что Брайан имел глупость нарушить баланс наших семейных отношений. По ночам я продолжаю спать у себя в кабинете и иногда просыпаюсь, отчаянно стискивая зубы и не давая прорваться воспоминаниям.

Оказалось, что куда легче проводить время с умирающей женщиной, чем бороться за возрождение отношений с мужем. Незаметно Вин становится моей главной клиенткой. В первую неделю я навещаю ее три раза, а во вторую – уже четыре. И я убеждаю себя, что такая усиленная забота о Вин никак не связана с тем фактом, что благодаря этому я провожу меньше времени дома с Брайаном.

В один из дней мы с Вин решаем съездить в Музей изящных искусств Бостона на экспозицию картин Мане из Метрополитен-музея. Мы бродим по выставке, время от времени присаживаясь отдохнуть. И в конце концов оказываемся в зале современного искусства.

– Не понимаю я современного искусства, – говорю я, когда мы останавливаемся перед картиной Пикассо «Похищение сабинянок».

Наклонив голову, я вглядываюсь в геометрически искаженные фигуры, деформированные тела под копытами лошадей, обнаженного воина, глаз которого находится на его мече.

– Ты и не должна ничего понимать. Ты должна чувствовать, – смеется Вин.

– Но они совсем не похожи на людей.

– В том-то и суть. Вот что война делает с людьми. Она превращает их в машины для убийства, где оружием может служить даже часть тела. И в результате жертвы заливают друг друга кровью, так что их невозможно различить.

Я с удивлением смотрю на Вин:

– А ты когда-нибудь преподавала?

– Нет. Просто внимательно слушала лекции. – Достав телефон, Вин открывает фотографию потрясающей картины. Обнаженная женщина лежит на постели, а чернокожая служанка протягивает ей букет цветов. – Это «Олимпия» Мане. Принято считать, что данное полотно Мане заложило основы современного искусства. Видишь, как эта женщина смотрит прямо на тебя? Своим новаторством картина произвела настолько ошеломляющий эффект, что, после того как она была выставлена в Париже в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году, критики буквально распяли художника, а сам холст пришлось охранять от вандалов. Мане изобразил не богиню или известную святую, а показал нам реальную женщину, работницу сексуального фронта, которая заставляет зрителя, предпочитающего не замечать неприглядных сторон нашего бытия, посмотреть ей прямо в глаза. – Вин пожимает плечами. – Все эти безумно богатые чуваки, посетившие Парижский салон, где выставлялась картина, имели проституток во все места, но категорически не желали, чтобы им об этом напоминали.

Я взяла у Вин телефон, чтобы увеличить изображение. И посмотрела прямо в глаза лежавшей женщины. Посмотрела на ее руку на бедре, оставившую вмятину в упругой плоти.

– Как бы мне хотелось увидеть все это в оригинале.

– Тогда поезжай в музей Орсе в Париже. Картина потрясающая.

Я пытаюсь представить поездку с Брайаном в Париж и хождение с ним по музею. И отчетливо вижу себя там. Но рядом со мной пустое пространство. Брайан с подозрением относится к искусству, фильмам, короче, к любому манипулированию эмоциями. То, что невозможно измерить, нельзя и принять на законных основаниях.

Завернув за угол, мы с Вин оказываемся в зале, где выставлены полотна, напоминавшие мне рисунки, которые Мерит приносила из детского сада. Капли краски, похожие на те, что остаются на укрывном материале во время ремонта, огромные серые и коричневые кубы, стоящие друг на друге.

– Вот что я имела в виду, – говорю я, показывая на работы Ротко. – Так даже я могу.

– Ах, это же абстрактное искусство, – объясняет Вин. – Всеобъемлющая экспрессия. Хочешь верь, а хочешь нет, но на творчество художников-абстракционистов оказали большое влияние мастера эпохи Ренессанса.

– Что-то не похоже.

– Художники-абстракционисты понимали, что прекрасные живописные полотна рождают у зрителя эмоции. Но мир кардинально изменился с эпохи Ренессанса, когда красота была необходима как воздух, а основной темой искусства являлась религия. Поэтому современные художники попытались определить, что сейчас может вызвать такой же прилив чувств: радости, печали или страха. Именно так будут выглядеть эмоции, в чистом виде перенесенные на холст.

Я остановилась перед картиной Ротко – темными, приглушенными цветными квадратами:

– Такие вещи просто вгоняют меня в тоску.

– Ну да. Подобная реакция говорит о твоем эмоциональном состоянии, и ты можешь попробовать разобраться в первопричине.

– Картина заменяет психотерапевта, – задумчиво произношу я.

– Вот именно.

– А какая твоя любимая картина?

– «Воскресный день на острове Гранд-Жатт» Жоржа Сёра, – с ходу отвечает Вин.

– Это та, что состоит из сплошных точек?

– Пуантилизм. Да. Картина представляет собой две стороны искусства, которые я люблю: с одной стороны, она очень красиво написана, ведь каждый дюйм полотна наполнен биением жизни. Но тут есть и другая сторона: пуантилизм – это метафорическое изображение общества и политики. Письмо четкими мазками точка за точкой как бы олицетворяет промышленную революцию и ее влияние на досуг общества. Я могу написать целую статью на эту тему, – улыбается Вин. – Уже написала.

– Похоже на образцовый союз мастерства и идейного наполнения.

– Образцовый союз, – повторяет Вин. – Да.

Мы подходим к фреске Джексона Поллока. Вин, затаив дыхание, смотрит на это произведение. Сплошные завитки и острые углы, желтые, голубые, малиновые мазки, напоминающие пятна крови в телешоу «Место преступления».

– Мне нравятся голубые краски, – говорю я.

– Да, – выдыхает Вин. – Голубые.

– Итак, когда ты писала картины, они были в этом стиле или в стиле Мане?

– Ни то ни другое. – Губы у Вин белые, совершенно бескровные. Она словно тает на глазах. – Я что-то себя плохо чувствую. Поедем домой.

Тотчас же среагировав, я пытаюсь поддержать Вин всем своим телом. Обнимаю ее за талию, не давая упасть. Но когда мы идем по музейным залам, я вдруг ощущаю странное покалывание в позвоночнике. Меня, будто магнитом, тянет посмотреть направо.

Через лестничную площадку я вижу деревянные фигурки из гробницы Джехутинахта и его жены. Еще три шага в этом направлении – и передо мной предстанут саркофаги в стеклянной витрине. И волнистые линии «Книги двух путей», нарисованные на стенке одного из них.

Интересно, кто первый понял, что это карта?

А потом я вижу его. Он присел перед стеклом.

Я судорожно ловлю ртом воздух. Мужчина выпрямляется. Ну да, моложе. Не такой белокурый. Незнакомец, а не призрак.

– Дон? – Голос Вин точно истертая нить.

– Я здесь, – отвечаю я и помогаю ей двигаться дальше.

Вы можете не согласиться, что все фобии связаны со смертью. Арахнофобия? Вы реально боитесь, что паук вас укусит и тем самым убьет. Акрофобия? Страх упасть с высоты и насмерть разбиться. Аэрофобия? Страх авиакатастрофы. Змеи, огонь… В общем, вы поняли. По утверждению Джерри Сайнфелда, для некоторых людей выступать на публике страшнее смерти. Поэтому, если такому человеку приходится произнести речь на похоронах, он иногда даже завидует тому, кто лежит в гробу. Почему люди боятся смерти? Ну, тут все просто. Потому что им трудно представить мир, в котором их не будет.

С каждым днем Вин угасает все больше. Она становится очень беспокойной и вообще перестает спать. Феликс говорит, что она стала меньше есть. По-моему, ей кажется, будто она съедает Феликса, подобно тому как термиты разъедают основание дома.

– А как ты расслаблялась раньше? – спрашиваю я Вин.

– Время от времени принимала транквилизатор «Ксанакс». Но у меня осталось совсем мало времени, и я не хочу потратить его на сон.

– Мы можем попробовать магний, если он совместим с твоими лекарствами.

– Больше никаких таблеток, – морщится Вин.

– А как насчет холистических методов? Медитации, ароматерапии, массажа, звуковой ванны…

– А знаешь что, – оживляется Вин. – Я хочу обкуриться.

В Массачусетсе нет запрета на коноплю, что упрощает дело. У меня довольно широкий выбор: просто травка, каннабидиол в уколах, таблетках и даже в молочных коктейлях. В итоге я приношу мармеладных мишек.

Я вовсе не собиралась принимать в этом участие, но Вин, которая, к моему удивлению, никогда не пробовала наркотики, так волнуется перед своим первым опытом, что это сводит на нет все преимущества. В конце концов я говорю, что не оставлю ее одну, и Вин заставляет меня сжевать мармеладного мишку в своем присутствии, словно она сестра Милдред Рэтчед из «Пролетая над гнездом кукушки». Я сажусь рядом с Вин на диван, позволяя углам комнаты надвигаться на нас и чувствуя, как приятно тяжелеют веки.

– Сколько лет ты замужем? – спрашивает Вин.

Я перевожу на нее взгляд. Руки у нее сложены на груди – архаичная поза покойников. Но я решаю об этом не говорить.

– Четырнадцать лет, – отвечаю я.

– А зачем ты вышла замуж?

Подобная постановка вопроса застает меня врасплох. Люди обычно спрашивают, как и почему ты влюбилась или как поняла, что он и есть твой единственный. Мне не хочется отвечать, и не потому, что это значит сыпать соль на рану, а скорее потому, что, по идее, я должна помогать Вин, а не наоборот.

Да и к тому же я сейчас торчу рядом со своим клиентом.

– Потому что это было правильно. Тогда, – отвечаю я и, пытаясь перевести разговор в нейтральное русло, добавляю: – А ты знала, что современные египтянки щиплют невесту на счастье?

– Бедняжка!

– И вообще, есть куча предрассудков, связанных со свадьбой. Фата предохраняла невесту от злых духов. Подружки невесты должны были ввести в заблуждение дьявола, если тот явится ее украсть. А длинный шлейф нужен для того, чтобы невесте было труднее сбежать.

– Вау! У этих женихов явно заниженная самооценка.

– А то, что посаженый отец «передает невесту жениху», связано с передачей имущества.

Вин задумчиво крутит на пальце обручальное кольцо:

– Когда мы с Феликсом отправились покупать это кольцо, Феликс поинтересовался, какая разница между платиной и белым золотом. Продавщица объяснила, что платина со временем начинает серебриться по краям. Феликс посмотрел на меня и сказал: «Как и она?» – Вин глядит на свои руки так, будто не узнает их. – Похоже, мне не судьба начать серебриться по краям. Я до этого не доживу.

На некоторых людей дурь не действует, а некоторые, вместо того чтобы расслабиться, становятся параноиками. Для Вин такой побочный эффект крайне нежелателен.

– Вин… – начинаю я, но она меня перебивает.

– Я все пытаюсь понять, чему меня учит эта болезнь, – медленно говорит она.

– Ты о смерти?

– Нет. О жизни. – Вин проводит рукой по замшевой обивке дивана, слегка взъерошивая ворс. – Выражаясь фигурально, жизнь заставляет нас расти, так? Становиться лучше? Но если суть именно в этом, что собирается сделать со мной смерть?

– Смерть приходит к нам не просто так. Не зря в английском языке слово «умереть» не имеет пассивного залога. Это активный глагол. Ты должен умереть. – Я пожимаю плечами. – Ежедневно рождаются триста шестьдесят тысяч младенцев, а умирают сто пятьдесят тысяч человек. На микроуровне отмирают ороговевшая кожа и клетки мозга, но при этом мы еще живы. Даже когда сердце перестает биться, в клетках достаточно кислорода, который позволяет им еще какое-то время жить после констатации врачом смерти. Жизнь и смерть – это как голова и хвост. Нельзя иметь одно без другого.

– Возможно, чтобы расти и становиться лучше, частица нас должна умереть и освободить место для чего-то нового, – задумчиво произносит Вин. – Вроде разбитого сердца.

Я удивленно поворачиваюсь к Вин. У нее в глазах стоят слезы.

Вин смахивает слезы рукой и смущенно смеется:

– Экстренное сообщение: гораздо труднее пережить смерть того, кого любишь, чем принять свою собственную. Вот и поди разберись!

Я переплетаю свои пальцы с ее и слегка сжимаю:

– Вин, я постараюсь сделать все, чтобы помочь Феликсу пережить горе. Я поддержу его во время похорон, а потом буду навещать. Клянусь, я не оставлю Феликса! Я буду с ним до тех пор, пока не пойму, что он справился.

Вин с удивлением поднимает на меня глаза:

– Что ж, я рада. Но я, собственно, имела в виду Арло.

Своего сына. Который умер.

– Мне бы хотелось услышать о нем. Если, конечно, не возражаешь.

Вин откидывается на диванные подушки, буквально утонув в них.

– Ну что тебе сказать? Он родился восьмимесячным. У него были слабые легкие, и ему пришлось несколько недель провести в отделении интенсивной терапии. И все же он явился в этот мир смеясь. Я знаю, младенцы не умеют смеяться, но он действительно смеялся. Все время смеялся. Когда садился в детской кроватке, когда я купала его, когда пела ему песенки. Хотя, если честно, мне слон на ухо наступил. – На губах Вин появляется бледная улыбка. – Он все время смеялся до тех пор, пока не начал плакать. Мы не понимали, что не так. Как и Арло. Ему было то жарко, то холодно. Лейбл рубашки натирал шею. Учитель был слишком строгим. Дети его не любили. – Вин мнется, но продолжает: – Всегда был виноват кто-то другой. Иногда он просто заползал в чулан и рыдал до тех пор, пока не засыпал. А потом в один из дней он разбил бейсбольной битой все окна в доме. – Вин переводит дух. – Мы отвели его к психологу. Семейная психотерапия по полной программе. У Арло диагностировали вызывающее оппозиционное расстройство. Ты знаешь, что это такое?

Я слышала этот термин раньше применительно к маленькой девочке, которая училась с Мерит в начальной школе. Девочку удочерили, взяв из детского дома на Украине, но ей никак не удавалось ужиться с приемными родителями. Она кусалась, царапалась и плакала.

– Кажется, это связано с неспособностью формировать эмоциональную близость с окружающими, да?

– Да. – Вин нервно сглатывает. – Можешь себе представить, каково мне пришлось?! Арло три недели провел в палате интенсивной терапии, и я навещала его каждый день. Каждый божий день! Никто не любил Арло сильнее, чем я. – Она наклоняется вперед, упершись локтями в колени. – Ничего не работало. Ни система поощрений, ни тайм-ауты, ни даже – мне стыдно в этом признаться – порка. Я стала убеждать себя, что моего мальчика унесли злые феи, временно оставив вместо него… странное существо. Знаю, это нелепо. Но так было легче, чем признаваться в том, что иногда я проклинала тот день, когда Арло появился на свет. Какая мать посмеет в этом признаться и после этого будет называть себя матерью?!

И вот в один прекрасный день наш педиатр посоветовал мне попробовать холдинг-терапию. Метод весьма спорный. Проводились специальные конференции для тренинга родителей с такими особенными детьми, но нам это было не по средствам. Поэтому я читала книги и пыталась все сделать сама. Каждый раз, когда у Арло случался нервный срыв, я или Феликс держали его. Я часами держала его, очень крепко. Терапия заключалась в том, что Арло мог орать, вопить, обзываться, говорить ужасные вещи, но через два часа он должен был посмотреть мне в глаза. Вот и все. И тогда я отпускала его. Это работало. Пока он не вырос, и я уже не могла его удержать. – Лицо Вин вдруг озаряется внутренним светом. – Когда у Арло случались плохие дни, он приходил ко мне. Представляешь? Для него я не была врагом. Мы сражались плечом к плечу. Я стала для Арло безопасным местом. А потом все изменилось. – Вин крепко сжимает сплетенные руки. – Не знаю, когда он впервые это попробовал. И кто ему это дал. В то время это стоило недорого, а под кайфом он был счастлив. – Вин смотрит на меня. – Он снова смеялся. Постоянно.

Я знаю, какими ужасными могут быть последствия различных зависимостей. У меня в хосписе был пациент с наклеенным на тело обезболивающим фентаниловым пластырем, который внук больного, содрав, вымочил в алкоголе, чтобы принять наркотик. И даже сейчас, если в доме умершего клиента я нахожу опиоиды, то уничтожаю их, смешав с кошачьим туалетом или с моющими средствами.

– Итак, я умолила Арло лечь в клинику для наркозависимых. Он лег, и у него случился рецидив. Умер от передозировки за шесть дней до своего шестнадцатилетия. – Вин закрывает лицо руками. – И это моя вина, потому что я не смогла удержать.

– Нет, Вин, ты не можешь винить себя за то, что он оказался в отделении интенсивной терапии, и ты не была для него источником гнева. У тебя нет доказательств. И ты определенно не можешь обвинять себя за то, что не сумела спасти сына.

– Я молилась, чтобы Арло избавился от страданий, – тусклым голосом произносит Вин. – И он избавился. – Вин внезапно встает, слегка покачиваясь. – Хочу кое-что тебе показать.

Вскочив на ноги, я поспешно подхватываю ее. Поднявшись по лестнице, она останавливается перед антикварным письменным столом, чтобы достать из ящика ключ старого образца на желтой ленточке, а затем ведет меня к запертой двери в конце коридора.

Комната маленькая, восьмиугольная – отгороженная часть башенки викторианского дома. Тяжелые бархатные портьеры создают полумрак. Вин подходит к окну и рывком раздвигает портьеры. Пылинки, словно по волшебству, начинают свой причудливый танец в затхлом воздухе. Вин раздвигает портьеры еще на двух окнах, и закупоренное помещение заливает солнечный свет.

Из всей обстановки здесь только табурет и приземистый столик, заляпанный краской. Пустой мольберт.

Вдоль стен сложены штабелем десятки картин, в основном лицевой стороной внутрь; на задниках отчетливо видны отпечатки пальцев, словно призывающие перевернуть холсты. Но некоторые из них смело смотрят мне в глаза.

Присев на корточки, я внимательно изучаю одну из картин. На ней изображен загорелый мальчик с нимбом абсолютно белых волос. В руках у мальчика одуванчик с такой же белоснежной шапкой семян. Техника исполнения чем-то напоминает живописную манеру импрессионистов, картины которых мы видели в Музее изящных искусств Бостона: размытая, длинными мазками, цвет подчеркивает объект, но края смазаны. Линии волнистые, зыбкие, в некоторых местах краска наложена так густо, что хочется отойти подальше, чтобы лучше рассмотреть картину. Именно так, должно быть, выглядит мир, если вы камнем идете на дно пруда и пытаетесь сквозь воду разглядеть солнце. На такие картины нельзя смотреть вблизи. Нужно отступить и попытаться прочувствовать их.

Это не просто портрет Арло. Нет, это запечатленное на холсте желание, буквально за секунду до того, как вы его загадали. За секунду до того, как вы рискуете разочароваться.

Я рассматриваю картины. Очень много портретов Арло. Без сомнения, это любимая тема Вин. А еще там есть эскиз мужских рук, скорее всего рук Феликса, и пейзаж, вероятно написанный в штате Мэн. Мою душу переполняет скорбь, и не только по ушедшему в мир иной Арло, но и по растраченному впустую таланту Вин. По всем прекрасным моментам жизни, превращающимся в тлен в запертой комнате.

– Мне бы хотелось спустить кое-что из этого вниз, – говорю я.

– А мне нет! – отрезает Вин, и разговор закончен. Она проводит рукой по мольберту, зацепив ногтем большого пальца густое пятно темной краски – черный глаз, который смотрит на нас с осуждением. – А ты знаешь, что своим возникновением живопись обязана любовной истории? Плиний Старший приводит легенду, согласно которой дочь древнегреческого гончара Бутада из Сикиона была так опечалена отъездом своего возлюбленного, что обвела углем на стене тень от головы юноши, когда тот спал. Так появился первый рисунок с натуры. Но суть в том, что, когда девушка рисовала юношу, его, в сущности, уже не было с ней. Невозможно одновременно смотреть и на объект, и на рисунок. Девушка делала набросок лишь тени возлюбленного. Искусство – это не то, что ты видишь. А то, что помнишь.

Опустившись на пол, Вин касается кончиками пальцев одной из картин. На ней Арло, уже повзрослевший, плывет в автомобильной камере к горизонту, словно желая достичь края света и покинуть его.

– Когда я умру, то хочу, чтобы меня накрыли одеялом с кровати Арло, – говорит Вин.

– Я позабочусь об этом, – обещаю я, сделав мысленную зарубку узнать у Феликса, где можно найти одеяло.

И пока Вин плывет по волнам своей памяти, я роюсь в картинах, сложенных у противоположной стены.

Одна из них разительно отличается от других.

Она выполнена в классическом стиле: обнаженная натура. Женщина написана очень реалистично. Я даже вижу след от зубов, прикусивших нижнюю губу; чувствую жар солнца, прижавшегося щекой к окну в дальнем углу. Одной рукой она прикрывает глаза, другая покоится у нее между ног. Поза женщины напоминает мне «Олимпию» Мане, но все детали выписаны настолько тщательно, что картина вполне могла бы быть фотографией. Потрясающе точное воспроизведение натуры – мне кажется, будто я слышу прерывистое дыхание женщины.

Это Вин. В те времена, когда у нее еще были бедра и грудь вместо углов и впадин. В те времена, когда она была здорова, полна жизни и влюблена. Несмотря на все сказанное Вин, я буквально чувствую, как кисть щекочет кожу женщины, пробуждая не только ее воспоминания, но и саму жизнь.

– Кто это написал? – спрашиваю я.

Вин молча поднимается с пола и забирает у меня холст. Ее лицо пылает.

– Этой работе здесь не место.

Повернув картину задником, Вин прячет ее в штабеле холстов.

Мои наручные часы начинают вибрировать: срабатывает будильник.

– Пора принимать лекарство, – говорю я, и Вин смотрит на меня с таким облегчением, что я чувствую укол совести.

Вин запирает за нами дверь комнаты, но на сей раз не кладет ключ в ящик антикварного стола, а прячет в бюстгальтер.

И только приняв лекарство, оставленное Феликсом на кухонном столе, она наконец заводит разговор:

– Как думаешь, Арло будет там… куда мне предстоит уйти?

– Этого я не знаю.

– Мне бы хотелось. Увидеть всех, кого я потеряла.

Уже потом до меня доходит смысл слова, которое употребила Вин. Потеряла.

Иногда вам может отчаянно не хватать не только ушедших в мир иной, но и того, кто жив.

Мы с Вин смотрим ужасный фильм кинокомпании «Холмарк». Но вот каннабидиол перестает действовать, и Вин наконец засыпает. Я сижу возле нее до тех пор, пока не слышу, как к дому подъезжает автомобиль Феликса. Остановившись на пороге входной двери, я наблюдаю за тем, как Феликс проверяет зеркало заднего вида, ставит машину на тормоз, собирает вещи с пассажирского сиденья. У меня невольно возникает вопрос: каково это, когда о тебе заботится человек, профессия которого связана с безопасностью?

Заметив, что я стою в дверях, Феликс ускоряет шаг:

– Все в порядке?

– Прекрасно. – (Ну, насколько все может быть прекрасно, когда твоя жена умирает.) – Она спит.

– Ох! Ох, хорошо.

Того, чего больше всего страшится Феликс, слава богу, пока не произошло.

Я прохожу вслед за Феликсом на кухню, чтобы отчитаться, какие лекарства принимала Вин, что она ела и как справляла естественные надобности, передав таким образом эстафетную палочку.

– Вин сегодня показала мне свои картины, – говорю я.

Феликс, достававший из холодильника кувшин с водой, на миг застывает. Затем наливает себе стакан, пьет, ставит пустой стакан на прилавок.

– Неужели?

– Мы говорили об Арло. Она хочет, чтобы после смерти ее накрыли одеялом Арло. – (Феликс вздрагивает от слов «после смерти».) – Ты знаешь, где оно лежит?

– На чердаке. – Феликс тычет пальцем в потолок. – Где-то там. Все вещи Арло. Вин взяла с меня обещание ничего не менять в его комнате, но, вернувшись однажды домой, я застал Вин за уничтожением вещей сына. Она порвала его простыни и одежду, разбила компьютер… – Голос Феликса резко обрывается. – Я сложил все в коробки и отнес наверх. На случай, если это когда-нибудь понадобится Вин.

Я ловлю взгляд Феликса:

– Да, я понимаю, как тебе тяжело… терять Вин, еще не оправившись после утраты сына.

– Арло не мой сын, – удивленно моргает Феликс и, прямо на глазах съежившись, опускает голову. – То есть я любил его как родного. Но Арло было почти шесть лет, когда я встретил Вин.

Я вспоминаю портрет Вин в момент экстаза.

– Она об этом не упоминала, – говорю я.

Когда я возвращаюсь домой, Брайан нервно мерит шагами кухню:

– Ты дома! Слава Альберту!

Брайан не верит в Бога, но действительно верит в Эйнштейна.

Я начинаю судорожно вспоминать, не опаздываю ли я на какую-то встречу. А потом до меня доходит: Мерит собирается на танцы в своем лагере, а мы с Брайаном приглашены на обед к декану факультета.

Учитывая специфику моей работы, нам трудно участвовать в светских мероприятиях, но прием у декана очень важен для Брайана. От этого зависит его назначение заведующим кафедрой. Поэтому я твердо обещала пойти, а он твердо обещал, что Гиты там не будет.

– Я только быстренько надену платье. А Мерит готова?

– Она передумала.

Я замираю на середине лестницы:

– Почему?

– Без понятия. – Брайан смотрит на часы. – Она уже достаточно взрослая и вполне может побыть дома одна. Нам нельзя опаздывать.

Конечно, она может побыть дома одна, но это отнюдь не означает, что ей следует. Если Мерит уступит боязни тусоваться с ровесниками, тем самым она только подбросит дров в костер. Друзья станут развлекаться без нее, они не позвонят и не пришлют сообщение. А Мерит будет сидеть весь вечер одна и думать: «Вот видишь, я была права, что не пошла. Никто по мне особо и не скучает».

Я взбегаю по лестнице и барабаню в дверь комнаты дочери. Оттуда доносятся отрывистые звуки музыки, похожие на пульсации в голове при мигрени. Не получив ответа, я осторожно поворачиваю ручку и вхожу. Мерит, в тренировочных штанах и футболке, лежит на кровати с книгой в руках, безразличная к шуму. От бухающих басов у меня учащается сердцебиение; новолуние и его приливы.

– Эй! – Я решаю включить дурака. – А во сколько за тобой должна заехать мама Сары?

– Я никуда не поеду, – огрызается Мерит.

– Не поедешь на танцы?!

Я подхожу к лэптопу дочери понизить уровень децибелов. Мелодии, собственно, никакой нет, просто бит и фристайл. Интересно, каким образом каждому следующему поколению удается находить музыкальный стиль, абсолютно неприемлемый для предыдущего?

Мерит не отвечает. Она поднимает книгу, закрывая лицо.

– Ничего не понимаю! Ты ведь так этого ждала.

Действительно ждала. Несколько дней назад. Она вернулась домой вместе с Сарой. Они перешептывались, втихаря обменивались записочками, и я даже уловила имя: Тодд. Кто бы это мог быть? Надеюсь, он ни словом, ни делом не обидел Мерит.

Чисто инстинктивно мне захотелось дать ему сдачи.

– Это даже не танцы. А кучка ребятишек, трущихся друг о друга, – отвечает Мерит.

– Ну, – беззаботно произношу я, – ведь лагерь STEM – это и есть своего рода притирка.

Мерит откладывает книгу:

– Ты этого не говорила!

Я нежно сжимаю руку дочери:

– Может, все будет лучше, чем ты думаешь. И вообще, разве у тебя есть другой вариант? У нас с папой деловой обед.

– Мне не нужна нянька.

– Мерит, – ласково начинаю я, – но ты даже не пытаешься…

– Но тогда никто не скажет, что я лузер! – взрывается Мерит и отворачивается от меня. – И вообще, мне нечего надеть.

Открыв ее шкаф, я снимаю с вешалки платье:

– А как насчет этого?

– Я надевала его на похороны.

– Джинсы? – предлагаю я.

– Мама. Это ведь танцы.

Я стягиваю Мерит с кровати:

– Пошли. Поищем тебе что-нибудь.

Очень неохотно Мерит тащится за мной в нашу спальню, а именно в гардеробную. Я хорошо помню, как в детстве дочь частенько пробиралась сюда, чтобы примерить мои платья и украшения, после чего, спустившись к нам, устраивала показ мод. Я достаю расшитую пайетками блузку, которая нравилась Мерит, но была слишком дорогой для игр с переодеванием.

– Вот, – говорю я.

У Мерит глаза лезут на лоб.

– Ты серьезно?

– Если ты не станешь тереться в ней о других.

Мерит с глупой ухмылкой стягивает футболку, повернувшись ко мне спиной. Я помогаю дочери надеть через голову блузку. Но когда Мерит ее одергивает, швы под мышками опасно натягиваются.

– Знаешь, это просто такой странный фасон. Примерь-ка вот это. – Я достаю практически квадратную тунику, которая свободно садится на Мерит, и разворачиваю дочь лицом к зеркалу.

– Надо же, я надела на себя палатку!

– Дизайнерскую палатку, – поправляю я, хотя туника действительно здорово добавляет объема.

Я начинаю лихорадочно рыться в одежде на вешалках. В моем гардеробе полно черного, так как я часто хожу на похороны. Пара платьев вроде бы ничего, подходят, но вот, боюсь, молния не застегнется.

– А знаешь что? Это какие-то старушечьи платья. – (Мерит растерянно моргает.) – Но зато у меня есть просто отпадные туфли.

Я начинаю рыться в недрах гардеробной. И касаюсь рукой зашпаклеванной стены. Когда я подросла, мама спрятала в слое изоляционного материала мой детский башмачок, чтобы отогнать злых духов. Тогда я сочла это глупостью и все же, переехав к Брайану, сделала в точности то же самое. Даже если вы спрячете что-то за толстым слоем штукатурки, вам не удастся забыть об этом.

У нас с Мерит одинаковый размер обуви: восьмой. Я протягиваю дочери пару туфель на каблуке, пожалуй слишком высоком для нее.

Мерит молча берет туфли. Мы обе знаем, что заключили концессионный договор. «Только ничего не говори!» – мысленно заклинает меня дочь.

Я возьму ее на шопинг. Куплю ей новую одежду, чтобы она почувствовала себя красавицей. Покажу ей, что я вижу, когда смотрю на нее. Но сейчас все это нам не поможет.

– На крайняк и джинсы сойдут, – говорит Мерит, и ее слова разрывают мне сердце.

Сгорбившись, она идет к себе в комнату. Словно став меньше. Невероятно, что человек, озабоченный своими размерами, может сделаться таким маленьким.

– Погоди!

Я беру дочь за руку, затаскиваю в ванную комнату и усаживаю на закрытое сиденье унитаза. Достаю тональный крем, подводку для глаз, тени и румяна. В детстве Мерит любила смотреть, как я накладываю макияж, и вечно упрашивала сделать ей такой же.

И я обычно, придвинувшись к зеркалу, красила ресницы тушью, после чего закручивала крышку тюбика и делала вид, будто точно так же накладываю макияж и Мерит. Румяна для щек. Помаду и блеск для губ.

Но на сей раз я не делаю вид. Мерит – мой чистый холст. И я ничего не создаю. А просто обвожу существующее произведение искусства.

В прежнее время, наложив макияж, я обычно поднимала ручное зеркало, и Мерит поворачивала туда-сюда свое маленькое личико, словно действительно могла разглядеть несуществующую разницу. «Мамочка, а теперь я красивая?» – спрашивала она.

Я целовала ее в лоб и говорила: «Ты и была красивой».

Декан факультета Хорас Джермейн живет в доме из бурого песчаника на Массачусетс-авеню, все еще украшенном для Хэллоуина, несмотря на летнее время. Хотя, возможно, это объяснялось тем, что жена декана Келси Хоббс, по слухам, потомок одной из салемских ведьм. Так или иначе, Келси нравится мне куда больше, чем ее муж. И пока Брайан обхаживает кого-то там, кто отвечает за назначение заведующих кафедрой, я стою в углу с третьим бокалом белого вина, изображая живой интерес к обсуждению транспортной проблемы в Кембридже.

– Ну а вы, Дон, чем занимаетесь? – спрашивает меня муж дамы-экономиста.

– Я доула смерти.

– Чего-чего?

– Работаю по контракту с умирающими, которые нуждаются в уходе.

– Что-то вроде сиделки? – уточняет одна из дам.

– Нет. Ничего общего с работой сиделки. – Я вкратце объясняю, в чем состоят мои обязанности.

И, словно по мановению волшебной палочки, отношение ко мне сразу меняется. Скажи кому-нибудь, что ты занимаешься с умирающими, и тебя тут же возводят в ранг святых.

– Когда умерла моя мама, нам было безумно тяжело, – трогает меня за рукав чья-то жена. – Вы ангел.

И тут я могу сказать следующее. Нет, я далеко не ангел. Это и впрямь очень важная работа, но я скорее заноза в заднице, нежели мать Тереза. Тот факт, что я нахожусь очень близко от чего-то сакрального, заставляющего людей чувствовать неловкость, еще не делает меня особенной, а просто означает, что я готова приобщиться к тому, что вызывает неловкость.

Но сейчас я лишь отделываюсь коротким «спасибо».

Итак, я могу себя контролировать, а значит, еще не настолько пьяна, как мне казалось.

Муж дамы-экономиста подбирается поближе и, понизив голос, спрашивает:

– А кто-нибудь просил вас… ускорить процесс?

Мы все наслышаны о так называемых убийцах милосердия, которые вводят смертельную дозу морфия, чтобы пациент не проснулся. В моей практике было нечто подобное, когда я работала с пациенткой-католичкой, принимавшей препараты для лечения сердечно-сосудистых заболеваний. Так вот, эта пациентка спросила меня, будет ли считаться самоубийством прекращение приема этих препаратов. Я ответила, что так не думаю, поскольку радикально оборвать жизнь и позволить болезни прогрессировать без необходимого медикаментозного лечения – это совершенно разные вещи.

Моя пациентка продолжила принимать сердечные лекарства и в результате умерла от инсульта две недели спустя.

– В мою бабушку попал фал-бол на Доджер-стэдиум, – сообщает какая-то молодая гостья. – Упал словно камень.

– Вам и вашей семье, вероятно, очень нелегко пришлось, – вежливо говорю я.

– А я слышала, что на Эвересте лежат тела, которые замерзли так давно, что стали служить путеводными знаками…

Если вы работаете с умирающими, люди считают вас специалистом в вопросах смерти. Неожиданно Келси Хоббс берет меня под руку, словно мы старые друзья, а не отводящие номер жены, которые познакомились всего полчаса назад:

– Дон, я хочу показать вам кое-какие вещицы – напоминания о смерти, которые хранятся у нас в библиотеке.

Реликвии, связанные со смертью. Впрочем, Келси явно не тянет на коллекционера. Но ее блестящие голубые глаза округляются, и я понимаю, что она посылает мне сигнал.

– Ой, ну конечно! – отвечаю я.

Она вытаскивает меня из плотного кружка гостей и увлекает за собой вглубь коридора.

Я особо не рассчитываю увидеть что-то интересное, но ошибаюсь. На стене, напротив массивного книжного шкафа, висит фотография, на которой запечатлена супружеская чета, а между ними – маленькая девочка. Пара словно окутана дымкой, а вот фигура ребенка предельно четкая. Насколько мне известно, в Викторианскую эпоху фотография была популярным способом почтить память усопших. Фигуры родителей девочки смазаны вследствие увеличения времени экспозиции. Да и вообще, мертвые ведь не движутся.

– Кто эта девочка? – спрашиваю я из вежливости.

– А хрен ее знает! – отмахивается Келси. – Фотография досталась нам вместе с домом. Многие годы я считала, что родители – призраки и поэтому их изображение размыто. Но потом я провела небольшое расследование. – Выдвинув ящик массивного письменного стола, Келси достает две сигары, одну из которых предлагает мне: – Закурим?

– Нет, спасибо. – Похоже, Келси Хоббс станет моей любимицей в Гарварде.

Она прикуривает сигару и глубоко затягивается:

– Мне показалось, что вас нужно срочно спасать. Конечно, это всего лишь предположение, но если целый день проводить с умирающими, то смерть наверняка не самая интересная тема для разговора в нерабочее время.

– На самом деле я отнюдь не против поговорить о смерти. Но мои знания весьма ограниченны, поскольку у меня еще не было подобного опыта.

– Представляете, как бы вы могли развернуться, имей вы такой опыт, – прищуривается Келси. – Это очень тягостно?

– Иногда, – честно отвечаю я. – Скорее, унизительно.

Келси тушит окурок в пепельнице:

– Наверное, я умру скорее раньше, чем позже из-за вредных привычек. И возможно, воспользуюсь вашими услугами.

– А почему бы и нет? – улыбаюсь я.

Дверь открывается, и в библиотеку заглядывает Брайан, а вслед за ним и Хорас Джермейн.

– Ах, вот ты где! – говорит Хорас жене. – Ты пренебрегаешь обязанностями хозяйки дома.

– Они все такие жуткие зануды, – возражает Келси. – А кроме того, я как раз договариваюсь с Дон, что она поможет мне умереть.

Улыбка застывает на губах Брайана.

– Есть что-то такое, чего я не знаю? – любезно спрашивает Хорас.

– Мы все медленно умираем, – жизнерадостно сообщаю я.

– Надо же, как мрачно! – выразительно поднимает брови Хорас.

– Вовсе нет.

– Дон… – Лицо Брайана пылает.

– На самом деле тут нет ничего страшного. – Я решаю разрядить обстановку. – От разговоров о сексе ты вряд ли забеременеешь, а разговоры о смерти тебя точно не убьют…

– На факультетских встречах неприлично говорить о смерти, – цедит сквозь зубы Брайан.

– Почему нет? Ты постоянно говоришь о дохлых кошках.

– Давай-ка лучше нальем тебе еще выпить.

– У меня полный бокал.

– Тогда давай сходим за вторым! – Брайан хватает меня за руку и тащит к двери, но на пороге останавливается и обращается к Хорасу: – Я сожалею.

Я ковыляю за Брайаном, точно ребенок, который знает, что настоящая головомойка еще впереди. Когда мы оказываемся в коридоре, рядом с туалетом, Брайан поворачивается ко мне. Он так расстроен, что на секунду теряет дар речи.

– Ты ведь знаешь, насколько сегодняшний вечер был важен для меня, – наконец произносит он.

– Я говорила о своей работе. Или ты предпочел бы, чтобы я представилась просто супругой Брайана?

– Не нужно передергивать мои слова.

– Это я передергиваю? Я пришла на коктейльную вечеринку. А ты меня бросил.

И только озвучив свою мысль, я понимаю, что дело вовсе не в Гите и, скорее всего, никогда и не было. Она лишь симптом, а не болезнь. Я всегда верила, что Брайан будет рядом со мной. Потому-то я и влюбилась в него – медленно, секунда за секундой; я хотела опереться на сильное мужское плечо и в результате разучилась жить без Брайана. Но потом наступил момент, когда Брайана не оказалось рядом. И если такое возможно, не исключено, что я годами обманывала себя. Не исключено, что наши отношения – это замок из песка.

«Ты меня бросил», – мысленно повторила я и сразу же задала себе вопрос, на кого из нас двоих я сержусь: на него или на себя – за то, что много лет принимала подобное положение вещей как должное?

Раздается звук спускаемой воды, дверь туалета распахнулась. Дама с переплетенными нитями мелкого жемчуга на шее переводит взгляд с меня на Брайана и бочком протискивается мимо нас, бормоча извинения.

Перед глазами все плывет – то ли от выпитого вина, то ли от слез. Брайан тянет ко мне руки, но я оказываюсь проворнее. Я бегу по коридору мимо вышедшей из туалета дамы прямо на кухню, где приглашенный шеф-повар выкладывает еду на подносы для четверых скучающих официантов. Едва не врезавшись в стол с бокалами, я выскакиваю за дверь, словно за мной гонятся черти.

Оказавшись в тишине и прохладе заднего двора, я иду по периметру забора, пока не обнаруживаю калитку, закрытую на щеколду. Я выхожу из калитки и, оказавшись на улице, останавливаюсь под фонарем на углу, чтобы вытереть глаза и снять туфли на каблуке. Мимо проходят двое переругивающихся студентов; они настолько погружены в собственную трагедию, что им явно не до моей.

Любовь не является идеальным совпадением, скорее, это далеко не идеальное совпадение. Вы словно льдинки в стакане виски. Поначалу вы стукаетесь, обкатываетесь, цепляетесь друг за друга. Но всякий раз при этом вы сглаживаете острые углы и так до тех пор, пока они совсем не сотрутся. И если вам повезет, в конце концов вы станете одинаковыми.

Через две недели после того, как я переехала к Брайану, мы пошли пообедать в ресторан «Олив гарден». Брайан страшно обрадовался, получив с собой пакет с половинкой оставшейся курицы пармиджана, которую собирался съесть на следующий день. На обратном пути нам помахал рукой стоявший у светофора бомж, и Брайан, ни слова не говоря, опустил стекло и отдал бомжу пакет из ресторана. И я тогда подумала: «Брайан – очень хороший человек». Я хотела стать такой, как он. Надеялась на его благотворное влияние.

И даже сейчас, сидя на поребрике, размазывая по щекам тушь и страстно желая прокрутить назад последние двадцать минут, я не представляла своей жизни без Брайана. Кто еще одновременно со мной будет закатывать глаза при мысли о пицце с ананасом? Кто станет переключать радиоприемник именно на ту песню, которую я люблю? Кто еще знает меня достаточно хорошо, чтобы уколоть в самое больное место?

У тротуара притормаживает автомобиль, его ярко-желтый глаз ослепляет. Брайан садится рядом со мной на поребрик, положив руку возле моей.

– Извини, я вовсе не собиралась вести себя как последняя сука. – Я скрещиваю свой мизинец с его.

– Прости, – бормочет Брайан. – Как бы я хотел перевести часы назад.

У меня сжимает горло.

– Я тоже.

И тут я понимаю, что, возможно, мы имеем в виду разные вещи.

Я кладу голову на плечо мужа:

– Когда ты станешь заведующим кафедрой, мы будем подавать гостям более изысканное вино.

Мы возвращаемся домой в мыльном пузыре хрупкого мира.

– Если хочешь, я… могу принять душ, – говорю я.

Закодированное приглашение к сексу. Да, у нас с Брайаном был период, когда мы занимались сексом спонтанно. Но в какой-то момент наша сексуальная жизнь сделалась более упорядоченной, поскольку мы научились бережнее относиться друг к другу. Брайан обычно брился, чтобы щетиной не оцарапать мне бедра. А я прятала под подушку махровую салфетку, чтобы постелить на мокрое пятно.

– Может, потереть тебе спинку? – спрашивает Брайан.

– Может быть.

И тут открывается дверь. Мы с Брайаном отпрыгиваем друг от друга, словно мы не у себя дома и вообще не женаты. На пороге появляется Мерит. Она явно не ожидает нас увидеть, впрочем, так же как и мы ее. Мерит идет босиком, мои туфли болтаются у нее в руках. Она с трудом сдерживает слезы, на щеках черные потеки туши.

– Детка! – выдыхаю я. – Что случилось?

В мозгу вихрем проносится все самое страшное: Мерит изнасиловали, она попала в аварию.

Дочь, скривившись, протягивает мне туфли на каблуке.

– Мама, я порвала ремешок, – сквозь всхлипывания произносит она и убегает к себе.

Я озадаченно смотрю на Брайана, который сжимает и разжимает кулаки; он всегда плохо справлялся с приливной волной эмоций.

– Ну ладно, я пошла. – Я поднимаюсь к Мерит, сажусь рядом с ней на кровати и терпеливо поглаживаю дочь по спине, ожидая, когда стихнут рыдания. – Хочешь поговорить об этом?

Мерит качает головой, но слова сами рвутся наружу.

Танцы под мерцающими огнями в лагере на озере. Диджей поставил «Cotton-Eyed Joe». Мерит с Сарой сидели в стороне на деревянном столе для пикника, когда к ним подошли двое парней. Тодд и Эрик отличались от большинства мальчиков в лагере, так как не были компьютерными гиками. Они состояли в футбольной команде, а в лагерь STEM записались, чтобы улучшить резюме для колледжа.

У парней с собой была фляжка.

Сара согласилась выпить, Мерит тоже.

Тодд выдвинул идею позаимствовать лодку, хотя детям не разрешалось подходить к воде. «Но мы ведь совсем ненадолго, – сказала Сара. – И это будет так романтично». Поэтому Мерит пошла вместе с остальными, и поначалу было весело. Много возни, пачкотни, нарушений запретов, и она, Мерит, на сей раз не отсвечивала на заднем плане, а принимала во всем самое активное участие.

Эрик сел в лодку и помог забраться Саре. Но когда Мерит попыталась залезть туда, Тодд ее остановил. «Она потопит лодку», – заявил он, а Эрик расхохотался.

«Не говори так», – сказала Сара.

Мерит с благодарностью посмотрела на подругу.

Сара улыбнулась мальчикам и добавила: «Если она упадет в воду, то сразу всплывет».

Тодд под дружное ржание сел в лодку. Парни погребли на середину озера, Сара сидела между ними, словно принцесса; все трое принялись с умным видом обсуждать, может ли жировая прослойка служить спасательным жилетом или нет. Мерит не выдержала и убежала.

Я хватаю Мерит за плечи и заглядываю ей в глаза:

– Ты вовсе не жирная.

У Мерит по щекам ручьем текут слезы.

– Мама, ну хоть ты-то не ври!

Мне хочется спросить, каким образом Мерит добралась домой, но я не решаюсь задавать вопросы. Мне хочется закутать дочь в пузырчатую пленку. Хочется найти этих придурков и устроить им хорошую головомойку.

Наконец Мерит засыпает, мокрые ресницы слиплись от слез, руки сложены на груди.

Когда дыхание дочери выравнивается, я иду в нашу спальню. Брайан уже в кровати, свет не горит. Я излагаю сокращенную версию.

Брайан тоже переживает за Мерит, я точно знаю, но почему-то решает переложить все с больной головы на здоровую:

– А ведь я тебе говорил, что ей лучше остаться дома.

Если у меня и были надежды провести эту ночь с ним, то они моментально растаяли. Слова Брайана точно обоюдоострый меч посреди кровати, разрезающий простыни на длинные полосы. Я беру подушку и ухожу спать в кабинет.

Сцена из супружеской жизни:

Брайан (входит на кухню): Я проспал.

Дон: Я сварила кофе.

Брайан: Прошлой ночью…

Дон: Я точно не знаю, когда сегодня вернусь домой.

(Брайан наливает кофе в дорожную термокружку.)

Брайан: Если Мерит…

Дон: Сегодня она не поедет в лагерь. И вообще больше туда ни ногой.

(Барабанная дробь.)

Брайан: Я куплю что-нибудь на обед.

(Он уходит.)

(Конец сцены.)

Вещи, которые нельзя делать в доме у умирающего.

Нельзя говорить о том, что у вас умерла тетя, бабушка или собака. Вы здесь не для этого, и больной человек не должен вас утешать; все следует сделать ровно наоборот. Существуют концентрические окружности скорби: в центре всегда находится пациент, следующая окружность – это тот, кто за ним ухаживает, затем идут дети, за ними – близкие друзья и так далее. А теперь определите, в какой окружности находитесь вы. Если вы заглядываете в центр концентрических окружностей, то даете утешение. Если выглядываете из центра, получаете утешение.

Никогда не прибегайте ко лжи во спасение: Ты непременно победишь рак! Самое главное – это позитивный настрой! Ты явно окреп! Этим вы никого не обманете.

Не стоит изображать жизнерадостность. Грустить у постели умирающего нормально. Пациент подпустил вас совсем близко в столь зыбкое время, а значит, это и есть тот момент благодати, который вы можете с ним разделить.

Не думайте, что вам следует обсуждать с пациентом его болезнь. Больной иногда нуждается в передышке. А вопрос прямо в лоб – хочет пациент поговорить о своем самочувствии или не хочет – будет означать, что вы контролируете его именно тогда, когда ему, собственно, выбирать не приходится.

Не бойтесь тишины. Иногда даже полезно помолчать.

Не забывайте: никто не знает, о чем говорить с умирающими. И все боятся ляпнуть что-нибудь лишнее. Гораздо важнее просто находиться рядом с ними, чем делать то, что считается правильным.

Мои отношения с Вин достигли той стадии, когда мы можем просто сидеть молча под тихое мурлыканье радио или под невнятное бормотание телевизора. Это важная часть процесса. Я знаю, что Вин сейчас уходит в воспоминания, перебирая их, как драгоценности. Ну а я пытаюсь собрать воедино все, что Вин поведала прошлым вечером, и решить для себя, каким путем лучше идти вперед, лавируя между отвагой и комфортом.

Вин думает о том, как ей умереть, а я – о том, как мне жить.

У Вин сегодня плохой день. Она не хочет есть. И впервые за все это время даже не пытается встать с постели. В процессе умирания существует переломный момент, который буквально сбивает с ног. Вы знаете свой диагноз, знаете, что тело отказывается вам служить, но однажды утром просыпаетесь и понимаете, что могли вообще не проснуться. Вы понимаете, что перед вами занавес, за который никому не дано заглянуть; вы буквально касаетесь его кончиками пальцев ног, и нет возможности повернуть назад.

Вин откашливается, и я сразу предлагаю ей стакан воды с соломинкой для питья. Сделав пару глотков, Вин смачивает губы:

– Скажи, какое самое странное пожелание встречалось в твоей практике.

– Превратить прах в алмазы. Есть такая компания «ЛайфГем», которая на этом специализируется.

– Ну конечно есть, – бормочет Вин.

– Вдова моего клиента носила такой алмаз до самой смерти, и похоронили ее с этим кулоном. – Я внимательно смотрю на Вин. – А почему ты спрашиваешь? Хочешь заказать для Феликса подобное ювелирное украшение?

– Уж лучше надень на меня власяницу. – Вин сегодня какая-то вялая, уставшая.

– Может, тебе стоит хотя бы ненадолго закрыть глаза, – предлагаю я.

– Если я закрою глаза, то, боюсь, уже их не открою.

– И ты из-за этого переживаешь?

– А что, не должна? – Вин поднимает брови. – Я бы не отказалась хотя бы одним глазком увидеть, что меня ждет. Все лучше, чем липкий страх, приправленный черт знает чем.

– В том, что касается смерти, люди боятся самых разных вещей. Боли. Неоконченных дел. Расставания с родными. Люди реально испытывают страх упустить что-то важное, когда мир будет двигаться вперед, но ты этого уже не увидишь.

– Даже не знаю, хорошо это или плохо, что я пропущу выборы президента в две тысячи двадцатом году.

– Возможно, это зависит от того, кто победит, – с легкой улыбкой отвечаю я.

– Неведение. Вот что убивает больше всего, – шепчет Вин. – Ну да, неведение и рак. Я уже смирилась со смертью. Правда смирилась. Но я не хочу умереть неправильно. Наверное, это звучит нелепо? Я просто хочу знать, что со мной будет. Как я узнаю, что мой час пробил?

Я очень давно не вспоминала о докторской степени, которую так и не смогла получить, по крайней мере до того раза, когда Вин попросила перевести ей иероглифы. Но я хорошо помню, что в «Книге двух путей» больше всего меня завораживала обнадеживающая перспектива получить карту загробного мира, чтобы благополучно завершить путь в посмертие. Даже древние египтяне понимали, как важно знать разницу между плохой и хорошей смертью.

– Не знаю, сколько тебе осталось, – осторожно произношу я. – И не знаю, что чувствуешь во время этого процесса. Но я могу объяснить тебе, что происходит с твоим телом.

Контролируемая медитация осознания смерти – то, что я нередко практикую со здоровыми людьми, желающими помочь смертельно больным. Мне кажется, подобная духовная практика может помочь Вин обрести покой. Техника медитации была разработана Джоан Халифакс и Ларри Розенбергом на основе девяти размышлений о смерти великого индийского буддийского мыслителя Атиши, написанных им в XI веке.

Вин соглашается попробовать медитацию. Я помогаю ей встать с кровати и лечь на пол в позе трупа, а сама сажусь рядом, скрестив ноги.

– Если что-то из того, что ты услышишь, будет тебя напрягать, подними палец. – (Вин молча кивает.) – Просто слушай мой голос. – Я говорю ровным тоном, очень мягко. – Все мы рано или поздно умрем. Никто не может избежать смерти. Она итог рождения. Это неизбежно. Еще ни одно разумное существо – независимо от его духовного развития, могущества, благосостояния или мотивации – не избежало смерти. Будда, Иисус, Мухаммед не избежали смерти, не избежим ее и мы с тобой. Все подарки судьбы: образование, деньги, статус, слава, семья, друзья – потеряют смысл в момент смерти. И фактически станут отягощающим фактором, поскольку мы привыкли цепляться за подобные вещи. Что именно ты делаешь прямо сейчас, чтобы облегчить уход из жизни? Сохрани ответ в голове, после чего сделай вдох и подумай: «Смерть неизбежна», а на выдохе скажи себе: «И я тоже умру».

Я перехожу ко второму размышлению Атиши, для чего, встав на колени, приглушаю свет возле кровати.

– Время твоей жизни уменьшается с каждой прожитой тобой секундой. Есть момент рождения и момент смерти, и движение к смерти неумолимо. Оно никогда не прекращается. Каждый вдох и каждый выдох приближают тебя к смерти. Цени то, что у тебя есть сегодня, так как завтра этого может не быть. И если твой жизненный цикл с каждым днем становится все короче, как ты оценишь то, что останется после тебя? Что наполняет твою жизнь смыслом?

Вин поднимает дрожащий палец, я жду, но она успокаивается.

– Каждое произнесенное тобой слово, каждый твой вдох приближает тебя к концу жизни. Итак, сделай глубокий вдох и вдохни благодарность за подаренные тебе дополнительные секунды. А на выдохе подумай о секундах прошедшей жизни.

Я смотрю, как вздымается и опадает грудь Вин.

– Смерть придет к нам в любом случае, готовы мы к тому или нет. Из одного миллиона трехсот тысяч мыслей, возникающих у нас каждый день, несколько самых ценных – это поиск ответа на вызов, который бросает нам смерть. Ты можешь прислушаться ко мне прямо сейчас, словно нет никакого завтра? Ты готова умереть?

Я прорабатываю другие размышления Атиши: что смерть имеет много аспектов; что тело человека очень хрупкое и уязвимое; что даже наши родные не могут спасти нас от умирания. Затем я прошу Вин представить, как она постепенно слабеет на смертном одре, мысленно воспроизвести ее дом, одежду, украшения, картины, банковский счет и коллекцию вин – короче, все блага, ради которых она много работала и которые теперь стали совершенно бесполезными.

– Смерть означает отказ от всего, – объясняю я. – Представь все, что ты раздаешь друзьям и родственникам. Что-то из твоих вещей может оказаться в комиссионке или в мусорном баке. Но на том свете карманов нет. Сделай вдох и подумай об этом. А на выдохе расстанься со всем, что тебе принадлежит.

Я заканчиваю нашу духовную практику разговором о том, что сейчас больше всего подводит Вин, а именно о ее теле:

– Ты столько времени уделяла своей физической оболочке. Кормила, увлажняла, тренировала, одевала и раздевала ее, избавляла от боли, ублажала. Ты провела много часов перед зеркалом, пытаясь почувствовать себя красивой. Лелеяло свое тело. Презирала его. И вот теперь, на пороге смерти, ты его теряешь. Представь свой последний миг. Ты уже осознала тот факт, что теряешь деньги, близких, положение в обществе и свою личность. С тебя слетит вся шелуха, все ненужное и наносное. Что ты можешь сделать, чтобы это признать и подготовиться?

Я придвигаюсь поближе к Вин, заставляя ее напрячь, а затем постепенно расслабить мышцы рук и ног, освободить голову.

– А теперь представь, что все органы тебе постепенно отказывают, – шепчу я. – У тебя больше нет желания есть или пить. Теперь нервная система. Ты не можешь двигаться. Управлять своими членами. Твои глаза закатываются, ты не в состоянии держать их открытыми. Наконец замедляется работа дыхательной системы. Ты не можешь свободно дышать. – Я сижу в полной тишине, чувствуя, как она давит на барабанные перепонки. – Твои ноги. Руки. Голова. Мозг. Брюшная полость. Почки, печень и кишечник. Большие и маленькие группы мышц. Кости. Ничего этого больше нет. Сознание перемещается в центр, к твоему сердцу. Внутри все сжимается до светящейся точки. Дыхание становится поверхностным. Энергия иссякает. Температура тела падает. Ты не чувствуешь пола, на котором лежишь, так как становишься бестелесной. И вот к тебе приходит осознание смерти – единственное, что ты еще способна сознавать. – Я делаю паузу. – Ты все больше, больше и больше открываешься для осознания. Ты часть всего, что было, и всего, что будет. Ты отпускаешь жизненную нить. Окончательно. – Я гляжу на Вин сквозь слезы, застилающие глаза. – Ты в безопасности. Смотришь на лежащее на полу бездыханное тело. Видишь окруживших его людей. – Я делаю короткую паузу. – Уже прошло несколько дней. Твое тело голое и холодное. – Я считаю до двадцати. – Несколько месяцев спустя начинается распад. Тело вздувается от газов и разлагается.

Вин лежит неподвижно.

– Прошел год, – шепчу я. – Остались лишь старые кости. – Я опускаю глаза на Вин и представляю себе мир без нее. – Пятьдесят лет. Просто пригоршня праха. Тебя больше здесь нет. Но ты в безопасности.

Мы долго перевариваем эту толику мрачной правды.

Наконец я возвращаю Вин назад: для начала заставив дышать, затем – потянуться, расправить мышцы, почувствовать, как сдвигаются кости, оживают органы, сердце качает кровь, легкие наполняются воздухом, а сознание постепенно достигает кончиков пальцев ног и корней волос.

– Что ты чувствуешь? – спрашиваю я. – Чувствуешь ладонями ковер, на котором лежишь? Что ты слышишь? Слышишь, как по трубам бежит вода? А собственное сердцебиение? Ты ощущаешь запахи? Лимонную отдушку в своем шампуне? Запах стирального порошка от постельного белья? Что ты видишь?

Вин, моргнув, открывает глаза:

– Тебя. Я вижу тебя.

Вы удивитесь, узнав, чего хотят люди, оказавшиеся в конце своего жизненного пути. И это не желание написать роман, или подняться в гору к Мачу-Пикчу, или получить медаль за танцы на льду. Нет, чаще всего это просьба чаще поливать домашние растения или желание съесть мороженое «Сандей». Поиграть в карты с внуком. Пересечься со старым другом.

Предсмертное желание моей мамы было примерно таким же простым. Она хотела еще раз увидеть океан. Городской хоспис, естественно, не мог предоставить такую услугу, но я была решительно настроена выполнить последнюю мамину просьбу. Я поговорила с врачами и узнала расценки на автомобили для транспортировки больных. Купила в магазине секонд-хенда «Гудвилл» шляпу от солнца с мягкими полями и снабдила Кайрана запиской в школу о том, что во вторник он пропустит занятия. Однако за день до намеченной поездки маме стало хуже. Поэтому Кайран пошел в школу, а я отправилась на побережье в район Норт-Шор. Я наполнила две канистры океанской водой. Накопала песка в пакет на молнии. Набила карманы ракушками.

В хосписе медсестры помогли пересадить маму в кресло. Я подложила ей под колени подушки, чтобы она могла опустить ноги в таз с водой. Насыпала песок в два установленных по бокам кресла хирургических лотка и погрузила туда мамины руки. Велела маме закрыть глаза, придвинула поближе к ней лампу на гибкой ножке, чтобы мама почувствовала тепло. После чего переложила ракушки, лежавшие у мамы на ключицах, ей на пупок.

Но…

Я могла помочь маме разбудить воспоминания об океане, но не могла заглушить звук кардиомонитора.

Я могла перенести маму на побережье, но лишь на то, что впишется в больничную палату.

Я могла сделать маму русалкой, но она не могла вернуться в море.

Вот почему ради своих клиентов я готова сдвинуть горы. Лишь бы выполнить их последнее желание. Чтобы они перед уходом в мир иной могли закончить все незаконченные дела.

Дважды в течение дня я звонила Мерит узнать, как она себя чувствует. И во время второго разговора Мерит попросила не обращаться с ней как с одной из своих клиенток, что меня немного воодушевило. По мне, так пусть лучше дочь злится, чем рыдает или – что еще хуже – молчит и замыкается в себе.

После обеда у Вин поднимается температура; Вин жалуется на боли при мочеиспускании, – скорее всего, это инфекция мочевого пузыря. Я жду появления вызванной медсестры из хосписа, чтобы та при мне подтвердила диагноз и дала Вин антибиотики. В результате домой я попадаю практически в одиннадцать вечера.

В доме темно. Даже в комнате Мерит не горит свет. Как можно тише я открываю дверь и обнаруживаю свечу, мерцающую прямо напротив входа. Неподалеку, уже ближе к гостиной, я вижу вторую. Задув первую свечу, я подхожу ко второй. Очередная свеча горит возле лестницы, а потом – еще три, похожие на огни маяка, на ступеньках, ведущих наверх.

В спальне столбики нашей кровати украшены рождественской электрической гирляндой – единственным источником света на данный момент. И все же я замечаю подвешенные к потолку фотографии. Прикрепленные к рыболовной леске, они слегка покачиваются от потоков воздуха из кондиционера. Фотография Брайана с плюшевой обезьянкой, которой он выстреливает из пушки, чтобы объяснить первокурсникам, что такое векторы. Фото Кайрана, юного и худого, с огромным лобстером, только что вынутым из ловушки. Вот детское фото Мерит в кривобоком розовом чепчике – моя первая и последняя попытка что-то связать. А еще Мерит в младенчестве, и она же, в красном бархатном платье, на выпускном концерте в начальной школе. Фотография Брайана рядом со знаком на вершине горы Вашингтон, и еще одна фотография, где он в смокинге. Последняя фотография моей мамы: она улыбается, лежа на больничной кровати.

Боковым зрением я улавливаю какое-то движение, и из темного угла появляется Брайан. Оказывается, он за мной наблюдал.

– Что все это значит? – спрашиваю я.

Брайан не дает прямого ответа, а начинает издалека:

– Ты ведь знаешь, что не способна видеть черные дыры. – Брайан, похоже, нервничает; его голос дрожит. – Они просто затягивают тебя внутрь. Свет не в состоянии оттуда вырваться, а значит, и ты тоже. Утверждают, что, если человек приблизится к черной дыре, его разорвет на части – слишком сильная гравитация. – (Я сажусь на краешек кровати.) – Но так как астрофизики в реальности не могут наблюдать черные дыры, приходится разрабатывать способы их обнаружить. Ученые следят за движением планет, а также другого вещества вокруг черных дыр и фиксируют, как те буквально все затягивают в себя.

Фотографии делают пируэты у меня над головой.

– Тут нет ни одного моего фото.

– Нет. – Брайан делает шаг вперед. – Потому что ты наша звезда. Ты сплачиваешь нас. Без тебя нет жизни. Нет гравитации. Нет меня. – Замявшись, Брайан добавляет: – Нет нас.

Он пытается общаться на единственном языке, который знает и понимает. Для Брайана все предельно ясно.

– Тебе кажется, ты хорошо знаешь границы своего мира, – продолжает Брайан. – Но потом выясняется, что там, по краям, темная материя. Дон, я сошел с орбиты.

Я смотрю на Брайана, на привычные грани его лица, твердый подбородок, серповидный шрам, рассекающий бровь. Брайан пытается снова найти путь к моему сердцу, и мы можем встретиться где-то на середине. Я осторожно касаюсь руками лица мужа:

– Ну и как нам вернуться на прежнюю дорогу?

В ответ Брайан резко наклоняется ко мне. Я дышу воздухом, который он выдыхает. На память сразу приходит художница-акционистка Марина Абрамович и ее любовник, которые потеряли сознание, обмениваясь глотками воздуха.

– Есть ли… – начинает Брайан. – Могу я…

Я встаю на цыпочки и прижимаюсь губами к его губам.

На секунду Брайан замирает. Я чувствую, как бьется его сердце. Затем Брайан стискивает меня еще крепче, его ладони, соскользнув с моих плеч, ложатся на мою талию, словно ему кажется, что, если ослабить хватку, я уплыву у него из рук.

Мы целуемся, будто не делали этого годами, будто хотим таким образом вкусить мир своего партнера. Опускаемся на кровать и лежим вот так часами, целую вечность. Я придвигаюсь к Брайану, желая большего, но он заставляет меня вытянуть руки вдоль туловища и, слегка прикусывая, целует в шею. Но когда я пытаюсь стянуть с него рубашку, резко отодвигается. А затем начинает исследовать мое тело кончиками пальцев. Брайан всегда был ученым, и я стала объектом для изучения.

Итак, я уже полностью раздета, а Брайан нет. Я выгибаюсь и пытаюсь обхватить его ногами. Но он сползает с кровати, оставляя меня сгорать от желания, затем опускается на колени, его руки скользят по моим бедрам, пробираясь все выше, губы приникают к самому сокровенному.

Вот оно. Вот это и значит быть живой.

Оргазм похож на удар молнии, настолько мощный, что я смотрю на свою руку, ожидая увидеть ожог.

– Прости, – задыхаясь, шепчу я, и Брайан удивленно поднимает глаза. – Я реально хотела, чтобы мы были вместе.

И внезапно приходит осознание – как отголосок произошедшего, – что я действительно имею это в виду.

С силой, которой сама от себя не ожидала, я притягиваю Брайана к себе и перекатываюсь, чтобы смаковать каждый кусочек его тела, освобождаемого от одежды. Брайан порывается схватить меня, но я проворна и вездесуща. Я раскачиваюсь, сидя верхом на Брайане и глядя ему в глаза.

Уж и не помню, когда мы в последний раз делали это. Мы не привыкли демонстрировать свое удовольствие, а использовали друг друга, купаясь в собственных пузырьках наслаждения. И я не решалась заглядывать в окна глаз Брайана из опасения увидеть то, что, возможно, не слишком хотела видеть.

Или из страха, что он заглянет в мои глаза.

Мы смотрим друг на друга немигающим взглядом, у меня мелькает мысль, что сейчас я подобна луне, которая своим притяжением вызывает приливы, изменяя очертания Земли.

Руки Брайана не знают покоя, мои влажные волосы прилипают к лицу. У нас нет махровой салфетки.

– Придется отдать одеяло в химчистку, – шепчу я.

– Это того стоило, – отвечает Брайан.

Я стискиваю его ногами:

– Теперь это мой любимый новый вид спорта.

Брайан зарывается лицом в ложбинку на моей шее:

– Прикинь, сколько членских билетов в такой спортзал ты могла бы продать.

Я смеюсь и чувствую, как Брайан выскальзывает из меня. И хотя я вся мокрая и липкая, мне наплевать. Брайан прижимается сзади, лениво перебирая мои волосы. Я смотрю на потолок, на звездную цепочку огоньков, на свое небытие.

– А ты можешь совсем близко подобраться к солнцу? – шепчу я.

– Разве что метафорически, – отвечает Брайан.

– Скажи это Икару.

– Кому-кому? – зевает Брайан.

Дыхание Брайана выравнивается. Я слышу у себя за спиной негромкое посапывание, но неожиданно ощущаю, как его губы шепчут:

– Мне нужна помощь. – («Мне тоже», – думаю я. Поймав пальцы мужа, я всецело отдаюсь покою и молчанию.) – Я умудрился обидеть человека, которого люблю больше жизни. И хочу узнать у своего лучшего друга, как исправить положение. Но вся беда в том, что моя любимая и лучший друг – одно и то же лицо.

Я не совсем уверена, за что он сейчас извиняется: за тот случай или за что-то еще. Впрочем, какая разница. Наверное, мне тоже не помешало бы попросить прощения у Брайана, но, возможно, самая большая проблема нашего супружества – то, что нас слишком долго связывали крепкие узы с прошлым, а теперь нам нужно двигаться вперед.

Нет, я не хочу возвращаться туда. Я была студенткой-историком. И помню это. Тень не может существовать без того, кто ее отбрасывает. Высохшее русло некогда было рекой. А молчащий колокол – все равно колокол.

Посреди ночи позвонили из хосписа, где умерла моя мать. У Талии, моей самой возрастной клиентки, страдающей болезнью Паркинсона, началось резкое ухудшение. Встав с постели, я сообщаю Брайану, что должна ехать к умирающей. После чего добираюсь до хосписа и обсуждаю с медсестрами состояние здоровья Талии: затрудненное дыхание, пятнистость кожи. Оказавшись в палате Талии, я вижу, что она вот-вот уйдет.

Уже несколько недель Талия ни на что не реагировала. Я знала, что ей недолго осталось. Достав телефон, я нахожу подборку песен из бродвейских мюзиклов. В свое время Талия была шоу-герл, участницей нью-йоркского женского танцевального коллектива «Рокетс». Она шестьдесят лет состояла в браке с продюсером, скончавшимся в 2012 году. У Талии не было детей, она пережила всех своих друзей. В Амстердаме, если у вас не осталось родственников, приглашают поэта прочесть несколько строк на ваших похоронах, но в Америке такого, естественно, нет. Талия наняла меня, чтобы ей не пришлось умирать в одиночестве.

Я сажусь возле Талии и беру ее за руку. Кожа на руке – точно пергамент с лиловой картой вен. Волосы, белый хохолок, зачесаны назад и перевязаны розовой лентой. Щеки провалились, рот открыт, нижняя челюсть отвисла. Полосатая кошечка – вероятно, потомок той самой Кошки – свернулась клубком в ногах кровати.

В последний раз, когда Талия еще была в сознании, она рассказывала мне, как в детстве, когда родители ссорились, она спускалась на улицу по пожарной лестнице и шла на Бродвей. Занавес поднимали в 19:00, а в 20:30 зрители выходили покурить на свежем воздухе. Билетеры не проверяли билеты у возвращавшихся в зал, и Талия, смешавшись с толпой, проскальзывала внутрь и стояла где-нибудь в сторонке, выискивая свободные места. Время от времени какая-нибудь состоятельная пара обращала внимание на девочку-подростка. Но кто сказал, что ее родители не сидят в переднем ряду или в том же ряду, но только с другой стороны? Талия, ни разу не попавшись, бесплатно посмотрела сотню шоу, но лишь вторые акты. «Поэтому меня всегда удивляло, – рассказывала Талия, – почему в „Вестсайдской истории“ „Акулы“ так сильно ненавидят „Ракеты“».

– Талия… – Я осторожно сжала ее руку. – Это я, Дон.

Общеизвестно, что из всех органов чувств слух исчезает последним.

Ее дыхание влажное и хриплое. Кошка машет хвостом. Значит, совсем скоро.

Я не сплю. Я свидетель. Мелодии из бродвейских мюзиклов: «Целуй меня, Кэт», «Вестсайдская история», «Плавучий театр» и «Кордебалет». Песня «Kiss today goodbye».

Мой телефон отрывисто звякает. Сообщение от Брайана:

Без тебя кровать кажется слишком большой.

Я начинаю печатать ответ, но не знаю, что писать.

После нескольких часов ночного бдения глаза словно засыпаны песком, а рот набит мелом. В палате через определенные интервалы появляются медсестры: проверяют показатели жизненно важных функций организма умирающей, спрашивают, не нужно ли чего. Перед самым рассветом Талия открывает глаза.

– Ты пришла за мной? – спрашивает она.

Уже не в первый раз меня ошибочно принимают за ангела смерти. Когда дело идет к концу, пациенты оказываются между жизнью и смертью. Некоторые видят свет. Некоторые видят умерших. Одна моя престарелая клиентка звала какого-то Герберта. Оказалось, это был ее школьный бойфренд, погибший во Вторую мировую войну. Студент колледжа с неоперабельной опухолью мозга видел сурового молчаливого мужчину в штанах на подтяжках и в грубых ботинках, который сидел на краю постели. «Его зовут Гармин, – сказал больной. – Говорит, что должен оберегать меня». Когда я рассказала об этом родителям парнишки, его отец, побледнев, сообщил, что так звали двоюродного дедушку, которого мальчик не знал и никогда не встречал, поскольку тот умер во время несчастного случая на фабрике еще в двадцатых годах прошлого века.

Лично я не знаю, почему люди перед смертью видят то или иное. Возможно, определенную роль играют дофамин или кислородное голодание. Возможно, это воздействие медикаментов. Возможно, клетки мозга выстреливают в последний раз или происходит короткое замыкание в синапсах. Либо это способ сказать, что вы не знаете, что вас ждет, но так или иначе все будет в порядке.

Я, естественно, не говорю Талии, что пришла за ней, но наклоняюсь совсем близко. Мое дыхание касается ее лица подобно благословению.

– Отдохни, – говорю я Талии. – Ты уже сделала все, что нужно.

Талия умирает, и это похоже на старую филаментную лампу, которая вспыхивает буквально на миг после того, как выключишь свет, а потом бледнеет и затухает. Вот Талия еще здесь – а вот ее уже нет. В мире остается пустое пространство размером с ее щуплое тело, но она ушла.

Кошка спрыгивает с кровати и крадучись выходит из комнаты.

Я не сразу сообщаю печальную новость медсестрам, а задерживаюсь у смертного одра. Беру Талию за руку и вглядываюсь в ее лицо. Когда вы смотрите на того, кто только что скончался, то не видите ни ужаса, ни боли, ни страха. Лишь спокойствие. И не потому, что мышцы расслабились и дыхание прервалось, а скорее потому, что на лице умершего написано глубокое удовлетворение. Жизненный путь завершен. И меня всегда бесконечно трогает данная мне привилегия присутствовать при этом моменте, быть хранителем истории человека, ушедшего в мир иной.

Я достаю телефон, открываю календарь и начинаю читать.

Маной Даяо, который девятнадцать лет ждал случая вытянуть счастливый лотерейный билет и переехать с женой из Филиппин в Соединенные Штаты. Через три месяца после этого события у Маноя диагностировали рак. Меня наняли, когда он уже практически ни на что не реагировал. Он не говорил по-английски, а я – по-филиппински, поэтому я поинтересовалась у жены Маноя, какая у него любимая песня. «New York, New York». Фрэнка Синатры. И когда я пропела первую строку – «Сообщайте об этом всем», – Маной внезапно открыл глаза и продолжил: «Я уезжаю сегодня». Что он и сделал три часа спустя.

Савьон Рорк, у которой было удивительное чувство цвета – совсем как идеальная подача в бейсболе; она могла запомнить любые оттенки, и все они совпадали с образцом.

Стэн Векслер, который сорок лет работал в «Вестерн Юнион» и которого правнук научил набирать сообщения. Стэн прислал мне закодированное сообщение: УИЖ, что означало «ухожу из жизни».

Эстер Экхарт, чей сын работал певцом на круизном судне, находившемся посреди Атлантики; она умерла под звуки песни, которую сын напевал ей по громкой связи.

Я напечатала еще одно имя.

Талия О’Тул, которая так и не узнала, что Мария из мюзикла «Звуки музыки» вышла замуж за капитана фон Траппа, что Гарольд Хилл из «Музыканта» оказался мошенником, а Элиза Дулиттл из «Моей прекрасной леди» не была благородного происхождения.

В один из дней я решаю до встречи с Вин сперва побеседовать с Феликсом. Я обратила внимание на резкое ухудшение состояния здоровья Вин, а значит, Феликс это тоже заметил. Вин больше спит, ест только раз в день, отказывается от макияжа.

– Как думаешь, сколько ей осталось? – интересуется Феликс.

– Феликс, если бы я это знала, то давно бы разбогатела.

Он улыбается и наливает мне кофе. Я практически стала членом семьи. У меня здесь своя кружка, и Феликс специально для меня покупает сухие сливки с ванилью. Я держу в кладовке пакет с зубной щеткой и спортивным костюмом на случай, если придется задержаться на ночь. Мне даже выделили постоянное место за обеденным столом.

Именно туда я сейчас и сажусь, прямо напротив Феликса.

– Как твои дела? – спрашиваю я.

Феликс делает глоток кофе и выразительно поднимает брови:

– Не понял?

– Ты хорошо спишь?

– Нет, – признается он. – При любом странном звуке, пусть даже это просто жучок бьется о стекло, я вскакиваю с кровати, чтобы проверить, что с ней все в порядке.

Мы перевели Вин в гостевую комнату, на медицинскую кровать для лежачих больных, предоставленную хосписом. А кроме того, возле холодильника теперь всегда стоит инвалидное кресло. Родственники терминальных больных запоминают нужные дозы предписанных лекарств, источают оптимизм, проявляют сострадание и скрывают свой страх – короче, так стараются держаться на плаву, что не видят, как прибывает эта самая метафорическая вода.

– С ней не все в порядке, – уточняю я. – Она умирает.

– Я в курсе, – огрызается Феликс и поспешно добавляет: – Извини.

– Не извиняйся. Тебе сейчас очень хреново. И ты вправе сердиться, быть мрачным, впадать в отчаяние и прочее.

Феликс растерянно трет руками лоб, взъерошивая волосы:

– За все время нашей совместной жизни мы ни разу не сказали друг другу «до свидания». Я знаю, это странно, да? Когда я уезжал на работу или она уходила встречаться с подругами, мы просто махали друг другу рукой, так как знали, что через пару часов снова увидимся. Это, конечно, чистой воды суеверие. – Феликс смотрит на потолок, словно может увидеть Вин. – А теперь мне придется это сказать. Придется сказать «до свидания».

Перегнувшись через стол, я беру Феликса за руку:

– Я знаю.

Он всхлипывает, практически складываясь пополам.

– Я люблю ее. Люблю до смерти.

– Ты любишь ее смерти вопреки, – поправляю я Феликса. – Мы не перестаем любить кого-то, хотя физически его уже нет с нами.

Одна из моих любимых концепций Древнего Египта – это концепция kheperu, или перерождения. Человек представляет собой нечто большее, чем просто тело, бренная оболочка, Хет. Мы все состоим из Иб – сердца; души Ка – жизненной силы; души Ба – духовной сущности и совести; Шуит – тени и Рен – имени. И если после смерти душа Ка оставалась на земле, в мумифицированном трупе, душа Ба прокладывала себе путь к богу солнца Ра. В Луксоре есть гробница времен XVIII династии с изображением процессии, которая несет различные части тела умершего. Физическая смерть затрагивает только одну часть тела, и посмертие возможно лишь тогда, когда все части воссоединятся.

– Она будет здесь, – говорю я Феликсу. – Ты увидишь ее в убранстве гостиной. Или в луковицах тюльпанов, которые дадут ростки следующей весной. В своих воспоминаниях о дожде, который лил каждый божий день во время вашего медового месяца.

– Ты это от нее узнала? – покраснев, спрашивает Феликс.

– Да. Она сказала, вы нашли другие способы провести время, – улыбаюсь я. – И если в конце концов ты снова женишься, она тоже будет здесь. Ведь это она научила тебя любить.

– Я не смогу полюбить другую женщину.

– Допустим. – Хотя в глубине души я думаю иначе.

Хорошие мужья часто снова женятся, поскольку помнят, каково это – быть счастливым. Что даже не замещение, а скорее эхо минувших дней.

И тут я слышу за спиной голос Вин:

– Феликс, ты не можешь снова жениться. Дождись моей смерти.

В ее словах проскальзывает улыбка, да и вообще Вин выглядит намного лучше, чем всю эту неделю. Она надела сарафан, на голове – яркий шарф. Глаза танцуют и светятся. Если не обращать внимания на синяки от внутривенных вливаний, Вин даже не выглядит больной.

Вскочив с места, Феликс обнимает жену. Целует ее в висок:

– Не смей шутить на эту тему.

– Итак, – заявляет Вин, – я бы не отказалась от глотка свежего воздуха.

Феликс явно готов откликнуться на ее просьбу.

– Ой, детка, – останавливает его Вин, – ты всю ночь провел возле меня. Думаю, тебе сейчас стоит немного отдохнуть, ну а мы с Дон, пожалуй, пойдем прогуляемся.

Вин выглядит хорошо. Впрочем, не так хорошо, как хотелось бы. Я колеблюсь, но Вин разрешает мои сомнения:

– Дон, я хочу сказать, ты будешь идти и толкать мое кресло. – Она подходит к холодильнику и садится в инвалидное кресло. – Погода прекрасная.

Если честно, то нет. На улице так влажно, что кожа становится резиновой. Воздух жаркий и неподвижный, а небо вот-вот разродится дождем. Но Вин уже давно не изъявляла желания выйти из дому. Поэтому, если ей хочется подышать воздухом, мы пойдем, даже если на город вдруг обрушится снежная буря.

Я беру сумку и зонтик. Выкатываю инвалидное кресло на крыльцо и осторожно спускаю по лестнице.

– Нам туда. – Вин указывает подбородком на солнце.

Пара кварталов – и мы оказываемся возле небольшой собачьей площадки.

Мы слышим, как чихуахуа неистово облаивает мастифа, а какая-то собачонка с визгом врезается в ногу хозяина.

– Ему следует завести собаку, – заявляет Вин.

– Феликсу? А разве он любит собак?

– Понятия не имею. Я аллергик, поэтому вопрос даже не стоял. – Вин решительно кивает. – Да-да, собаку.

– Можно выдвинуть предложение?

– Насчет новой жены? – спрашивает Вин.

– Вместо собаки? Или в дополнение к ней? – уточняю я.

– Ты и вправду думаешь, что он снова женится? – усмехается Вин.

– Ну а тебе бы это понравилось? – отвечаю я вопросом на вопрос.

Вин на секунду задумывается.

– Справедливо, – тихо говорит она.

Интересно, что она имеет в виду. Быть может, она полагает, что он заслуживает новую супругу, поскольку она, Вин, его покидает. Или она считает, что, если бы из них двоих сейчас умирал Феликс, она наверняка не отказалась бы от идеи найти нового партнера.

– Я хочу, чтобы меня помнили, – заявляет Вин.

– Мы с Феликсом сегодня как раз об этом говорили. Не думаю, что у него с этим будут проблемы.

– Я имею в виду вовсе не Феликса.

– Ты поддерживаешь какой-нибудь благотворительный проект? – спрашиваю я. – Вероятно, можно найти способ учредить стипендию твоего имени в области искусства…

– Нет. Никакого искусства! – решительно возражает Вин.

Меня омывает поток тепла от раскаленного тротуара.

– Мы можем осуществить проект по сохранению наследия, – предлагаю я. – Нечто такое, что оставит память о том, какой ты была.

– Никакого искусства! – повторяет Вин.

– Хорошо-хорошо! – Я поднимаю руку, показывая, что сдаюсь. – Бог с ним, с искусством. Так, например, по просьбе своей клиентки я набила футболками игрушечных мишек из «Билд-а-беар воркшоп» специально для ее внуков. Я составляла книги кулинарных рецептов и записывала устные истории. Одна моя клиентка, профессиональный квилтер, не смогла закончить проект из-за ревматоидного артрита и надиктовала мне инструкции для дочери, чтобы та могла завершить начатое. У меня даже был клиент с деменцией – в прошлом квалифицированный садовник, который стал забывать названия растений. И мы сделали ему книжку с картинками. Чтобы он мог, просматривая картинки, вспоминать названия. Иногда он впадал в отчаяние, но – Господь свидетель – он радовался как ребенок, когда узнавал какое-то растение… – Я умолкаю, заметив, что Вин ушла в себя и меня не слушает, но затем осторожно продолжаю: – Была такая артистка из Сиэтла, Бриар Бейтс. Она умирала от рака, но хотела, чтобы ее искусство пережило своего творца. Поэтому она поставила хореографию водного балета, который друзья Бриар должны были исполнить как флешмоб. Она собственноручно сшила костюмы для участников, которые собрались вместе для демонстрации синхронного плавания в фонтане после ее смерти. Бриар хотела, чтобы друзья получили возможность оплакать ее, но не печально, а радостно.

– Итак… это способ оставить свою тень в нашем мире, даже когда тебя уже в нем нет.

– Очень красиво сказано, – киваю я.

Мы смотрим, как какой-то щенок бежит к ограде, стремительно разворачивается и хватает теннисный мяч.

– Синхронное плавание не для Феликса. Он там будет смотреться ужасно, – помолчав, говорит Вин.

– Но он наверняка сделал бы это для тебя.

– Я знаю, – всхлипывает Вин. – Что еще хуже.

Вин задирает подол сарафана, чтобы вытереть им глаза. Я лихорадочно ищу в сумке бумажный носовой платок.

– Ты спрашивала, почему я перестала писать картины.

Вручив Вин бумажный платок, я сажусь у металлической сетки ограждения спиной к собачьей площадке, лицом к Вин.

– Если ты занимаешься творчеством, – начинает Вин, – у тебя есть нечто такое, чего ты не в силах держать в себе. Творчество способно принимать самое разное выражение: это и художественный порядок слов, и гран жете, и взмах кисти художника. Конечный результат может выражаться в миллионе разных вещей. Но посеянное зерно всегда одинаковое. Это эмоция, которую словами не описать. Чувство, которому тесно в твоем теле. Чтобы показать свою душу, она должна кровоточить. Люди, комфортно устроившиеся, люди, довольные жизнью, не способны творить.

– Ты забросила живопись, потому что перестала расковыривать рану. – Вин кивает, и я беру ее за руку. – Но ты это делаешь прямо сейчас.

– Да, я знаю. Но не потому, что моя душа переполнена, а скорее потому, что она пуста.

– Ты меня не обманешь, – качаю я головой. – Я тебя знаю. Я тебя вижу.

– Но видишь лишь то, что я позволяю тебе видеть.

Владелец собаки слишком высоко подбрасывает мяч, и тот перелетает через сетку. Вин ловит мяч на лету и держит его в руке, словно не понимая, как он там оказался. А потом начинает рассматривать его со всех сторон, будто это яйцо Фаберже.

– А ты никогда не задумывалась, кем бы ты могла стать, если бы не стала тем, кто ты есть сейчас? – спрашивает она.

Я забираю у нее мяч и закидываю обратно на площадку.

– Ты имеешь в виду, что я могла бы стать центральным принимающим?

– Нет, – качает головой Вин. – Ты отлично понимаешь, о чем я. Знаю, что понимаешь.

В жизни бывают такие моменты, когда время становится тягучим, словно сахарная вата. Это летний вечер, когда ты ешь на зеленой лужайке фруктовое мороженое, от которого синеет язык. Стук сердца, когда замершая на месте колибри смотрит тебе прямо в глаза. Первый поцелуй. Последняя вспышка звезды в небе перед рассветом. Последнее прости. Стоит моргнуть – и чары рассеются.

– А что, если мне хочется, чтобы меня вспоминал один человек, который, вероятно, и не помнит о моем существовании? – спрашивает Вин, и я жду продолжения. – Итак, я выросла в Нью-Йорке. Я была хорошей художницей; я уже тогда это знала. Когда я училась на первом курсе Нью-Йоркского университета, мной заинтересовался владелец одной из галерей, который выставил кое-какие мои работы. На предпоследнем курсе я отправилась в Париж, где проучилась целый семестр. Я выбрала художественный класс, и профессор частенько стоял у меня за спиной, критикуя то проведенную линию, то общий замысел. Он заявил, что мои работы слишком техничны, как будто все дело было только в этом. Я отправилась к нему в приемные часы сказать, что он придурок. Тогда он отвел меня в студию. Завязал мне тряпкой глаза и велел нарисовать то, что заставил почувствовать. – Вин нервно теребит низ сарафана. – Я не понимала, что ему нужно, а он все продолжал распинаться. Я разозлилась и швырнула в него палитру. Тогда он сорвал с меня повязку и улыбнулся: «Ну вот, это уже кое-что».

В ту ночь я написала нечто такое, чего до сих пор никогда не делала. Это было не просто искусство. Это нельзя было ни измерить, ни выразить словами. Я как будто стала медиумом, душа которого отделяется от тела. Я начала пропадать в студии. А еще ходила пить кофе со своим профессором. Мы стали с ним практически неразлучны, хотя он был почти вдвое старше. Он отвел меня в Лувр; мы устроили самый настоящий квест по поиску художника, по уши влюбленного в свою натурщицу, самой шелудивой собачонки, самой безобразной Мадонны. Профессор научил меня копировать картины известных мастеров и находить скрытые несоответствия. А в один прекрасный день он попросил разрешения написать мой портрет.

Как только мы вошли в студию, профессор сразу закрыл за собой дверь. Усадил меня возле окна. Пока он делал наброски, мы беседовали о разных пустяках: о том, как премьер-министра застукали с любовницей и где можно купить лучший фалафель. Поначалу у профессора ничего не получалось, отчего он все больше впадал в отчаяние. Он попросил меня закрыть глаза. Я слышала, как он встает и ходит рядом, ощущала запах кофе в его дыхании. А потом почувствовала легкий мазок по лбу. И вниз по переносице. По щеке, подбородку, ресницам. Я открыла глаза. Он действительно писал мой портрет. Но только сухой кистью. Касаясь моего уха, подбородка, шеи, губ. – Вин задерживает дыхание и делает резкий выдох. – Ну, ты понимаешь, к чему все это шло. Я забеременела. И даже собиралась ему сказать, но узнала, что он женат. Его жена через пару месяцев должна была родить. И я уехала.

Опустив глаза, я упорно разглядывала свои колени.

– Ты меня осуждаешь, – говорит Вин.

– Нет.

– Мне хотелось верить, что я очень сильно его любила, а потому не могла поставить перед выбором. Хотя, скорее всего, я просто боялась, что он выберет не меня. Вернувшись домой, я прятала живот под мешковатой одеждой, но только до тех пор, когда скрывать беременность стало невозможно. Тогда я сказала родителям, что бросаю университет, так как жду ребенка, а его отец – случайный мужчина, с которым я переспала после короткого знакомства в клубе. Несколько лет спустя я вышла замуж за своего инструктора по вождению. Мне, естественно, нравились мужчины определенного типа: солидные и авторитетные.

– Феликс, – уточняю я.

– Да. Я любила его. И сейчас люблю. Но я не могла забыть Тана. – Вин смотрит прямо мне в глаза. – Я хочу, чтобы Тан это знал. Хочу, чтобы он знал, что Арло… был. И хочу, чтобы он узнал все до того, как мы оба покинем этот мир. – Вин снимает шарф и проводит рукой по лысой голове. – Мне уже недолго осталось. И прежде чем я уйду, хочу сделать так, чтобы Тан помнил меня.

– Зачем ты все это говоришь? – произношу я застывшими губами.

– Проект сохранения наследия, – объясняет Вин. – Я собираюсь написать Тану. И хочу, чтобы ты нашла его и лично вручила ему письмо. – (Я молча смотрю на Вин.) – Я очень много думала, какой была бы моя жизнь, если бы я тогда не уехала. Даже несмотря на то, что это было только мое решение.

Я чувствую, как меня бросает в жар:

– Ну а как насчет Феликса?

Уголки губ Вин слегка приподнимаются.

– Сомневаюсь, что его обрадует такое поручение.

– Но ты не можешь скрыть это от мужа. Он ведь тебя очень любит.

– Я тоже его люблю. И не желаю травмировать еще больше. Достаточно одного того, что я умираю. – Вин дергает меня за рукав. – Ну пожалуйста!

«Нет, – думаю я, – слишком близко». Я подошла к опасной черте, которую придется переступить. Это неэтично, это неправильно.

И в то же время я слышу свои слова, сказанные Феликсу: «Мы не перестаем любить кого-то, хотя физически его уже нет с нами».

Я встаю и поворачиваюсь лицом к собачьей площадке. Две дворняги бегают кругами друг за другом.

– Вин, я не могу дать ответ прямо сейчас.

Одна собачонка прихватывает другую за хвост. Та взвизгивает и отскакивает от друга, в мгновение ока ставшего врагом.

– Дон, – умоляюще смотрит на меня Вин, – неужели в твоей жизни не было человека, который тебя оставил?

На разборку коробок на чердаке уходит несколько часов. Ко мне поднимается Мерит и, обнаружив закрома с младенческой одеждой, с радостным воплем начинает в них рыться. Она достает платьице с гигантской белкой и полосатое, как пчелка, боди для новорожденных. В запертом сундуке мы находим пожелтевшее от времени подвенечное платье матери Брайана. И еще ежегодные альбомы, оставшиеся со студенческих лет Брайана. На фото у Брайана торчащие уши и слишком длинные волосы.

– А что ты ищешь? – спрашивает Мерит.

– Пойму, когда найду, – отвечаю я.

Мерит вскоре уходит, чему я очень рада, поскольку не могу объяснить, что пытаюсь найти.

На чердаке жуткая жара. С меня ручьем течет пот, майка уже насквозь мокрая. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони. Да, здесь даже жарче, чем в аду. Словно я опять попала в Египет.

Я нахожу то, что искала, на дне ящика с книгами. Среди них «Грамматика египетского языка» Гардинера, ранний перевод «Книги двух путей» и толстые труды на немецком, французском, голландском, которые я штудировала для своих изысканий. В посудное полотенце с голубой каймой завернут кусок известняка, почти треугольный, с зазубренными краями. Кусок камня с одного бока отломился, не выдержав тяжести книг, но надпись, нацарапанная черным маркером, осталась практически нетронутой. Я плохо помню, как читается иератическое письмо, но мне и не нужно, так как знаю перевод наизусть.

Я поцелую [ее] на глазах у других,

Чтобы показать всю силу своей любви.

Она похитила мое сердце —

Ее взгляд как глоток чистой воды.

Суша/Египет

Оказалось, что Уайетт не готов открывать погребальную камеру ни на следующий день, ни через день. Первая задержка связана с целостностью шахты и укреплением стенок, а вторая – с расписанием Мостафы Авада, инспектора Службы древностей, который должен был присутствовать при открытии камеры. Поэтому Уайетт рыщет вокруг Диг-Хауса и раскопа, как раненый медведь, обвиняя всех и вся. По словам Джо, когда профессор Армстронг становится таким, то лучше от греха подальше сделать вид, будто ты с головой ушел в работу.

Лично я за все это время только два раза напрямую пересекалась с Уайеттом. В первый раз в конце своего первого длинного дня, когда Уайетт разгружал «лендровер» и поручил мне отнести в Диг-Хаус треногу. «Как дела?» – спросил Уайетт, и я с широкой улыбкой ответила, что все отлично. А во второй раз, когда он, постучавшись в 4:30, бесцеремонно швырнул на мою кровать две пары женских штанов хаки, две льняные рубашки с длинным рукавом, белое хлопковое нижнее белье и пару шерстяных носков. «Спасибо», – сказала я, мысленно гадая, кто достал мне сменную одежду и было ли это распоряжение Уайетта. Но тот, ничего не объяснив, лишь буркнул: «Я хочу получить свою рубашку назад».

И, уже перебирая одежду, я обнаружила дешевый мобильник, типа тех, что продают на каирских улицах, но зато с международным роумингом.

К концу второго рабочего дня я заканчиваю обводить иероглифы у входа в шахту и отдаю их Альберто перевести в цифру. Он единственный человек в Диг-Хаусе, который относится ко мне более чем прохладно, хотя я изо всех стараюсь быть энергичной и ответственной. В тот день, когда, спасаясь от полуденного зноя, мы возвращаемся в Диг-Хаус, я нахожу Альберто за компьютером.

– Ну как? Ты закончил мой файл?

– Я еще в середине процесса.

– Если ты покажешь, как это делается, – предлагаю я, – тогда, возможно, мне больше не придется тебя беспокоить.

Он поднимает на меня глаза. Его руки летают по клавиатуре, и я слышу, как звякает мой айпад: это Альберто переслал мой файл.

– Prego, – равнодушно говорит он. – Всегда пожалуйста.

Джо, который каталогизирует камни, перехватывает мой взгляд и пожимает плечами.

Внезапно атмосфера в комнате резко меняется. Появившийся в рабочей зоне Уайетт прижимает к уху сотовый телефон.

– А я плевать хотел! – кипятится он. – Если вам нужно оформление документации, тогда вы должны обеспечить нас этой документацией…

Уайетт выскакивает на крыльцо, хлопнув дверью. Я только сейчас понимаю, как нам повезло, что пятнадцать лет назад мы были шестерками у Дамфриса, а не директором, который отвечает за все. Впрочем, в те времена мы с Уайеттом ничего не замечали, занятые своей историей. И сразу возникает ряд вопросов. Что было смыслом жизни для Дамфриса? Знал ли он тогда, что смертельно болен? И не потому ли он так торопился опубликовать свою работу до ухода в отставку?

Уайетт выглядит величественным и властным, словно помазан на царство солнцем, фрустрация тянется за ним королевской мантией. Он запихивает сотовый в карман и, на секунду понурившись, облокачивается на каменное ограждение крыльца.

У меня возникает непреодолимое желание подойти к Уайетту, дотронуться до его руки, помассировать ему плечи. Снять бремя ответственности, чтобы он смог свободно вздохнуть.

Я уговариваю себя, что этот порыв объясняется спецификой моей работы, ведь я привыкла помогать людям. Впрочем, Уайетт не нуждается в моей поддержке, скорее, наоборот.

Но когда он поворачивается, его глаза безошибочно находят мои даже через стекло, как будто все это время он знал, что я здесь.

После захода солнца Уайетт приносит на крышу бутылку коньяка и устраивает совещание, объясняя шаг за шагом, как будет проводиться расчистка шахты. Само собой, он первым войдет в погребальную камеру. Джо будет отвечать за работу генератора: поскольку в погребальной камере темно, нам понадобится переносной источник освещения. Альберто назначается ответственным за фотографирование in situ, прежде чем предметы поднимут наверх.

– Дон, ты будешь со мной, – говорит Уайетт и, не дав Альберто выплеснуть свое возмущение, добавляет: – Дон самая миниатюрная из вас, а учитывая крошечные размеры погребальной камеры, она единственная сможет обойти саркофаг.

Ни у кого из мужчин не хватает духу перечить Уайетту.

Альберто поднимается на ноги и прикуривает сигарету, бросив сгоревшую спичку вниз.

– Мама всегда говорила, что нельзя прикуривать три сигареты от одной спички, – бормочу я себе под нос.

– Очередное суеверие? – спрашивает Уайетт.

– По правде говоря, нет. Это рассказал мамин отец, вернувшийся с войны. Если слишком долго держать зажженную спичку, противник увидит огонь и выстрелит.

Уайетт наливает себе очередную порцию коньяка:

– За знание, которое позволяет нам оставаться в живых!

Я качаю головой:

– Если работа доулой смерти чему и научила меня, так это тому, что мы вообще ничего не знаем о жизни. По крайней мере, до той поры, пока не становится слишком поздно.

– Подтверждение, – отрывисто произносит Уайетт.

– Ну, только оказавшись на пороге смерти, можно понять, что такое жизнь, – заявляю я. – В противном случае у тебя не будет перспективы. Ты искренне веришь, что можешь спокойно отложить телефонный звонок своей матери. Позволяешь давнишней ссоре травить тебе душу. Загибаешь уголок страницы журнала для путешественников и уговариваешь себя, что когда-нибудь съездишь в Стамбул, или на Санторини, или в свой родной город. Убеждаешь себя, что у тебя в запасе еще куча времени, но только до тех пор, когда его вообще не остается. И только тогда ты начинаешь понимать, что самое важное в жизни.

На крыше воцаряется неловкая тишина.

– Ух ты! – первым откликается Джо. – Ты наверняка имеешь бешеный успех на коктейльных вечеринках.

– Что не дает тебе спать по ночам? – спрашиваю я Джо.

– Изменения климата, – хмурится он.

– Ну а что-то более личное? – настаиваю я.

– В принципе, я довольно толстокожий парень…

– Предположим, ты трешь лампу и появившийся оттуда джинн говорит: «Я открою тебе тайну, но только одну». Итак, чего бы тебе хотелось узнать?

– Почему ушел мой отец? – выпаливает Джо.

– Ты не узнаешь этого даже на смертном одре, – спокойно говорю я. – И никогда не узнаешь, если не оглянешься на свою жизнь, чтобы понять.

– Так ты именно поэтому здесь? – прищурившись, спрашивает Альберто.

Я буравлю его взглядом:

– Лично я знаю, почему ушел мой отец. – Я нарочно делаю вид, будто не поняла вопроса. – Его перевели служить в другое место. И он погиб в результате крушения вертолета.

Альберто сердито давит окурок ботинком.

– Возможно, то, что ты знаешь, не так важно, как то, чего ты не знаешь, а? – Альберто бросает на Уайетта ехидный взгляд и начинает спускаться по лестнице.

Джо тоже встает.

– Пожалуй, стоит подумать над тем, что заставило отца исчезнуть и при чем тут я, – бормочет он и уходит.

– Мне следует перед ним извиниться. Надо же быть такой идиоткой! – со стоном говорю я.

Уайетт пожимает плечами:

– На самом деле ты очень умная. Но вот твое чувство такта явно хромает.

– Иногда я забываю, что не все проводят дни и ночи с умирающими.

– И то верно. Некоторые из нас проводят дни и ночи с теми, кто уже умер. – Уайетт по-свойски пихает меня в плечо. – И, кроме того, ты не так уж и не права. Вот почему были созданы «Тексты саркофагов». Какой смысл жить, если не накапливать знания?

Я с удивлением смотрю на Уайетта:

– Смысл жизни определенно в другом. А именно в тех, за кого ты цепляешься. Благодаря кому изменяешься, потому что они твои близкие люди. Нет ни единой гробницы, где не было бы рисунков, отражающих человеческие отношения: отца с его детьми, мужчины с его женами и даже знатного человека с его подданными. То, что ты знаешь, не столь важно, как то, кого ты знаешь. Например, того, кто будет скучать по тебе. И по кому будешь скучать ты.

Уайетт пристально смотрит на меня:

– А кто скучает по тебе? И по кому скучаешь ты?

После памятного разговора в день моего приезда о Мерит речь больше не заходила, и я неожиданно поняла, что отчаянно скучаю по ней. Скучаю так, что болит каждая клеточка тела. Я смотрю на Уайетта, но тут призыв к вечерней молитве накрывает нас полноводной рекой.

Я представляю, как Ра спускается под землю и входит в тело Осириса, словно закутываясь в одеяло.

Я думаю о том, почему я здесь.

Я думаю о всех тех людях, которых держала за руку, когда они прыгали в пропасть неизведанного. Каждый раз я поражалась человеческой смелости. И каждый раз убеждалась, какая я на самом деле трусиха.

– Я скучаю по множеству вещей, – беззаботно произношу я. – Причем в данный момент еда без примеси песка стоит в начале списка.

– Мороженое.

– Кондиционирование воздуха, – смеюсь я.

– Ну, в Египте есть весьма недурные отели. По крайней мере, я о них слышал.

– Я сюда приехала не отдыхать.

– Верно, – замечает Уайетт, заманивая меня в расставленные им силки. – А тогда зачем ты сюда приехала?

Я колеблюсь, но потом отвечаю:

– Кое-что прояснить.

– Что ж, я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, ты уехала из уютного семейного гнездышка с любящими тебя дочерью и мужем, чтобы самой себе что-то доказать.

– Отчасти ты прав, – соглашаюсь я. – Ведь я с раннего детства мечтала быть египтологом, но все просрала.

– Знаешь, когда я был маленьким, мне тоже много чего хотелось. Но, видно, не судьба.

– Друзей? – Я бросаю на Уайетта сочувственный взгляд.

Он хлопает меня по плечу:

– Нет. Скорее… картофеля фри.

– Тебя в детстве не кормили картофелем фри?

– Не тем, что можно купить в «МакАвто». Мы ели просто жареную картошку. И я хотел получить на день рождения торт с разноцветными сахарными шариками в тесте.

– Торт-конфетти?

У Уайетта загораются глаза.

– Да. Я как-то видел такой в телешоу.

Не выдержав, я прыскаю со смеха:

– Неужели ты всерьез жалуешься на то, что у вас был свой повар?

– В чужом саду трава всегда зеленее, так? Но я и вправду считал, что детство прошло мимо, так как мне не дали попробовать покупного торта.

– Совсем забыла, что ты родился с серебряной ложкой во рту.

– Если хорошенько подумать, то мне ни разу не устроили нормального праздника. Мой день рождения приходился на учебный год. Пожалуй, один раз мама действительно прислала мне готовый торт. Из «Фортнум энд Мейсон». Но только потому, что она променяла посещение моей школы на поездку во Францию. – Уайетт пожимает плечами. – Вот в чем вся штука с одержимостью прошлым. Ты перестаешь замечать настоящее.

Он говорит беззаботно, слова растекаются капельками ртути, совсем как у меня, когда я не хочу, чтобы он вдумывался в мои ответы. Но даже если и так, в моем случае это скорее напоминание о том, кем на самом деле является Уайетт, а не о том, что он может предъявить миру.

– Теперь ты маркиз, – констатирую я. – Почему же ты не вернулся в Англию?

– Занимать должность директора программы университета из Лиги плюща, как оказывается, намного престижнее, чем быть несостоявшимся египтологом.

Мы молча смотрим на окрашенный лунным сиянием горизонт.

– А твой отец еще был жив, когда ты выбрал Йель?

– Да, был. – Выудив из кармана сотовый, Уайетт находит голосовую почту. – Отец позвонил и оставил сообщение. Скорее всего, он взял номер телефона у матери, поскольку прежде никогда мне не звонил. Я не ответил. И не потому, что был занят, а потому, что не знал, о чем говорить с этим человеком.

– А что он сказал?

– Без понятия. Я не стал слушать.

– Ты… что?

Уайетт переводит взгляд на светящийся зеленый экран телефона.

– Я не смог, – едва слышно произносит Уайетт. – Сперва боялся услышать, что стал для него разочарованием, а потом, когда отец умер, что, возможно, это не так.

Да, я знаю: когда умирает родитель, в тебе что-то меняется. Ты вроде продолжаешь жить прежней жизнью, делая вид, будто с тобой все в порядке, но это неправда. Только потеряв родителя, ты становишься актером в пьесе под названием «Жизнь».

Я протягиваю руку:

– Дай сюда телефон.

– Нет!

– Я прослушаю сообщение вместо тебя.

Уайетт делает большие глаза:

– Категорически нет!

– Почему? Или ты просто прикидываешься, чтобы я тебя пожалела? А на самом деле это всего-навсего сообщение из каирского ресторана с подтверждением резервации столика на восемь часов в пятницу.

Насупившись, Уайетт отдает мне телефон. Я нажимаю на «Паузу» и подношу телефон к уху.

Голос очень похож на голос Уайетта, только более глубокий и шероховатый, как старое дерево:

Я слышал, тебя можно поздравить.

Молчание.

Что ж…

Ты молодец.

Сынок.

Отец Уайетта мог произнести лишь последнее слово, и уже одного этого было бы более чем достаточно.

Я возвращаю телефон Уайетту:

– Твой отец не был разочарован в своем сыне. Верь мне.

Положив телефон в нагрудный карман рубашки, Уайетт нервно теребит пуговицу на манжете.

– А насколько не разочарован? По шкале от единицы до бесконечности.

– Если хочешь узнать правду, в один прекрасный день тебе придется самому послушать сообщение.

– Как это убого, да? Мне сорок три года, а я все еще хочу получить жалкие крохи одобрения. Теперь понятно, почему я столько лет находился под игом Дамфриса.

У меня перед глазами невольно встает профессор Дамфрис, кружащий в фокстроте жену.

– А он знал? Что болен?

– Скорее всего, да. Но поначалу ничего мне не говорил. Впрочем, трудно сказать, чем это объяснялось: то ли его скрытностью, то ли желанием убедиться в моей готовности принять из его рук бразды правления. Какая ирония судьбы! Все это время он сталкивал нас с тобой лбами, хотя в итоге, когда начал медленно умирать, ты наверняка обслужила бы его куда лучше.

– Тогда я еще не была доулой смерти, – уточняю я.

– Нет, – соглашается Уайетт. – Не была.

– Жаль, что я не знала. Я бы сказала ему, как много он для меня значил.

Уайетт поворачивается ко мне:

– Я пытался тебе сообщить.

– Ведь Дамфрис заболел только через несколько лет после моего отъезда.

– Но я писал тебе. Сперва каждый день. И все письма пришли обратно как недоставленные. В Нью-Хейвене я пытался связаться с тобой по электронной почте через сервер Йельского университета. Безрезультатно. После этого раз в год я просматривал социальные сети выпускников Йеля, чтобы проверить, передавали ли они тебе информацию. Страшное дело. Такое ощущение, будто Дон Макдауэлл вообще не существовало. Я понимаю, почему ты уехала. Но не понимаю, почему ты так и не вернулась.

Кровь отливает у меня от лица, вызывая головокружение. Из Египта обычная почта приходила в лучшем случае с задержкой. Но даже если письма и достигали Бостона, я тогда находилась в хосписе с мамой и была настолько поглощена ее болезнью, что мне было не до чего. Когда я переехала к Брайану, он терпеливо разбирал пластиковую корзину со счетами и рекламой, обращая внимание лишь на самое важное и выбрасывая все остальное. Были ли среди почты письма от Уайетта? А что, если Брайан выкинул их с умыслом?

К тому времени я уже была беременна. И все стало настолько хрупким – утрата, любовь, жизнь, – что Брайан мог намеренно избавиться от вещей, способных нарушить шаткое равновесие.

В горле стоит ком, и я с трудом сглатываю:

– Я не получала твоих писем.

Уайетт берет мою руку и переворачивает ладонью вверх, словно хиромант, способный определять по руке если не будущее, то хотя бы прошлое. Пальцы Уайетта исцарапанные, теплые, нежные.

– Я думал, ты меня избегаешь.

Помню, как я сидела с Уайеттом в аэропорту. Щетки дворников ходили по стеклу от Уайетта ко мне и обратно, словно биение сердца – одного на двоих. Помню, как я думала: «Мне пора выходить из пикапа», но продолжала сидеть неподвижно. Помню, как влетела в палату, – напряжение двадцати часов в пути достигло кульминации, когда я подбежала к постели матери. Помню, как, будучи в Бостоне, думала, что один из нас должен получить свой шанс добиться желаемого, и раз уж мне не судьба, то пусть это будет Уайетт.

Не смей этого делать!

Не смей!

Но мой большой палец уже гладит костяшки пальцев Уайетта, а рука непроизвольно сжимается. Каждое мое слово как тяжкий груз.

– Я понятия не имела, что ты меня ищешь. – Закрыв глаза, я выдергиваю руку и встаю. – У нас завтра большой день, – говорю я и делаю то, что у меня получается лучше всего.

Оставляю Уайетта.

В своей крошечной комнате я лежу в нижнем белье на матрасе с принтом в виде принцесс. Здесь по-прежнему так жарко, даже в полночь, что комната, кажется, дышит вместе со мной. Вентилятор, сипящий на перевернутом ящике из-под молочных бутылок, показывает мне язык – линялую желтую ленту воздуха.

Думая о своей жизни, я всегда понимала, что в ней есть лишь «до» и «после», если вести отсчет от линии разлома. Египта. Маминой смерти. Рождения Мерит. Словно есть одна Дон, занимающая воздушное пространство по левую сторону от разлома, и другая Дон – обитающая по правую. И мне трудно понять, как одна Дон эволюционировала в другую. Неужели появилась новая линия разлома? И можно ли стереть прежнюю, вернувшись в ту точку, где все резко изменилось?

Брайан постоянно излагал при мне эту теорию, поэтому я твердо знаю, что правильный ответ: «нет». Мы не можем включить перезагрузку, и то, что мы осознаем в одной временно́й шкале, не согласуется с осознанием во всех остальных временны́х шкалах, по которым мы могли бы путешествовать. Хотя дело, безусловно, обстоит совсем по-другому. Ветеран Второй мировой войны пятьдесят лет спустя получает наконец диплом об окончании колледжа. Мужчина женится на своей школьной возлюбленной через семьдесят лет после того, как они впервые разделили сэндвич с арахисовым маслом. Мальчик из развивающейся страны, родители которого умерли от лихорадки Эбола, становится врачом и возвращается на родину, чтобы бороться со смертельным вирусом. Во всех этих случаях сила судьбы проявилась не сразу. Но даже если так, получатель подарка уже не тот, кем он был когда-то: полным надежды, с доверчиво распахнутыми глазами. Ведь к тому времени он успел пожить. И когда он держал диплом, или руку жены, или стетоскоп, то наверняка думал: «Ну что ж, на это ушла целая вечность».

Возможно, Уайетт не единственный, кто заблуждается насчет смысла жизни. Возможно, смысл жизни не в аккумулировании знаний или любви, а в коллекционировании сожалений.

Я никак не могу уснуть и машинально кручу на пальце обручальное кольцо. Я вышла замуж во вторник днем, чуть меньше чем через год после смерти мамы. На самом деле я даже не сказала Брайану, что выйду за него. Когда Мерит было от роду всего несколько месяцев, Кайран уже видел в Брайане отца. Дом Брайана стал моим домом. Мне больше не приходилось спрашивать, где лежит чистое постельное белье и в каком ящике искать набор миниатюрных отверток для очков. И к тому времени, как Брайан предложил узаконить наши отношения ради удобства выплаты налогов и получения медицинской страховки, это показалось вполне разумным. Мы вели довольно комфортное рутинное существование, и вряд ли клочок бумаги мог кардинально изменить мою повседневную жизнь. И постепенно образ Уайетта начал меркнуть в дальнем уголке моей памяти: с таким же успехом я могла его выдумать.

Я мало что знала о супружестве. Ведь и мои собственные родители не удосужились мне сообщить, что сочли излишним официальное оформление своих отношений. Интересно, имелись ли для этого серьезные основания, если не считать предубеждения семьи моего отца против ирландской девчонки, которая так сильно тосковала по морю, что постоянно пропадала на берегу?

Со времен Древнего Египта и до нашего времени, когда Брайан сделал мне предложение, институт брака не сильно изменился. До нас не дошли документальные свидетельства брачных обрядов, но, по мнению ученых, древние египтяне рассматривали брак как экономическое партнерство для объединения финансовых ресурсов, а результатом подобного слияния считалось общее хозяйство и дети. Все было обставлено настолько по-деловому, что, когда в приливе нежности супруги называли друг друга братом и сестрой, это отнюдь не говорило об инцесте, а скорее о том, что, согласно закону, все имущество делилось поровну. Даже после развода египетские женщины имели право на треть имущества и полную опеку над детьми. На самом деле в Древнем Египте бракоразводное законодательство было настолько справедливым по отношению к женщинам, что многие гречанки брали себе египетские имена, предпочитая выходить замуж и разводиться по египетским законам.

Через неделю после того, как Брайан за обедом, состоящим из тушеного мяса с картофельным пюре, выдвинул идею пожениться, мы сидели в приемной мэрии. Я держала на руках дочь, Кайран расположился между мной и Брайаном. Если остальные посетители в этой уродливой серой приемной и смотрели на меня с осуждением, то у них у самих было рыльце в пушку: я увидела пару, с виду слишком молодую для воспроизводства потомства и уж тем более для брака, а также женщину в изящном белом костюме, с букетом душистого горошка в руках, которая что-то шептала на ухо мужчине, годившемся ей в дедушки.

Бросив на нее всего один взгляд, Брайан внезапно побледнел.

– Сейчас вернусь! – воскликнул он и пулей вылетел из приемной.

– Отличная работа! – заметил Кайран. – Ты его до смерти напугала.

Как выяснилось, Брайан, выскочив на улицу, добежал до ближайшей торговой точки, чтобы купить цветы. Он вернулся с ядовито-оранжевой розой, приклеенной к пластиковому прямоугольнику с надписью: «Желаю скорейшего выздоровления».

– Ничего лучшего не было, – извиняющимся тоном произнес он.

А еще он купил билет моментальной лотереи.

Мы с Брайаном единодушно решили, что напишем несколько простых фраз – клятву, которая сделает мероприятие менее формальным, а не сводящимся исключительно к подписанию бумажки во вторник днем. Но когда наступил торжественный момент, Брайан, покраснев до корней волос, сказал:

– Я не думал… что мы будем произносить это вслух.

Ну а что еще можно делать с брачными клятвами?

– Все нормально, – успокоила я Брайана. – Не имеет значения.

И действительно, для меня были важны не чьи-то, а лишь собственные слова. Я улыбнулась Кайрану, который усиленно старался не уронить Мерит, пока мы с Брайаном держались за руки. Посмотрев Брайану в глаза, я обещала чтить и беречь его. Когда после церемонии мы вернулись в приемную, нас поздравили сидевшие там люди. Мы будто побывали в отделе регистрации транспортных средств, в котором регистрировали любовь.

После этого мы отправились в итальянский ресторан, где по очереди посетили туалет, чтобы не оставлять Кайрана одного. В дамской комнате я достала свои клятвы, которые так и не произнесла вслух во время церемонии. Они были на английском и древнеегипетском, начертанные иероглифами. Отрывок из поэмы времен Нового царства под названием «Песнь цветов», переписанный из университетских конспектов.

Твой голос сладок, точно гранатовое вино!

Я живу лишь затем, чтобы слышать его!

Возможность взглядом ласкать тебя

Для меня дороже еды и питья.

Я выкинула листок со стихами вместе с использованным бумажным полотенцем в мусорное ведро.

Когда Брайан ушел в туалет, я с помощью монеты в десять центов поскребла лотерейный билет.

Мы ничего не выиграли.

В ту ночь, когда Кайран лег спать, Брайан прикасался ко мне так, будто я хрустальная ваза, которая может разбиться от слишком резких движений и порывистых объятий. Уже после Брайан, лежа на боку, гладил впадину на моем плече. А затем протянул мне листок бумаги:

– Вот мои клятвы.

– Надо же! А я думала, ты не смог их написать.

– Я не смог их произнести, – поправил меня Брайан.

9x – 7i > 3 (3x – 7u).

Честно говоря, я привыкла к тому, что Брайан грузит меня научными понятиями. Однако данное уравнение, в отличие от вектора ускорения или теории относительности, показалось мне незнакомым.

– А я должна знать, что это такое?

– Реши уравнение относительно i.

Я села на кровати, выронив из рук листок. Порылась в ящике прикроватной тумбочки, но не нашла ручки, зато обнаружила карандаш.

9x – 7i > 3 (3x – 7u),

9x – 7i > 9x – 21u.

– Ну и что теперь?

Брайан добавил –9x в обе части уравнения.

– 7i > – 21u.

«Реши уравнение относительно i», – подумала я.

– 7i > –21u

– 7–7.

Я улыбнулась и написала:

i < 3u,

где i – это я, а u – это мы.

Прежде чем уснуть в объятиях Брайана, я спросила:

– А ты никогда не задумывался над тем, что есть некое высшее предназначение в смерти твоей бабушки и болезни моей мамы? Ведь все это случилось для того, чтобы мы встретились.

Сжав меня еще сильнее, Брайан шепнул:

– Я бы так или иначе тебя нашел, чего бы это ни стоило.

Итак, в свою первую брачную ночь я засыпала, мучимая двумя вопросами. Какие силы могли забросить в Египет ученого-физика, чтобы он в любом случае встретился на моем пути, даже если бы мама осталась в живых? Или что могло заставить египтолога искать физика, чтобы больше узнать о прошлом?

И вот сейчас, в самом сердце Египта, я достаю телефон, который дал мне Уайетт. В Бостоне сейчас 19:00. Связь в Среднем Египте отвратительная, но Брайан отвечает после первого гудка.

– Алло? – произносит он равнодушным тоном, приберегаемым для торговых агентов и незнакомых телефонных номеров.

– Брайан, это я.

– Дон, – выдыхает он. – Дон? Ты в порядке? Где ты…

– Я отправила Мерит сообщение. Попросила ее передать тебе, что у меня все хорошо. – Я вздрагиваю, понимая, насколько дико это звучит. – Я не хотела тебя волновать.

– Боже мой, Дон! Прошло столько дней. А ты говорила, что скоро вернешься… Я думал, ты имела в виду прямо сейчас.

– Я тоже так думала, – проглотив ком в горле, говорю я.

В трубке слышится шарканье ног, а затем – тишина, словно Брайан заперся в стенном шкафу.

– Ничего не понимаю. – В голосе Брайана слышатся панические нотки. – Пожалуйста, возвращайся домой.

Я растерянно тру виски:

– Нет. Пока не могу.

– Все в порядке? – Кажется, еще немного – и Брайан расплачется.

Мое горло внезапно распухает и становится горячим. Если приехать сюда – правильное решение, тогда почему голос Брайана разрывает мне сердце?

И будто в ответ на мое тихое «да» раздается осторожный стук в дверь.

На пороге появляется ничего не подозревающий Уайетт.

– Дон, – начинает он, – то, что ты сказала там, наверху… – Он останавливается при виде прижатого к моему уху телефона, понимая, что мое «да» предназначено кому-то другому.

– А это еще кто? – спрашивает Брайан.

Я не свожу глаз с Уайетта. Судя по его напряженному виду, он догадывается, с кем именно я разговариваю.

– Да так, никто, – отвечаю я, и лицо Уайетта сразу же становится замкнутым.

– Мне нужно идти, – говорю я в трубку, и связь прерывается.

Мы с Уайеттом застываем в неловких позах, не понимая, что сказать и что сделать. Уайетт пришел ко мне, потому что ему не спалось. Я позвонила Брайану по той же самой причине.

Но какое, собственно, это имеет значение?

Я убираю телефон в карман штанов:

– Ну, я была… я звонила домой.

– Прости, что помешал. – Эти слова звучат настолько формально, что наводят на мысль о рве вокруг неприступного замка.

Уайетт кивает, дверь с тихим щелчком закрывается.

Я была.

Я есть.

Уайетт уехал еще до 4:30, отправившись на раскопки приветствовать Мостафу и организовать сегодняшний рабочий день. Интересно, а спал ли он вообще?

Интересно, быть может, он сейчас, как и я, прокручивает в голове отрывки из нашего ночного разговора?

Диг-Хаус притих, атмосфера наэлектризована. Мы второпях завтракаем, быстро собираем снаряжение и спешим к гробнице. Сегодня особенный день, и опаздывать никому не хочется.

На раскопе я сразу же вижу Уайетта. Он стоит в ярком свете прожектора, работающего от генератора. Уайетт склонился над бумагой в руках Мостафы, но, услышав нас, поднимает глаза.

– Ну все, время пошло. – И хотя мы появились на пятнадцать минут раньше, Уайетт начинает отрывисто отдавать приказы, уточняя индивидуальные задания, обозначенные вчера ночью. Мое имя звучит последним. Обращаясь ко мне, он говорит: – Дон, ты со мной.

Кивнув Мостафе, я догоняю Уайетта, который, не оборачиваясь, молча идет вперед.

Очень деловой, словно вчерашней ночи не было и в помине.

Но сейчас не время и не место для разговоров, и, как ни крути, именно я отшила Уайетта прошлой ночью. И если Уайетт обращается со мной исключительно как с ассистенткой, как с аспиранткой, которой повезло оказаться на периферии всемирного открытия, мне некого винить, кроме самой себя.

Уайетт останавливается возле защитного ограждения вокруг входа в погребальную шахту. Несколько местных рабочих оживленно обсуждают по-арабски, как лучше закрепить концы длинной веревочной лестницы. Перекладины извиваются в черной дыре, как язык гадюки. Низкий потолок часовни гробницы не позволяет спустить в шахту железную лестницу, а потому принято решение использовать веревочную. Уайетт с легкостью перемахивает через деревянное ограждение. Затем, проверив веревку на прочность, цепляется ботинками за перекладины и начинает спуск. А когда его лицо оказывается на уровне пола часовни, смотрит на меня:

– Какие-то проблемы?

Я качаю головой и перелезаю через защитное ограждение.

Затем жду, когда веревочная лестница ослабнет: это будет означать, что Уайетт спустился в шахту.

До меня долетает его голос:

– Камера выглядит нетронутой.

Я ставлю ногу на первую перекладину, чувствуя, как лестница качается под моей тяжестью. Бросаю взгляд на двоих рабочих, устанавливающих колышки. Шахта, ведущая в погребальную камеру, глубиной восемнадцать футов и очень узкая. Я делаю глубокий вдох и начинаю спускаться под землю, молясь в душе, чтобы мне не дали упасть.

Затем я словно скольжу по пересохшему горлу вселенной в ее чрево. И чем ниже опускаюсь, тем темнее становится. Мигающий на дне шахты головной фонарь Уайетта – булавочная головка, служащая ориентиром. Но когда свет наверху меркнет, стены начинают душить, и меня заглатывает чернота.

Примерно на полпути лестница уходит из-под ног, я хватаюсь за веревку, задевая плечом стену шахты. Уайетт что-то кричит по-арабски, веревка снова натягивается.

А сверху доносятся поспешные слова извинения.

Похоже, из плеча идет кровь. Но здесь даже нет места, чтобы согнуть руку и проверить.

– Дон?

– Да! – (Сердце отчаянно колотится, вспотевшие ладони становятся скользкими.) – Сейчас буду.

Но я не могу пошевельнуться.

В этом месте шахта такая узкая, что бедра едва-едва проходят. А что, если лестница упадет? Что, если, когда я достигну дна, в камере не хватит воздуха для нас двоих? Что, если…

– Дон, – говорит Уайетт, – я хочу, чтобы ты меня послушала.

– Я вся внимание, – хриплю я.

– Спустись еще на одну ступеньку.

Я едва заметно киваю, и моя нога соскальзывает. От стены отскакивает кусок известняка и падает на дно. Уайетт чертыхается, когда каменная крошка задевает его по лицу.

– Ты когда-нибудь слышала об Арчи Холле? – спрашивает Уайетт.

– Нет. – Пытаясь нащупать ногой следующую ступеньку, я жду его ответа.

– Он был эпиграфистом Чикагского университета в шестидесятых или семидесятых годах, – говорит Уайетт так, будто мы ведем непринужденную беседу за чашечкой кофе, а не рискуем быть похороненными заживо. – Если честно, поверить не могу, что ты никогда о нем не слышала. Ты что, из семейства Гриффин?[12]

Я делаю еще один неуверенный шаг вниз.

– Нет, не из грифонов. Нашим талисманом была птица феникс.

– Кто бы сомневался! Так или иначе, Холл транскрибировал надписи в Карнакском храме или, возможно, в Мединет-Абу. Точно не помню. Не желая лазить вверх-вниз по стремянке, чтобы переместиться к следующей надписи на стене, которую нужно прочесть, он цеплялся за верхние ступеньки стремянки и в прыжке передвигал ее в горизонтальном направлении, словно гигантские ходули.

Шаг. Еще один. Носок моего ботинка касается известняка, вниз сразу сыплется каменная пыль.

– Дон?

– Я все еще тут.

– Итак, Холл не понимал, что стремянка стоит на колонне, и в какой-то момент, когда он подпрыгнул, стремянка упала с высоты одного фута.

Я прекращаю спуск:

– Какого черта ты говоришь это прямо сейчас?

– Холл сломал себе обе пятки, зацепившись каблуком за перекладину, – беспечно отвечает Уайетт, а у меня такое чувство, будто я дышу в тростниковую трубку. – Знаешь, в чем тут прикол?

– Без понятия.

Я делаю еще один шаг вниз и чувствую на щиколотке руку Уайетта.

Его рука такая твердая, уверенная и теплая, что я позволяю ему поддерживать меня, пока не оказываюсь на твердой земле.

Уайетт направляет головной фонарь так, чтобы он не бил мне в глаза:

– А прикол вот в чем. О чем он думал, надевая в храм ботинки с каблуком?

Внизу едва хватает места для двоих.

– Все нормально? – шепчет Уайетт.

– Нормально.

Мы стоим лицом друг к другу, тесно прижавшись. Затем неловко перемещаемся, пока я не оказываюсь сзади – грудью к спине Уайетта. Если он присядет на корточки, места будет немного больше: именно этот участок стены последние несколько дней укрепляли досками. Непосредственно за ними находится сама погребальная камера, вход в которую заложен небрежно наваленными друг на друга глыбами известняка.

– Мне нужен свет, – приказывает Уайетт.

Я делаю все возможное, чтобы направить луч своего головного фонаря туда, где Уайетт, скрючившись, ощупывает края известняка. Уайетт с кряхтением пытается откатить каменную глыбу. Я вижу, как от неимоверных усилий гнется спина, натягивая рубашку. Но только я собираюсь предложить, чтобы нам скинули лом, как камень слегка поддается. Мы чувствуем на себе жаркое, сухое дыхание тысячелетий.

Уайетт расширяет отверстие настолько, чтобы туда можно было влезть, поправляет головной фонарь и вползает в туннель. Я следую по пятам. Камни врезаются в ладони, низкий свод царапает спину. Туннель страшно узкий, но – слава богу! – короткий. Уайетт останавливается, мешая обзору.

– Ты что-нибудь видишь?

С минуту он молчит, а потом отвечает своеобразным реверансом в сторону Говарда Картера, повторив слова, произнесенные Картером, когда тот, впервые заглянув в погребальную камеру Тутанхамона, услышал от лорда Карнарвона аналогичный вопрос.

– Да, – говорит Уайетт. – Чудесные вещи.

– А там есть саркофаг?

– Есть. Причем нетронутый.

Он выползает из туннеля в более просторное помещение вырубленной в камне гробницы. Головной фонарь освещает деревянный ящик, занимающий практически все свободное пространство. Поверхность ящика побелела от многовекового известкового налета. На деревянной крышке установлены три фигурки, не менее пыльные, чем сам ящик, с проглядывающими яркими красками. Похоже, под тонким слоем пыли скрывается строка декоративных иероглифов на крышке внешнего саркофага – символы, оправдывающие пятнадцать лет поисков Уайетта.

Джехутинахт.

Мне, как и всем остальным, до смерти хочется узнать, что находится в саркофаге, но наша первоочередная задача – описать и задокументировать архитектуру гробницы. Применение классических методов – типа тех, какими мы пользовались в аспирантуре, – всегда занимало кучу времени. Сперва в гробницу заходит инспектор Службы древностей, затем мы с Альберто меняемся с ним местами, чтобы Альберто и Уайетт могли создать основную планиметрию. Измерив помещение с помощью лазерного дальномера и угломера, они должны нарисовать план погребальной камеры на айпаде. Альберто проводит сканирование, а Уайетт, находясь наверху, вычисляет глубину и ориентацию гробницы на карте. В течение нескольких часов я работаю курьером, осуществляя связь между Альберто и Уайеттом всякий раз, как у них возникают какие-либо затруднения, и к концу рабочего дня мы уже имеем трехмерную реконструкцию погребальной камеры. И только после этого перемещением отдельных предметов начинает заниматься хранительница древностей Сафия, которая вносит их в журнал и заворачивает, чтобы можно было поднять наверх. Работа кропотливая, но создает праздничное настроение.

Высота потолка погребальной камеры около полутора метров. Просвет между саркофагом и стеной камеры такой узкий, что я единственная могу протиснуться в дальний конец, чтобы осмотреть саркофаг и стряхнуть с него известковую пыль.

Помимо крышки, внешний саркофаг имеет пять сторон: две длинные, две короткие и днище. Борта скошены, скреплены шипами и медными лентами; верхние углы соединены стык в стык, но нижние углы, соединенные внахлест, скреплены дополнительными шипами и медными лентами, пропущенными через поперечные рейки. Вот потому-то саркофаг и сохранился за четыре тысячи лет. На всех четырех сторонах деревянного ящика имеется горизонтальная линия начертанных яркими красками иероглифов: перечисление всех титулов Джехутинахта. Единственный рисунок на внешнем саркофаге – это два udjat, два соколиных ока Гора, устремленных на восток. Хотя роспись внутренних стенок саркофага, которых мы пока не видим из-за вставленного вплотную внутреннего саркофага, может быть более детальной. В гробнице нет золотых россыпей, но есть ушебти и фигурки на крышке внешнего саркофага. На полу камеры лежит канопа, упавшая с каменной полки.

В течение нескольких часов я сижу, скрюченная, в задней части камеры, разглядывая вырезанные из дерева модели: погребальную процессию во главе с мужчиной в схенти, за ним следуют три стройные женщины, которые несут вино, зерно и черно-бежевый короб с подношениями; вырезанную из цельного куска дерева большую погребальную ладью с фигурками гребцов и с отлично сохранившимися веслами – вся эта красота держалась на деревянных шипах; ладью со съестными припасами, курсировавшую вверх и вниз по Нилу по делам номарха. Саркофаг – это дань смерти Джехутинахта, но деревянные модели олицетворяли собой жизнь, которую он вел: его работа и выполнение обязанностей номарха; семья и друзья, которые будут его оплакивать.

И вдруг я, к своему удивлению, понимаю, что этот моментальный снимок Джехутинахта с семьей не слишком отличается от картинок из жизни моих клиентов, которые стремятся подготовиться к тому, что их ждет, не забывая при этом, какими они были.

Через три дня после вскрытия погребальной камеры деревянные модели уже убраны, и саркофаг можно открывать. Местные рабочие карабкаются вверх-вниз по веревочной лестнице, протягивая дополнительные провода и прожекторы, работающие от электрогенератора наверху. Тарахтение генератора действует оглушающе. Я вижу, как Уайетт зажимает руками уши.

– Мама обычно говорила: если звенит в левом ухе, кто-то, кого ты любишь, тебя вспоминает! – кричу я. – А если звенит в правом ухе, кто-то желает тебе зла!

– Ну а если звенит в обоих ушах? – спрашивает Уайетт.

– Значит, у тебя мигрень, – ухмыляюсь я.

Мы стоим возле погребальной шахты, откуда нас выгнал рев генератора. Тем временем Альберто обходит погребальную камеру, фотографируя саркофаг под различными углами. Омар, наш инспектор, доверяет Альберто, а потому разрешает ему находиться в погребальной камере одному, без присмотра. Источником света для Альберто служит аккумуляторная вспышка, загорающаяся каждый раз, как он делает снимок, и после каждого щелчка камеры на планшете Уайетта появляется новая фотография.

Заглянув в темную шахту, я засекаю очередную вспышку и вижу очередное фото.

– Но почему это должно занимать целую вечность? – спрашиваю я.

– А знаешь, сколько времени ушло у Картера на расчистку гробницы Тутанхамона? – отвечает вопросом на вопрос Уайетт. – Десять лет. Он все пронумеровал. Все сфотографировал. Все зарисовал. Лично я искал эту гробницу пятнадцать лет. И если кому и положено проявлять нетерпение, так это мне.

Вокруг гробницы по-прежнему толчется уйма народу. Но вот одного человека определенно не хватает.

– Дейли. – Порывшись в глубинах памяти, я нахожу имя, которое в свое время называл Джо. – А почему здесь нет твоего денежного мешка?

Трудно представить, чтобы спонсор археологической экспедиции не захотел бы присутствовать при столь значительном открытии. Уайетт резко вскидывает голову, его щеки становятся пунцовыми.

– Как мне сказали, из-за забастовки авиаработников в Италии.

– А разве твой спонсор итальянец? – интересуюсь я, но Уайетт не успевает ответить, так как нас зовет Альберто.

Настало время открывать саркофаг.

Раскачиваясь из стороны в сторону, мы быстро спускаемся по веревочной лестнице: сперва Уайетт, за ним – я, за мной – Сафия, хранительница, и, наконец, инспектор Омар. В камере всем точно не поместиться. Плюс шестерым рабочим предстоит поднимать крышку внешнего саркофага, что они и обсуждают в данный момент с Уайеттом. Поэтому инспектор предлагает подождать наверху. Пот струится по моему лицу, стекая за воротник рубашки. Температура в этом каменном мешке не меньше ста градусов по Фаренгейту, воздух вообще не движется. Вентиляторы для улучшения циркуляции, естественно, под запретом. То, что хорошо для сохранения артефактов, плохо для нас, поскольку создает нам реально адские условия для работы.

Абду предлагает оптимальный план, после чего Уайетт с рабочими поднимают массивную крышку и ставят ее набок. В тусклом рассеянном свете – максимум, что можно было выжать из хрипящего генератора, – я вижу внутренний саркофаг из кедра, очень похожий на тот, который мы, будучи аспирантами, рассматривали в Музее изящных искусств Бостона. Мне пока не удается обнаружить каких-либо индивидуальных отличий, но я точно могу сказать, что краски здесь гораздо ярче, чем на внешнем саркофаге.

Снять крышку внешнего саркофага оказалось не так-то просто. На все про все уходит не меньше часа. Чтобы освободить место для крышки, все дружно сбиваются в кучу, представляя собой нечто вроде ожившей башни «Дженга». Альберто носится вокруг нас, снимая мельчайшие детали.

Уайетт вытирает взмокший лоб рукавом рубашки:

– Мы отлично повеселились. Предлагаю сделать это снова. – Показав на внутренний саркофаг, он проводит пальцами по шву между стенками и крышкой.

Крышка не такая тяжелая, но при этом достаточно громоздкая, а в тесной погребальной камере практически нет места для всех рабочих рук, необходимых для того, чтобы поднять и снять крышку. Я стою в дальнем углу камеры, зажатая между каменной стеной и короткой частью саркофага.

После снятия крышки запаха смерти не ощущается. Пахнет смолой – резко и одуряюще. Высохшая мумия Джехутинахта лежит на боку, лицом на восток, толстый слой бинтов и повязок не позволяет определить форму тела. Погребальная маска и верхний слой повязок в мелких дырочках. Тут явно потрудились насекомые. Мумия облачена в саван с бахромой. На стенке саркофага напротив лица мумии начертаны строчки из «Текстов саркофагов», а также нарисована красочная фальшивая дверь, через которую может входить и выходить Ба, душа усопшего. Спина мумии плотно прижата к стенке саркофага, но я вижу над головой и бедром усопшего кусок яркого фриза – декоративной композиции с изображением подношений: сандалового дерева, кувшинов с вином, кусков мяса. Мы на секунду замираем в благоговейном трепете, а Альберто продолжает щелкать камерой, запечатлевая объект нашего преклонения.

– Ну ладно, – говорит Сафия, призывая нас к действию. – Пора начинать.

Она карабкается вверх по лестнице, выкрикивая приказы рабочим срочно принести веревки и набивочный материал, чтобы зафиксировать мумию при одновременном подъеме обоих саркофагов на поверхность. Альберто следует за Сафией, поскольку, когда все собираются в погребальной камере для транспортировки мумии в главную часовню гробницы, свободное пространство оказывается на вес золота.

Уайетт направляется вслед за ними, но возвращается, увидев, что я стою, слегка касаясь руками края внутреннего саркофага, и таращусь на мумию Джехутинахта.

– Ответ: «Я без понятия», – говорит Уайетт.

– А на какой вопрос?

– Находится ли под мумией «Книга двух путей»?

Я опускаю глаза на толстый слой пыли, покрывающей днище внутреннего саркофага.

– К твоему сведению, я думала вовсе не об этом.

– Нет? А о чем? Брала на заметку, как лучше одеться на Хэллоуин?

– Ты должен признать, что сегодня не совсем обычный четверг, – отвечаю я.

Я смотрю на погребальную маску. Она, похоже, украшена сусальным золотом; черты лица показаны очень детально: одна ноздря больше другой, углы глаз подчеркнуты красными точками. Черты номарха отражены в стилизованном виде, чтобы душа могла узнать его мумию в ходе ежедневного воскрешения.

Эта маска невольно наводит меня на мысль о посмертных масках королей, ученых и художников, начиная со Средних веков и кончая Гражданской войной в США. О посмертных масках Генриха VIII, Наполеона и Николы Теслы, которые выставлялись на похоронах и в музеях.

– Ты когда-нибудь слышал о l’inconnue de la Seine?[13] – Уайетт качает головой, и я продолжаю: – Она утонула в Париже в восьмидесятых годах девятнадцатого века. Кто-то в морге сделал гипсовый слепок с ее лица, и оно… прекрасно. Такое чувство, будто она заснула с улыбкой на устах, хотя, скорее всего, там имело место самоубийство. Девушку сравнивали с Моной Лизой, богачи даже украшали стены этой посмертной маской как произведением искусства. В тысяча девятьсот шестидесятом маску использовали в качестве манекена искусственного дыхания.

– Одним словом, ирония судьбы, – сунув руки в карманы, замечает Уайетт.

– Просто поразительно, что можно так спокойно встретить смерть. – Я снова смотрю на Джехутинахта. – Как думаешь, у него это сработало?

– Что именно?

Я показываю на заклинания, начертанные на стенке саркофага:

– Все это. Приготовления. Думаешь, он попал туда, куда хотел?

– Очень на это надеюсь. Потому что ему потребовалось чертовски хорошо потрудиться, чтобы туда попасть, а нам придется нахлебаться дерьма полной ложкой, чтобы его оттуда вытащить.

Уайетт поворачивается, и я слышу скрип веревочной лестницы, по которой он лезет наверх. Я бросаю прощальный взгляд на мумию. Чисто философски я понимаю, что единственный способ узнать больше о людях, живших в далеком прошлом, – это разобрать по частям то, что они считали местом своего последнего упокоения. С позиций научного сообщества цель оправдывает средства. Мне хорошо известно, что религия – это то, что мы сами себе создали. Но что, если Джехутинахт – и все остальные – были правы? Что, если сегодня ночью после захода солнца душа Ба Джехутинахта вернется в его саркофаг, но не обнаружит там трупа, с которым ей необходимо соединиться?

Что, если именно утерянная частица тебя и является самой важной?

Я слышала, что любовь и ненависть – две стороны одной медали, и это объясняет, почему я так сильно и так скоропалительно влюбилась в Уайетта. В мою бытность аспиранткой мы с ним бежали наперегонки, то и дело меняясь местами. Я потратила столько сил в попытке обойти Уайетта, что для меня было откровением стать с ним на равных и прекратить гонку, чтобы увидеть его новыми глазами.

Уайетт оказался совсем не тем человеком, каким он себя позиционировал: заносчивым, остроумным британцем, привыкшим к лидерству. На поверку все это было лишь мастерской игрой. Его мучили ночные кошмары, заставлявшие биться в моих объятиях. Любитель проказничать, он оставлял мне написанные иероглифами неприличные послания на запотевшем зеркале, когда мы принимали душ. Он прикасался ко мне так, будто я была сделана из чистого золота или могла растаять, как утренний туман.

Очень трудно было скрыть наш роман от восьмерых человек, живших с нами под одной крышей, но мы с Уайеттом делали все возможное. Нам пришлось работать рука об руку над обнаруженным дипинто, поэтому мы продолжали грызться, словно на дух не переносили друг друга. Но на самом деле каждый раз, проходя мимо, он незаметно гладил меня по спине, а когда мы сидели рядом за обедом, то я, зацепив мизинцем палец Уайетта, проводила под столом его рукой по своему бедру.

И когда все обитатели Диг-Хауса ложились вздремнуть в полуденный зной, я прислушивалась к звукам футбольной пробежки Уайетта за дверью. Две гуляющие плитки на полу, как ни старайся, неизменно громко стучали, если на них наступить. Я считала до ста, после чего следовала за Уайеттом. Иногда приходилось пробираться мимо Хасиба, мирно дремавшего во дворе под яркими флагами сохнувшего на веревке белья. За воротами Диг-Хауса я шла, опустив глаза долу, чтобы спастись от палящего солнца. Уайетт обычно выкладывал камнями стрелку или волнистую линию вдоль ведущей к реке тропы. И где-то на полпути я уже видела его фигуру. Впрочем, иногда он выскакивал из зарослей кукурузы, чтобы обнять меня со спины.

Мы урывали эти часы для себя. Несмотря на обожженные щеки и выгоревшие волосы, нам было плевать на солнце. Мы шли вдоль высоких грядок и целовались, вдыхая едкий аромат дикого лука. А потом лежали на ложе из сена, и Уайетт рисовал на мне кистью из мятлика: от впадинки на шее и до пупка, а валявшийся в пыли ослик пел для нас песни. Мы сидели на берегу реки и говорили, говорили: о его отце, который умудрился профукать фамильное состояние в результате ряда катастрофических вложений, но настаивал на том, чтобы сыновья для блезира учились в Итоне; о моей матери, работавшей на двух работах, чтобы оплатить мои студенческие займы. О том, каково это будет – увидеть наши фамилии, напечатанные рядом. Каково это – чувствовать себя потерявшимся во времени, когда теряешься во времени.

По вечерам я считала, сколько людей прошли в душ, чтобы оказаться предпоследней. Потом я отправлялась в ванную комнату, Уайетт шел следом, в чем не было ничего необычного, поскольку в душевой имелось несколько кабинок, но вот только мы вдвоем забирались в одну. Уайетт поднимал меня за бедра и прижимал к кафельной стенке. Или садился на кафельный пол, упиваясь мной, пока у меня не подкашивались колени, и откидывал голову под струйками пара, царапая ногтями мои бедра. Наши объятия были такими тесными, что даже вода не могла просочиться между нами.

Говард Картер, обнаруживший мумию Тутанхамона, попытался поднять ее из погребальной камеры, так как не сразу сообразил, что внутренний саркофаг отлит из золота, в связи с чем вся операция едва не провалилась. Для подъема мумии Джехутинахта Сафия решила воспользоваться лебедкой, установленной над погребальной шахтой на длинных деревянных ногах. Крышки обоих саркофагов уже подняли в погребальную камеру основной гробницы, а мумию плотно обложили прокладочным материалом, чтобы она не сдвинулась, когда местные рабочие начнут извлекать саркофаги-матрешки из погребальной шахты. После чего мумию планировалось поместить в дышащий деревянный ящик. В настоящее время мумии больше не распеленывают, а исследуют с помощью компьютерной томографии. Уайетт уже скооперировался с больницей в Эль-Минье, но, поскольку он, собственно, не занимается физической антропологией, задача его открытия в данном случае была несколько иной. Я знаю, что многие отождествляют египтологию с мумиями, но, если честно, мумии не так уж много могут сказать. Ну да, кто-то умер тысячи лет назад. Что всегда полезно подтвердить. Но именно то, что находится в саркофаге, и помогает нам понять, как жил этот самый Джехутинахт, во что верил, на что надеялся.

В часовню гробницы опять набивается куча народу: вернулся Мостафа Авад, а с ним – незнакомые инспекторы Службы древностей. Плюс Сафия привела целую команду для перемещения мумии в деревянный ящик. Формально у нас у всех есть чем заняться в гробнице, но сегодня один из тех дней, когда мы будем творить историю на несколько ближайших лет, а потому Уайетт не намерен отправлять кого-то копировать настенные надписи. Мы толчемся возле шахты, прислушиваемся к распоряжениям бригадира, запускающего лебедку, и ответным крикам рабочих из-под земли. И так, дюйм за дюймом, драгоценный груз тянут наверх, и я со своего наблюдательного пункта за спиной Уайетта вижу кедровую крышку извлеченного из погребальной камеры саркофага.

На подъем саркофага, в данный момент висящего на тросах лебедки над шахтой, уходит добрая часть утра, и еще три часа – на то, чтобы освободить саркофаг от такелажа и установить на планки с мягкой подложкой в часовне гробницы. Мы продолжаем работать и после ланча, когда песок и скалы вокруг становятся белесыми от солнца, а зной превращается в живое существо, поскольку решительно не желаем пропустить столь ответственный момент.

Наконец саркофаг благополучно установлен, и к работе могут приступить члены группы по консервации. Они осторожно поднимают лежащую на боку мумию и укладывают ее на спину в деревянный ящик. Дождавшись, когда Альберто сфотографирует внутреннюю часть узкого кедрового саркофага, Уайетт достает из кармана чистую кисточку и осторожно смахивает пыль веков, чтобы лучше разглядеть днище, которое до того было скрыто лежавшей мумией. После чего с восторженным воплем бросает кисть на каменный пол гробницы, подхватывает меня на руки и начинает кружить. Я замираю, понимая, что все вокруг смотрят на него. Смотрят на нас.

А когда Уайетт разжимает руки, удивленные взгляды сразу перестают меня волновать. Потому что я вижу на днище внутреннего саркофага Джехутинахта волнистую голубую линию, извивающуюся черную линию и узкий красный прямоугольник. Новейшее открытие в египтологии – самая древняя версия «Книги двух путей».

В тот полевой сезон, когда мы скрывали от всех наши отношения, Уайетт приходил ко мне в постель, где вполне хватало места на двоих. Я так привыкла засыпать возле Уайетта, что без него не могла сомкнуть глаз. И в результате, когда однажды Уайетт не пришел в душ и не появился в моей спальне, я сама отправилась к нему в комнату.

Мы столкнулись в темноте в коридоре. Выронив из рук одеяло, Уайетт поддержал меня за плечи.

– Смена декораций, – прошептал он.

Похоже, он направлялся в вади. Теперь возле находки на ночь выставляли охрану, но Уайетт собирался сказать, будто мы хотим взглянуть на дипинто в темноте, при свете фонаря, что иногда практикуется.

Расстелив прямо под дипинто одеяло, Уайетт махнул мне рукой:

– После вас, моя королева.

Я растянулась на одеяле:

– Королева? А почему не король?

– Типа Хатшепсут?

Хатшепсут, дочь Тутмоса I, стала царицей Египта, выйдя замуж за своего брата Тутмоса II. После смерти мужа она была регентом своего несовершеннолетнего пасынка Тутмоса III. Но через некоторое время, ссылаясь на свое высокое происхождение и ритуальную подготовку, женщина совершила беспрецедентный шаг. Около 1473 года до н. э. она приняла титул и полную власть самого фараона, сделавшись соправителем Египта.

– Чертовски амбициозная дама, – заметил Уайетт.

– Интересно получается. Если женщина добивается власти, то она считается амбициозной. А если это делает мужчина, то это вроде как в порядке вещей, да? – нахмурилась я. – Женщина тоже может быть политически мотивированной. Насколько нам известно, Хатшепсут пыталась разрешить семейный кризис. Типа кто-то там хотел свергнуть ее пасынка, и ей нужно было срочно решать, как удержать трон. Она просто хорошая мать.

– Ну да, дражайшая мамочка. После ее смерти Тутмос III снес все статуи Хатшепсут и попытался стереть ее имя…

– Но не раньше, чем настал черед его сына Аменхотепа занять трон. То, что Хатшепсут была женщиной, собственно, не имело особого значения. На дошедших до нас изображениях она в немесе, схенти и топлес, так что все видели ее груди.

Уайетт расстегнул мою рубашку:

– А вот с этого места давай поподробнее.

– И даже когда она была фараоном, то именовалась как Первая из благородных дам. И во всех текстах применительно к ней используются местоимения женского рода.

Уайетт уткнулся носом в мою шею и принялся стягивать с меня штаны:

– Мне нравится, когда ты строишь из себя феминистку.

Шлепнув Уайетта по руке, я продолжила:

– Она также построила гигантский погребальный храмовый комплекс Дейр-эль-Бахри и возглавила торговую экспедицию в легендарную страну Пунт, которая была гигантской…

– Кстати, кое о чем гигантском…

– …но все это не имело никакого отношения к ее полу. Это то же самое, что иметь женщину-президента и утверждать, будто всеми своими достижениями она обязана не лидерским качествам, а исключительно гендерным признакам.

– Хатшепсут свое дело туго знала. – Взяв мое лицо в свои ладони, Уайетт поцеловал меня.

Когда мы наконец разомкнули объятия, я дышала с трудом.

– У тебя что, какие-то проблемы с умными, амбициозными женщинами, туго знающими свое дело?

Уайетт перекатил меня на себя.

– Ты ведь в курсе, что под каждой сильной женщиной находится очень, очень счастливый мужчина, – прошептал Уайетт.

Мне нравилось, что мы могли глухой ночью посреди пустыни спорить о египетских царях и царицах. Нравилось, что не нужно объяснять Уайетту, кто такая Хатшепсут. Нравилась физика наших отношений, а именно то, что наши споры были такими же бурными, как и наши оргазмы. Нравилось, что с Уайеттом я всегда чувствовала себя словно в минуту затишья перед грозой.

Я любила Уайетта.

Думаю, та ночь врезалась мне в память именно потому, что я впервые себе в этом призналась, но вместо паники или смущения у меня возникло теплое, как фланелевое одеяло, уютное чувство правильности сделанного выбора. Будто после ночной метели я посмотрела утром в окно спальни и, увидев изменившийся до неузнаваемости ландшафт, сразу поняла, что сердце непременно выведет меня на верную дорогу.

Я запомнила ту ночь еще и потому, что утром мы проспали. Подскочили, точно ошпаренные, и опрометью бросились бежать в сторону Диг-Хауса, чтобы успеть вернуться до того, как встанут его обитатели. Но когда ввалились на кухню, остальные пять аспирантов и профессор Дамфрис уже вовсю завтракали.

– Хвала богам, – не отрывая глаз от своего кофе, произнес Дамфрис. – Теперь мы можем больше не притворяться, будто не знаем, чем вы двое тут занимаетесь.

Я так сильно покраснела, что мое лицо, казалось, вот-вот расплавится. Пробормотав нечто нечленораздельное, Уайетт протянул одеяло Хасибу и опустился на стул рядом с моим. Мы боялись касаться друг друга. Мы боялись даже дышать.

– Вы не единственные, кто слышит стук гуляющей плитки, – сказал Дамфрис и, повернувшись ко мне, добавил: – Передай, пожалуйста, сливки.

На складе древностей в Эль-Минье произошел прорыв водопровода, что сделало невозможным доставку туда саркофагов, как было запланировано изначально. К счастью, хранившиеся на складе артефакты не пострадали, но вход в само здание стал труднодоступным, в связи с чем принято решение перевезти находки для дальнейшего исследования на склад в Диг-Хаусе, установив при этом дополнительную полицейскую охрану.

Это также обеспечивало нам с Уайеттом круглосуточный доступ к саркофагам. Таким образом, я могла, едва протерев глаза, приступить к изучению «Книги двух путей». Но все мои мечты о том, как мы с Уайеттом будем голова к голове расшифровывать изображения на днище саркофага, рассыпались в прах, когда я поняла, что впереди еще очень много работы и не мне решать, что следует анализировать в первую очередь.

Пятнадцать лет назад я писала диссертацию о том, что саркофаг является микрокосмом не только гробницы, но и Вселенной в целом. На базовом уровне каждый погребальный текст содержит информацию, которая понадобится усопшему в загробном мире. Но если чуть-чуть уменьшить масштаб, то сам саркофаг становится космосом в миниатюре: начиная с нарисованного на крышке неба и кончая картой «Книги двух путей» на днище и мумией посередине. А если уменьшить картинку еще немного, то и сама гробница, с часовней, общественным пространством, подземной погребальной камерой и саркофагом, становится символическим отображением слоев Вселенной.

Но здесь, в Диг-Хаусе, мы проводим еще более углубленный анализ. Внешний и внутренний саркофаги, со стенками высотой примерно метр – оба нетронутые – покоятся на отдельных козлах. Мы установили подмости, чтобы можно было спокойно заглянуть внутрь, но в любом случае столь мелкий текст невозможно рассмотреть детально. Остается лишь рассчитывать на то, что Альберто сумеет сделать фотографии с помощью камеры на длинном штативе.

Я уже начала копировать рисунки на саркофагах, обводя их на айпаде так, чтобы Альберто мог преобразовать изображения в цифровой 3D-вид. Уайетт велел начинать с рисунков внутри внешнего саркофага, настолько потрясающих, что у меня вряд ли получится передать их неземную красоту. На экране я вижу отдельные мазки кисти художника, растушевку и все детали росписи – охрой, белилами, лазурью, – расположенной там, куда повернута голова Джехутинахта. На стенке изображена голова козерога с волнистыми рогами и узорчатыми ушами. А еще огромный терракотовый церемониальный кувшин для вина – объем изображению придают белые блики с одного бока кувшина. Столы, ломящиеся от овощей, фруктов, мяса, хлебов. Там же кусок туши вола с пятнистой шкурой, свернутая веревка с четко выписанными волокнами и, наконец, великолепный гусь с большими крыльями и пестрыми перьями, крапчатость которых подчеркнута всеми оттенками серого. Самая интригующая деталь росписи – аляповатая фальшивая дверь, через которую душа Ба может ускользать из гробницы в загробный мир. На дальней стенке саркофага помещен текст с подробным перечислением праздничных даров от фараона и Осириса.

После часа кропотливой работы за айпадом у меня дико горят глаза. Я отчаянно тру их и смотрю на Уайетта. Погруженный с головой в изучение изображений на своем айпаде, Уайетт, беззвучно шевеля губами, транслитерирует про себя сфотографированные Альберто тексты на стенках внутреннего саркофага. В принципе, в «Текстах саркофагов» содержится 1185 отдельных заклинаний, и теперь Уайетту предстоит узнать, какие именно из них использовал Джехутинахт.

Поскольку Уайетт не обращает на меня внимания, я бросаю взгляд на внутренний саркофаг. Так же как и на внешнем саркофаге, на передней панели изображены два глаза Гора – udjat, – и это выстраивается в один ряд с парой глаз Гора, нарисованной над фальшивой дверью, словно мумия может выглядывать с помощью обеих пар глаз через дерево наружу, чтобы рассмотреть роскошную роспись, которую я копирую с внутренней части внешнего саркофага. На днище саркофага – характерная волнистая карта «Книги двух путей». Порывшись в файлах, я нахожу сделанные Альберто фотографии.

Когда я впервые приступила к изучению «Книги двух путей», то начала не с карты Дуата, загробного мира. Я начала с географических карт: карты мира, составленной Анаксимандром из Милета в VI веке до н. э.; средневековой карты Фра Мауро; Большого атласа голландского картографа Яна Блау; карты Атлантиды; карт того, как выглядели бы Соединенные Штаты, если бы Юг сумел отделиться, и Европа, если бы союзники не высадились в Нормандии. Карты необязательно должны быть точными. Или масштабированными и достоверными. Они могут отражать реальный мир, представлять собой вымышленное или символическое пространство, подобно средневековым картам соборов: от центрального входа к нефу и алтарю, что символизирует дорогу к Иисусу Христу. В этом смысле карта отражает систему верований ее составителя, совсем как «Книга двух путей». Художники Среднего царства представляли в графическом виде дорогу по загробному миру, с определенными точками доступа, непроходимыми воротами и озерами огня. Успешно пройти по этому опасному ландшафту – все равно что победить в одном из сезонов реалити-шоу «Последний герой» и обрести вечное жилище где-то рядом с богами. Здесь, в Дейр-эль-Берше, уже обнаружены четыре поколения саркофагов с «Книгой двух путей», подробно описанных в научной литературе. Но открытие, сделанное Уайеттом, наверняка затмит все предыдущие публикации.

Саркофаг Джехутинахта содержит развернутую версию «Книги двух путей» – 101 заклинание, которые занимают две разбитые на отдельные фрагменты длинные полосы на кедровом днище. Итак, начальный фрагмент представляет Джехутинахта, который на рассвете отплывает на золотой солнечной ладье. Затем идет отчетливая географическая карта: верхний, голубой, водный путь и нижний, черный, сухопутный путь. Оба пути разделяет красная лента – озеро огня, в котором обитают вооруженные ножами демоны. Оставшееся пространство заполнено текстом с описанием гор, полей, рек, пристанищ и с перечислением вооруженных чудовищ, пытающихся сбить умершего с верного курса. Крошечные изображения с поименным перечислением монстров можно увидеть на нарисованных на карте горах и долинах. В конце путешествия по загробному миру умерший получает специальные одеяние и атрибуты, свидетельствующие о том, что он преодолел эту часть пути и добрался до Росетау – «уста протаскивания», – где саркофаг должны поместить в гробницу.

В следующем фрагменте все еще страшнее. Здесь изображены три охраняемые «стражами» камеры с огненными стенами. Если умерший проходит это испытание, то попадает на пересечение двух путей в каменных стенах Росетау. Внизу находятся демоны со скарабеями вместо голов и демоны со змеями и ящерицами в руках. И всех этих тварей нужно победить, чтобы добраться до Осириса и достичь вечной жизни.

Существует короткая версия «Книги двух путей», которая обычно заканчивается именно на этом месте, но в саркофаге Джехутинахта она более полная: обращение к богу Тоту, покровителю данного географического района, а также большой кусок текста, где нет никаких историй или описаний загробного мира. Вместо этого здесь содержатся доводы в оправдание жизни покойного, дающие ему право плыть в одной ладье с Ра. Затем показаны семь врат, причем каждые следующие со все более устрашающими стражами. Наконец умерший обретает бессмертие и сравнивается с Ра на восходе солнца и Осирисом в подземном царстве.

Эта карта помогала древним египтянам найти путь в инобытие. Но она также показывает, что́ именно древние египтяне думали о жизни после смерти. Для них дверь в загробный мир отнюдь не ассоциировалась с жемчужными вратами и играющими на арфе херувимами. Нет, эти врата были объяты пламенем и охранялись жуткими существами: химерами с головой человека и туловищем животного; вооруженными чудовищами со змеиными телами, крыльями и когтями. В «Книге двух путей» я нашла химеру – помесь павиана со змеей, – вонзающую нож в водный путь, а также монстра с туловищем леопарда и головой коровы, увенчанной божественными рогами.

А вот еще одно интересное изображение. Наклонившись к экрану айпада, я увеличиваю снимок. Человек в белой короне, с посохом и цепом в руках. В данном случае это классическое для Среднего царства изображение Осириса, сидящего на ступенчатом возвышении, над которым нарисован бог Тот в виде павиана – прямая аллюзия с Залом суда Осириса в более поздней «Книге врат». Возле Осириса пустые чаши весов. Они изображены в той части найденной нами «Книги двух путей», где в других вариантах книги обычно нет иллюстраций, а лишь сплошной текст.

Поднявшись на подмости, я сравниваю фото с реальной росписью саркофага. Этого не может быть! Раньше мне не приходилось видеть в «Книге двух путей» изображение Осириса и весов. Фактически этот рисунок можно увидеть лишь в заклинании 125 книги, известной как «Главы о выходе к свету дня», или «Книга мертвых», где сердце умершего взвешивают по отношению к перу истины Маат.

Если не считать того, что наш текст был создан на четыреста лет раньше.

– Уайетт, – зову я, – думаю, тебе стоит на это взглянуть.

– По идее, ты должна заниматься внешним саркофагом. – Оторвав глаза от айпада, Уайетт недовольно хмурится, однако залезает на подмости.

– Я, наверное, совсем тупая, но, по-моему, это Зал двух истин.

– Из «Книги мертвых»? Такого не может быть. Это ведь Новое царство.

– А что, если она возникла на основе «Текстов саркофагов»?

Я вижу, как Уайетт усиленно роется в необъятных запасниках своей памяти.

– Ближе всего подходит текст номер сорок семь. – Уайетт перелистывает снимки, которые загрузил для нас Альберто, после чего, водя пальцем, транслитерирует иероглифы так быстро, как мне и не снилось, и наконец находит нужный текст на фото западной стенки внутреннего саркофага: «Что до любого бога, любой души любого усопшего, которые противопоставят себя твоим достоинствам… их следует сокрушить как сподвижников Ужасного Ликом. Твое место должно быть просторным внутри диска. Ты будешь взвешивать свое сердце на весах истины подобно Тоту. Твое доброе имя будет признано Им – тем, кто внутри его Диска, – как таковое бога, находящегося рядом с ним. Ты будешь вкушать хлеб в Великом Чертоге. Тебе будут подавать пищу, подобно Ра, те, кто отвечает за хранилища Гелиополя. Твое сердце принадлежит тебе. Его не смогут украсть стражи путей… Восстань для вечной жизни!»

Усопший, взвешивающий собственное сердце. Нетленный результат проходного балла: оказаться в одной компании с Ра. Зал двух истин. Гелиополь, расположенный неподалеку от того места, где сейчас находится Каирский аэропорт, являлся главным центром отправления культа бога Ра. Итак, мы видим здесь все составляющие, которые в Новом царстве войдут в заклинание 125. Но до настоящего момента не имелось ни одного изображения времен Среднего царства, которое можно было бы связать с текстами Нового царства.

Я наклоняюсь пониже, чтобы найти этот текст на стенке саркофага, и неожиданно обнаруживаю нечто примечательное. Я вижу строку иератического письма, разорванную трещиной в кедре, чего не зафиксировано на снимках в моем айпаде.

– А где трещина в дереве?

Уайетт озадаченно поворачивает голову, а затем, прищурившись, изучает саркофаг:

– Заклинание дублируется на обеих стенках.

– А это нормально? Вот такое повторение?

– Иногда, – отвечает Уайетт. – В данном случае дублирование могло быть намеренным. Как-никак это Зал двух истин.

С нашего места на подмостях надпись видна недостаточно хорошо, чтобы ее прочесть. Я прокручиваю сделанные Альберто фото противоположной стенки саркофага в поисках заклинания номер 47 «Текстов саркофагов». Мы с Уайеттом держим свои айпады рядом, чтобы иметь возможность одновременно прочесть совпадающие заклинания на восточной и западной стенке саркофага.

Но вся штука в том, что заклинания не совсем совпадают.

«Что до любого бога, любой души любого усопшего, которые причинят зло твоей душе… ты оправдан в Зале двух истин. Ты чист! Ты чист! Ты чист! Твоя чистота – это чистота Его, что находится в своем Диске. Никакое зло не может быть причинено тебе на этой земле, в этом Зале двух истин, поскольку ты знаешь имена находящихся тут богов. Восстань для вечной жизни!»

– Это практически повторение слово в слово заклинания номер сто двадцать пять из «Книги мертвых», за исключением того, что речь идет от второго лица, как в «Текстах саркофагов»…

– Уайетт, погляди! – Кончиком карандаша я показываю на точку на восточной стенке саркофага, на которой написано заклинание, а затем – на доску прямо напротив.

Я представляю мумию, в том положении, в котором мы ее обнаружили: лежащей на боку. Если провести прямую линию между двумя заклинаниями, она как раз пройдет через сердце Джехутинахта.

Если прежде мне требовалось доказательство наличия неразрывной связи между самим текстом и тем, как он расположен, то теперь оно было передо мной.

– Дон, – говорит Уайетт, – мы только что нашли недостающее звено.

Вскоре после совершенного Дамфрисом разоблачения мы с Уайеттом жарким полднем лежали, обнявшись, на моей двуспальной постели. Вентилятор обдувал вспотевшую спину Уайетта. Он был полностью обнажен, копна спутанных волос падала на лицо. Солнце подглядывало за нами в окно. В это время дня Диг-Хаус погрузился в сон, и Уайетт после занятий любовью тоже задремал. Но мне по какой-то причине не спалось. Я водила пальцем по плечу Уайетта, словно рисуя карту мира, где хотела бы жить.

Мы, как обычно, одновременно сгорали в пламени оргазма, и каждый миг упоения любовью был будто последним. Мой бюстгальтер, сорванный Уайеттом, висел на основании вентилятора. Штаны Уайетта затерялись где-то в постели. Его ботинок валялся подошвой вверх.

Мама сказала бы, что это к несчастью и башмак следовало перевернуть, поставив как положено. Но для этого мне нужно было оторваться от Уайетта.

Пробормотав нечто нечленораздельное, Уайетт похлопал себя по плечу и поймал мою руку:

– Оставь меня, распутница. Ты меня убиваешь. – Уайетт перекатился на живот, его глаза превратились в щелочки, на губах блуждала улыбка. – Впрочем, ради такого не жалко и умереть.

– Распутница?! – Я пригвоздила его к матрасу. – Женоненавистник несчастный!

Уайетт притянул меня к себе:

– Ну давай, говори мне непристойности!

Мой смех, застряв между нашими телами, вернулся к нам поцелуем.

Опрокинув меня на спину, Уайетт лизнул мою шею и языком начал прокладывать себе путь вниз, приятно холодя кожу.

Мы не сразу поняли, что кто-то стучит в дверь. А когда наконец услышали стук, Уайетт крикнул, особо не заботясь о том, кто там за дверью:

– Проваливайте!

– Дон! – Голос Дамфриса звучал непривычно мрачно.

Я подняла с пола рубашку Уайетта и надела ее, прикрыв голые бедра. И, подождав, пока Уайетт завернется в простыню, открыла дверь.

– Тебе сообщение, – сказал Дамфрис.

В те времена сотовый с международным роумингом имелся лишь у профессора Дамфриса. И, уезжая, мы оставили родным номер его телефона для экстренной связи. Дамфрис протянул мне сотовый:

– Ты должна срочно позвонить своей матери.

После чего профессор сразу ушел. Я же, с телефоном в руках, осталась наедине с Уайеттом. И в ожидании соединения с абонентом неотрывно смотрела на перевернутый башмак на полу.

Я села на край кровати. Свернувшийся рядом Уайетт обнял меня за талию, словно предвидя, что мне понадобится на кого-то опереться.

– Мама? – спросила я.

Когда она начала говорить, когда рассказала об онкологии, я оцепенела, решив, что если не буду двигаться, то смогу остановить поток слов. Но он не иссякал: яичники… хоспис… недели…

Не знаю, слышал ли наш разговор Уайетт, однако он понял, что случилось нечто ужасное. Он переплел свои пальцы с моими, нежно сжав мою руку.

А мама все говорила и говорила, перечисляя несработавшие методы химеотерапии, объясняя, почему не позвонила раньше, настаивая на том, чтобы я не меняла свою жизнь из-за ее смерти.

– Все, я еду домой. – Я резко встала, оторвав от себя Уайетта.

Тексты, которые мы с Уайеттом обнаружили во внутреннем саркофаге, посвящены критериям нравственности, а именно возможности предстать после смерти перед сонмом богов и честно признаться, что вы не совершали дурных поступков. Но что реально означает быть безгрешным? Возможно, это осознание своего предназначения помогать людям? Спешить к постели умирающего? Ставить интересы других выше собственных? Полагаю, в качестве контраргумента вы можете сказать, что в данном случае речь идет не о самоотверженности, а скорее о терновом венце мученика. Который примеряют на себя не из этических соображений, в основном из чувства вины.

Тогда, в этом аспекте, что значит быть аморальным? Любой ценой добиваться осуществления своей мечты? Лгать себе или лгать другим? Влюбиться в одного мужчину, если вам положено любить совсем другого? И так ли это важно, что вы растоптали свои чувства?

По крайней мере, я знаю одно: по идее, «нравственность» – понятие однозначное, но в реальности все не так просто. Все течет, все изменяется. Дерьмо случается. То, кем мы являемся, обусловлено не нашими поступками, а тем, как мы объясняем себе их мотивы.

Уайетт не приходит обедать, так как ведет телефонные переговоры с деканом факультета последипломного обучения Йеля, а также с их отделом связей с общественностью для разработки сообщения, которое необходимо будет разослать после пресс-релиза Министерства по делам древностей. И хотя сообщение, естественно, будет менее детальным, чем публикация с описанием обнаруженной гробницы, которую придется ждать еще несколько месяцев, оно обеспечит Уайетту и Йелю признание международного археологического сообщества.

Вечером, когда все обитатели Диг-Хауса отправляются на боковую, я остаюсь на крыше, поскольку чувствую себя слишком заведенной, чтобы спокойно уснуть. Я знаю, Уайетт непременно вставит мое имя в будущую публикацию. И даже когда меня не будет, моя работа в любом случае останется канонической для будущих поколений египтологов. Именно этим я и объяснила Уайетту свой неожиданный приезд.

Я смотрю, как сперва одна поденка, а затем еще две прыгают по ограждению террасы.

– Ах вот ты где! – слышится голос Уайетта. – А я уж думал, что тебя потерял.

Я уж думал, что тебя потерял.

Повернувшись, я надеваю на лицо широкую улыбку:

– Ну как, закончил со звонками?

– На сегодня да.

– Тебе удалось связаться с Дейли?

– А почему ты спрашиваешь? – хмурится Уайетт.

– Да так. Просто решила, что твой спонсор захочет узнать о таком важном открытии.

– На самом деле мне совсем не хочется говорить о Дейли. – Облокотившись на перила террасы, Уайетт прихлопывает поденку.

– Не делай этого! – прошу я.

– Ради бога, скажи, что не стала одной из тех чокнутых, которые выпускают на улицу пауков, пойманных в бумажный стаканчик, чтобы те могли провести остаток жизни на свободе…

– У поденки самый короткий жизненный цикл на планете. Всего двадцать четыре часа. И как не стыдно способствовать ее преждевременному уходу из жизни?

Уайетт смотрит на раздавленную мушку:

– Не повезло, приятель! Будем надеяться, сегодня у тебя был лучший день в жизни.

«Лично у меня точно был», – думаю я.

– А что вообще делают мухи? – после некоторой паузы задает вопрос Уайетт.

– Танцуют группами и обхаживают друг друга.

– Выходит, они куда более продвинутые, чем мы. Если у тебя в запасе совсем мало времени, постарайся использовать его на все сто. – Увидев, что я отвожу глаза, Уайетт тихо спрашивает: – Олив, так что случилось на самом деле?

Нет смысла продолжать притворяться, будто я не знаю, о чем это он. Я опираюсь спиной на перила. В результате мы с Уайеттом смотрим в противоположные стороны. Что очень правильно, говорю я себе с горькой улыбкой.

– У меня не было выбора. У мамы нашли рак, и она, сколько могла, скрывала это от меня. Она собиралась лечь в хоспис.

– Мне известно, почему ты уехала. Но я хочу знать, почему ты не вернулась.

Так вот она какова, расплата. Вы начинаете расчесывать шрам, который скрываете под шарфами, куртками и слоями одежды, и, бередя его, четко вспоминаете все, что испытывали в момент ранения. Я осторожно пробую линию разлома – трещину, разделившую мою жизнь на «до» и «после»: ту, какой я ее представляла, и ту, какой она стала. Что, если… Что, если… Что, если…

– Мне нужно было быть рядом с мамой. – Мои слова звучат убедительно; на ум снова приходит Джехутинахт, подтверждающий свою чистоту в Зале двух истин. – А потом нужно было позаботиться о Кайране.

– О твоем… брате. – Уайетт тянет за ниточку воспоминаний.

– Ага. Он стал врачом, – гордо заявляю я. – Нейрохирургом.

Уайетт поворачивается ко мне:

– А ты тем временем…

– Стала доулой смерти, – заканчиваю я фразу. – Но ты уже знаешь.

Однако мы оба прекрасно знаем, о чем именно он спрашивает. Он спрашивает, кем я не стала. Например, врачом. Или египтологом.

Его женщиной.

Долгие годы я уверяла себя, что это все из-за Брайана. Якобы мне было стыдно признаться Уайетту, что я так быстро нашла ему замену. Но дело было отнюдь не в Брайане. Дело было во мне.

– Если бы ты получила мои письма, ты бы сюда вернулась? – осторожно спрашивает Уайетт.

Я смотрю ему прямо в глаза – эти голубые глаза, которые всегда были сигнальной лампой внутри меня:

– Я не могла.

– Тогда я приехал бы к тебе сам.

Возможно, существовал некий иной мир, где это работало. Мир, где Уайетт защитил диссертацию, получил должность в университете, ездил пару раз в год на раскопки, процветая и получая удовольствие от карьеры, которую мне не суждено было сделать. И в этом ином мире я, возможно, вернулась бы, чтобы упрекнуть Уайетта за то, в чем он, в сущности, и не был виноват.

В том мире я никогда не предпочла бы другого мужчину – хорошего, доброго мужчину, который старался делать жизнь проще, а не сложнее. И я никогда не забеременела бы от того, другого, мужчины.

Но в реальном мире я пожертвовала Уайеттом ради надежности и безопасности.

У меня сжимает горло, я пытаюсь объяснить все это Уайетту, но не могу.

– Ты спрашивал, почему я здесь. Потому что думала, это будет моей жизнью, но не сбылось, а мне хотелось узнать, на что она была бы похожа. Ты, я, раскопки. Открытие. Да, я знаю, это мой выбор – все бросить. Но мне хотелось посмотреть, хоть одним глазком, что я потеряла.

Я не осознаю, что плачу, пока Уайетт не смахивает слезинку с моей щеки. А потом трет большой палец об указательный, словно хочет забрать себе мою грусть.

– Быть может, мы с тобой, несмотря ни на что, выбрали один путь, – говорит Уайетт. – Мы сближаемся с людьми, которые обречены нас покинуть. Разница лишь в том, что ты называешь это работой, а я – любовью.

Уайетт спускается по лестнице в дом, а я еще долго стою на крыше под звездами на тревожном небе. Достаточно долго, чтобы перестать плакать и сделать вдох, не чувствуя себя в кусках.

Диг-Хаус притих и застыл. И только в рабочем помещении на экране компьютера Альберто светится скринсейвер, похожий на ленту Мёбиуса, извивающуюся в болезненных спазмах.

Я сажусь за компьютер и открываю новую вкладку браузера. На загрузку моей электронной почты уходит пара минут и еще секунд десять – на сортировку сообщений в почтовом ящике, который я оставила для семьи.

Да, я ужасная трусиха, а потому сперва читаю сообщение от Кайрана.

Дон, Брайан не хочет говорить, где ты находишься. Какого хрена?!

Сообщение вызывает у меня улыбку. Кайран не любитель ходить вокруг да около.

Дон, мы все дико психуем.

Дон, если ты в беде, просто скажи мне.

Открыв сообщения от Мерит, я снова начинаю плакать.

Мама, папа клянется, что ты в порядке. Но тогда почему ты до сих пор не вернулась домой, если с тобой реально все в порядке?

Мама, если ты реально навещаешь нашу тетю во Франции, как утверждает папа, тогда пришли мне открытку, так как, по-моему, папа врет. А еще я отправила тебе уже сто сообщений. Почему ты не отвечаешь?

Мамочка, я в чем-то провинилась?

И тут я слетаю с катушек. Я склоняюсь над клавиатурой, рискуя залить ее слезами и вывести из строя компьютер Альберто, но мне наплевать. Я представляю, как Мерит печатает этот текст на своем лэптопе, а свет от экрана падает ей на лицо.

Я уже и не припомню, когда она в последний раз называла меня мамочкой, но хорошо помню, как она впервые назвала меня мамой. Когда Мерит была в четвертом классе, я однажды забирала ее после школы вместе с подругой, которую дочь пригласила к нам в гости. До того раза Мерит всегда брала меня за руку на пешеходном переходе, словно боялась самостоятельно перейти улицу. Но в тот день, когда я взяла Мерит за руку на парковке, дочь смущенно отдернула руку со словами: «Мама, я уже не ребенок».

Но вот только в реальной жизни все обстоит по-другому. Она останется для меня ребенком, даже тогда, когда у нее будут свои дети. Я никогда не перестану печься о ее безопасности. Хотя я не могу этого делать, находясь на другом конце света.

В последнем письме от Мерит вообще не было текста. Только отсканированная фотография нас вдвоем. Я даже не знаю, где Мерит ее откопала – скорее всего, в каком-нибудь альбоме в коробке на чердаке. На фото Мерит, которой, должно быть, годика два, не больше, стоит возле меня на пляже. Дочь смотрит на небо, в руках у нее морская звезда. «Она что, упала?» – спросила Мерит за секунду до того, как Брайан сделал фото. Помню, как ощутила тогда мамино присутствие где-то рядом, и если внимательно присмотреться к снимку, то можно увидеть в небе гало, немного напоминающее привидение.

Не исключено, что Мерит оказалась права насчет морской звезды. Тогда я была готова положить к ногам дочери и небо, и землю. Впрочем, я и сейчас готова.

И вот наконец, сделав глубокий вдох, я открываю сообщения от Брайана – от старых до самых свежих.

Ты где?

Дон, я серьезно.

Возможно, ты считаешь достаточным послать мне какую-то загадочную хрень собачью насчет того, что ты в порядке, но нуждаешься в личном пространстве и времени и так далее. Тем не менее, Дон, если честно, все это теперь касается не только лично тебя.

И через день.

Я совсем не то имел в виду. Я был зол. Беру свои слова назад.

Уже после.

Я тут все думаю, что, быть может, ты чего-то от меня ждешь, и если ты действительно чего-то от меня ждешь, то, скорее всего, извинений. Хорошо, я извиняюсь. А еще мне грустно. И непонятно. И очень страшно.

Скажи, ты мне лгала, когда говорила, что любишь меня?

Затем несколько дней вообще не было сообщений, и вот, наконец, последнее:

Я знаю, ты думаешь, будто я тебя не слышу и живу в своем собственном мире, но ты ошибаешься. Я тебя слышу. И я очень много думал над тем, что ты сказала перед отъездом: что иногда прошлое имеет куда большее значение, чем настоящее. Но, согласно гипотезе, прошлое не может значить больше, чем будущее. Поскольку в противном случае с чисто научной точки зрения мы бы не эволюционировали, а, наоборот, регрессировали. Послушай, я не умею красиво говорить. И не замечаю, когда что-то идет не так. Но одно я знаю наверняка: твое векторное состояние и мое векторное состояние неразрывно связаны: |я> = |мы> Квантовое состояние моего я – это мы. Пожалуйста, Дон. Возвращайся домой.

Мои руки зависают над клавиатурой.

В первую очередь я отвечаю Мерит.

Я безумно по тебе скучаю.

Делаю паузу, мучимая сомнениями.

Мерит, я уехала не из-за тебя, но возвращаюсь домой только ради тебя.

После чего пишу Кайрану три коротких слова:

Я в порядке.

Посылаю письмо социальному работнику из хосписа с вопросом о своей клиентке.

И наконец отправляю письмо Брайану. Я печатаю:

Мне очень жаль.

Но затем удаляю текст. Мне не жаль.

Я печатаю:

Я не хотела причинить тебе боль.

Но это звучит как прощание, и я снова стираю текст.

Мне нечего сказать, поэтому я отвечаю на вопрос, который задал Брайан.

Я не лгала, когда говорила, что люблю тебя.

Итак, я нажимаю на кнопку «Отправить» и смотрю, как слова улетают с экрана. И при этом думаю: «Но я и не сказала тебе всей правды».

Я уезжала из Египта в 2003 году в разгар бури в пустыне, которую древние египтяне называли neshni. Уайетт повез меня в Каир через дикую – бампер к бамперу – пробку. Лужи на шоссе превратились в озера, автомобили буквально плыли рядом с кричащими ослами, которые пытались протащить повозки через непролазную грязь. Вокруг было полно брошенных автомобилей: водители вылезали из машин, чтобы поорать друг на друга под проливным дождем. Меня подташнивало от горя и страха, пришлось даже оставить в окне небольшую щелочку.

– Мне следовало поехать вместе с тобой, – пробормотал Уайетт, вглядываясь в пелену дождя.

Но мы оба знали, что наши отношения еще слишком сырые и неустоявшиеся. Если бы Уайетт поехал со мной, это придало бы нам некий статус в опережение графика, ведь мы встречались всего несколько недель, что было бы чистой воды безумием. Наш роман случился неожиданно и развивался весьма интенсивно, совсем как сегодняшняя буря.

Мой мозг уже начал машинально делить все события на «до» и «после». Даже сейчас, сидя рядом с Уайеттом настолько близко, что видела щетину на его щеках, я думала о своей матери, лежащей на чужой кровати, о том, что ей моют голову и протирают тело чужие люди. А еще я думала о том, как странно устроена жизнь: то, что родители делали для нас в детстве, мы делаем для них в старости.

Количество дорожно-транспортных происшествий растянуло нашу поездку в аэропорт, заставив выбирать окружные пути.

– Я могу опоздать на рейс, – бормочу я, глядя на часы.

– Иншаллах! – отвечает Уайетт. На все воля Божья.

Несмотря на то что силы природы явно сговорились оставить меня в Египте, мы наконец припарковались у входа в аэропорт. Однако ни я, ни Уайетт не сделали попытки выйти из автомобиля. Перед ветровым стеклом мужчина в желтом сигнальном жилете дико размахивал руками, призывая нас не задерживать движение.

Я посмотрела Уайетту в глаза и, как бы предупреждая его вопрос, сказала:

– Со мной все будет отлично.

– Олив, если тебе когда-нибудь хоть что-то понадобится… Будь я проклят! Я сделаю для тебя все что угодно. – Уайетт накрыл мою руку своей. – Все что угодно. В любое время. Без срока давности.

Наш пикап постепенно стал наполняться невысказанными словами, затуманивая окна и поднимая температуру в салоне. Мое сердце разрывалось между Уайеттом и Бостоном.

Уайетт поднес мою ладонь к губам и, крепко стиснув пальцы, поцеловал:

– Олив, я люблю тебя.

Я понимала, что если сейчас скажу сакраментальные слова, то уже точно не смогу уехать. Сделка будет скреплена печатью: клятва дана, клятва получена. Поэтому я подняла руку, растопырив пальцы, словно звезду, позволив словам Уайетта уплыть прочь.

– Знаю, – прошептала я и ушла не оглядываясь.

Уайетт спал, не запирая дверь в комнату. Когда я проскользнула внутрь, он лежал, раскинувшись на кровати; голая грудь, вокруг талии смятая простыня. Лунный свет окрасил гибкое тело золотом, словно любимую модель. На секунду замерев, я пристально разглядываю его. Ну конечно, я заметил и седину у него в волосах, и паутинку морщин под глазами, но только сейчас я вдруг особенно отчетливо осознала, сколько лет прошло с тех пор, как я видела Уайетта без одежды. Как он изменился. Как я изменилась.

Уайетт резко садится:

– Дон? Что случилось?

– Я люблю тебя. – Я неожиданно понимаю, что это самый точный ответ на все его расспросы.

Похоже, до Уайетта начинает доходить, что на нем нет одежды, а кто-то – быть может, посторонний – стоит в его спальне. Поплотнее завернувшись в простыню, он смотрит на меня прищуренными глазами.

– Я знаю, – отвечает он. – Это ведь вторая реплика, да?

– Мне следовало сказать тебе пятнадцать лет назад. Но я подумала, что тогда точно не смогу уехать.

– Тогда зачем говорить сейчас?

– Потому что не хочу до конца жизни жалеть, что не сделала этого.

Уайетт ловит мой взгляд:

– Ты здорова?

– Нет, я пока еще не собираюсь умирать. По крайней мере, от известной мне болезни.

– Ну вот. По крайней мере, хоть что-то хорошее. – Уайетт хлопает рукой по кровати рядом с собой, и я сажусь. Его слова падают камнем. – Олив, пятнадцать лет – очень долгий срок.

– Да, – соглашаюсь я.

Я смотрю на белую простыню. Наши руки разделяет всего несколько дюймов. Наши пальцы встречаются, меня бросает в дрожь.

За те несколько недель, что я провела здесь, мы с Уайеттом, естественно, не могли избежать тактильных контактов: он передавал инструменты, указывал, похлопывая по спине, и даже помогал спускаться по веревочной лестнице. Но сейчас мы впервые за все это время позволили себе не случайные прикосновения. Во взгляде Уайетта я читаю немой вопрос – то, что он не решается выразить словами.

И я, не дав себе времени опомниться, целую его.

Очень быстро. Ошеломляюще. Нажим его губ как прелюдия, как увертюра. И до боли знакомый вкус ирисок. Я первая отстраняюсь от Уайетта.

– У тебя теперь другая жизнь, – вздыхает он.

– А что, если я снова хочу эту? – поколебавшись, говорю я. – Хотя бы на одну ночь.

Его ладонь ложится на мое бедро.

– Тогда я самая счастливая на свете поденка.

Уайетт медленно, оставляя время передумать, притягивает меня к себе. Потом его губы снова прижимаются к моим.

В благоприятных условиях достаточно чиркнуть спичкой, чтобы раздуть адский пожар. Именно эта мысль мелькает в голове, когда я, ощутив вкус губ Уайетта, мгновенно переношусь сквозь время назад – на другой двуспальный матрас, в другой украденный миг, в кольцо все тех же рук. Уайетт теперь везде, разжигая во мне огонь. В отличие от объятий Брайана, эти руки вызывают тревожное чувство, словно я скатываюсь с американских горок и никто не пытается меня удержать.

– Олив… – Уайетт царапает щетиной мою шею. – Господи! – Мы представляем собой сплошное сплетение рук, губ, пуговиц, рукавов, но, когда Уайетт уже готов стащить с меня оставшуюся одежду, я стыдливо запахиваю рубашку, и он тотчас же замирает. – Ты передумала?

Я качаю головой:

– Уайетт, я, наверное, выгляжу слишком доступной.

– Ты выглядишь сногсшибательно.

– Ты так говоришь, потому что хочешь забраться ко мне в трусы.

– И это тоже, – ухмыляется Уайетт. – Но я говорю чистую правду.

– У меня есть ребенок. Я уже старая…

– Я на три года старше тебя. – Уайетт берет мое лицо в ладони. – Дон, если хочешь, я покажу тебе шрам от аппендицита и место, где у меня вроде намечается плешь, а ты – свои растяжки и морщинки. Впрочем, сейчас меня больше интересуют кое-какие другие местечки, которые по-прежнему великолепны.

Я тяну его за волосы:

– У меня нет морщинок. А ты пока не лысеешь.

– Слава богу! – отвечает Уайетт, и моя рубашка падает на пол.

Его рука пробирается под кружево бюстгальтера. Сердце бьется как сумасшедшее под его ладонью.

Я сдергиваю с Уайетта простыню, крепко сжимаю его и начинаю нежно поглаживать, наблюдая за тем, как он выгибается дугой, так что вздуваются жилы на шее.

– Еще рано. – Уайетт опрокидывает меня на спину, затем целует – очень долго, нежно и восхитительно, после чего начинает цитировать: – «Ты появилась на свет подобно богине. Твоя голова – это Ра. Твое лицо – Упуаут, „Открывающий пути“, твой нос – Божественный шакал… – Уайетт щекочет губами мои закрытые веки. – Твои глаза – два ребенка Ра-Атума. Твой язык – Тот. Твое горло – Нут. Твоя шея – Геб. – Руки Уайетта сжимают мне плечи, язык очерчивает мои груди. – Твои плечи – Гор. Твои груди – Он, что ублажает дух Ка Ра». – Уайетт поднимает на меня глаза. – Примечание: они ублажают и меня тоже.

Я чувствую, как руки Уайетта пробираются вверх по моим бедрам.

– «Твои бедра – Священное речение и Священный скарабей… Твой живот – Двуглавый лев… – Согнув мои ноги в коленях, Уайетт раздвигает их и устраивается между ними. – Твое лоно – Исида и Нефтида. Нет ни одной части тебя, которая не была бы божественной». – Его губы впивается в меня.

В этот момент я остро чувствую каждую секунду, проведенную вдали от него. Он дарит мне жизнь. Когда Уайетт, подняв голову, скользит вверх и входит в меня, я обвиваю его руками и ногами, словно это единственное, что я могу сделать, чтобы удержать его в себе.

Уже после я поворачиваюсь на бок, и Уайетт, свернувшийся калачиком сзади, смеется, когда я широко зеваю.

– Когда-то мы делали это по три раза за ночь, – говорю я.

– Наверное, мы все-таки уже старые, – признается Уайетт.

Я заглядываю себе в душу в поисках раскаяния, но не нахожу даже намека. Никакого чувства вины, никакого приступа стыда.

И чего теперь ждать? Ведь что сделано, то сделано.

Уайетт накрывает рукой мягкую округлость моего живота – лишние пять фунтов, с которыми я безуспешно боролась всю жизнь.

– Знаешь, жаль, что я этого не видел.

– Как я толстела?

– Нет. Как ты носила под сердцем ребенка.

Я прижимаю к себе руку Уайетта и зажмуриваюсь так крепко, что больно глазам. Затем поворачиваюсь к нему лицом:

– Хочу, чтобы ты думал обо мне за секунду до поцелуя. Когда ты совсем близко и ничего не видишь, а только чувствуешь биение пульса в воздухе. Вот так.

Уайетт придвигается ко мне.

– Сейчас? – шепчет он.

– Сейчас, – киваю я.

Я целую Уайетта долго-долго, пока он не начинает беспокойно шевелиться, пока я не начинаю чувствовать его запах на своей коже, пока я не обретаю способность видеть с закрытыми глазами. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, Уайетт улыбается ленивой улыбкой. Затем заправляет прядь волос мне за ухо.

– Ты опять где-то далеко. Заставляешь меня еще раз тебя запоминать, да?

Я снова целую его, проглатывая ответ.

Neheh djet. Нехех и джет. Время цикличное и время линейное. Древние египтяне верили, что мир устроен согласно обоим принципам. Лежа в объятиях человека, которого я когда-то любила и, быть может, никогда не переставала любить, я болезненно ощущаю, сколько лет прошло с нашей первой встречи, но при этом мне кажется, будто все было словно вчера.

Интересно, что произойдет, если мне придется оправдывать свои действия в Зале двух истин? Объявят ли меня праведницей, akhu, или я буду навеки проклята, mut, обречена? Совершила ли я нечто предосудительное или просто позволила себе близость с человеком, предназначенным мне судьбой?

В загробном мире праведники и грешники находились в одном и том же пространстве. В «Книге врат» Нового царства, более позднем заупокойном тексте, описано озеро, вода в котором становится прохладной для праведников и превращается в языки пламени для грешников.

Я засыпаю беспокойным сном, думая об огне и утоплении, и просыпаюсь оттого, что дверь комнаты Уайетта распахивается настежь. Забыв на секунду, где нахожусь, я резко сажусь на кровати. Уайетт любезно накидывает на меня простыню. Солнечный свет щедро заливает крошечную комнату. Моя первая мысль, что мы проспали, но потом я вспоминаю, что сегодня пятница, наш выходной день. На пороге стоит Альберто. И внутри сразу все обрывается: я наконец-то дала ему реальный повод меня презирать. Однако он, кажется, ничего не замечает.

– Дейли здесь! – выпаливает он.

– Твою мать! – Уайетт выпрыгивает из кровати, хватает брошенную на стул одежду, вставляет ноги в ботинки. Проводит пятерней по всклокоченным волосам, пытаясь придать им видимость порядка. После чего вихрем мчится по коридору, бормоча на ходу: – Твою мать! Твою мать! Твою мать! Твою мать!

Альберто смотрит на меня вытаращенными глазами:

– Тебе, пожалуй, лучше одеться.

Интересно, сообщил ли Уайетт, что я попросила разрешения участвовать в раскопках, и не грозят ли ему неприятности за то, что он нанял меня без ведома спонсора?

– По-твоему, Дейли может не одобрить моего присутствия здесь?

– Угу, – хмыкает Альберто. – Можно и так сказать.

Я показываю Альберто на дверь, выразительно округляя глаза, чтобы он закрыл ее с той стороны, после чего накидываю на себя вчерашнюю одежду. Заплетая на ходу косу, я вбегаю в кухонную зону проверить, как там Уайетт.

За кухонным столом – женщина с копной волос цвета воронова крыла, в светлой льняной рубашке и рваных джинсах, которые, судя по искусно проделанным прорехам, стоят сотни долларов. Она сидит напротив Уайетта, они оба пьют чай.

– Он что, уже уехал? – запыхавшись, спрашиваю я.

Женщина поворачивается ко мне. У нее алая помада на губах, глаза цвета янтаря, идеальная осанка, и вообще она, возможно, самое красивое создание, которое я когда-либо видела. Уайетт же, красный как рак, дергает за воротничок рубашки, который и так расстегнут.

– Аня, это Дон, – представляет он меня. – Она работает под моим началом.

Услышав презрительное фырканье, я вижу у себя за спиной Альберто.

Уайетт порывисто вскакивает из-за стола:

– Дон, это Аня Дейли. Она оплачивает расходы нашей экспедиции. Приехала посмотреть на саркофаг.

Аня встает и берет Уайетта под руку.

– В том числе, – с улыбкой говорит она.

Я смотрю на женскую руку, покоящуюся на изгибе локтя Уайетта. У Ани на пальце винтажное кольцо с одним крупным бриллиантом. Кольцо, надетое ее женихом, который вместе с ней проходит мимо меня в сторону двери.

Вода/Бостон

Эбигейл Борегар Трембли заинтересовалась бизнесом, связанным со смертью, после окончания второго курса колледжа, когда, отправившись летом в Индонезию, осталась без денег. И тогда она устроилась на почасовую работу плакальщицей на похоронах. В дни похорон она, в своем единственном черном платье, шла по улице за похоронной процессией в толпе плакальщиц, завывая и причитая.

– Это вовсе не казалось мне унизительным, – много лет спустя рассказывала Эбигейл, с которой мы трудились в одном хосписе в качестве социальных работников. – Согласно некоторым религиозным верованиям, чем громче плач на похоронах, тем легче умершему достичь загробной жизни. Просто у некоторых людей слишком мало скорбящих. А некоторые пережили своих друзей и родственников. Так неужели они не заслужили достойных проводов?

Эбигейл работала в хосписе, когда умерла моя мама. Я стала социальным работником именно благодаря Эбигейл. Она лучше других могла дать профессиональный совет или подсказать, как правильно оформить документы после смерти пациента. Когда сегодня она входит в «Перкатори», кофейню, где мы стараемся встречаться по крайней мере раз в месяц, чтобы не терять связь, я уже допиваю вторую чашку кофе и доедаю кусок бананового хлеба.

– Знаю-знаю, я опоздала. – Эбигейл опускается в кресло напротив меня, швырнув необъятную сумку на пол. – Издержки профессии.

– Ты уже сделала заказ? – спрашиваю я.

– Детка, я заказала соевый латте без кофеина еще по дороге. – И словно она канализировала свою мысль, бариста ставит перед ней кофе. – Ладно, и это сойдет. Но что мне сейчас действительно нужно, так это чистая водка.

– Последнее время я и сама время от времени пропускаю стаканчик.

– Слышала, ты была с Талией, когда та умерла. Чудесная женщина.

– Да, была, – соглашаюсь я, и на секунду мы замолкаем, предаваясь воспоминаниям. – Итак, с чего вдруг тебе захотелось напиться?

– У меня есть пациент, чья жена не могла смириться с его смертью.

– Неожиданный диагноз?

– Нет. Хочешь верь, а хочешь нет. Боковой амиотрофический склероз. Развивался очень долго. Но реальность придавила ее, словно гранитной плитой. Честное слово, я больше времени потратила на то, чтобы подготовить ее к неизбежному, чем на больного. Сегодня я пришла их навестить и обнаружила обоих в обнимку на кровати. Передозировка морфием. Она сделала укол ему, а потом – себе. Проклятый Николас Спаркс со своим проклятым «Дневником памяти»! – вздыхает Эбигейл. – И вот самый прикол. Она умерла. А вот он нет. Так что теперь у меня одинокий пациент с боковым амиотрофическим склерозом.

– Это ужасно.

– Знаю. – Эбигейл смотрит на меня поверх кружки. – Итак, почему ты решила созвать срочное совещание?

– У меня есть клиентка, которая хочет сделать предсмертное признание.

– Ну и ладно, – кивает Эбигейл.

– Но оно может задеть людей, которых она оставляет.

Когда приходится иметь дело с признаниями типа того, что собирается сделать Вин, которое может покачнуть мир кого-то другого из ее окружения, я всегда тщательно обдумываю, что стоит раскрывать, а что нет и какова степень моей ответственности.

– Однажды у меня был тридцативосьмилетний пациент, который признался в убийстве лучшего друга, – говорит Эбигейл. – Все произошло двадцать пять лет назад на мосту. Приятель моего пациента наклюкался и упал в воду. Мой пациент тогда решил, что его друг выплывет сам, и не стал за ним прыгать, но тот паренек стукнулся головой о сваю и пошел ко дну. Мой пациент никогда и никому об этом не рассказывал, опасаясь неприятностей из-за распития алкогольных напитков в подростковом возрасте.

– И что ты сделала?

– После смерти своего пациента я отыскала семью утонувшего парня и рассказала им правду. Мне пришлось. Иначе я не могла бы спокойно спать.

– Именно из-за этого я и волнуюсь. Что не смогу спокойно спать.

– Неужели твоя клиентка – серийная убийца или типа того?

– Нет. Никакого криминала. – Я поднимаю глаза. – Она просит кое-что для нее сделать. Нечто такое, что может травмировать ее мужа, когда она умрет.

– Желание клиента – закон.

– Я знаю. Но дело в том… Помогая ей, я вспоминаю о вещах, которые давным-давно похоронила.

– Вспоминаешь о вещах? Или о людях? – спрашивает Эбигейл и, поймав мой выразительный взгляд, уточняет: – Похоронила буквально или фигурально?

– Фигурально, – вяло улыбаюсь я.

– Дон, каково первое правило работы в хосписе?

Речь не о тебе.

Я отламываю кусочек бананового хлеба, и в голове вдруг возникает шальная мысль. Когда-то, в XVIII или XIX веке, в Англии было принято класть на грудь покойнику кусок хлеба, чтобы тот вобрал в себя все грехи. После чего местный поедатель грехов за особую плату съедал этот хлеб, беря на себя все прегрешения усопшего, чтобы душа, избавившись от их груза, могла попасть в рай.

– И что ты собираешься делать? – интересуется Эбигейл.

Я ем банановый хлеб и думаю о Вин Морс и ее пропавшем любовнике. Интересно, а что случалось с поедателями грехов, когда они сами умирали и не было никого, кто бы мог облегчить им душу? Интересно, чувствовали ли они в каждом кусочке вкус яда?

Перед уходом Эбигейл спрашивает, как поживает Брайан.

Сегодня утром, когда он спустился на кухню, с гладко зачесанными назад волосами, пахнущий шампунем и мылом, я протянула ему кружку-термос с кофе. Эта сцена настолько привычна для нас, что должна была давно вызвать у нас туннельный синдром. Но вместо того чтобы рассеянно взять кружку, собрать нужные для работы в лаборатории вещи и уйти не прощаясь, Брайан остановился прямо передо мной: «Бабушка говорила, что стряпня – это выражение любви. Не знаю, сойдет ли кофе за еду, но все равно… спасибо. За чашку любви».

При этих словах Брайан покраснел, а кончики его ушей стали пунцовыми. Такое поведение было настолько нетипичным для него, что я едва не расхохоталась, но что-то заставило меня сдержаться.

Быть может, с этого момента мы станем другими: теми, кто ценит, что имеет, а не живет надеждами получить что-то еще. «Всегда пожалуйста», – ответила я.

– У Брайана все замечательно, – говорю я Эбигейл.

Поскольку Мерит отказалась возвращаться в лагерь STEM, я нашла для нее другую летнюю программу. Программу, ориентированную не только на науку, но и на ренессансный подход к воспитанию одаренных детей и использование передовых образовательных методов с изучением классической литературы, латыни, а также со всесторонней физической подготовкой. Мерит испытывает сдержанный оптимизм насчет идеи начать все заново. Прошлым вечером мы подобрали ей соответствующий наряд – топ, цвет которого подчеркивает неземную голубизну глаз Мерит.

В конце дня я подъезжаю к школе, где проходят занятия в рамках программы, и остаюсь ждать у главного входа. Увидев выходящую из здания Мерит, я машу ей рукой. Девочка, рядом с которой идет моя дочь, что-то ей говорит и улыбается. На лице Мерит, как в зеркале, отражается такая же улыбка. «Ну ладно, – облегченно выдохнув, говорю я себе. – Пока неплохо».

– Как все прошло? – спрашиваю я Мерит, когда она садится на пассажирское сиденье.

Мерит отворачивается от меня, волосы падают ей на лицо.

– Отлично.

– А как там другие дети?

Она пожимает плечами:

– Нормальные. Я сидела с тремя другими девочками, которые осенью пойдут в ту же среднюю школу, что и я.

– Так это же здорово! – Интересно, а та девочка, с которой шла Мерит, одна из них? – Есть хорошие учителя?

Мерит отводит взгляд, и я понимаю, что у нее дрожит подбородок.

– Эй! – Я дотрагиваюсь до руки дочери. – Что происходит?

У Мерит из глаз брызжут слезы.

– Ничего. Это просто глупо. Учителя очень милые. Реально милые. – Мерит вытирает мокрые щеки. – Все было очень хорошо. Веришь? Я типа даже подумала, что выгляжу нормально. И никто ничего плохого обо мне не сказал. Но получается, что им и не нужно было. Я сидела вместе с ними за ланчем, но практически ни к чему не прикоснулась, потому что никто не ел. Кто-то рассказывал о парнишке с алопецией и как это ужасно, и я смеялась. Смеялась. Я была рада, что они прикалываются не надо мной. И хотя они отвратительные, я предпочла бы быть такой, как они, а не такой, как я.

– Мерит…

– А потом у нас была физкультура. Сегодня мисс Тибодо, тренер по теннису, просто устроила нам экскурсию в раздевалку. Показала душевую и шкафчики, а потом посмотрела на меня и сказала, что тут даже есть занавеска для переодевания, если кто стесняется. Я решила, она хочет сказать, меня нужно прятать от всех. Но…

Я на автомате выскакиваю из припаркованной машины, сама толком не понимая, что делаю. Рысью огибаю здание школы и попадаю на теннисный корт, где женщина в тренировочном костюме несет проволочную корзину с ярко-желтыми мячиками.

– Прошу прощения, – закипая, говорю я. – Вы мисс Тибодо?

– Да. Привет? – Она поворачивается ко мне с улыбкой.

– Я мама Мерит Эдельштейн.

– Мерит, – повторяет она, словно мысленно тасуя колоду, и я точно вижу, в какой именно момент она вспоминает мою дочь.

– Она сообщила мне, что вы сказали ей на уроке физкультуре.

У тренерши озадаченный вид.

– Что ей стоит попробовать себя в теннисе?

– Мама! – Я слышу у себя за спиной смущенный голос Мерит. – Она действительно пригласила меня в теннисную команду. Ты меня не дослушала.

Мисс Тибодо ставит корзинку с мячами на землю.

– Я начала играть в теннис в девятом классе. – Она достает телефон, прокручивает фотографии и показывает одну из них мне. На фото более молодая и увесистая версия мисс Тибодо с ракеткой в руке. Причем не только фигура, но и стрижка у девушки на фото оставляют желать лучшего. – Я не отличалась особой силой и ловкостью, но зато была асом в видеоиграх. Теннис требует такой же хорошей координации между глазами и руками, как работа в научной лаборатории. Чего не отнимешь у Мерит. – Она смотрит на мою дочь. – Надеюсь, ты подумаешь над моим предложением.

– Ага. Может быть. – Мерит резко дергает меня за руку. – Нам… э-э-э… пора идти.

Растерянно уставившись на тренера, я благодарю ее за то, что обратила внимание на моего ребенка. После чего мы с Мерит возвращаемся ко входу в школу. Но прежде чем сесть в машину, Мерит кидается мне на шею на глазах у других учеников.

– Мерит, прости. Я подумала…

– Я знаю, о чем ты подумала, – с легкой улыбкой отвечает Мерит. – Это был огонь!

Мы сели в машину, и я поворачиваю ключ зажигания:

– Значит, она говорила о занавеске для застенчивых не для того, чтобы тебя подколоть.

– Нет. Она потрясающая. Честно-честно! Первый человек, который решил, что я способна использовать не только мозги, но и свое тело. Все остальные считают меня ленивой, потому что я жирная.

– Согласна, у тебя есть кое-какой жирок. Но ты не жирная. У тебя, например, еще и ногти имеются, но ты же не состоишь из одних ногтей.

Мерит косится на меня краем глаза:

– Похоже, ты впервые за все время признала, что я… – Спохватившись, она поправляет себя: – Что у меня есть лишний жир.

Говорить об этом прямо, а не ходить вокруг да около, наверное, самое правильное решение.

– Не существует одного-единственного типа телосложения. И все, кто заставляет тебя так думать, просто хотят самоутвердиться за твой счет. Пытаясь найти, к чему бы прикопаться.

– Ага. Но вот только когда встаешь ты, тебя слушают. А когда встаю я, все смотрят только на мои габариты. И я буквально чувствую себя слоном в посудной лавке. – Мерит пожимает плечами. – Это так странно. Они не могут меня не видеть. И тем не менее я невидимка. Я пойду по коридору, и все будут смотреть мимо меня, словно я пустое место.

– Прости, – говорю я.

Мерит бросает на меня удивленный взгляд:

– За то, что наехала на тренера Тибодо?

– Возможно, и так, – признаюсь я. – Но в основном за то, что не позволяла тебе со мной об этом говорить. Просто мне казалось, что если я это сделаю, то вроде как соглашусь с тобой насчет твоего внешнего вида. Но заметь, я категорически не согласна.

– Я запомню.

– Конечно, я могу считать тебя идеальной, однако это не имеет значения, если ты сама так не думаешь. – Поколебавшись немного, я спрашиваю: – Так ты собираешься играть в теннис?

– А, по-твоему, теннис поможет мне похудеть?

– Сейчас меня это заботит меньше всего. И ты должна заняться спортом совсем не для того. Ты ведь знаешь, наше тело всего лишь оболочка. И отнюдь не то, что мы есть в действительности. Да и вообще, рано или поздно нам всем приходится покидать свое тело.

– Угу. Но лично я предпочитаю умереть тощей, – отвечает Мерит.

Я выразительно округляю глаза:

– У тощих людей свои комплексы. Уж можешь мне поверить.

– Ну, тебе виднее. В детстве я считала, что меня при рождении заколдовала злая волшебница.

– А когда я была маленькой, люди спрашивали мою маму, почему она меня не кормит, – парирую я. – Я срезала бирки со своей джинсовой куртки, чтобы никто не узнал, что у меня нулевой размер. На самом деле еще меньше.

– У меня даже при рождении не было нулевого размера.

– Был. – Улыбнувшись Мерит, я отъезжаю от тротуара. – Я свидетель.

Незадолго до пяти вечера Брайан присылает мне сообщение. Когда звякает мой телефон, я, естественно, задаю себе вопрос, что на сей раз заставит его опоздать к обеду, но стараюсь гнать от себя дурные мысли.

Я думаю о тебе. Решил, что стоит тебе это сказать.

Вечером Брайан приносит мне цветы: пионы и розы.

Запах напоминает об аромате духов от его одежды, напоминает о Гите. Но он выглядит таким гордым, словно ради этих цветов ему пришлось сражаться с драконами и пробираться сквозь непроходимые заросли.

И хотя я уже поела, я остаюсь сидеть за столом, пока муж обедает. Я ставлю букет в вазу. И говорю ему, что цветы очень красивые.

В ту ночь, когда Брайан отправляется в ванную почистить перед сном зубы, я перекатываюсь на его половину кровати, чтобы выключить лампу, и случайно роняю книгу, которую он читает.

Со стоном свешиваюсь на пол, чтобы поднять книгу за корешок. Толстенный фолиант на тему принципа неопределенности. Я поднимаю книгу, и из нее вылетает листок бумаги.

Вырезка из женского журнала. На фото смеющаяся женщина изгибается в объятиях мужчины. Потом я вижу заголовок: «Девятнадцать способов продемонстрировать любимым свои чувства!»

У меня сжимается сердце, когда я представляю, как Брайан пытается отыскать статью типа этой. Я смотрю на выделенные пункты. 1. Не говори, а слушай. 2. Говори спасибо. 3. Несколько цветов украсят день любому. 4. Отправляй сообщения, когда думаешь о ней. 5. Держитесь за руки…

Рядом с первыми четырьмя пунктами стоят аккуратные галочки.

Я с улыбкой прячу листок обратно в книгу, которую кладу на комод. Затем беру телефон и посылаю Брайану сообщение.

Слышу в ванной тихое звяканье. Секунду спустя, завернувшись в полотенце, выходит Брайан. В руках у него телефон, на экране написано:

Привет.

– Привет, – отвечает Брайан.

– Я скучала по тебе, – говорю я.

– Да? Я был-то всего в двадцати футах от тебя.

Тогда я хватаюсь за края полотенца и тяну на себя.

– Слишком далеко, – улыбаюсь я.

У моего брата выходной день бывает, должно быть, не чаще одного раза в месяц, поэтому, когда Кайран приглашает меня на ланч, я сразу же соглашаюсь. Упаковав сэндвичи с салатом с цыпленком, я еду в Общественный сад, поскольку единственным условием брата было перекусить где-нибудь на открытом воздухе. Мы сидим под ветвями кривого дерева, наблюдая за дикими утками возле воды.

– Интересно, это утки считаются однолюбами? – спрашивает Кайран.

– Я точно знаю, что это гуси.

Кайран кивает селезню:

– Твой ход, приятель.

– Кстати, о птичках. Ты с кем-нибудь встречаешься?

– Ты можешь не давить на меня? – закатывает глаза Кайран.

– Тогда я не была бы твоей старшей сестрой.

– Ну, я провожу кучу времени со своей правой рукой…

– Фу! – морщусь я.

– …за операционным столом, – ухмыляется Кайран.

– Я оскорблена в лучших чувствах. Мог бы сформулировать немного по-другому.

– Тогда я не был бы твоим младшим братом.

– А что случилось с Адамом?

Адам, медбрат, был последним бойфрендом Кайрана.

– Он предпочел встречаться с кем-то, у кого на работе нет такой напряженки. С авиадиспетчером. – Когда я начинаю смеяться, Кайран качает головой. – Все в руках Господа.

– В правой руке?

Кайран швыряет в меня картофельные чипсы:

– Ладно, проехали. А как поживает Мерит?

– Собирается заняться теннисом и увлекается наукой.

– Что ж, неплохо. Мне в пятнадцать лет было куда хуже.

– И почему так?

– Пытался объяснить всем своим учителям, почему на школьные вечера приходит моя сестра. И активно старался не пускать слюни от «Jonas Brothers». – Кайран поднимает на меня глаза. – Знаешь, сестричка, а ты хорошо поработала. Позаботилась о сиротке – скрытом гее.

– Спасибо.

Сев по-турецки, Кайран начинает рвать травинки.

– Знаю, я постоянно ною и у меня хронический недосып, но, Дон, я люблю свою работу. И я должен заниматься тем, что люблю, потому что ради меня ты бросила свое любимое дело.

– Мне нравится то, чем я занимаюсь.

– Ладно, уговорила. Но это не входило в твои первоначальные планы.

– Планы меняются, – пожимаю я плечами.

– Если бы не смерть мамы, я вряд ли поступил бы в медицинскую школу, – задумчиво произносит Кайран.

Это что-то новенькое.

– Неужели?

– Ну да. Я почувствовал себя таким… беспомощным, когда все случилось. Я не хотел, чтобы другим детям пришлось пройти через то же, что и мне. И тогда я решил, что вполне мог бы стать онкологом. Но отвлекся на опухоли мозга.

– Где уж тут устоять, – соглашаюсь я.

– И так безопаснее, – объясняет Кайран. – Когда я смотрю на пациента, то не вспоминаю маму.

На пару секунд мы замолкаем. Кайран доедает сэндвич, а крошки бросает уткам:

– А знаешь, что самое странное? Бо́льшую часть жизни я прожил без мамы, но я по-прежнему по ней скучаю.

– Ага.

– Например… я всегда собираю состриженные ногти… – начинает Кайран.

– …так как иначе их унесут мыши и украдут твою душу, – со смехом заканчиваю я.

– Что за дурацкие ирландские предрассудки?

– А помнишь, как-то на Рождество она подарила тебе швейцарский армейский нож и потребовала, чтобы ты дал ей пенни, потому что иначе непременно ввяжешься в драку?

– Или если сядешь в углу стола, то никогда не женишься? – Кайран делает паузу. – Если хорошенько подумать, то мое место всегда было в углу стола.

– Мама бы тобой очень гордилась, – говорю я.

– Ты тоже.

Интересно, почему нам так хочется поговорить по душам с близкими людьми, время которых безвозвратно ушло? Древние египтяне писали письма мертвым: рисовали послания на сосуде, который заполняли дарами, а потом помещали в гробницу. И даже если покойный не умел читать, по умолчанию принималось, что в загробном мире он или она были грамотными. Так, жена, например, писала мужу о том, что у них заболела дочь и есть подозрение, что на девочку напал агрессивный дух Ба. Ну а в загробном мире покойный муж мог отвести дух Ба на суд Осириса.

Что бы я сейчас написала своей матери, если бы она могла прочесть мое послание?

Почему ты сразу не сказала мне, что больна?

Почему ты меня оставила?

Как я могу быть хорошей матерью, если не имею возможности обратиться к тебе за советом?

Как мне разобраться в супружеских отношениях, если вы с папой никогда не были официально женаты?

Я смутно помню, как однажды в субботу мы провели ночь в океанариуме. Это был специальный проект вроде девичника в музее, который назывался «Сон с рыбами». Подобные мероприятия проводила мама, постоянно работавшая сверхурочно, и вот однажды она взяла нас с собой. Мы захватили спальные мешки и кое-какую еду для перекуса, игрушки для Кайрана и домашку для меня. Мне уже исполнилось пятнадцать, и, пока мама развлекала других детей, я должна была присматривать за трехлетним братом.

Мама проводила занятия в скальном бассейне с буйной ватагой четвероклассников.

– Вода в океане постоянно движется, – объяснила мама. – Но кто знает, что приводит ее в движение? Я вам сейчас дам подсказку… Посмотрите в окно.

Вместе со всеми я посмотрела на луну. Я всегда находила романтику в существовании сил гравитации. Ведь, даже находясь на расстоянии многих световых лет, метафорически вы все время держитесь за руки.

Заслушавшись маму, я не сразу поняла, что Кайрана нет рядом.

В жизни многих людей были истории, как они теряли младших брата или сестру, но, как правило, дети все-таки исчезали не в аквариуме, где были настоящие акулы и лесенки, ведущие в бассейны с этими тварями. И не все младшие братья обожали лазить по таким лесенкам. Чтобы не пугать маму, я тихонько отошла в сторону, шепча имя Кайрана возле аквариумов с психоделическими медузами и осьминогами. Последним местом моих поисков стал гигантский бассейн посреди океанариума. Я видела циклично перемещающиеся панцири морских черепах, но не видела Кайрана.

В панике я побежала вниз по спиральной пешеходной дорожке вокруг бассейна, высматривая среди кораллов яркую кроссовку и страшась ее обнаружить.

Кайрана я нашла на скале в загородке для пингвинов. Ума не приложу, как ему удалось забраться туда, не упав в воду. С воплем «Боже мой, Кайран!» я, буквально перемахнув через ограждение, прыгнула в бассейн, где воды было по икру, и схватила брата.

– А ты помнишь, как потерялся в океанариуме? – спрашиваю я Кайрана.

– Ага. Пингвины были такими забавными. Но вот только от них жутко воняло. Рыбой и всяким дерьмом.

– Меня чуть инфаркт не хватил, а ты как ни в чем не бывало… сидел там.

– Дон, я просто ждал тебя. Знал, что ты за мной придешь. Ты всегда за мной приходила.

Я мысленно взвешиваю эти слова. В колледж я уехала, когда Кайрану было шесть. Для меня он всегда оставался ребенком, потому что я не видела, как он взрослел. Я училась, сдавала экзамены, пробовала курить травку, поступала в аспирантуру. Бостон растаял где-то в воспоминаниях. И если бы не мамина болезнь, мне вряд ли удалось бы сблизиться с Кайраном.

– Да, все идет своим чередом, как и должно быть, – отвечаю я.

Я наношу на ночь перед зеркалом увлажняющий крем. Брайан стоит у своей раковины.

– Сегодня я читал статью о нерешенных проблемах квантовой физики, – повернувшись ко мне, говорит он. – Там шла речь о концепциях прошлого и ставился вопрос, существует ли одно-единственное прошлое и означает ли это, что настоящее физически отделено от будущего…

– Брайан, – перебиваю я мужа, – я потеряла ход твоих мыслей уже после первого предложения.

– Ой! – Лицо Брайана вытягивается. – Я только хотел узнать твое мнение.

– С чего это вдруг? Я могу назвать не меньше десяти человек в Гарварде, способных поддержать подобный разговор.

– Но женат-то я на тебе.

Неожиданно все встает на свои места. Намазав остатками крема руки, я говорю:

– Ага. Наверное, это семнадцатый номер в твоем списке? Или восемнадцатый?

Брайан краснеет. Похоже, впервые на моей памяти.

– Так ты знаешь о списке?

– Угу. – Придвинувшись к Брайану, я прислоняюсь к зеркалу. – Муж нужен мне не для того, чтобы дарил цветы и шоколад, а для того, чтобы смотрел вместе со мной новости, жалуясь, что по телику показывают слишком много рекламы. Мне нужен парень, который считает, будто второй куплет «Мы желаем вам счастливого Рождества» звучит как: «Мы все хотим кусочек фиго́вого пудинга», а не «Мы все хотим кусочек фи́гового пудинга».

– Фиго́вый – это качественное, а не притяжательное прилагательное, – уточняет Брайан.

– Я хочу, чтобы ты всегда был собой, – улыбаюсь я. – А не тем, каким тебя хочет видеть журнал «Космополитен».

Но мне нравится, что Брайан хотя бы попробовал. Нравится, что он, так же как и я, не может решить неразрешимую задачу квантовой физики. Нравится, что он постоянно думает обо мне.

Впрочем, все это не мешает мысленно перенестись совсем к другому человеку.

В ту ночь мне впервые за долгое время приснился Египет.

Хорошо помню один случай во время своего первого полевого сезона в Египте, когда я еще ненавидела Уайетта Армстронга. Я сидела в шатре и, выковыривая камешек из сэндвича с сыром, прислушивалась к тому, как Уайетт и еще двое аспирантов обсуждают тему секса в древних мифах.

– Мифы Древней Греции самые странные, – заявил один из студентов. – Зевс занимался сексом, превратившись в лебедя.

– Пан преследовал нимфу, которая превратилась в тростник. И тогда Пан сделал из нее флейту, чтобы по-любому вдуть нимфе, – сообщил другой студент.

– Как это характерно, – пробормотала я, когда Уайетт сказал: «Гениально».

– Я вам расскажу кое-что покруче, – продолжил Уайетт. – Наша история начинается с Сета и Осириса, которые, в сущности, это Сонни и Майкл Карлеоне. Итак, у нас есть Сет, горячая голова, постоянно собачившийся с Осирисом. А тот, будучи царем Египта, в отличие от брата, всегда сохранял хладнокровие, даже когда бился с врагами. Плюс Осирис женат на своей сестре Исиде, ведь божественные представители царской семьи не пренебрегали инцестом, особенно если родственник, на которого они положили глаз, был горячей штучкой.

Уайетт рассказывал историю тяжбы между Сетом и Гором в духе мыльной оперы, и я, сделав большие глаза, демонстративно перевела взгляд на хлопающую на ветру крышу шатра.

– Сет дико завидовал своему брату, а потому убил его и разрезал тело на сорок два куска. Исида и ее сестра Нефтида, которые начали охотиться за кусками тела Осириса, в результате нашли все, кроме члена. Анубис, бог с головой шакала, забальзамировал Осириса и сделал из него мумию. После чего Исида, превратившись в птицу, села на труп своего мужа, трахнула его и в результате понесла Гора.

– Погоди-ка, – остановил Уайетта один из аспирантов. – Это как? Без члена?

– Ну, со временем они его нашли, – объяснил Уайетт. – Итак, Гор подрос и стал сражаться не на жизнь, а на смерть с дядей Сетом. Заметьте, Сет – олицетворение хаоса; возможно, зря он разрезал на куски своего брата, но при этом Сет убил Апопа – воплощенное зло в виде змея. Таким образом, Сет скорее Локи, нежели Танос. Короче, Гор выиграл сражение с дядей и стал правителем царства живых, а его отец – правителем царства мертвых. И все потому, что мамаша Гора поимела мертвого парня.

– Надо же, как все запутано, чувак! – заметил один из аспирантов. – Совсем как Гамлет.

– Леди и джентльмены, я все сказал, – ухмыльнулся Уайетт.

Я встала, оставив недоеденный сэндвич.

– Мои извинения, – заявил Уайетт, который вовсе не выглядел виноватым. – Похоже, мы испортили Олив аппетит.

Я откусила еще кусок, исключительно из чувства противоречия, и едва не сломала зуб о камешек.

– Ты ведь должна понимать, что в слове сэндвич[14] содержится скрытый намек на наличие песка, тем более в пустыне, – заметил Уайетт.

Покинув шатер, я отправилась в вади пописать. И уже застегивала штаны, когда за спиной раздался голос Уайетта:

– Олив, валяй, не стесняйся. Можешь не обращать на меня внимания.

– Что ты здесь делаешь?

– Полагаю, то же, что и ты.

Я гордо прошествовала мимо, размышляя о том, может ли член обгореть на солнце и почему Уайетт так меня бесит. За ланчем он, конечно, выделывался, но я это уже проходила, а вот остальные студенты явно считали его забавным.

– Почему ты все превращаешь в шутку?

Уайетт застыл, с руками на ремне.

– Олив, возможно, далеко не все. Возможно, я просто хочу, чтобы меня видели таким.

– Необязательно прямо-таки из штанов выпрыгивать, чтобы оказаться в центре внимания.

– Ты, наверное, слышала, что в честь моего дедушки назвали крыло в Метрополитен-музее, а за моей спиной четыре поколения выпускников Йеля?

Вот уж поистине самовлюбленный кретин!

– Ну и что с того?

– Но вот чего ты наверняка не слышала, так это того, что мой отец умудрился промотать семейное состояние за время существования одного-единственного поколения и он ненавидит меня всеми фибрами души, ведь один из его сыновей умер, и папаше хотелось бы, чтобы это был я. А еще я с отличием окончил Кембридж, потому что до крови рвал жопу, а не потому что мне везде давали зеленый свет. И все же людям почему-то проще считать меня очередным титулованным идиотом. – Растерянно заморгав, Уайетт пробормотал: – Впрочем, зачем я тебе все это рассказываю?

– Тебе следует рассказать об этом всем остальным. Тогда они тебя еще больше полюбят.

Уайетт на секунду притих, а потом задумчиво произнес:

– А знаешь, древние египтяне верили в магическую силу слов и в то, что, если ты их произнесешь, случится нечто такое, чего тебе вовсе не хотелось бы. Поэтому в текстах убийство Осириса описывается исключительно иносказательно. И вероятно, именно поэтому мы не признаемся, какое желание загадали, задувая свечи на день рождения, и не говорим вслух о своих самых смелых мечтах. Ведь даже страшно представить, как изменится наша жизнь, если мы все это озвучим. – (Я услышала, как звякнула пряжка его ремня.) – А теперь советую тебе удалиться, если я, конечно, не ошибся в тебе, недооценив твою сексуальную раскрепощенность.

И на обратной дороге к раскопкам я вдруг поняла, что, несмотря на три года совместной работы, я только сейчас познакомилась с Уайеттом Армстронгом.

Сна нет ни в одном глазу, и незадолго до рассвета я наконец сдаюсь. Сажусь за кухонный стол и пью кофе, ковыряя пятно на салфетке. Я знаю, почему мне приснился такой сон. Во время нашей дискуссии с Вин по поводу незаконченного прошлого, как я ни старалась сосредоточиться на Брайане, в памяти неизменно всплывал Уайетт.

На кухне появляется Брайан в пижамных штанах и в футболке – бледный, такой же измученный, как и я. Он останавливается передо мной, раскачиваясь на пятках.

– Привет, – говорит он и, увидев мое мрачное лицо, спрашивает: – Я что, опять сделал что-то не так?

Брайан чуть что всегда винит себя, и это, к сожалению, моя работа. Но дело не в нем, дело в нас. Я заставляю себя посмотреть ему в глаза:

– Ты когда-нибудь чувствовал себя… абсолютно опустошенным?

Брайан пристально всматривается в меня – я уже видела его таким в лаборатории, когда он пытался понять, почему эксперимент идет не по плану, – после чего притягивает к себе:

– Я знаю тебя как облупленную. И непременно приведу в чувство.

Похоже, Брайан пришел к выводу, что я говорю не о нашем супружестве, а о себе. Ведь наши отношения всегда были крепкими как скала. Вот потому-то он, ничтоже сумняшеся, и отправился к Гите домой. Вот потому-то моя бурная реакция и застала его врасплох. Я всегда безраздельно доверяла мужу, тогда почему этого не происходит сейчас?

«Ты счастливица, – говорю я себе. – У тебя такой замечательный муж. Прекрати зацикливаться на негативе, старайся мыслить позитивно».

Я прижимаюсь к мужу:

– Брайан, если я забыла это сказать… Так вот, я тебя люблю.

Он нежно гладит меня по спине:

– Я знаю.

Я знаю.

Неожиданно я вновь сижу в машине под проливным дождем в Каирском аэропорту и смотрю на вселенский потоп за ветровым стеклом. Меня вдруг начинает трясти.

Увидев, что я вся дрожу, Брайан кладет руки мне на плечи:

– С тобой все в порядке?

– Да, – отвечаю я и говорю себе: «Да-да, у меня все отлично».

Приехав к Вин, я обнаруживаю, что она спит. Феликс еще не вернулся с работы, поэтому я навожу порядок на кухне и проверяю запас лекарств. Затем подхожу к столу в коридоре, достаю из ящика ключ на ленточке. И открываю запертую комнату, в которой хранятся картины.

Я точно знаю, где находится портрет Вин, тот самый, что написал Тан. Вытащив полотно, спрятанное за тремя другими холстами, я вглядываюсь в лицо натурщицы, пытаясь разгадать ее секрет. Она смело смотрит в глаза зрителю, словно приглашая в сообщники.

Или, возможно, я вижу то, что хочу видеть.

Я смотрю на пологие холмы ее грудей, на нежную ямку пупка, на руку, спрятанную между бедер. Я помогала Вин одеваться и раздеваться. Купала ее. Для меня ее тело – область моей ответственности, и я внимательно слежу за появлением признаков распада. Но эта картина была алтарем, сооруженным в честь Вин, местом поклонения музе художника.

Поставив картину на место, я запираю дверь, возвращаю ключ в ящик. Затем спускаюсь проверить, как там Вин. Она уже проснулась и сидит в постели.

– Дон, я кое-что тебе написала. Лежит в туалетном столике.

Я мысленно отмечаю, что Вин без косметики. Под глазами темные круги. Феликс сказал, что она плохо спит, но при этом спать стала больше. Я подхожу к маленькому белому столику с зеркалом. На столике стоит шкатулка с украшениями. В ящике между коробочками с тенями, тюбиками губной помады и баночками крема лежит листок бумаги.

ВЕЩИ, КОТОРЫХ Я КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕ ХОЧУ

1. Лилий.

2. Священника.

3. Людей, несущих гроб.

4. Комаров.

5. Черного.

6. Открытого гроба.

ВЕЩИ, КОТОРЫЕ Я ХОЧУ

1. Торт «Красный бархат».

2. Фейерверк.

3. «Сайдкар».

Я придвигаю к кровати стул:

– Полагаю, это распоряжения насчет похорон. Комары?

– Не хочу, чтобы люди с нетерпением ждали, когда все закончится, потому что их заживо съели комары, – ухмыляется Вин. – А точнее – что их зажрали насмерть.

– А что не должно быть черным?

– Одежда. Попроси скорбящих одеться поярче.

– Ну это я могу. Ну а под «Сайдкаром», насколько я понимаю, ты имеешь в виду коктейль, а не коляску мотоцикла?

– Разве я похожа на «Ангелов ада»? – Вин приподнимается на подушках. – Ой, и еще. Никаких отретушированных фото на пюпитре.

– Мы можем подобрать фотографию, которая тебе понравится, – предлагаю я.

– Может быть, позже. Помню, как во время церемонии бракосочетания мне пришла в голову мысль, что это единственный раз, если не считать моих похорон, когда соберутся все люди, которые мне небезразличны. – Вин поднимает на меня глаза. – Как думаешь, а что будет потом?

– Без понятия, – отвечаю я. – Но опять же, когда мы находимся в утробе матери, то не мыслим себе другого существования. А попав сюда, уже не помним, что было там.

– А ты веришь в привидения? – спрашивает Вин.

– Я верю в плоды воображения, порожденные горем. У меня как-то была клиентка, у которой умер муж, но она каждый день упорно продолжала ставить для него столовый прибор. – Замявшись, я говорю: – Думаю, люди считают, что смерть – это или все, или ничего. Ты здесь или тебя тут нет. Но все не так, как кажется. Отголоски тебя по-прежнему здесь – в твоих детях или внуках; в твоих картинах, созданных при жизни; в воспоминаниях о тебе.

– Ну а я почему-то всегда считала, что привидения слоняются где-то поблизости, потому что у них остались неоконченные дела, – задумчиво произносит Вин. – Вот потому-то тебе и стоит помочь мне написать письмо Тану. А если ты откажешься, я буду являться к тебе до конца жизни.

И я сразу представляю себе ту картину в запертой комнате.

– Ладно, я помогу тебе найти его, – обещаю я.

Все, что мне известно о слезах, я узнала от Мерит, которая как-то делала научную презентацию на данную тему. У Мерит были четыре гигантские фотографии на пюпитрах, рентгеновская кристаллография слез от лука, слез неожиданных перемен, слез смеха и слез горя. При ближайшем рассмотрении эти четыре вида слез отличаются друг от друга, что соответствует действительности. Так, например, эмоциональные слезы содержат пептидные гормоны, включая нейромедиатор лейцин-энкефалин, который является естественным обезболивающим. Слезы от лука не такие липкие и высыхают быстрее.

И хотя все слезы содержат соль, воду, лизоцим – основные химические вещества, – формы кристаллов различаются в зависимости от остальных составляющих. Так, слезы от лука кажутся плотными, как парча. Слезы неожиданных перемен напоминают кипучий рой пчел в улье. Слезы смеха похожи на внутреннюю часть лавовой лампы, только с более острыми углами. А слезы горя рождают ассоциации с Землей, если смотреть на нее сверху.

Брайан читает мне лекцию. А чисто формально репетирует передо мной. По идее, я должна внимательно слушать, но я одновременно ищу в Интернете Тана Бернара – мужчину, которого в свое время оставила Вин.

– В тысяча девятьсот девяностых годах физики начали проводить эксперименты с целю понимания того, как свободные нейтроны распадаются на протоны. Что само по себе не было чем-то особенным, ведь это ключевая концепция, лежащая в основе радиоактивности. Но тут случились странные вещи… – Брайан делает паузу; я улыбаюсь и поднимаю вверх большие пальцы. – Нейтроны, образованные в пучках частиц…

– А это еще что такое?

– Это из физики частиц. Ядерный реактор, который выстреливает миллиардами…

– Ладно, проехали.

– В любом случае время жизни нейтронов, возникающих в пучках частиц, составляет примерно четырнадцать минут сорок восемь секунд, после чего эти нейтроны распадаются на протоны.

В Google более миллиона ссылок на запрос «Тан Бернар».

– Однако нейтроны, помещенные в «нейтронную бутылку», распадаются немного быстрее. За четырнадцать минут и тридцать восемь секунд.

Но если добавить в запрос слово «Франция», то результатов становится пятьсот тридцать семь тысяч.

Во Франции Бернар вторая по популярности фамилия.

– Я знаю, о чем вы себя спрашиваете, – продолжает Брайан.

Интересно, а Тан был французом или, как и Вин, только жил во Франции?

– Всего десять секунд. Неужели это так существенно? Ведь какая-то погрешность вполне может быть. Но десять секунд – это уже существенно. Все нейтроны идентичны, и их поведение не должно зависеть от того, где они находятся.

Я не нашла Тана Бернара ни в Facebook, ни в Twitter, ни в Instagram, ни в Snapchat. Я не могу использовать сайт поиска пропавших без вести, потому что формально Тан Бернар не пропал без вести. Во французских «Белых страницах» нет никаких Т. Бернаров, хотя в нашу эру сотовых телефонов это еще ни о чем не говорит. Я нашла в академическом списке одного Т. Бернара, но не того: специалиста в области балета, работавшего в Университете Южной Калифорнии.

– Имеются два объяснения, – говорит Брайан. – Или нейтроны распадаются не на протоны, а на что-то другое, хотя доказательств мы пока не имеем, или нейтроны попадают в зеркальный мир и, прежде чем вернуться назад, на десять секунд становятся античастицами. Если дело именно в этом, возможно, существует другой мир – даже мультивселенная.

Я забиваю фамилию Тана в международную поисковую систему. Стоимость услуги пятьдесят пять долларов. Я ввожу номер своей кредитной карты.

– Но чтобы вы не подумали, что по вашему профессору физики плачет дурдом, хочу рассказать следующее. Нам известно, по крайней мере с начала тысяча девятьсот семидесятых годов, что во Вселенной отношение массы темной материи и видимой материи составляет шесть к одному. Но до сих пор никому не удалось найти эту темную материю. Следовательно, существует некий мир, в котором она и прячется. Если дело обстоит именно так, значит зазеркалье, в котором исчезают нейтроны, просто огромное. Больше, чем наша Вселенная.

Неожиданно у Брайана звякает телефон. Муж смотрит на экран и хмурится:

– Думаю, кто-то воспользовался нашей кредитной картой. Я только что получил мошенническое оповещение от кого-то под названием LocateTheLost.com.

Я закрываю лэптоп:

– На самом деле это была я.

– А кого ты разыскиваешь?

– Я занимаюсь поисками по просьбе одного человека, которому нужно кое-кого найти. Короче, это моя клиентка.

– Пропала клиентка?

– Нет. Она хочет написать письмо человеку, с которым потеряла связь много лет назад.

– Типа незаконное дитя любви.

Брайан, при всем своем блестящем уме, имеет мелодраматическую жилку. Именно поэтому он настаивает на том, чтобы мы смотрели фильмы вселенной Marvel в день их выхода на экран, и именно поэтому он как бы случайно оказывается в комнате, когда я смотрю шоу «Холостяк».

– Нет, – отвечаю я. – Это мужчина, которого она любила. И моя клиентка хочет, чтобы я лично доставила ему письмо.

– Что-что? Так это Вин? Та, у которой рак яичников? – (Я киваю.) – Ты не можешь этого сделать!

За все время, что я работала доулой смерти, случаи, когда Брайан оспаривал мое решение, можно пересчитать на пальцах одной руки. Самый большой скандал произошел из-за клиентки, которая хотела, чтобы я помогла ей с эвтаназией. Но я, будучи противницей эвтаназии, передала клиентку другой доуле смерти, которая сделала это. И тем не менее Брайан тогда жутко рассердился на меня за то, что я не смогла отговорить клиентку от рокового решения. Ведь у нее был сын, студент-второкурсник, и Брайан считал безответственным с моей стороны спустить такое дело на тормозах.

– Это ведь она замужем за инструктором по вождению? – уточняет Брайан, и я понимаю, что, когда, как я считала, муж думал о своем, он внимательно меня слушал.

– Феликс. Да.

– А он к этому спокойно относится?

– Он ничего не знает, – признаюсь я. – И не должен узнать.

– Ты что, серьезно? А что, если пропавший парень напишет мужу?

– В письме не будет обратного адреса.

Брайан качает головой:

– И все же лучше горькая правда, чем сладкая ложь. А вдруг Феликс, разбирая после смерти Вин ее одежду и книги или что там еще, найдет письмо от этого парня, билет на незнакомое шоу, фотографию, на которой жена выглядит счастливее, чем была за все время официального брака? – (Я вспоминаю о картине в запертой комнате и ничего не говорю.) – Феликс и так уже медленно умирает. А ты хочешь убить его дважды.

– Ты не прав. Феликс не мой клиент. Моя клиентка – Вин. – Я показываю на записи Брайана. – Откуда тебе знать, что в другой вселенной она не живет счастливо с другим мужчиной?

– А откуда тебе знать, что это так?

– Нет, я решительно не понимаю, с какого перепуга ты возомнил себя специалистом в моей области? – холодно спрашиваю я.

– А с такого, что ты лицемерка. – (При этих словах я вспоминаю свой сон об Уайетте и, покраснев, отворачиваюсь.) – Ты помогаешь женщине на смертном одре сохранить секрет. Нет, на самом деле все еще хуже. Ты та спичка, которая может превратить в пепелище счастливый брак уже после смерти одного из супругов. И при этом ты разозлилась на меня за то, что я не отчитался перед тобой буквально за каждую секунду, проведенную у Гиты, хотя ничего криминального там вообще не было.

– Я бы в любом случае разозлилась! – взрываюсь я. – Единственная разница состоит лишь в том, что, если бы ты честно во всем признался, я бы сразу поняла, что наш брак дал трещину и тебе приходится искать кого-то на стороне!

Мой голос звенит в повисшей между нами тишине. А ведь я всегда объясняла родственникам своих клиентов, что запоминаются именно последние слова.

Меня всегда мучил вопрос, что предпочтительнее: знать худшее или вообще ничего не знать? Знать свой смертельный диагноз, считать оставшиеся дни, но иметь возможность попрощаться со всеми, кого ты любил? Или умереть внезапно – в результате аварии, инсульта, аневризмы – и не ждать неизбежного? Полагаю, ответ: ни то ни другое. Оба исхода ужасны.

– Я никогда не спрашивал тебя о том, что у тебя было… до нашего знакомства, – запинаясь, произносит Брайан, и мне моментально становится очевидной причина его праведного гнева. – Хотя полагаю, что после стольких лет совместной жизни ты рассказала мне все.

«Есть такие вещи, которые ты явно не захотел бы знать», – думаю я, но, глядя Брайану прямо в глаза, говорю:

– Да, рассказала.

Одной ложью больше, одной меньше – какая разница!

В последние несколько дней я докладывала Вин, как продвигаются поиски Тана Бернара. У Вин, казалось, прибавилось сил, что иногда случается перед самым концом.

Она знает об отсутствии у меня особых подвижек, но сам факт, что кто-то ищет Тана, окрыляет Вин, словно для нее это является восстановлением высшей справедливости.

– Может, нам стоит написать письмо, – предлагаю я Вин, но она затыкает мне рот.

– Сперва мы должны сделать кое-что другое, – настаивает она и просит выполнить ее поручение.

Я возвращаюсь домой из магазина товаров для художников, купив все по списку Вин. Слишком слабая, чтобы собственноручно натянуть холст, она дает мне по-военному четкие указания. Единственный способ понять, что вы все делаете правильно, говорит Вин, – это равномерное натяжение.

Я грунтую холст, мы оставляем его сушиться, после чего Вин просит меня подняться в запертую комнату и принести оттуда краски, которые хранятся в пластиковом ящике для инструментов. Горлышки некоторых тюбиков настолько заскорузли, что приходится смывать краску теплой водой, чтобы отвинтить крышку. Подложив под спину Вин подушки, я устраиваю ее на сиденье под окном, где больше света, и смотрю, как она выдавливает на стеклянную палитру краски: белила, красный кадмий, желтый кадмий, ультрамарин, а затем смешивает их, получая фиолетовый, зеленый и оранжевый цвета. Она создает всю палитру цветов от красного до синего, заполняя середину фиолетовыми тенями. И тем самым возникает радуга.

Я слежу из окна за дорогой, чтобы не проворонить Феликса.

– А ты знаешь дату рождения Тана? – спрашиваю я Вин. – Это могло бы помочь делу.

– Каким образом?

– Когда ты используешь онлайн поисковые системы для того, чтобы найти пропавшего без вести человека, первое, что они запрашивают, – это дата рождения.

– Но он же не числится пропавшим без вести.

– А вот это другая проблема. И он находится за границей. Более того, практически все обнаруженные мной базы данных американские. Еще я не говорю по-французски, поэтому мне приходится постоянно пользоваться Google-переводчиком.

– Я знаю, что его знак зодиака Лев, и на этом, пожалуй, все. Мы не обсуждали наш возраст.

Да и с какой стати, если он был ее профессором? Ведь возраст лишь подчеркнул бы разницу в их положении.

– Ему тогда было около сорока. Мне он казался древним стариком.

Что ж, вполне естественно для двадцатилетней девушки. Я вспомнила, Вин вроде рассказывала, что его жена была тогда беременна. Интересно, сколько ей было лет?

– Повтори, где ты смотрела, – просит Вин.

– Facebook, Twitter, Instagram. Генеалогические веб-сайты. Белые страницы. Пенитенциарная система Франции.

– Что?

– Ну если тебе будет легче, там я его не нашла. В протоколах судов его тоже нет.

Я также планирую проверить записи актов о смерти, о чем, впрочем, не говорю Вин. Похоже, она не сообразила, что за это время Тан мог покинуть наш мир, не поставив ее в известность.

– Что ты собираешься написать?

– Смерть. А что ж еще? – Вин косится на меня. – Не подглядывай.

Но я не смотрю на холст, а оцениваю Вин. Ее запястья настолько хрупкие, что кожа буквально обтягивает кости; цвет лица землистый, ногти желтушные. Однако глаза блестят ярче, чем за всю последнюю неделю; взгляд мечется между палитрой и картиной. Есть нечто мистическое в том, как Вин смотрит на чистый холст, видя там то, что другим еще недоступно. Все это действо наводит на мысль, что она прямо сейчас заглядывает за грань этого мира в следующий.

Внезапно входная дверь открывается, и мы слышим голос Феликса, который зовет Вин.

– Я здесь, – откликается она.

Феликс появляется в дверях столовой, его взгляд, естественно, прикован к жене.

– Нет, вы только посмотрите! Я уж и не припомню, когда ты в последний раз брала в руки кисть. – Феликс целует жену в макушку, Вин поворачивает к нему лицо – кошка, тянущаяся к солнцу. – Дон, ты не поверишь, сколько дорогих кисточек я спрятал в ее рождественский носок, и все без толку. Ты просто творишь с моей женой чудеса. – (Вин ловит мой взгляд, наш секрет затаился между нами.) – Разве нет?

Феликс не может удержаться, чтобы постоянно не прикасаться к жене. Он кладет ладонь на плечо Вин, на шею, между лопатками и понятия не имеет, что оживление Вин обусловлено тем, что она в последний раз в жизни натягивает лук, чтобы послать весточку кому-то, кого любила больше, чем его, своего законного мужа.

– Милый, можешь сделать доброе дело? – спрашивает Вин. – Мне безумно хочется домашнего печенья. Но у нас дома нет пахты.

Феликс озадаченно моргает. Мы с ним оба хорошо знаем, что в последнее время Вин практически заталкивала в себя еду и уж тем более не просила приготовить ей нечто особенное.

– Уже иду. Я сам испеку печенье. – Он незаметно от Вин кивает в сторону коридора, приглашая меня на конфиденциальный разговор.

Я послушно выхожу вслед за Феликсом из столовой.

– Дон, я, конечно, могу заблуждаться, но Вин явно оживает, да? Ведь доктора тоже иногда ошибаются…

– Феликс… – Я останавливаю поток его слов. – Не советую заниматься самообманом. Вин неизлечимо больна. То, что ты видишь, часто случается незадолго до смерти. Типа выброса энергии или чего-то такого. Я не знаю, как долго продлится подобное состояние, но оно явно не перманентное. Мне очень жаль.

– Все верно. Ну хорошо. – Феликс растерянно чешет в затылке. – Пожалуй, стоит поторопиться за пахтой.

Я возвращаюсь в столовую, страшно сердитая на Вин. За то, что поставила меня в дурацкое положение; за то, что отодвинула боготворящего ее мужа на задний план. За то, что заставила меня думать, что Брайан прав и мне не следует способствовать предательству.

– Разве ты не видишь, как сильно Феликс тебя любит?

– Конечно. И всегда видела, – кивает Вин.

– А тебе не кажется, что ты изменяешь мужу?

У Вин на лице не дрогнул ни один мускул.

– Иногда я задаю себе вопрос: а не является ли мое замужество изменой Тану? А что, если нас с ним тогда обручила судьба? – Вин бросает на меня взгляд поверх мольберта. – Я принадлежала Тану задолго до того, как стала принадлежать Феликсу. Конечно, я не утверждаю, что нельзя любить сразу двоих. Просто, если бы я тогда осталась с Таном, в моем сердце не было бы места для Феликса.

Я опускаюсь в кресло, стоящее позади мольберта. Вин в конце концов изменила ход моих мыслей. Феликс был тем, с кем она оказалась перед закатом… но на заре своей взрослой жизни она была с другим.

– Знаешь, меня мучает один вопрос, – продолжает Вин. – Кем бы я стала, если бы поборолась за Тана? Художницей. Возможно, хорошей. И определенно матерью. Но переехала бы я во Францию? Остался бы мой сын в живых? Нашли бы у меня онкологию? А что, если одно-единственное решение привело к появлению целого ряда развилок на моем пути?

Я вспоминаю о мультивселенных Брайана.

– Но даже если Тан получит твое письмо, ты никогда не узнаешь его реакции.

– Что отнюдь не исключает возможности строить предположения, – не соглашается Вин.

– Не факт, что теперешняя жизнь не стала для тебя оптимальным вариантом. Именно тем, что тебе суждено.

– Ты действительно так считаешь? – Вин откладывает в сторону кисть. – Что я заслужила рак?

– Я совсем другое имела в виду…

– Не думаю, что я заслужила рак. Такого никто не заслуживает. По-моему, жизнь – это игральная кость, брошенная на сукно. Мне выпала единица, а могла бы выпасть шестерка. Но что есть, то есть. Хотя это точно не рок. Судьба не определяется тремя старыми ведьмами, порвавшими нитку в момент моего рождения. Мне не наколдовали ни рак, ни профессию, ни любимого человека. Нет, вопрос в том, сидела бы я именно здесь и сейчас, подсчитывая, сколько мне осталось жить, если бы сделала другой выбор. – Вин поднимает на меня глаза. – Веришь ли ты, что независимо от твоих прошлых поступков или принятых тобой решений ты в любом случае оказалась бы сейчас в этой комнате и вела бы эту дискуссию?

– Да, – отвечаю я. – Возможно.

– Ты дала два разных ответа, – смеется Вин. – А кроме того, я могу доказать, что права.

– Как?

– Закрой глаза. И представь себе человека, с которым, как тебе казалось, ты давным-давно рассталась.

Я вижу его так отчетливо, словно он стоит прямо передо мной. Запрокинув голову, пьет воду из бутылки. И улыбается, поймав мой взгляд.

– Спроси любого. У каждого найдется кого вспомнить. Всегда. Дон, и вот в чем вся штука: как правило, это не тот человек, что вечером ждет тебя дома.

Я вспоминаю сплетение наших ног на остывающем песке, мужская рука – звезда на моей пояснице.

Вин поднимает брови:

– Я так и знала. Кто он?

– Кто-то, с кем я училась в аспирантуре, – едва слышно говорю я.

– А вы не общаетесь?

– Нет.

– Но ты все еще о нем думаешь. – Утверждение, а не вопрос.

– Нечасто. Я вообще о нем не вспоминала, пока ты не рассказала о Тане.

– По-моему, ты как-то слишком горячо протестуешь, – улыбается Вин.

– У меня счастливый брак, – напоминаю я Вин.

– И у меня тоже. – Вин снова берет в руки кисть. – Итак… почему вы расстались?

– Не помню.

– Ну да, конечно. Ты могла бы поведать мне о вашем последнем разговоре во всех душераздирающих подробностях. – Вин макает кончик кисти в синюю краску, затем – в красную и рисует на палитре маленькое пурпурное сердце. Медаль за отвагу.

– Почему ты так долго тянула с поисками Тана, если не переставала его любить?

– Потому что при этом не переставала любить Феликса, – простодушно отвечает Вин. – В нашем обществе не принято, чтобы женщина пыталась найти себя, даже во время кризиса среднего возраста.

Я обдумываю слова Вин. И действительно, сколько мужчин пускаются в погоню за призрачным счастьем. Каждый день мужья оставляют своих жен и детей, и это никого не шокирует. Словно Y-хромосома обязывает мужчин заниматься переосмыслением своей жизни.

Может, именно это чувствовал Брайан? С Гитой? Похоже, я начинаю терять твердую почву под ногами. Брайан всегда был фундаментом нашего дома, моим якорем, рыцарем на белом коне. Для меня вообразить оступившегося Брайана так же невероятно, как представить себе смещение земной оси или обратный порядок смены сезонов. А что, если Брайан, уверовав, как и я, что наш брак непоколебим, тем не менее думает о ком-то другом? Если любовь, как утверждает Вин, – это всего лишь шанс, то единственный способ чувствовать себя в безопасности – не пытаться поднять с сукна игральную кость после первого броска.

Брайан был моим вторым броском.

Тем временем Феликс возвращается с пахтой, и очень скоро дом наполняется запахом выпечки. Феликс приносит нам тарелку еще горячего печенья и мед. Вин съедает два печенья, а когда Феликс отправляется мыть посуду, подхватывает повисшую нить разговора:

– Знаешь, это нормально.

– Ты о чем?

– Признаться, что ты о нем думаешь. Где бы ты могла сейчас находиться. И с кем. Что, если… Это нельзя считать изменой. Ты ведь не утверждаешь, что сделала бы другой выбор, если бы могла повернуть время вспять. Это просто…

Наши глаза встречаются.

– Часть жизни, – заканчиваю я за Вин.

Вин барабанит пальцем по холсту:

– Акриловые краски сохнут быстро. – Она поворачивает картину лицевой стороной ко мне.

Портрет смерти – это тени. Полуночный синий, и сумрачный фиолетовый, и неистовый черный, но если хорошенько приглядеться, то можно увидеть два неясных профиля: разделенные одним вздохом, они не в силах завершить поцелуй перед лицом вечности.

– А теперь мы снимем холст с подрамника, – объявляет Вин.

Она открывает ящик для инструментов, достает антистеплер и начинает убирать скобы для крепления холста. Край холста завернулся, словно ресницы на веке.

– Ты испортишь картину!

– Какую картину? – Вин абсолютно невозмутима. Картина превратилась в красочную спираль, цветной свиток. – Я вижу лишь почтовую бумагу для письма, которое должна написать.

Я нахожу в Интернете кучу самых разных Танов Бернаров, но ни одного подходящего. Среди них: капитан краболовного судна на Аляске; управляющий общественными работами из Йоханнесбурга; служащий инвестиционного фонда, который выставил на продажу свой дом на реке Маргарет в Австралии; трое Танов Бернаров, которые женились в прошлом году, но явно не подходили нам в силу молодого возраста. Еще четверо Танов уже умерли, хотя в любом случае они были слишком старыми.

Я нахожу перспективную зацепку: мужчину подходящего возраста, который преподает рисование в университете в Бельгии, и скачиваю его фотографию на свой телефон. Вин, лежавшая в постели, сразу садится. Поправляет халат, наносит немного блеска на обветренные губы и только потом берет мой телефон, словно мужчина на фото может ее увидеть.

Все это буквально разрывает мне сердце.

– Погоди-ка, – говорит Вин. – А что ты о нем знаешь?

Я знаю, что он уже десять лет работает в университете. Знаю, что он член гребного клуба и даже участвовал в соревнованиях четверок распашных с рулевым. Знаю, что он написал письмо редактору местной газеты насчет городского постановления, касающегося велосипедных дорожек.

А еще я знаю, что Вин интересует совсем другое.

– Он по-прежнему женат, – сообщаю я.

Рука Вин, судорожно сжимающая край покрывала, расслабляется. Вин смотрит на фото, увеличивает изображение, чтобы получше разглядеть лицо мужчины.

Закрывает глаза.

– Это не он. – В ее голосе слышится неприкрытое, практически осязаемое облегчение. – Не он.

После обеда я говорю Брайану, что мне нужно закончить кое-какую бумажную работу, и ухожу к себе в кабинет. На экране моего лэптопа уведомление от другого поисковика, который из всех возможных мест обнаружил Тана Бернара в журнале «Rolling Stone» за 2009 год. Дэвид Боуи в интервью из своего лондонского дома рассказывал о собранной им коллекции картин старых мастеров, таких как Рубенс, Тинторетто, а также более современных художников – Бальтюса, Генри Мура и Жан-Мишеля Баскии. Среди прочего Боуи упомянул о недавно приобретенной работе художника Натаниэля Бернара. Картина, купленная за 10 500 долларов, называлась «Прометей» и была стилизована под известное полотно Рубенса, однако вместо оков на руках титана мы видим интернет-кабели, телефонные провода и линии электропередачи. Мифический орел не выклевывает печень героя, а держит в клюве банкноты номиналом в один британский фунт. Одна из радостей коллекционирования, по словам Боуи, – это возможность открывать для себя доселе неизвестных художников. Таких, как Тан.

Причина, по которой мне не удавалось обнаружить профессора Тана Бернара, состоит в том, что он не преподает живопись. Он ее создает. И подписывает картины своим полным именем.

Продолжив поиски с использованием новой информации, я нахожу лоты с аукционов во Франции, Бельгии, Италии. Объявление о выставке в галерее Гагосяна. Появление картин Тана на Арт-Базель. И хотя в Интернете можно найти сведении о карьере художника, персональных данных о нем там практически нет. О нем нет страницы в «Википедии». Нет ни одной фотографии.

И вот в Google Images фотография с благотворительного аукциона для сбора средств для бездомных в Лондоне. Пятеро мужчин в черных галстуках. Справа налево: А. Ротшильд, Т. Хейвен-Шилдс, Х. Лудстоун, Р. Чэмпни, Н. Бернар.

Н. Бернар.

Когда я увеличиваю фото, оно оказывается зернистым. Лысая голова. Черные как ночь глаза. Зрачки и радужка практически неразличимы.

Я распечатываю фотографию, чтобы завтра отнести Вин.

Затем отвечаю на сообщение с сайта, нашедшего оригинальные ссылки на Бернара. Меня спрашивают, не хочу ли я за дополнительные пятьдесят долларов узнать последний известный адрес.

Да. Да, хочу.

Я закрываю электронную почту. Итак, я сделала то, что просила Вин. Теперь неплохо было бы выключить лэптоп и пойти к мужу, который, лежа в постели, смотрит шоу со Стивеном Кольбером. Но вместо этого я открываю Facebook. Мои пальцы сами собой находят поисковую строку и впечатывают туда фамилию Уайетта.

Не знаю, что я чувствую – облечение или разочарование, – не получив результатов.

Так тому и быть. Мне только что удалось избежать пули в сердце. Но затем в голове возникает голос Вин: «Представь себе человека, с которым, как тебе казалось, ты давно рассталась».

Это не считается изменой, если Уайетта я полюбила раньше. Это не считается изменой, если я не воспользуюсь полученной информацией. Это не считается изменой, если учесть, что Брайан стал первым ходить на сторону.

Имеется масса способов самообмана.

Если есть шанс нормализовать мои отношения с Брайаном и нам некуда отступать, возможно, мне потребуется сократить расстояние между нами. Как говорил Брайан: ничего не произошло. Но он наверняка, хотя бы на миг, задавался вопросом, каково ему было бы с кем-то другим. И тем же вопросом буду задаваться и я.

В отличие от Тана Бернара, Уайетт Армстронг представлен в Интернете достаточно широко. В 2005 году он защитил диссертацию и опубликовал книгу с анализом текста и грамматики «Книги двух путей». После смерти профессора Дамфриса Уайетт возглавил Программу Йельского университета по египтологии. Я прочла панегирик, который Уайетт поместил в журнале выпускников Йеля. Прочла о поисках гробницы Джехутинахта, которую Уайетт обнаружил пять лет назад. Но к настоящему моменту он так и не опубликовал описание находки.

Затем я нажимаю на ссылку на картинки.

И будто получаю удар под дых. Уайетт, по-прежнему худой и долговязый, сложившись, точно складной нож, смотрит через плечо на камеру, находящуюся у заваленного камнями лаза в гробницу. Его лицо кажется мне одновременно знакомым и чужим. Пронзительно-голубые глаза, которые смотрят скорее не на тебя, а внутрь тебя, подернуты усталостью, в уголках паутинка морщин. И я вдруг отчетливо осознаю все то, что нас разделяло: люди, расстояние, время.

Словно именно они сделали это с нами.

Словно я не сделала это собственными руками.

– Ох! – раздается за моей спиной тихий голос, и, обернувшись, я вижу Брайана. Он смотрит на меня глазами раненого зверя.

На какой-то ужасный острый момент я думаю, что земля вот-вот разверзнется и проглотит меня, но, когда этого не происходит, я иду вслед за Брайаном в супружескую спальню и закрываю дверь. Мой мозг так лихорадочно ищет объяснения, что слова бесконтрольно вырываются изо рта:

– Я искала бывшего бойфренда Вин…

– А вместо этого нашла своего? – обрывает меня Брайан.

На его лице написана такая мука, что я начинаю заикаться:

– Ты… ты знаешь, кто такой Уайетт?

– Дон, я не такой дурак, как тебе кажется.

Я бессильно опускаюсь на кровать:

– Ничего не понимаю.

– Тогда нас уже двое. – Брайан садится рядом.

Я смотрю на его темные волосы, шершавые костяшки пальцев, поникшие плечи и невольно спрашиваю себя, когда в последний раз я по-настоящему смотрела на мужа, когда видела именно его, а не того человека, которого хотела видеть рядом с собой.

– Ты что, собираешься меня бросить? – спрашивает Брайан.

– Нет, – поспешно отвечаю я, но чисто рефлекторно, совсем как на приеме у невролога: он стучит тебе по колену молоточком, а нога независимо от твоего желания подпрыгивает.

– С чего вдруг ты решила искать его в Интернете?

– Потому что, пока я искала бывшего бойфренда Вин, мне стало интересно, чем теперь занимается Уайетт, – отвечаю я и решаю опробовать на муже вопрос Вин. – Скажи, разве в твоей жизни нет человека, с которым, как тебе кажется, ты давно расстался?

– Нет, – отвечает Брайан. – Но в любом случае мне, как ни странно, никогда ничего не кажется.

– Дорогой, я на тысячу процентов уверена, Уайетт даже не знает, что я жива.

– К чему пустые слова? Быть может, он сейчас в своей пирамиде или Бог его знает где тоже разыскивает тебя в Интернете?

– Я и не подозревала, что тебе известно его имя.

Поколебавшись, Брайан говорит:

– Я обнаружил его письма в доме твоей матери среди рекламных проспектов и прочей макулатуры. Конечно, мне следовало отдать тебе письма. Но к тому времени я уже успел тебя полюбить. А ты вроде бы полюбила меня. Дон, я физик. Я знаю, что́ именно приводит вещи в движение. Да, ты вернулась в Бостон из-за своей матери, но при всем при том невозможно сделать столь стремительный рывок вперед при отсутствии движущей силы.

Сейчас я отдала бы все что угодно, лишь бы убрать страдальческие нотки в голосе мужа.

– Брайан, я хотела тебя. И выбрала тебя.

– В то время – да. А сейчас?

Я прикусываю язык, хотя очень хочется сказать: «Ты первым решил, что не хочешь меня». Но это не борьба за лидерство. Не око за око. Просто два человека, содрав обшивку, вдруг обнаруживают, что прочная стена, которую они надеялись увидеть, рушится прямо на глазах.

– Разве ты не считаешь наш брак счастливым?

– Как можно считать брак счастливым, если один из супругов в этом сомневается? – отвечает Брайан.

Интересно, он имеет в виду себя или меня?

– Естественно, у меня была какая-то жизнь до встречи с тобой. Чего я никогда не скрывала.

– Я тебя и не просил. Но моя жена недавно сказала, что замалчивать проблему так же плохо, как выставлять ее напоказ.

У меня горят щеки.

– Ты действительно считаешь, что я тебя не люблю? После пятнадцати лет совместной жизни?!

Брайан долго молчит. Я буквально вижу, как бродят в голове его мысли.

– После пятнадцати лет любовь – это не просто чувство. Это выбор.

Ночью я, естественно, не сомкнула глаз, а рано утром, выбрав трусливую тактику, уезжаю к Вин задолго до того, как проснется Брайан. Дверь открывает Феликс. Вид у него такой же измученный, как и у меня.

– Тяжелая ночь? – спрашиваю я.

– Никак не удавалось устроить Вин поудобнее. Как я ни старался.

– Дай-ка посмотрю, что можно сделать.

Когда я вхожу в комнату, Вин беспокойно ворочается на арендованной больничной кровати, взбивая ногами легкое хлопковое одеяло. Услышав мои шаги, Вин открывает глаза.

– Эй, я все еще здесь, – говорит она.

– Я заметила.

– Дон… – Голос Вин слабый, дрожащий, будто пьяный. – Я не думала, что будет так тяжело.

За те недели, что я провела с Вин, она поочередно была храброй, сердитой, прагматичной. Но я еще ни разу не видела ее раздавленной.

– А что именно тяжело?

Ее пальцы впиваются в постельное белье.

– Отпускать. Сколько раз мы читали некрологи или соседи рассказывали нам о смерти кого-то, кого мы знали. Так непривычно думать, что теперь речь идет обо мне. Что пришла моя очередь.

– Да, я знаю, – лаконично отвечаю я.

– Ведь наш мир – сплошной бардак. Кто бы мог подумать, что мне ужасно не захочется его покидать?

– Я. Ведь я, как и ты, не привыкла сдаваться. – Вытащив из кармана листок бумаги, я аккуратно его разглаживаю.

Вин берет у меня распечатанную фотографию. Подносит к лицу, словно желая поцеловать. И смотрит на Тана Бернара так, будто весь черно-белый мир вдруг стал цветным.

После чего откидывается на подушки, по-прежнему сжимая в руках фото. Закрывает глаза. Одинокая слеза стекает по щеке.

– Дон, теперь я готова написать письмо.

Суша/Египет

Чисто теоретически Аня Дейли – идеальная партия для Уайетта. Официально она именуется леди Аня. Будучи дальней родственницей королевы или типа того, леди Аня присутствовала на церемонии бракосочетания принца Уильяма, а подаренное ею в честь рождения принцессы Шарлотты детское платьице стало тем предметом одежды, в котором принцесса была впервые официально сфотографирована. Леди Анна училась в пансионе, а затем в Королевском колледже. Она состоит в советах дюжины благотворительных фондов. Ее отец владеет половиной земли, на которой построен Лондон.

Уайетта она впервые увидела в Британском музее, где планировала мероприятия по сбору средств, а он выступал с докладом. Она услышала его голос, когда проходила мимо аудитории, и, по ее словам, он был как мед. А она была мухой.

Аня Дейли с детства слышала разговоры о египтологии, поскольку ее дедушка был на короткой ноге с покойным лордом Карнарвоном, и однажды дедушка даже взял с собой маленькую Аню в гости в родовое гнездо графов Карнарвон, замок Хайклер, где впоследствии снимался сериал «Аббатство Даунтон». В подвалах замка находилась сокровищница артефактов из многочисленных концессий лорда Карнарвона – вещи, которые не были проданы Метрополитен-музею. Египтомания не обошла стороной и дедушку Ани Дейли. После его смерти она подумала: «Что может быть лучше для увековечивания имени деда, чем финансирование текущих раскопок?» Итак, для начала она стала бизнес-партнером Уайетта. Но одно всегда тянет за собой другое.

Все это я узнала буквально за пять минут знакомства с Аней Дейли.

Я трясусь вместе с Альберто на заднем сиденье «лендровера», за спиной у Ани с Уайеттом, поскольку он велел нам сопровождать их к месту раскопок. Аня хочет увидеть своими глазами открытие, сделанное благодаря ее финансированию.

Всю дорогу я мысленно метаю ножи в затылок сидящего за рулем Уайетта. Мне более или менее ясно, зачем ему понадобился Альберто: чтобы сфотографировать для прессы благотворительницу и археолога. Но я ума не приложу, зачем Уайетту понадобилось мое присутствие – разве что лишний раз меня помучить.

Теперь, когда мы вынесли из гробницы все самое ценное, на месте раскопок остался лишь один кафир, мирно дремлющий у входа на куске картона.

– Спит на работе? – шепчет Аня, которой Уайетт помогает выйти из автомобиля.

Кафир лениво поднимается на ноги. Интересно, а известно ли Ане, какая часть финансирования раскопок достается этому человеку? Жалкие гроши, на которые в развитых странах нереально прожить.

– Мудир… – Кивнув Уайетту, кафир открывает запертые ворота в гробницу, чтобы мы могли войти внутрь.

Поскольку саркофаги уже находятся на складе в Диг-Хаусе, то генератор, обеспечивающий освещение гробницы, не работает. В главной камере душно и темно. Я направляю прожектор на расписные стены. Аня показывает на изображения, и Уайетт переводит начертанные там иероглифы. Когда он начинает рассказывать о сцене рыбалки и охоты, глаза Ани подергиваются поволокой скуки. Неожиданно она подпрыгивает, врезавшись в грудь Уайетта:

– Паук!

Мы с Альберто переглядываемся. Впервые за все это время наши мысли сходятся.

Уайетт начинает рассказывать о том, как раскапывали саркофаги, и Аня заглядывает в погребальную шахту, к краю которой по-прежнему прикреплена ведущая вниз веревочная лестница.

– Пошли, я тебе покажу, – предлагает Уайетт.

– Ой, я не могу…

– Ну разве тебе не хочется хоть раз в жизни почувствовать себя Индианой Джонсом? Я тебя сзади подстрахую. – Положив ей руку на талию, Уайетт просит Альберто проверить, хорошо ли закреплена лестница, после чего поворачивается ко мне. – Дон, ты спустишься первой с фонарем и докажешь Ане, что лестница ее выдержит.

Данное заявление можно истолковать по-разному. Я овца на заклание. Я должна делать то, что велено. Я тяжелее тонкой, как тростинка, Ани, поэтому, если лестница выдержит мой вес, она само собой выдержит и ее. Надев налобный фонарь, я ставлю ногу на первую ступеньку и неожиданно понимаю, чьи именно ботинки на мне надеты.

Твою мать!

Я осторожно ползу вниз по лестнице прямо в раскаленную глотку гробницы и, включив фонарь, направляю его наверх, чтобы обеспечить Ане безопасный спуск в шахту. Я совершенно уверена, что Аня специально заехала пяткой в стену, чтобы окатить меня каменным дождем. Но я не сдаюсь, и расстояние между мной и Аней неуклонно сокращается.

К тому времени, как Уайетт спускается, я уже в погребальной камере. Теперь, когда камера полностью раскопана, смотреть особенно не на что. Он начинает рассказывать Ане, как здесь все было, когда он откатил закрывавшие вход известняковые блоки. На секунду забыв, где нахожусь, я даю словам Уайетта улечься и мысленно заполняю пробелы деталями, которые он опускает: то, как я, прижавшись к нему, заглядывала в погребальную камеру через его плечо; то, как он, обнаружив в саркофаге «Книгу двух путей», закружил меня в часовне гробницы. Я перебираю в памяти эти подробности, смакуя их.

Поскольку Альберто остается наверху – дополнительная страховка на случай, если веревочная лестница волшебным образом сорвется с креплений и мы окажемся заживо похороненными под землей, – Уайетт предлагает себя в качестве фотографа. Подождав, пока Аня встанет в позу и улыбнется, он делает несколько снимков. Аня забирает у него телефон и прокручивает фото.

– Давай еще раз. Свет падает не под тем углом, – говорит она, глядя на меня в упор.

Уайетт поворачивается ко мне и смущенно откашливается, явно собираясь что-то сказать.

Я направляю свет фонаря прямо Ане в лицо.

– Ой! Прошу прощения, – на голубом глазу заявляю я.

Когда Уайетту наконец удается сделать удачное фото, Аня протягивает телефон мне:

– А теперь сфотографируйте нас вдвоем.

Уайетт встает рядом с Аней там, где в свое время стояли канопы. Обнимает ее за плечи. И когда я начинаю снимать, Аня вдруг поворачивается и целует Уайетта в щеку.

Я возвращаю Ане телефон, втайне надеясь, что случайно обрезала на фото головы.

– А сколько всего гробниц в некрополе? – спрашивает Аня.

– Тридцать девять, – отвечает Уайетт. – Наша сороковая.

– И они все похожи на эту?

– В принципе, да. Хотя в некоторых не одна погребальная камера, а несколько. Для жены и для мужа.

– Как удобно. – Аня дотрагивается до стены погребальной камеры. – Интересно, а сколько рабов понадобилось, чтобы соорудить некрополь? Думаю, не меньше, чем для возведения пирамид.

– Невероятно, но факт. Некрополь действительно сооружало ровно такое же число рабов. – Я вызывающе складываю руки на груди. – Ноль. Не сомневаюсь, ваш дедушка говорил вам об этом. Пирамиды строили рабочие, которые получали за это деньги и платили налоги. Нет никаких свидетельств того, что на постройке пирамид были заняты иноземные пленники. Кроме того, пирамиды представляли собой вершину инженерной мысли: все углы были выстроены так, чтобы указывать на камень Бенбен – центр поклонения в священном городе Гелиополе. Чтобы достичь подобного совершенства, требовался настоящий мастер своего дела. Позвольте полюбопытствовать: вы именно поэтому подцепили Уайетта?

– Дон… – предостерегающе начал Уайетт.

– Ой! Я дико извиняюсь. Я хотела сказать доктора Армстронга. – С этими словами я поворачиваюсь к Уайетту. – Держи сам свой чертов фонарь!

Я сую ему в руки головной фонарь и, взобравшись по веревочной лестнице, пулей вылетаю из гробницы, чтобы никто не видел, как я теряю самообладание.

Я вихрем несусь в вади – только ветер свистит в ушах – и слышу, как Уайетт выкрикивает мое имя, лишь тогда, когда он оказывается совсем рядом. Он сильнее и проворнее; убежать от него невозможно, да и бежать-то здесь особо некуда. Поэтому, когда он хватает меня за руку, я останавливаюсь.

– Почему ты ничего не сказал? – спрашиваю я.

– Я думал, ты знаешь. – Отпустив мою руку, Уайетт делает шаг назад. – Ты слышала ее имя.

– Ну, я считала, что она – это он.

– А какая, собственно, разница? – парирует Уайетт. – Ты ведь замужем.

– Я в курсе, – огрызаюсь я.

– В таком случае ты должна быть в курсе, что я не обязан отчитываться перед тобой, чем занимался последние пятнадцать треклятых лет! – орет Уайетт.

Хочется его ударить. Хочется его обнять.

– Но ты позволил мне думать, что… – Проглотив конец фразы, я начинаю ковырять ботинком песок.

Уайетт берет меня за подбородок и пристально всматривается в мое лицо.

– Думать – что? – спрашивает он так ласково, что это буквально рвет мне душу.

– Думать, что я тебе небезразлична.

– Так и было, – отвечает Уайетт. – Так и есть, Олив.

Он запечатывает мой рот поцелуем, а я, вцепившись ему в плечи, судорожно притягиваю к себе. Руки Уайетта впиваются в мои волосы, срывают с меня шляпу, расплетают косу. Ветер неистовствует вокруг нас, словно мы породили стихию.

Когда мы размыкаем объятия, задыхающиеся и возбужденные, Уайетт прижимает свой лоб к моему.

– Ты пропала, – произносит он с надрывом в голосе. – Когда все мои письма остались без ответа, я пытался тебя разыскать. Но ты словно исчезла с лица земли.

Дон Макдауэлл действительно исчезла. Она стала миссис Брайан Эдельштейн.

– А ты знаешь, почему я так упорно искал гробницу Джехутинахта?

– Да, – отвечаю я.

– О’кей, честный ответ, – смеется Уайетт. – А еще я надеялся, что, если открытие будет достаточно громким, ты о нем непременно услышишь.

– И что сделаю?

– Ну я не знаю. Ты рассказала ему обо мне? – Уайетт ловит мой взгляд и, увидев, что я качаю головой, уточняет: – А почему нет?

Я не знаю, как объяснить это простыми словами. Быть может, потому что я как-никак любила Брайана и мне хотелось его оградить. Если ты не станешь рассказывать мужчине, что частица твоего сердца осталась в другом месте, он не станет ее искать.

Но тут есть и другая причина: поскольку я категорически не желала ни с кем делиться Уайеттом, он был моим и только моим. Рассказать мужу об Уайетте означало предать свою первую любовь.

Я глажу Уайетта по колючей щеке. Утром он не успел побриться до приезда Ани. Похоже, мы думаем об одном, так как Уайетт говорит:

– Если хочешь, я ей все расскажу.

– И потеряешь финансирование.

– Что-то теряешь, что-то находишь.

Я чувствую предательское жжение в глазах.

– Нет, я не могу тебе этого позволить.

Потому что я по-прежнему принадлежу другому. Но вслух об этом не говорю.

Уайетт отрывает мою руку от своей щеки и целует ладонь.

– Мы были предназначены друг другу судьбой, – тоскливо произносит он. – Два человека, которые живут в прошлом.

На секунду я обвиваю его шею руками. От Уайетта пахнет кедром и летом. И всегда пахло. Пуговица рубашки Уайетта врезается мне в висок, и я прижимаюсь сильнее в надежде, что останется отметина.

Затем мы возвращаемся в некрополь. У меня возникает вопрос: что он скажет Ане и хватит ли у нее ума не спрашивать, почему он за мной побежал?

Поначалу мы держимся за руки, но, покинув вади, поспешно отстраняемся друг от друга.

Альберто с Аней дожидаются нас возле гробницы Джехутинахта. Уайетт поспешно поднимается по каменным ступеням:

– Ну как, ты все увидела?

– И еще кое-что, – отвечает Аня.

Мы с Уайеттом застываем, но он приходит в себя быстрее, чем я. Нагнувшись к Ане, он шепчет что-то такое, что заставляет ее улыбнуться и вернуться в его объятия. Лучи солнца, отражаясь от бриллианта в помолвочном кольце, пляшут на каменных колоннах за их спиной.

Уайетт, глядя через плечо Ани, не сводит с меня глаз.

Аня просит подать ей обед в комнату Уайетта, и одного этого уже достаточно, чтобы испортить мне аппетит. Я работаю на складе, аккуратно перенося изображения на айпад, пока все не начинает плыть перед глазами. Затем я ухожу в свою комнату, но там так душно, что я чувствую себя как в клетке.

В результате я машинально направляюсь к запертой на замок кладовке, где Уайетт хранит ящики с очень дорогим французским бренди. Харби и его родственники не употребляют спиртного; замок предназначен для остальных членов команды. Но я решаю, что Уайетт мне должен по крайней мере такую малость.

В последний раз я вскрывала замки еще в аспирантуре, когда нам нужно было открыть ту же самую кладовку, чтобы позаимствовать у Дамфриса выпивку, но мастерство не пропьешь. В качестве отмычки я использую две скрепки для бумаги: одну – чтобы сдвинуть язычки замка, а вторую – чтобы повернуть личинку. Она поворачивается, замок открывается. В кладовке стоит упаковка коньяка «Тессерон», а сверху лежит обитая изнутри коробка коньяка «Луи XIII де Реми Мартен». К коробке приклеена записка от Ричарда Левина, бывшего президента Йеля, в которой тот поздравлял Уайетта с назначением директором программы «Ближневосточные языки и цивилизации».

Само собой, я беру именно эту бутылку.

В Диг-Хаусе тихо, слишком тихо. Я ловлю себя на том, что напряженно прислушиваюсь, пытаясь уловить женский смех или голос Уайетта. Представляю, как он лежит в постели с Аней, и гадаю, сменил ли он простыню. Интересно, думает ли он обо мне? Но какое я имею право задавать этот вопрос, если сама много лет ложилась в постель с Брайаном?

Возвращаться к себе в комнату не хочется, и я направляюсь в общую рабочую зону, где сейчас заряжаются айпады и лэптопы.

Сажусь в кресло Альберто, открываю коньяк и пью прямо из горла.

Скринсейвер на компьютере Альберто – это Сфинкс. Скорее всего, Альберто просто взял фото Сфинкса из Гизы: голова человека, туловище льва, хвост лежит справа, между лапами Стела сновидений. Я читала надпись на Стеле сновидений. Каждый студент, изучавший египтологию, это читал. Надпись гласит, что Тутмос IV, отец Аменхотепа III и дед Эхнатона, объезжал на колеснице некрополь в Гизе и заснул в тени от головы закопанного в песке Сфинкса. Сфинкс явился Тутмосу IV во сне и сказал, что если Тутмос отроет его из песка, то станет фараоном. Тутмос так и сделал.

Я сижу и потягиваю коньяк, потеряв счет времени, как вдруг в комнату входит Альберто, еще не очухавшийся после сна.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Напиваюсь. – Я поднимаю бутылку. – Разве не видно?

– Ты сидишь за моим столом.

– Верно. – Но я даже не двигаюсь с места.

Альберто с тяжелым вздохом садится в другое компьютерное кресло. Протягивает мне кофейную кружку, я наливаю туда коньяк. Мы чокаемся: керамикой о хрусталь.

– У меня есть для тебя загадка Сфинкса, – говорю я.

– Мужчина.

– Что-что?

– Это ответ, – объясняет Альберто.

– Но я даже не успела задать вопрос…

Альберто пожимает плечами:

– Кто ходит утром на четырех ногах, днем – на двух и вечером на трех ногах? Спойлер: Эдип разгадал загадку.

– Нет, у меня другая загадка. Почему хвост Сфинкса всегда лежит справа?

– Ну ты даешь! Вот это реально загадка Сфинкса, – смеется Альберто.

– Потому что соответствует иероглифу, – говорю я и внезапно чувствую, как сжимает горло. – Уайетт меня научил.

– Твою мать! Ты же не собираешься разреветься?

– А тебе-то не все равно? Ты по-любому меня ненавидишь.

– Ошибаешься.

Я делаю большой глоток:

– Нет, я серьезно. Ты с самого начала встретил меня в штыки.

– Еще бы! – Альберто закатывает глаза. – Ты появилась, словно дымящийся стейк на тарелке.

– Ну спасибо тебе большое.

– Когда я увидел, как он на тебя смотрит, то сразу понял, что наше финансирование летит ко всем чертям. Кому, как не ему, было этого не знать. Мы пять лет работали на раскопках этой гробницы. И вот так взять и все засрать, тем более на финальном этапе раскопок… – Альберто не закончил. Впрочем, ему и не нужно было.

– А он ее любит? – спрашиваю я.

Окинув меня долгим взглядом, Альберто протягивает кружку, чтобы я плеснула еще коньяку.

– Не знаю. Думаю, ему просто нравится сама мысль о ней.

Я вспоминаю слова Уайетта о том, что он хотел сделать это открытие, чтобы я узнала о нем, даже на другом конце света. Вспоминаю о длинных ногах и бархатной коже Ани и прихожу к выводу, что если Уайетт и положил себя на алтарь египтологии, то его жертва была не так уж и велика.

– Ты приехала сюда, чтобы его найти? – спрашивает Альберто.

Я чувствую на лице обжигающий взгляд темных глаз. Он ждет. Ведь от моего ответа зависит, будут ли у него средства к существованию или нет. Да и сам вопрос очень хороший. Вопрос, который я никогда не рискнула бы обдумать, если бы не опустевшая на три четверти бутылка превосходного коньяка.

– Я приехала сюда, чтобы найти себя. Но не уверена, нравится ли мне то, что я обнаружила. – И действительно, какова конечная цель моей игры? Увидеть Уайетта? Да. И что потом? Собиралась ли я выложить ему всю правду и спокойно отойти в сторону, словно мое признание не всколыхнет безмятежные воды пруда его жизни? – Пожалуй, мне пора возвращаться домой. К дочери и мужу.

Альберто явно не удивлен. Похоже, Уайетт успел поделиться информацией, что я замужем.

– Итак, ты приехала сюда, чтобы уязвить Уайетта?

– Нет, – поспешно отвечаю я. – С чего ты взял?

– Тогда зачем напоминать ему, что он тебя любит, а потом его оставлять? Снова.

Я, собственно, не рассматривала вопрос с такой точки зрения, хотя это было именно то, что я собиралась сделать.

– Я думала, ты злишься на меня, а не на него, – бормочу я.

– Полагаю, сейчас я уже злюсь на вас обоих.

Пару минут мы просто сидим и молча пьем. Затем Альберто поднимает на меня глаза:

– Ты наверняка знаешь, что древние греки верили, будто люди изначально имели две головы и два туловища. Но Зевс, испугавшись, что они могут стать слишком могучими, разделил их надвое. Чтобы они не досаждали ему, а провели остаток жизни в поисках второй половинки.

– Родственной души, – уточняю я.

– А ты веришь, что каждому из нас предназначен судьбой один-единственный человек и мы должны прошерстить семь миллиардов жителей земли, чтобы его найти?

– Нет. Думаю, за время жизни мы можем любить больше одного человека. Первый учит нас, что такое любовь, даже если она не вечна. – Уайетт. – А второй делает вас лучше, а вы делает лучше его. – Брайан.

– Но есть еще и последний, – добавляет Альберто. – Тот, на кого ты не можешь наглядеться, но кто видит тебя насквозь.

Если судить по тем людям, которых я видела у постели пациентов хосписа, то описание очень точное. Твоей родственной душой может быть супруг, а может быть ребенок. Лучший друг и даже доула смерти. Короче, тот, кто держит тебя за руку на смертном одре.

Альберто ставит на стол пустую кружку:

– Я не знаю, кто ты и чем занималась все это время. Но я видел, как он начинал фразу, а ты заканчивала, и он всегда наперед знал, что́ именно ты сейчас скажешь, словно вы близнецы со своим тайным языком. Я вижу, как вы смотрите друг на друга – будто хотите залезть друг другу не под одежду, а прямо под кожу. Дон, по-моему, все очень просто. Реши для себя, с кем ты хочешь быть в свой последний час. Ладно, я пошел спать. И не лезь, на хрен, в мой компьютер! – Альберто встает и идет к двери, но на пороге оборачивается. – Думаю, с его стороны было свинством не сказать тебе о ней. Но это я так, к сведению.

Мама обычно говорила, что, если в доме скопилась плохая энергия, нужно поставить на холодильник стакан с водой, чтобы поглотить негатив, и когда на следующий день вы выльете воду в раковину, то твои беды разом исчезнут. Чтобы подстраховаться, я тащусь на кухню, наливаю воду в пластиковый стаканчик и ставлю его на допотопный замызганный холодильник. После чего наливаю второй стаканчик, чтобы взять с собой.

Но сперва я захожу на склад. Там темно, приходится включить единственную рабочую лампу, которая льет тусклый свет во внутренности саркофага, стоящего на козлах. Я живо представляю, как Уайетт, рискуя порвать на спине рубашку, склоняется над саркофагом, чтобы прочесть текст на днище. Луч света озаряет нарисованные на саркофаге peret kheru – подношения богам. Есть особая прелесть в простодушной вере в то, что если озвучить желание, то оно непременно сбудется.

– Дон, – шепчу я. – Уайетт.

Но это Древний Египет, а я совершенно одна и вдрызг пьяная.

Я шлепаю по коридору, в полной тишине задерживая дыхание. Меньше всего мне сейчас хочется услышать Уайетта и Аню. Оказавшись в своей спальне, я сажусь на кровать и на подушке вижу это: кусок известняка с посланием для меня – нацарапанные фломастером иероглифы.

Neheh djet. Во веки веков.

Вода/Бостон

Я не знаю, как начать свое письмо. «Здравствуй» выглядит слишком формально, а «Помнишь меня?» – слишком смешно. А кроме того, ты помнишь меня, потому что я помню тебя. И это никогда не подвергалось сомнению. Гораздо сложнее было понять, сможем ли мы когда-нибудь забыть.

Представляю, какой это шок для тебя получить мое письмо. Ведь прошло столько лет. Возможно, с моей стороны слишком самонадеянно считать, что ты обрадуешься привету из прошлого. Возможно, ты, в отличие от меня, не вспоминаешь былое и не цепляешься за него. И вот теперь, когда я приняла решение начать этот разговор – собственно, односторонний, – я отчаянно пытаюсь понять, что именно собираюсь тебе сказать.

Полагаю, мне следует начать так: «Нет, я не думала о тебе каждый божий день». Но, с другой стороны, я не переставала думать о тебе. И когда я вспоминаю тебя, эти воспоминания нельзя назвать туманными или утешительными. Они кровоточат, как след от разящего меча. Бывают секунды, когда я выбрасываю тебя из головы, но уже через минуту твой образ так ярко вспыхивает в душе, что все мои мысли только о тебе.

Вот видишь, даже после стольких лет у меня от этих мыслей замирает сердце.

Вот как умирает тело: это очень умный процесс, и поначалу он щадит сердце, легкие, мозг. Он начинает с менее важных органов. Первым выходит из строя периферическое кровоснабжение, кровь плохо поступает к рукам и ногам. А если нажать на ногтевую пластину, цвет не возвращается. Почки отказываются работать. Кишечник не функционирует. Кровяное давление резко падает. Частота сердцебиения увеличивается. Температура тела понижается. Дыхание становится затрудненным. А потом вы теряете сознание.

В организме Вин уже идет активный процесс распада. По ее просьбе я провожу с ней все больше времени. В некоторые дни мы вообще не разговариваем, в другие она ведет себя вполне адекватно. Когда у нее хватает сил, мы пишем письмо. Поскольку она не может держать ручку, я пишу за Вин маленькими печатными буквами на обороте картины. В середине предложения Вин иногда останавливается и впадает в беспамятство на несколько секунд, несколько часов.

Перед тем как умерла моя мама, я старалась постоянно прикасаться к ней, словно тем самым могла сохранить ее связь с этим миром, даже когда она была в бессознательном состоянии. Я держала маму за руку. Растирала предплечья. Ложилась рядом, свернувшись калачиком. Я делала это, так как понимала: когда мама умрет и тело увезут служащие похоронного бюро, у меня больше не будет возможности снова дотронуться до нее.

Я провожу столько времени у постели Вин, что, когда ночью возвращаюсь домой, мои домашние уже видят десятый сон. Но я всегда прокрадываюсь на цыпочках в спальню Мерит, чтобы поцеловать ее в лоб. После чего я скидываю одежду в ванной и ложусь в постель возле Брайана.

После ссоры из-за Уайетта между нами установился хрупкий мир. Впрочем, я не знаю, чем это обусловлено: то ли тем, что мы мало видимся и хотим максимально использовать редкие минуты вдвоем, то ли тем, что мы не решаемся расковыривать открытую рану. И хотя Брайан крепко спит, я или прижимаюсь к нему, или переплетаю свою руку с его. В этом нет сексуального подтекста, а есть лишь одна безысходность, совсем как тогда, когда умирала мама.

И я задаю себе вопрос: не потому ли я так стремлюсь прикоснуться к Брайану, что твердо знаю: мое время с ним тоже подходит к концу?

А ты помнишь тот день, когда мы пытались найти идеальный синий цвет? Некоторые подробности уже несколько смазались, но я помню, что шел дождь. Мы были в хорошей студии, с правильным освещением и нормально работающей, а не рыгающей, как старик с несварением, батареей отопления. Мне никак не удавалось смешать краски нужным образом, и я пыталась тебе это объяснить, но не смогла ни по-английски, ни по-французски. Я цеплялась к тебе, ты огрызался и в конце концов, схватив меня за руку, выволок из студии, а потом из здания и потащил к метро. Сперва мы пошли в Лувр, и ты водил меня по залам от одной картины к другой: начиная с «Дамы в голубом» Камиля Коро, где стальной отлив шелка цвета кадетской формы подчеркнут оранжевым кончиком сложенного веера, до картины Колина Нуайе «Мелхиседек и Авраам», с ее энергичным кобальтовым синим, и дальше в зал Генриха II, с росписью Жоржа Брака «Птицы» на потолке, где глубокий сине-черный цвет переходит в фиолетовый. «Вроде этого?» – спрашивал ты всякий раз, как мы останавливались, но я качала головой. Тогда ты повел меня в музей Орсе, где мы окунулись в зелено-голубой цвет «Кувшинок» Клода Моне, после чего переместились к «Звездной ночи над Роной» Винсента Ван Гога. И вот наконец мы оказались перед картиной «Церковь в Овере», под лазурным покрывалом ее неба. «Это уже ближе, – сказала я. – Но не совсем то».

Мы сели на берегу Сены и заглянули в ее глубины. Лежа на спине, мысленно разгоняли облака до тех пор, пока не увидели синеву, режущую глаза, синеву, переходящую в черноту Вселенной. «Что мы ищем?» – спросил ты, и я ответила: «Пойму, когда увижу».

Мы пытались найти синее в турецкой глиняной утвари на уличном развале, в пригоршне перезрелых ягод. Мы остановились перед витриной китайского ресторанчика с живой рыбой в аквариуме, чтобы полюбоваться ее радужной окраской. Гладили кончиками пальцев головки анютиных глазок, выставленных у дверей цветочных магазинов, пересчитывали темно-синие рюкзаки у детей в школьной форме.

Наконец мы вернулись в студию, и ты смешал краски: аквамариновую, лазурную, темно-синюю и цвета индиго. Ты взял кисть и провел краской полоски от тыльной стороны моей ладони и дальше по внутреннему сгибу руки. И пока сгустившиеся сумерки постепенно переходили в ночь, ты превращал мое тело в произведение искусства.

И только когда ты вошел в меня, когда выкрикнул мое имя, я нашла цвет, который искала. Обжигающий синий твоих глаз. Который с тех пор я ищу и не могу найти.

Не бывает смерти без рождения. Древние египтяне верили, что до возникновения мироздания не было ни смерти, ни рождения, ни света, ни тьмы, ни земли, ни неба. Только обезличенное тождество, на котором предстояло высечь нечто.

Атум был двуполым богом-создателем. Его имя буквально означает «Все Сущее». В «Текстах саркофагов» говорится, что Атум создал первую мужскую/женскую пару. Получив в результате мастурбации собственное семя, Атум проглотил его и выплюнул изо рта бога Шу – наполненное светом пространство между небом и землей (воздух) и богиню Тефнут – божественную влагу. Бог-демиург Атум нес в себе как мужское, так и женское начало, воплощенное в его руке, с помощью которой он сотворил мир.

Именно на основе этого верования египетская религия и использует концепцию синкретизма. Два божества, представленные в храмах как независимые боги, еще поколение назад вполне могли представлять собой одно целое. Амон-Ра – это сокрытый бог небес Амон и солнечный бог Ра, объединенные в русле синкретизма. Ты начинаешь с единого целого, а затем по прошествии времени дифференцируешь, образуешь и делишь. Сотворение мира – это, по определению, вычленение. Двигаться вперед означает отбросить все лишнее.

Вот о чем я думаю, когда лежу без сна по ночам. И когда за обедом смотрю на Брайана, пытаясь вспомнить, за кого я вышла замуж.

Время – это целостная сущность. Для обработки информации нашему мозгу требуется восемьдесят миллисекунд. Ты это знал? Любой, кто скажет тебе, что надо жить здесь и сейчас, – лжец. К тому моменту, как ты успеешь зафиксировать настоящее, оно уже становится прошлым.

Спроси ты тогда, что с нами будет через десять лет, я бы рассмеялась и ответила вопросом на вопрос: зачем задавать такие вопросы, если у нас есть сегодняшний день? Я ни за что не призналась бы тебе, да и вообще никому, что когда я отрывала голову от твоего плеча и заглядывала в будущее, то могла представить тебя, себя, но не нас.

Думаю, такие вещи не принято рассказывать. Ты можешь любить кого-то до зубовного скрежета, до потери пульса, но все это не имеет значения, если на практике вы не можете найти способа быть вместе. Допустим, ты знаешь, что можно обрести бессмертие, если дышать азотом, но при этом все равно понимаешь, что вынужден дышать кислородом Земли.

Я была метеором, врезавшимся в твою устоявшуюся жизнь. Я могла контролировать свое приземление не больше, чем ты, когда, оцепенев в ожидании неотвратимого, смотрел на небо. У тебя были прошлое, планы на будущее и определенные обязательства. А еще кто-то, кто тебя любил. Но наша страсть стала бензином, который плеснули в костер. С тобой я сгорала дважды, каждый раз возносясь в языках пламени.

Вот почему нам не суждено быть вместе. Мы бы испепелили друг друга, не оставив следа.

И когда я встретила мужчину, за которого со временем вышла замуж, то едва не проморгала его. Он был спокойным, внимательным, надежным и уверенным. Короче, обладал всеми качествами, которыми не обладал ты. «Как это скучно, – думала я поначалу. – Где взрывы красок? Почему он не перебивает меня, ведь нам так много нужно сказать?» Когда ты привык летать, очень трудно ходить, как все, по твердой земле. Но потом произошла престранная штука. Осознанно двигаясь вперед, я стала замечать вещи, которых не видела прежде: его манеру не выезжать с парковки, не убедившись, что я пристегнулась ремнем; манеру спрашивать разрешения меня поцеловать, словно то, что я могла ему дать, он по праву не считал своим; тот факт, что, когда у меня случился приступ аппендицита, он беспокоился обо мне больше, чем я о себе. А еще то, как он заказывал не свои любимые блюда, а мои. Как он ежедневно заряжал мой телефон, поскольку я постоянно забывала это делать. И наконец, то, что, когда он держал меня за руку, я чувствовала буквально все. Он не был степенным и медлительным. Он был надежным. И, перестав взмывать к небу и падать на эмоциональных качелях, я поняла, что мне не скучно. Поняла, что нахожусь в безопасности.

Какое-то время я жутко злилась на тебя, поскольку почти скучала по тому… с кем не просто хотелось быть, а на кого хотелось быть похожей. Ты был ярким и сверкающим пятном в моем сознании. Но я заставила себя отвернуться.

Кайран настолько занят на работе в качестве нейрохирурга-резидента, что иногда мы не видимся неделями, но поскольку я знаю его как облупленного, то, когда мы встречаемся в «Саксе» на площади Копли, я сразу понимаю, что у него какие-то проблемы. Я также понимаю, что, если спросить его прямо в лоб, он только еще больше себя накрутит.

– И зачем тебе костюм, – небрежно говорю я, пока мы бродим по магазину, щупая кашемировые блейзеры, мягкие, как мечта, и рубашки, настолько тонкие, что выскальзывают из руки.

– Потому что я не могу докладывать на конференции в обносках. – Он смотрит на ценник и бледнеет. – Это больше, чем я зарабатываю за месяц.

– А мне казалось, нейрохирурги как сыр в масле катаются.

– Но только не резиденты.

Кайран жутко дергается, совсем как в юные годы, когда ему пришлось сдавать академический оценочный тест или когда в конце концов решил признаться в своей нетрадиционной ориентации. Поэтому я делаю то, что всегда: беру брата за руку и стискиваю один раз наподобие пульсации. И жду ответного пожатия. Таким образом мы как бы обмениваемся биениями сердца.

Если когда-либо и требовались доказательства того, что после маминой смерти я не зря осталась в Бостоне, а не вернулась в Египет, то мне достаточно вспомнить о Кайране. Он отлично учился в колледже, после чего поступил в аспирантуру в Гарварде, а затем – в Гарвардскую медицинскую школу; он стал резидентом в Массачусетской больнице общего профиля, и вот теперь его, двадцативосьмилетнего врача-нейрохирурга, пригласили сделать доклад на тему своих исследований в области лечения аневризмы с использованием съемных катушек Гульельми. Я знаю, какое это важное событие в жизни Кайрана. Но сейчас мне просто хочется пригладить брату волосы – я всегда так делала, когда в детстве у него поднималась температура, – и сказать, чтобы он выдохнул.

– Эй! – тихо произношу я. – Ты будешь великолепен.

Он обращает на меня взгляд своих глаз, так похожих на мамины. Кивает и тяжело сглатывает, но его пальцы по-прежнему сжимают мою ладонь.

– Ты можешь одеться хоть в рубище, и никто не заметит. Как только ты откроешь рот, все забудут, какого цвета твой галстук.

– Тебе легко говорить, – бормочет Кайран. – Ведь не тебя будут судить. Я специалист в своем деле, но не уверен, смогу ли все объяснить полному залу людей.

– Ты постоянно ведешь занятия у студентов-медиков.

– Группам, в которых пять человек. А не пятьсот.

– Представь их всех в нижнем белье, – предлагаю я.

– Студентов-медиков? Те, которых я знаю, вообще его не носят, потому что у них нет времени на стирку.

Кайран шутит, но пульс у него все еще неровный. Ведь, как ни крути, моя работа – считывать сигналы человеческого тела и угадывать приближение кризиса.

– Ты собираешься рассказать, что у тебя на самом деле случилось?

Кайран перестает нервно бродить между стойками с пиджаками.

– А что, если это конец? Я был номер один в классе. Два раза. Я добивался всего, чего хотел. Все шло по плану. Разве не похоже, что именно сейчас настал момент для грандиозного падения? – Кайран печально опускает голову. – Просьба сделать доклад крайне лестна для меня. Но может, не следовало соглашаться.

– Кайран, твои успехи – это результат труда в поте лица. Расслабься и дыши глубже. – В качестве ролевой модели я делаю глубокий вдох.

И буквально подскакиваю от неожиданности, потому что чувствую запах Уайетта. Запах сахара, солнца и чего-то очень дорогого. Выдернув ладонь из руки Кайрана, я затравленно озираюсь по сторонам.

– Дон? – Голос Кайрана доносится до меня будто издалека.

Я барахтаюсь в белых простынях, в объятиях Уайетта. Заворачиваюсь в его рубашку, точно в халат. Вдыхаю родной аромат.

Древние египтяне верили, что появление бога на земле сопровождается сказочным благоуханием. Согласно текстам, обнаруженным в Дейр-эль-Бахри, царица Яхмос, жена Тутмоса I и мать женщины-фараона Хатшепсут, зачала дочь от бога Амона. И хотя Амон явился к Яхмос в облике мужа, она поняла, что перед ней бог, по исходящему от него аромату.

Кайран трясет меня за плечи, пытаясь привести в чувство:

– Дон? Ты в порядке?

Ради Кайрана мне хочется быть сильной – такой, какой я была все эти годы. Но мои глаза неожиданно наполняются слезами.

– Нет, я так не думаю.

Кайран увлекает меня вглубь отдела мужской одежды. Находит примерочную и закрывает за нами дверь:

– Что, черт возьми, происходит?!

Однако я трясусь, как в лихорадке, и не могу остановиться. А когда открываю рот, слова вырываются наружу неудержимым потоком. Я рассказываю брату о Гите и Брайане, о ссоре с мужем в день рождения Мерит. И в итоге выкладываю все: начиная с того момента, как ушла из дому, и кончая эпизодом, когда Брайан, подойдя ко мне сзади, увидел лицо Уайетта на экране компьютера.

Я говорю Кайрану, что совершила ошибку.

– Ты имеешь в виду то, что решила разыскать Уайетта? – уточняет брат, но в ответ я качаю головой.

– Сколько раз я слышала разговоры Брайана об альтернативных вселенных. – Я выдергиваю нитку из подола висевшего за моей спиной пальто. – Я будто открыла ящик Пандоры… у себя в голове. И теперь не могу это развидеть.

– Развидеть – что?

– Какой могла бы быть моя жизнь.

От стыда у меня начинает покалывать шею. Какая нормальная мать, какая нормальная жена в таком признается?! Остается утешаться лишь тем, что Кайран вряд ли станет ненавидеть меня больше, чем я сама.

Но брат не говорит, что я монстр. Он берет мою руку и нежно ее сжимает. Ждет ответного пожатия. И, не дождавшись, повторяет попытку. А потом я отвечаю, и неожиданно между нами возникает биение пульса. Нитевидное, неустойчивое… но отчетливое.

Вглядевшись в лицо брата, я вижу мальчика, засыпавшего на мокрой от слез подушке после смерти мамы; подростка, который произнес прощальную речь на ее похоронах; мужчину, впервые понявшего, что такое душевная боль.

– Ты будешь отличным врачом, – говорю я.

Кайран поднимает руку: кажется, собираясь погладить меня по щеке или по голове. Ребенок, взявший на себя заботу о взрослом. Но вместо этого брат снимает пальто, висевшее на стене примерочной. Смотрит на ценник и криво улыбается:

– А ну их к черту! Пошли в «Ти Джей Макс».

Я думала о тебе всякий раз, когда писала картины. Когда шла в музей. Я гадала, как ты рассказал нашу историю и насколько она отличалась от моей. Для тебя я была мимолетным видением, которое исчезло. Ты, вероятно, думаешь, что я тебя разлюбила. Хотя я исчезла именно потому, что слишком сильно тебя любила. Впрочем, тебе этого не понять.

Что ж, я не хотела превратиться в клише и не хотела для тебя того же. Но главное, я не хотела быть брошенной, а единственная возможность этого избежать – уйти первой. А еще я постоянно думала о твоей жене, о том, каково ей придется, если ты в результате станешь моим. Мне было нетрудно поставить себя на ее место. И я не могла позволить, чтобы по моей вине ты заставил страдать другую женщину, поэтому, независимо от того, осталась я там или нет, я исчезла.

Похоже, я тебе солгала. Я писала, что, заглядывая в будущее, могла представить тебя, себя, но не нас. Это неправда. Я действительно видела нас вдвоем – лучшее, что в нас было, – в лице нашего сына.

Ты имеешь полное право меня ненавидеть, потому что я не только спрятала его от тебя, но и тебя от него, но сделанного не воротишь. Его звали Арло. У него были твои голубые глаза, твой рост и мой слегка кривоватый передний зуб. Арло любил стаканчики с мороженым «Дикси», но только те, где половина шоколадного, и ненавидел горох. Арло не мог провести прямую линию – не слишком много, учитывая его гены. Он был непростым мальчиком, но когда он выбирал кого-то в качестве объекта своей любви, это дорогого стоило. Иногда мне казалось, будто у него в жилах вместо крови огонь.

Полагаю, ты сейчас скажешь, что это он получил от нас обоих.

Был. Получил. Прошедшее время. Уверена, ты заметил. Именно из-за Арло я наконец поняла, что наш союз в любом случае не стал бы жизнеспособным. Ярость, клокотавшую в его душе – бог знает отчего, – можно было унять, но только на время. Поначалу игрушкой. Конфеткой. Объятием. Но по мере того как он становился старше, единственным, что могло помочь ему вылезти из своей кожи, были наркотики.

Он умер три года назад.

Я любила представлять, как он шагает по улицам Бостона, как ты гуляешь где-то там, где бы ты сейчас ни был, но вы чувствуете друг друга сквозь толщу планеты. Словно эхо от шагов или резкий скачок пульса.

Я любила представлять это, поскольку мне непереносима мысль о том, что ты не знал о существовании Арло.

В некотором царстве, в некотором государстве нет ничего, кроме темноты. И ты бредешь на ощупь в такой опасной близости от края пропасти, что рискуешь свалиться туда, хотя, положа руку на сердце, ты уже и так внизу, а значит, терять тебе особо нечего. Но потом в один прекрасный день ты кого-то встречаешь. Он находит тебя, стоящую на коленях у самого края, но вместо того, чтобы помочь тебе встать, опускается на колени рядом с тобой, пытаясь разглядеть то же самое, что и ты. Он ни о чем не расспрашивает, не просит взять себя в руки, не напоминает о людях, которым ты нужна. А просто ждет, пока ты повернешься и, прищурившись, подумаешь: «О да, я помню. Именно так и выглядит свет».

Ты не понимаешь, отчего так происходит, но вы становитесь друзьями. Ты ловишь себя на том, что начинаешь выискивать на парковке его автомобиль. Смотришь телик или читаешь книгу и думаешь: «Не забыть бы рассказать ему об этом». Мало-помалу узнаешь его привычки: какой кофе он предпочитает и какой цвет ему нравится, но не благодаря расспросам, а чисто эмпирическим путем. Потом ты понимаешь, что с ним время бежит быстрее. А еще у тебя появляются мурашки, когда в лифте вы случайно сталкиваетесь плечами. Он настолько заполняет все вокруг, что его отсутствие причиняет боль.

Ты начинаешь менять конфигурацию пазла своей жизни, чтобы вставить туда его. Стараешься проводить с ним каждую свободную минуту. Знакомишь с родными. И спокойно переносишь их постоянное переглядывание и перешептывание, поскольку позже это станет отличным поводом вдоволь посмеяться вдвоем. Но тебе жаль, что ты не можешь представить его тем членам семьи, которых уже нет с нами. Он бы им точно понравился. Ты смотришь на него в окружении детей и думаешь: «В один прекрасный день…»

А когда он просит твоей руки, ты облегченно вздыхаешь, только сейчас понимая, что затаила дыхание. В день свадьбы у тебя от счастливой улыбки начинает болеть лицо. Конечно, у тебя не самая легкая жизнь, но какое это имеет значение, если такой человек, как он, всегда готов подставить плечо, чтобы взять на себя тяжелую ношу? Деньги, работы, повышения, неудачи – все это лишь «лежачие полицейские» на пути, который продолжится вечно.

У тебя рождается ребенок. Ты не ожидаешь, что он может кого-то любить так же сильно, как тебя, пока не видишь его с дочкой. Она не просто ваше сокровище, которое нужно оберегать любой ценой. Она доказательство того, что ваше место рядом друг с другом.

Хотя тебе, собственно, и не требуются доказательства.

Поддерживание нормальной жизнедеятельности младенца – теперь твоя основная работа.

Однажды, когда малышка заболевает, ты так устаешь, ухаживая за ней, что уходишь спать на диван в кабинет. Ты думаешь, что не сможешь заснуть, если мужа нет рядом. Ты ошибаешься.

На самом деле ты прекрасно спишь.

А потом это повторяется, когда он подхватывает простуду, когда ты поздно возвращаешься с работы, когда вы ссоритесь. Твой кабинет перестает быть комнатой для гостей и становится убежищем. Дочь спрашивает, собираетесь ли вы разводиться. «Нет, – отвечаешь ты. – Мы любим друг друга».

И на следующую ночь ты возвращаешься в супружескую постель. Ты говоришь: «Я люблю тебя», но это отнюдь не означает, что ты распахиваешь для него свое сердце настежь. С тем же успехом ты могла бы сказать: «Сегодня вторник» или «Я брюнетка». Констатация факта, установление истины, утверждение. Но не объяснение. Не чудо. И у тебя, естественно, возникает вопрос: отчего изменилась суть любви и страсть трансформировалась в сострадание?

Ты больше не можешь удивить мужа, скользнув к нему под душ, когда он моется. Он выключает лампу на прикроватном столике, хотя ты продолжаешь читать, и поворачивается к тебе спиной. Ты еще помнишь, как в толпе он обычно придерживал тебя за талию – покровительственно, с видом собственника. А теперь он предпочитает держать за руку дочь, не тебя.

Те вещи, которые раньше в нем нравились, сейчас начинают бесить. То, как он постоянно откашливается. Как оставляет пустой рулон туалетной бумаги. Как фальшиво подпевает музыке по радио. Но это такие пустяки, говоришь ты себе. У вас ведь настоящая любовь, а не какая-нибудь там голливудская. И общий ребенок. Только это и имеет значение.

Однако бывают дни, когда ты соришься с ним, лишь бы хоть что-то почувствовать.

Тогда ты задаешь себе вопрос: любишь ли ты его? И любила ли раньше? «Антитеза любви, – думаешь ты, – это не ненависть, а самообман».

И вот в один прекрасный день ты снова обнаруживаешь себя в темноте, бредущей над пропастью. Он тоже здесь. Но теперь ты думаешь, что он – это не свет и никогда им и не был. Он лишь впитывал в себя остатки твоего света, чтобы озарить свои мрачные тени.

Ты изменилась. Тебе не хочется прыгать в эту пустоту. Да тебе и не нужно, так как источник твоей боли находится рядом с тобой.

Когда ты влюбляешься, это объясняется тем, что ты находишь кого-то способного заполнить вакуум в тебе.

А когда ты перестаешь любить, это объясняется осознанием того, что теперь вы оба полностью опустошены.

Почему сейчас? К чему писать по прошествии двадцати лет? К чему являться, словно неупокоенный дух, который, гремя цепями, вторгается в твое, как тебе кажется, мирное существование?

А к тому, что мое время на исходе.

Время – это то, чего у нас никогда не было, и я с прискорбием сообщаю, что сейчас его стало еще меньше.

Любимый, я больна. Да, я больна. Мое тело приходит в упадок, и единственное, что у меня осталось, – мой разум. Я провела долгие часы в постели, размышляя о нас с тобой, и, если нам было не суждено остаться вместе, нам суждено быть вместе. И даже если нам пришлось расстаться, нам суждено найти друг друга. Не будь тебя, я не вышла бы замуж и не провела бы почти шестнадцать лет со своим сыном. Я не думаю, что моя жизнь могла сложиться по-другому, и не думаю, что она должна была сложиться по-другому. Ты катализатор, если не продукт химической реакции. Ты принадлежал жене, я – своему мужу, но на краткий миг мы принадлежали друг другу. Я просто не могу покинуть этот мир, не сказав тебе, что ты был для меня одним-единственным. Единственным, кого я не смогла и не захотела забыть.

Когда ты будешь читать мое письмо, я, наверное, уже покину наш мир. Но если ты читаешь мое письмо, пока ты жив, я останусь с тобой.

Чем тяжелее состояние больного, тем больше медтехники ему требуется. Возле постели Вин полно баночек с таблетками, чашек с соломинками, влажных салфеток для охлаждения кожи при повышенной температуре. А еще стопка впитывающих пеленок для лежачих больных, так как у Вин начинается недержание. Трость, которой при встрече со мной пользовалась Вин, сменили сперва ходунки, потом – инвалидное кресло. А унитаз в туалете – стул с судном возле кровати.

Вин лежит, повернув голову к окну. Феликс повесил снаружи кормушку для птиц, и теперь возле нее снуют юнко, белки, а иногда голубые сойки.

– Это что, красный лист? – спрашивает Вин.

Я наклоняюсь поближе, чтобы проследить направление ее взгляда. На дворе лето, и, насколько я могу видеть, кругом сочная зелень.

– Я так не думаю. Листья в эту пору не меняют цвет.

Вин с тяжелым вздохом перекатывается на спину:

– Я надеялась протянуть до осени.

– Осень – твое любимое время года?

– Нет. Ненавижу осень. Смесь специй для тыквенного пирога – происки сатаны. – Вин складывает руки на животе. – Знаешь, умирающие часто говорят о вещах, которых им будет не хватать. Весеннего дня. Апельсинового мороженого. Возможности наблюдать за тем, как растут твои внуки. И никто не говорит о таких приземленных вещах, как расчистка подъездной дорожки, уплата налогов, лечение артрита… смесь специй для тыквенного пирога. Но вот в чем прикол: мне будет не хватать и этого тоже. – Вин поднимает на меня глаза. – Мне кажется, должно быть специальное слово для описания этого чувства. Какое-нибудь длинное немецкое слово вроде Schadenfreude[15]. Или, может, у твоих древних египтян имелось нечто более подходящее на такой случай?

Широко известен текст на папирусе времен Среднего царства под названием «Разговор разочарованного со своей душой», или «Спор человека с его Ба». В тексте рассказывается, как человек, решившийся на самоубийство, спорит со своей душой Ба. Душа не соглашается со своим хозяином, аргументируя это тем, что мы точно не знаем, что с нами будет после смерти, а тогда зачем рисковать? В тексте мужчину не осуждают за желание себя убить – там не говорится об аде, грехе, не делается предостережений. Нет, речь идет исключительно о риске потерять радости земной жизни.

Я беру протянутую Вин руку, такую хрупкую, практически невесомую. Вин подобна песочным часам, и песка осталось совсем мало.

– Знаешь, я сожалею лишь об одном. Мне жаль, что я не встретила тебя при более благоприятных обстоятельствах, – говорит она.

– Вин, я счастлива, что судьба свела нас с тобой. – Я чувствую, как к глазам подступают предательские слезы.

– Думаю, мы могли бы стать друзьями.

– Мы с тобой уже хорошие друзья.

– Вот потому-то я и хочу, чтобы ты прямо сейчас меня покинула. – Встретив мой удивленный взгляд, Вин добавляет: – Чтобы отвезти мое письмо.

– Да, я обещала доставить твое письмо. Но в первую очередь мне следует позаботиться о тебе, – качаю я головой.

– А я хочу, чтобы ты отправилась прямо сейчас и выполнила мою просьбу. Я понимаю, это ничего не изменит. Но надеюсь, мне будет легче… уйти… зная, что он думает обо мне. – Голос Вин срывается, и она заканчивает едва слышным шепотом: – Дон, я тебе верю.

– Но…

– Ты обещала, что уже в самом конце я получу все, что мне хочется или нужно. Я хочу это. Мне это нужно.

– Вин, – осторожно начинаю я, тщательно подбирая слова, – ты можешь легко умереть, пока я буду разыскивать Тана.

– Со мной остается Феликс.

Я киваю, мне трудно говорить.

– Вин, я попрошу свою подругу Эбигейл присмотреть за тобой. Она социальный работник в хосписе.

– Было бы хорошо, – говорит Вин. – И для Феликса тоже.

Когда умирают дорогие нам люди, мы непременно должны сказать им пять важных вещей: «Я прощаю тебя. Прости меня, пожалуйста. Спасибо тебе. Я люблю тебя. До свидания». Я всегда советую сделать это родным умирающего и объясняю, что они могут интерпретировать подсказки как угодно – в любом случае этим все будет сказано.

Я прощаю Вин за то, что она заставляет меня это делать.

Я надеюсь, она простит меня за то, что я не успею с ней попрощаться, если она умрет в мое отсутствие.

Я говорю Вин спасибо за то, что она показала мне мое давно забытое «я».

– Я люблю тебя. – С этими словами я целую Вин в лоб. Когда наши взгляды встречаются, я вижу, что она тоже плачет. – До свидания.

Вин из последних сил берет мою ладонь в свои руки, словно не желая меня отпускать.

Я достаю из ящика письменного стола скатанный холст: на одной стороне – живопись Вин, на другой – мои каракули. Перевязанный веревкой, холст похож на свиток папируса с «Главами о выходе к свету дня»

– Дон? – Голос Вин настигает меня уже на пороге комнаты. – Надеюсь, ты его найдешь.

– Тана? Обещаю, что найду.

– Нет, не моего. Своего, – говорит Вин.

К тому времени, как Брайан возвращается с работы домой, я уже успела купить билет до Хитроу и теперь пакую вещи. Увидев, что я складываю сменную одежду и белье в сумку, Брайан застывает в дверях. Наверняка решив, что я от него ухожу.

Снова.

– Я собираюсь в Лондон, – объясняю я. – По просьбе Вин.

Брайан присаживается на край кровати:

– Она что, умерла?

– Нет. Но думаю, ей уже недолго осталось. И она попросила меня отвезти письмо в Лондон, не дожидаясь конца. – (Брайан кивает, задумчиво дергая за вылезшую ниточку одеяла.) – Я знаю, ты не хочешь, чтобы я уезжала. Но я дала обещание.

– Обещание, – повторяет Брайан. – Мне ты тоже дала обещание. Давным-давно.

– И что ты хочешь этим сказать?

Брайан недоверчиво смотрит на меня:

– Я застукал тебя за поисками бывшего бойфренда онлайн, но не сбежал. Ты упорно твердишь, что проблема во мне и все пошло прахом из-за того, что я сделал или почти сделал. Но я здесь. Намертво прилип. Борюсь за наш брак. А вот ты все больше отдаляешься. – Голос Брайана срывается. – Господи! Единственное, чего я всегда хотел, – быть с тобой. Но для тебя быть со мной – сплошное мучение.

– Неправда. Я люблю тебя. – Замявшись, я продолжаю: – Брайан, я представляю нас двадцать лет спустя: морщинистыми, седыми, в окружении внуков и все такое. Я просто не знаю, как мы доберемся отсюда… туда.

Взяв мою ладонь в свои руки, Брайан пристально рассматривает ее, словно пытаясь предсказать нашу судьбу:

– А я знаю. И сделаю все, чтобы ты могла снова почувствовать себя в безопасности. Брошу работу и перейду в другой университет. Пойду к семейному психологу. Мы поедем в отпуск. В Египет. Ты покажешь мне Египет! Мы будем вместе ходить на теннисные матчи Мерит и станем самыми шумными, самыми стремными родителями. Давай снова попробуем вспомнить слово «мы».

Я очень хочу. Хочу до боли, до зубовного скрежета. Но мне трудно представить это самое «мы», если я толком не знаю, кто я есть.

– Это какое-то дежавю. То, чего я больше всего боялся, происходит на самом деле, – говорит Брайан. – Всякий раз, как ты закрываешь за собой дверь, мне кажется, что ты больше не вернешься.

Я не знаю, что сказать. В прошлый раз, когда я уходила из дому, я тоже не верила, что вернусь.

Брайан судорожно вздыхает:

– Думаешь, я не знаю, что ты уже все для себя решила?

– Я пока еще ничего не решила, – возражаю я. – И в результате остаюсь именно там, где и должна была.

– Тогда не уезжай. – (Логично. В чем в чем, а в логике Брайану точно не откажешь. Хотя, если верить ему, все как-то уж слишком просто получается: оставайся здесь и борись за наше супружество. Но я должна отвезти письмо Вин.) – Я вовсе не говорю, что тебе не следует доставлять письмо, – будто прочитав мои мысли, добавляет Брайан. – Я говорю, что тебе не следует доставлять его прямо сейчас.

– Иногда прошлое важнее настоящего, – отвечаю я, и Брайан выпускает мою руку.

От самих себя нас спасает Мерит, которая вваливается в спальню с конвертом в руках:

– Оно пришло! Наконец-то пришло!

Мы с Брайаном тотчас же трансформируемся в нормальное состояние – дружных родителей.

– «Геномия»? – гадает Брайан.

– А что такое «Геномия»?

Мерит усаживается между нами:

– ДНК-тест, который папочка подарил мне на день рождения.

Я смутно припоминаю, что она благодарила Брайана за запоздалый подарок, но как-то не удосужилась поинтересоваться, что это было.

– По идее, тест должен рассказать, есть ли у тебя склонность типа к брюшным заболеваниям, повышенному холестерину, к болезни Альцгеймера… или к ожирению, – объясняет Мерит. – Я просто подумала, что было бы круто узнать, почему я такая, какая есть.

Девочка, совершенно непохожая на своих родителей, пытается найти свое место в жизни. Я встречаю взгляд Брайана поверх головы Мерит.

– Итак? – произносит Брайан. – Настало время открыть карты?

Мерит разрывает конверт:

– На первой странице просто родословная. И я уже знаю, что во мне течет ирландская кровь и…

– Девяносто восемь процентов? – Брайан смотрит на секторную диаграмму, представленную на бумаге. – Странно. Твои дедушка и бабушка были ашкенази родом из Польши. Каков предел допустимой ошибки для теста?

Ученый – он и есть ученый.

– Неужели настал торжественный момент сообщить мне, что я приемный ребенок? – усмехается Мерит.

Я смотрю на диаграмму и цепенею. И моя кровь – та самая кровь, что течет в жилах Мерит, – внезапно стынет. На диаграмме практически замкнутый круг. Британская и ирландская кровь. Девяносто восемь процентов.

Мой отец – маркиз. Я только граф.

Боюсь, начиная с Вильгельма Завоевателя.

«Англичанин, – сказал тогда Уайетт. – До мозга костей».

Суша/Египет

Существует египетский миф, согласно которому Исида, жаждущая забрать власть у Ра, чтобы передать собственному сыну, ниспровергла бога-солнце, сотворив из божественной слюны ядовитую змею, укус которой Ра не смог пережить, поскольку змея была частью его самого. У меня возникают примерно такие же чувства, когда на следующий день в помещение склада, где я работаю, входит Уайетт.

Я уже знаю, что Аня нас покидает. Я слышала, как от Диг-Хауса отъезжал «лендровер», но решила, что в каирский аэропорт Аню отвезет лично Уайетт.

– Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть, – говорю я.

– Альберто нужно было съездить в Каир за компьютерными кабелями. – Уайетт облокачивается на одну из полок. – И он решил предложить себя в качестве водителя.

– Он явно заслуживает повышения. – Я снова углубляюсь в расшифровку строки иератического письма, которую перечитываю в четвертый раз.

Уайетт подходит поближе и влезает на подмости, оказавшись прямо напротив меня. Между нами зияющая полость саркофага.

– Дон, ты злишься.

– Ты ведь сам говорил, что я не имею права на тебя злиться. – Я отворачиваюсь. – Я получила твою записку. Или это был прощальный подарок?

Меня так и тянет спросить, что он сказал Ане. Хотя, с другой стороны, меньше знаешь, крепче спишь. В любом случае я плохо представляю, куда все это нас заведет.

– Черт побери, Олив! Я действительно хочу с тобой поговорить.

– Тогда говори.

– Но только не здесь. – Спустившись с подмостей, Уайетт останавливается возле саркофага и протягивает мне руку. Рыцарь спасает прекрасную деву, заточенную в башне. – Давай-ка прокатимся.

В 2003 году, в тот день, когда мы обнаружили дипинто на скале, у остальных обитателей Диг-Хауса был выходной. Мы с Уайеттом остались одни, поскольку все уехали в Тель-эль-Амарну – город, где правил фараон Аменхотеп IV, или Эхнатон, со своей женой – царицей Нефертити. Тель-эль-Амарна находится всего в восьми милях от нас, то есть в тридцати минутах езды, и очень странно, что я никогда там не была, поскольку Эхнатон – один из самых интересных фараонов в истории Древнего Египта. Эхнатон, фараон XVIII династии Нового царства, получил известность благодаря двум вещам: во-первых, он был отцом Тутанхамона, а во-вторых, во время своего правления он изменил систему религиозных верований.

Не подлежит сомнению, что боги – во множественном числе – играли важную роль в жизни древних египтян. Многие египетские боги сбивались в тройки или в множество таких троек: от Атума, Шу и Тефнут к Амону, Ра и Птаху; от Осириса, Исиды и Гора к великой эннеаде – девятке главных богов, которым поклонялись в Гелиополе. Храмы в Египте были сценой для процессий. Египтяне собирались поглазеть на это зрелище, и после того, как боги вбирали в себя всю духовную сущность приношений, чисто материальная пища раздавалась народу. Праздничные дни чем-то напоминали наше Рождество.

Но когда Эхнатон стал фараоном, он превратился в Гринча – похитителя Рождества. Эхнатон закрыл храмы и положил конец празднествам. Таким образом, египтян принудили поклоняться не многим богам, а одному – богу солнечного диска Атону, – хотя при всем при том Эхнатон не был монотеистом. Наоборот, он объявил себя сыном бога солнца, создав новую триаду богов, включая себя самого и свою царственную супругу Нефертити. И теперь каждый божий день в Амарне, сверкающем золотом городе, проводились празднества в честь Эхнатона, всегда появлявшегося с военным эскортом, а также его жены и дочерей. Это был единственный период в истории Египта, когда народным массам приходилось непрерывно кланяться своему царю.

Впрочем, Эхнатон отменил не только Рождество, но и загробную жизнь. И хотя он был фараоном в период Нового царства, в его гробнице – в отличие от других гробниц в Долине Царей – нет следов принятых погребальных ритуалов, включая поклонение таким богам, как Ра и Осирис, поскольку это противоречило концепции Эхнатона об одном боге-творце. Короче, ни одно из прежних божеств не могло существовать по определению.

В Амарну мы с Уайеттом едем молча. Сперва мы останавливаемся возле стелы на границе города, после чего направляемся в некрополь.

Так как Уайетт здесь частый гость, знакомый сторож вручает ему ключи, чтобы мы могли осмотреть некрополь самостоятельно. Когда мы спускаемся в царскую гробницу, я вдыхаю сладкий, дымный запах гуано летучих мышей. Меня, естественно, сразу тянет к изображениям на стенах, которые разительно отличаются от рисунков в Дейр-эль-Берше и в других древнеегипетских некрополях.

Я не в состоянии отличить Эхнатона от Нефертити из-за невозможности определить, где мужчина, а где женщина. У вырезанных на камне фигур вытянутые головы и круглые животы, как у андрогенных богов – создателей Древнего Египта. Там же изображены и дочери Эхнатона, внешне напоминающие инопланетных пришельцев, которые навеки застыли в момент создания. В ритуальных храмах и отдельных гробницах представлены лишь изображения дочерей Эхнатона, поскольку бог-создатель мог иметь столько женских олицетворений, сколько ему было угодно. И все же, как только появлялся другой представитель мужского пола, первобытные часы снова шли вперед.

Внезапно я поняла, зачем Уайетт привел меня сюда. Эхнатон попытался повернуть время вспять.

– Дон, я ничего не сказал Ане, потому что сперва хотел поговорить с тобой. – (Я медленно поворачиваюсь к Уайетту лицом. Шапка его белокурых волос находится точно на уровне солнечного диска, на фоне которого изображена семья фараона, и от этого мне почему-то хочется плакать.) – Олив, оставайся со мной. Мы вместе подготовим публикацию о гробнице. Еще не поздно начать все сначала.

Представлять, как могла бы сложиться моя жизнь при других обстоятельствах, невероятно заманчиво. Впрочем, еще не все потеряно. Но даже когда Уайетт тянется к моей руке, я думаю о том, что именно предстоит ему сказать. Мы можем притворяться, подобно Эхнатону. Можем укрыться от всего мира в Дейр-эль-Берше – только мы вдвоем. Можем придумать эпическую историю о том, что всегда были предназначены друг другу судьбой. Но, как и Эхнатон, мы не можем повернуть время вспять.

От греха подальше я перехожу в другую погребальную камеру и закрываю глаза руками. Я не имею права так поступить. Не имею права во второй раз бросить Уайетта.

За моей спиной слышатся его шаги. Я в погребальной камере, где захоронена Макетатон, вторая из шести дочерей Эхнатона. Она умерла на тринадцатом или четырнадцатом году царствования ее отца. На вырезанном на стене изображении Макетатон лежит на похоронных носилках, Эхнатон держит за руку Нефертити и вместе с супругой рыдает над телом дочери. Из всех запечатленных сцен скорби эта, пожалуй, самая душераздирающая.

А вот еще одна траурная сцена, где показано, как Эхнатон и Нефертити рвут на себе волосы в процессе оплакивания – nwn – перед мумией или статуей Макетатон, а на заднем плане какая-то женщина пытается успокоить младенца.

Когда я изучала египтологию, было много споров по поводу младенца: кто бы это мог быть? По мнению некоторых ученых, присутствие младенца доказывает, что Макетатон умерла при родах, а значит, отец младенца – ее собственный отец Эхнатон. Но Макетатон умерла в возрасте одиннадцати лет, слишком юной, чтобы забеременеть даже в те времена. Существует мнение, что младенец – это Тутанхамон (в те времена его называли Тутанхатон), хотя возникает вопрос насчет расположенного рядом детерминативного иероглифа, означавшего скорее сидящую женщину, нежели сидящего мужчину. Другие египтологи утверждают, что младенец и есть сама Макетатон, возродившаяся под целительными лучами Атона: единственный способ показать посмертие, поскольку во время правления Эхнатона не было отсылок к Осирису или Ра.

Хотя с академической точки зрения младенец, скорее всего, Тутанхамон. По крайней мере, я склоняюсь к последней версии. Согласно бытующей точке зрения, Эхнатона можно считать кем угодно: царем, «нарциссом», визионером, но он безусловно был скорбящим отцом. В глубине души он желал, чтобы его дочь воскресла. Лично для меня это единственная трактовка, которая дает хотя бы искру надежды.

Если у вас есть ребенок, вы готовы сделать для него все что угодно. Быть может, вы сделаете это не слишком хорошо, но вы грудью ляжете на амбразуру. Сметете все препятствия, стоящие на его пути. И предоставите ему те возможности, которых у вас в свое время не имелось.

Я подхожу ближе к изображению сломленных горем родителей Макетатон. Потрясающий момент этой истории. При всем отличии моей теперешней жизни от жизни египетского фараона, я прекрасно понимаю, что такое иметь любимую дочь и в один прекрасный день оказаться перед лицом угрозы ее потерять.

Вот потому-то я и не могу остаться здесь. Самое тяжелое задание, которое мне пришлось выполнить в качестве доулы смерти, оказалось и самым коротким. Меня наняла супружеская пара, знавшая, что у их будущего ребенка анэнцефалия – полное отсутствие больших полушарий головного мозга. Вы, наверное, подумаете, что это еще один неизвестный круг ада: решить выносить нежизнеспособный плод. Но в данном случае вы ошибаетесь. Мужчина приветствовал визиты супруги к акушеру-гинекологу, потому что, когда жена слышала сердцебиение плода, она находилась рядом со своей дочерью. Ну а женщина рассказывала мне, что, вставая в два часа ночи пописать, она представляла, что прямо сейчас проживает жуткое время пубертатного периода дочери.

Я сказала супругам, что мне нужен не их план родов, а их жизненный план. Если новорожденная проживет хотя бы пять минут, что будет для родителей самым важным? Кто будет в родильной комнате? Если новорожденная проживет пять часов, кто сможет навестить роженицу? Если новорожденная проживет пять дней, захотят ли родители забрать ее домой?

Родители сказали, что за то короткое время, что у них есть, они хотели бы отметить все основные праздники: отметить первый год жизни дочери в пересчете на секунды. Итак, я пригласила фотографа. Мы сфотографировали младенца в боди с принтом в виде Санты, затем – с новогодней лентой через плечо и, наконец, с крошечной бумажной валентинкой в виде сердца. И мы дали бабушке с дедушкой возможность обнять ее и рассказать, какую музыку следует поставить, когда священник придет их отпевать. Девочку звали Фелисити. Она прожила тридцать семь минут.

Я рассказывала эту историю всем, кто спрашивал меня, как можно работать с умирающими. В смертном часе есть своя красота и благодать, всегда говорю я, даже когда умирает такая крошка, как Фелисити. Ей не довелось испытать ужасы войны, любовные страдания и просто боль. Фелисити не травили в школе, не обошли с повышением на работе и не бросили прямо у алтаря. За свою короткую жизнь она не видела ничего, кроме любви.

Не знаю почему, но на смертном одре мы говорим, что потеряли кого-то. Кого-то, кто не исчез или запропастился, а был вырван из крепких объятий.

В мире, где многие родители лишены возможности быть рядом со своими детьми, я категорически не имею права оставить свою дочь, чтобы получить второй шанс с Уайеттом.

Я поворачиваюсь к нему, понимая, что он ждет.

– А знаешь, что самое тяжелое в том, когда на твоих глазах умирает человек? Представлять себе людей, которых он покидает.

– Олив, именно поэтому ты и должна остаться, – перебивает меня Уайетт. – Я люблю тебя.

– Знаю. – Похоже, я повторяюсь. По моему лицу текут слезы. – Но ты не единственный, кого я люблю. И даже если я смогу оставить его… я не смогу оставить ее.

– Твою дочь.

– Да, Мерит. – Я делаю судорожный вдох. – В честь Меритсегер.

Уайетт один из тех немногих, кому не нужно это объяснять. Богиня с головой змеи жила на горе над Долиной Царей. Имя Меритсегер расшифровывается как «Любящая Безмолвие». Этой богине поклонялись рабочие из Дейр-эль-Медины, строившие царские усыпальницы. Богиня Меритсегер ослепляла или поражала всех тех, кто совершал кражи или другие преступления, но ей было свойственно и милосердие.

Среди сонма древнеегипетских богов было трудно найти божество, отличающееся всепрощением.

– Люди вконец облажались, – говорю я Уайетту. – Мы совершаем ошибки, принимаем плохие решения, отталкиваем от себя тех, кого любим, и нам еще крупно повезло, что такая богиня, как Меритсегер, нас жалеет. – Я смотрю Уайетту в глаза и наконец говорю то, ради чего проделала весь этот путь: – Вот потому-то я и назвала в честь нее нашу дочь.

Вода/Бостон

Пятнадцать лет назад, когда во время бури neshni я покидала Египет и Уайетт вез меня по затопленным дорогам в каирский аэропорт, к горлу то и дело подкатывала тошнота. Пару раз мне даже казалось, что придется попросить Уайетта остановиться. И вот теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что причиной тошноты было вовсе не волнение.

За исключением той первой ночи, Уайетт всегда пользовался презервативом. А тогда каковы были шансы залететь?

Такие же, думала я, как найти посреди пустыни раскрашенную надпись на камне.

Такие же, как влюбиться в парня, которого, как тебе казалось, ты ненавидишь.

Такие же, как найти родственную душу.

Я вспоминаю заклинание 148 «Текста саркофагов»: «Озарила все яркая вспышка. Исида проснулась с семенем своего брата Осириса».

Вспышка на небе, другая буря, другой ребенок. Вот так просто и так неожиданно.

Пытаясь собраться в кучку, я сижу в ванной комнате на крышке унитаза. Когда в ванную входит Брайан, это уже не тот мужчина, который всего час назад умолял меня остаться. Он напряжен, глаза холодные, пустые.

– Мерит спит. Я сумел найти в Интернете три исследования о вероятности ошибки в результатах теста ДНК вследствие наличия инородных тел в образце.

Я пытаюсь кивнуть и не могу. Мне кажется, что если я сдвинусь хотя бы на дюйм, то просто рассыплюсь. Брайан облокачивается на раковину, на мраморной поверхности которой рядом стоят мой лосьон для лица и его крем для бритья. Вот если бы все было так просто!

– Почему ты мне ничего не сказала? – наконец прерывает молчание Брайан.

– Я не знала.

Что чистая правда, хотя сейчас невольно возникает вопрос, не занимаюсь ли я самовнушением. Я обнаружила, что беременна, уже после смерти мамы. Мой цикл никогда не отличался регулярностью, и я точно не помнила, когда в последний раз у меня были месячные. Впрочем, в хосписе ощущение времени теряется, и мне начинало казаться, что Уайетт случился в моей жизни не несколько недель, а много месяцев назад. Правда, теперь я вспоминаю, что Мерит родилась на две недели раньше срока, но акушерка меня заверила, что ребенок выглядит абсолютно доношенным. Я вспоминаю, как, посмотрев на крошечное ушко, подумала, что оно точно такой же формы, как у Уайетта. Но с другой стороны, рядом со мной всегда был Брайан, который баюкал Мерит, когда у нее болел животик. Подкидывал ее в воздух, заставляя визжать от восторга. Учил прыгать с бортика в бассейн. И в конце концов я перестала искать свое прошлое в своем будущем.

Возможно, я была слепой. Или, возможно, хотела быть таковой.

– Я не знала, – повторяю я, заливаясь слезами. – Я не знала.

Брайан так крепко стискивает зубы, что у него перекашивается лицо. Я с трудом его узнаю.

– Ты уж извини, но позволь тебе не поверить. Можно задать всего лишь один вопрос? Неужели ты выбрала меня, как легкую добычу?

– Нет. Я влюбилась в тебя.

Брайан уныло качает головой:

– Парни, такие как я, живут в подвале бабушкиного дома, собирают комиксы, едят на завтрак вчерашние остатки. Мы можем встретить девушек – умных, забавных, красивых; девушек, которых не нужно натаскивать на умение поддержать в гостях разговор; девушек, которые видят в вас не только унылых ботанов. Но мы никогда не провожаем домой таких девушек. И даже при самом удачном раскладе не женимся на них. – Брайан смотрит так холодно, что я покрываюсь мурашками. – Мне следовало это знать.

– Брайан, я клянусь! Я понятия не имела, что Мерит не от тебя.

– Она моя, черт побери! – рявкает он. – Во всех смыслах.

– Да, конечно. – Я киваю и, нервно сглотнув, вытираю лицо тыльной стороной ладони. – И что нам теперь делать?

– Нам? Я даже не знаю, кто ты такая.

Брайан порывисто выходит из спальни. Я следую за ним, но возле двери в комнату Мерит он останавливается и бросает на меня предостерегающий взгляд. Оцепеневшая, я смотрю, как он проскальзывает в спальню дочери, чтобы присмотреть за ней ночью.

Мерит в хороших руках, понимаю я. Которые куда лучше, чем мои.

Быть может, Брайан и не знает, кто я такая. Но мне виднее. Я трусиха.

Вот почему я беру сумку с вещами, которые упаковывала до того, как мой мир разлетелся на мелкие осколки, и осторожно выхожу из дому.

Несколько недель назад, когда я точно так же ушла из дому, виноватой стороной был Брайан. Он пропустил праздничный обед в честь дня рождения Мерит и вернулся домой, снедаемый раскаянием из-за Гиты, а я села в машину и поехала куда глаза глядят.

Брайан отправил мне сообщение:

Пожалуйста, Дон. Мне очень жаль.

Давай поговорим.

Я совершил ошибку.

Я начинаю волноваться.

Но я игнорирую появляющиеся на экране GPS-сообщения.

Пока не получаю эсэмэску от Мерит, которая, когда родители ссорились, пряталась в своей комнате. Мерит ничего не знает о Гите. Как мне тогда казалось, Мерит даже не поняла, что я ушла из дому.

Ты придешь пожелать мне спокойной ночи?

Итак, меньше чем через час после моего ухода из дому я вернулась туда, и Брайан попросил прощения. Брайан приблизился ко мне, словно к дикому животному или к человеку, мир которого рухнул у него на глазах. Сказал, что решил, будто я ушла навсегда. Я поднялась в комнату Мерит, подоткнула ее одеяло и сделала вид, что никуда не уезжала.

Но я уехала.

За все прошедшее с тех пор время я так и не призналась Брайану, куда я ехала, пока меня не остановила Мерит.

В аэропорт.

За все прошедшее с тех пор время я так и не призналась Брайану, почему уехала. Он решил, я была в шоке после его рассказа о Гите.

Я действительно была в шоке. Но отнюдь не из-за Брайана.

Когда он исповедовался, когда ждал от меня взрыва ярости, или отпущения грехов, или чего-то среднего… я вовсе не разозлилась. И не чувствовала себя обиженной.

Я практически ничего не чувствовала.

И это пугало меня до чертиков даже больше, чем измена, больше, чем осознание того, что я, быть может, ошибочно приняла комфорт за любовь. Поэтому я сделала то, что делала всегда, когда все остальное теряло смысл: я убежала. Не пошли Мерит того сообщения, не вмешайся тогда Вселенная, я бы села на самолет.

Три недели назад мне казалось, что я хочу убежать от Брайана.

Хотя, возможно, я, сама того не подозревая, бежала не от кого-то, а к кому-то.

Прилетев в Англию, я понимаю, что потеряла день. Я поднялась на борт самолета рано утром, но к тому моменту, как самолет приземляется в Лондоне, солнце уже садится, на дорогах плотный поток транспорта, люди возвращаются с работы. Свет фар превращается в сияющую змею, похожую на бенгальские огни, которыми Мерит размахивала, чтобы я могла отыскать ее в темноте по тянущемуся за ней огненному следу.

Мерит.

Автобус высаживает меня в центре Ричмонда. У меня есть адрес Тана Бернара – спасибо Интернету, – но я слишком поздно понимаю, что в моем сотовом нет международного роуминга. Итак, я захожу в паб, где компания мужчин и женщин, похожих на офисных работников, пьет пиво и угадывает ответы на вопросы викторины на экране телевизора за барной стойкой. Заказав эль и пирог с мясом, я спрашиваю, как найти нужный адрес.

У меня такое чувство, будто я оказалась в другой временно́й шкале. Будто эта версия Дон вполне могла бы стать своей в буйной толпе гуляк и тоже пыталась бы вспомнить имена главных героев сериала «Трое – это компания». Я вполне могла бы переехать сюда после аспирантуры и преподавать в Кембридже. За исключением того, что другая я не стала бы сидеть на табурете в пабе, ощущая зияющую пустоту там, где некогда находились нравственные принципы.

– Еще одну, дорогуша? – спрашивает бармен, кивая на мой пустой стакан.

Конечно, я могла бы сидеть здесь всю ночь, оттягивая неизбежное. Но завтра утром у меня обратный рейс до Бостона, где придется научиться быть храброй, чтобы разгребать проблемы, которые я создала собственными руками.

Я иду по берегу Темзы, а затем через чудесный парк, где мимо меня проносятся любители бега трусцой, всецело поглощенные музыкой в наушниках. Остановившись, я глажу собаку в бандане с британским флагом. И вот наконец оказываюсь перед таунхаусом, где живет Тан Бернар.

Дом из красного кирпича, с коваными викторианскими воротами. Вытянув шею, я пытаюсь разглядеть здание до третьего этажа. Дом узкий, комнаты не просторные, а явно тесные. Из окон льется желтый свет, похожий на кошачьи глаза.

– Вин, я делаю это ради тебя, – шепчу я.

Письмо может стать началом всего, успокаиваю я себя. В Египте существует множество оригинальных мифов, и, в частности, согласно мемфисскому, Птах с помощью божественных слов сотворил жизнь, а иероглифы стали Вселенной.

Вытащив из сумки свернутую картину, я открываю ворота и поднимаюсь на низкое крыльцо. Здесь нет почтового ящика, лишь узкая щель в двери. Я собираюсь просунуть холст в щель, но мое внимание привлекает какое-то движение. В широком двойном окне справа от двери я вижу женщину с блюдом жареного цыпленка в руках. Женщина ставит блюдо на обеденный стол.

Это могло бы стать другой временно́й шкалой Вин. Она вполне могла бы оказаться здесь, стряпая обед. Созывая домочадцев к столу. Здоровая. Живая.

Женщина очень красивая. Выше, чем Вин, правда, не такая изящная. У женщины сильные плечи, крутые бедра, приятные округлости. Я вижу, как в комнату вбегает мальчик подросткового возраста, хватает с блюда ножку цыпленка и начинает есть. Женщина отчитывает мальчишку, но тот с беспечной ухмылкой садится за стол. К мальчику присоединяется девочка на несколько лет моложе его. Увлеченно печатая что-то в телефоне, она плюхается на стул.

– Я могу вам чем-то помочь?

Развернувшись, я оказываюсь лицом к лицу с Таном Бернаром. Долговязый и тощий, он затянут в яркий спандекс, как заядлый велосипедист. В одной руке у Тана шлем, второй он вытирает вспотевшую лысину. У него легкий акцент, звук «п» в слове «помочь» взлетает ввысь, точно гелиевый шарик. Мысленно я пытаюсь сделать моментальный снимок, чтобы рассказать Вин, но потом вспоминаю, что, скорее всего, ее уже нет в живых.

Впервые за все это время у меня возникает вопрос: порядочно ли со стороны Вин распространять на других собственную неудовлетворенность, точно инфекционное заболевание? Я всецело сосредоточилась на том, чтобы помочь Вин пройти весь цикл, и мне даже в голову не пришло, что тем самым я могу нарушить спокойное течение чьей-то жизни.

– Кажется… я ошиблась адресом, – лепечу я, протискиваясь мимо мужчины к воротам.

Я иду не оглядываясь, сердце колотится как сумасшедшее.

Пройдя четыре квартала, я замедляю шаг. Сажусь на поребрик и пытаюсь отдышаться. Звезды на небе укоризненно щурятся на меня.

Я не могу этого сделать.

Не могу меньше чем за двадцать четыре часа разрушить сразу две семьи.

Я снова прохожу мимо викторианских ворот, прячась в складках темноты. Тан Бернар и члены его семьи за столом с обглоданным цыпленком и вылизанной тарелкой из-под пюре ведут разговор, который я, естественно, не слышу.

Но в любом случае это не моя история и не мне ее заканчивать.

Я не бронирую номер в отеле, а сажусь на автобус до Хитроу, а там останавливаюсь перед огромными информационными табло зоны отправления международных рейсов «Бритиш эйрвейз», пытаясь понять, где можно зарегистрироваться на рейс до Бостона. С паспортом в руке я медленно продвигаюсь вперед, пока не оказываюсь второй в очереди. Стоящая передо мной женщина одета в элегантный белый костюм – мне всегда хотелось путешествовать именно в таком, а не в футболке и штанах-карго.

– Мадам, куда вы сегодня направляетесь? – с аристократическим британским акцентом спрашивает сотрудница авиакомпании за стойкой регистрации.

– В Каир, – отвечает женщина.

Сотрудница авиакомпании сканирует паспорт пассажирки, вводит данные в компьютер, взвешивает два места багажа и протягивает посадочный талон:

– Посадка начинается через тридцать минут.

Женщина вливается в очередь к рамкам секьюрити.

– Следующий? – вызывает сотрудница; я делаю шаг вперед, протягиваю паспорт, она вводит мою фамилию в компьютер. – Мисс Эдельштейн. Вы направляетесь в Бостон?

Я впиваюсь пальцами в ручку сумки:

– Скажите, а я могу поменять билет?

Моя мать, которая до самой смерти была страшно суеверной, перед дальней дорогой всегда заставляла нас с братом хором говорить: «Мы никуда не едем». Таким образом мама хотела обмануть дьявола. Не стану утверждать, будто верю в подобные вещи, но, так или иначе, перед отъездом я не выполнила ритуала – и вот, глядите, куда это меня завело.

Выйти из здания каирского аэропорта в августе – все равно что ступить на поверхность солнца. Даже глубокой ночью жара, обрушивающаяся на тебя тяжелыми волнами, вонзается в кожу, точно нож. По позвоночнику течет струйка пота; к этому я оказываюсь не готова. Я в толпе снующих туда-сюда людей, среди которых помятая группа ошалевших туристов, подгоняемых к минивэну, и подросток, вытаскивающий из тележки на тротуар обтянутый прозрачной пленкой чемодан, и женщина, которая отчаянно борется с ветром, пытаясь удержать на голове шарф.

Внезапно меня окружает группа мужчин.

– Такси? – рявкают они. – Нужно такси?

Невозможно скрыть тот факт, что я западная женщина: это с первого взгляда видно по моим рыжим волосам, штанам-карго и кроссовкам. Я киваю, ловлю взгляд одного из них: с густыми усами, в полосатой рубашке с длинным рукавом. Остальные таксисты тотчас же отваливают – чайки в поисках другой крошки.

– У вас есть чемодан?

Я качаю головой. Все мое имущество в сумке через плечо.

– Американка? – замечает таксист и, когда я киваю, расплывается в белозубой улыбке. – Добро пожаловать на Аляску!

Самолеты, поезда, такси. Дорога до Среднего Египта занимает несколько часов. Когда таксист поворачивает на юг, возвращая меня в Дейр-эль-Бершу, я снова смотрю в окно и в очередной раз поражаюсь красоте бездонного неба, зияющего над пустыней. Голубое небо расчерчено розовыми и оранжевыми полосами – предвестниками зарождающегося дня. Мне подмигивает припозднившаяся звезда, и ее тотчас же проглатывает восходящее солнце.

Сотис. Сириус. Восход Сириуса знаменовал праздник разлива Нила в начале ахета, сезона обильного урожая и возрождения. В древние времена это происходило в июле, но за много лет ось земли успела сместиться, и вот однажды утром Сотис взошел в начале августа.

На самом деле именно сегодня. И выглядит Сотис совсем как тысячи лет назад, когда воды Нила в очередной раз широко разлились, и древние египтяне собрались на праздник, и кто-то из них оставил на скале дипинто, которое тысячи лет спустя обнаружили два аспиранта.

Я смотрю на точку, где исчезла звезда, – веснушка на розовой щеке горизонта.

И так же как древние египтяне, вижу в этом некий знак.

Из Каира в Бостон

В моем календаре очень много умерших людей.

Услышав звон будильника, я выуживаю телефон из кармана штанов-карго. С этой разницей во времени я совсем забыла выключить напоминалку. Еще не вполне очухавшись ото сна, я открываю сегодняшнее число и читаю имена: Айрис Вейл. Ким Ын Э. Алан Розенфельдт. Марлон Дженсен.

Я закрываю глаза и делаю то, что делаю каждый день в эту минуту: вспоминаю ушедших в мир иной.

Они были моими клиентами. А теперь стали историями, которые я должна сохранить.

В моем ряду все спят. Я убираю телефон в карман штанов и осторожно, стараясь не разбудить, переползаю через женщину справа – йога для авиапассажиров, – чтобы пройти в туалет в хвосте самолета. Попав в туалет, я сморкаюсь и смотрю на себя в зеркало. Беру пригоршню бумажных салфеток и открываю дверь, собираясь вернуться на место, но вижу, что крошечная кухонька забита бортпроводниками. Они стоят вплотную друг к другу, чем-то напоминая насупленную бровь.

При моем появлении они сразу замолкают.

– Мэм, – говорит один из них, – пожалуйста, займите свое место.

Я снова перелезаю через спящую женщину и пристегиваю ремень безопасности. Чья-то ладонь накрывает мою, наши пальцы встречаются. Я прислоняюсь к плечу Уайетта, вдыхая знакомый запах, по-хозяйски касаясь мужской руки просто потому, что могу себе это позволить. Несмотря на все события последних недель – начиная с безуспешной попытки залатать дырявое решето моего брака и кончая поездкой в Лондон, чтобы доставить письмо Вин; начиная с моего спонтанного решения отправиться в Египет, воссоединения с Уайеттом и извлечения саркофага, – этот момент кажется одновременно и историческим, и неотвратимым.

Уайетт сонно моргает и неторопливо улыбается.

– Куда ты ходила? – спрашивает он хриплым спросонья голосом.

Но тут над головой вспыхивает свет, и салон сразу оживает.

Во второй раз на моей памяти у меня состоялся один из самых тяжелых разговоров в жизни. После того как я сообщила Уайетту, что Мерит – его дочь, он уставился на меня так, будто ему изменил слух. Впрочем, чего еще я могла ожидать? Узнать такое спустя пятнадцать лет! И естественно, первым предположением Уайетта, так же как и Брайана, было то, что я обманула его.

Пожалуй, это единственное, что их объединяло.

Я попыталась заполнить звенящую тишину. Рассказала Уайетту о мамином пребывании в хосписе. Рассказала о нахлынувшем на меня чувстве потерянности и внезапном появлении Брайана. О том, как переспала с Брайаном, потому что забыла, каково это – снова почувствовать себя живой, потому что устала от постоянных забот и хотела – пусть на одну ночь, – чтобы кто-то позаботился и обо мне. Я рассказала о своей беременности. Рассказала о том, как спустя год мы с Брайаном поженились.

А еще я рассказала о Гите и дне рождения Мерит, когда Брайан не вернулся отметить его с нами. Рассказала о том, как уехала из дому, решив, что покидаю его навсегда, но не сбылось. Рассказала о Вин и ее потерянной любви, о том, как искала Тана Бернара и нашла его, Уайетта. О том, как Мерит вошла в нашу спальню с тестом ДНК и как все язычки замка сразу встали на место.

Я рассказала, как в последнюю минуту поменяла билет до Бостона на билет до Каира, потому что он, Уайетт, имел право узнать о Мерит.

Когда я закончила, мокрая от пота рубашка прилипла к спине. В гробнице не было воздуха. У меня все заледенело внутри – насекомое, застывшее в янтаре. Наконец Уайетт поднял голову. Выражение его лица было настороженным.

– Ты обнаружила, что беременна, и тебе ни разу не пришло в голову, что ребенок мог быть от меня?!

Я не знала, как объяснить Уайетту, что, когда умирала мама, время стало будто резиновым: часы плавно переходили в дни и все казалось нелинейным. Я не знала, как объяснить, что была буквально в кусках после расставания с ним и поэтому, к своему стыду, банально использовала Брайана. Как объяснить, что я тонула в туманном будущем, а потому ухватилась за кого-то, на кого могла опереться? Что, забеременев, я действительно решила, будто ребенок от Брайана? Ведь гигантская неоновая стрелка судьбы показывала лишь одно направление.

Поэтому я не стала ничего объяснять.

У Уайетта на скулах заиграли желваки.

– Неужели меня можно так легко забыть? Или ты была такой чертовой эгоисткой?!

Уайетт протиснулся в узкий проход, его шаги эхом отдались в соседней погребальной камере, где он скрылся.

Оставив меня. Что, положа руку на сердце, я вполне заслужила.

Я сползла по стене с изображением убитых горем венценосных родителей и разрыдалась. Нефертити и Эхнатон потеряли одну любимую дочь, а я – почти всех, кто мне дорог. Я не имела права в чем-то обвинять Уайетта. Для него мой поступок в лучшем случае был тупостью, а в худшем – предательством. Либо пятнадцать лет назад я так быстро выкинула Уайетта из головы, потому что наши отношения ничего не значили, либо у меня был холодный расчет спрятать от него собственную дочь. Я представила, как Уайетт стремительно выходит из гробницы и отдает ключи сторожу. Возможно, через тысячу лет туристы будут приходить сюда, чтобы посмотреть на мое мумифицировавшееся тело: «Здесь лежит женщина, разрушившая собственную жизнь».

Прошел час, прежде чем я услышала знакомые шаги в сторону погребальной камеры. Уайетт сел рядом со мной, прислонившись спиной к каменной стене:

– Куда ты направлялась, когда в первый раз убежала из дому?

Из всех вопросов, которые он мог задать, этого я ожидала меньше всего.

– Не знаю. У меня не было никакого плана. – Я проглотила ком в горле. – Но, думаю, это был долгий-долгий бег на месте, поскольку я знала, что если остановлюсь, то окажусь там, где ты.

В этой гробнице, где время, казалось, застыло, я ждала секунды, недели, целую жизнь, пока не почувствовала, как Уайетт накрыл ладонью мою лежавшую в пыли руку.

– Однажды я уже потерял свою любовь и не собираюсь делать этого снова, – тихо произнес он. – Я хотел бы увидеть свою дочь.

– Дамы и господа! – объявляет голос по громкой связи. – Капитан только что сообщил, что мы собираемся объявить плановую чрезвычайную ситуацию. Пожалуйста, слушайте бортпроводников и выполняйте их указания.

Уайетт настоял на том, чтобы попасть на первый рейс из Каира, несмотря на предстоящий прорывной этап раскопок. Олив, он четыре тысячи лет как покойник, он никуда не убежит… Хотя мне казалось, что Уайетту, скорее, следовало руководствоваться принципом «утро вечера мудренее» и все хорошенько обдумать. Я считала, мое волнение объяснялось предстоящими разборками в Бостоне, явно чреватыми тяжелыми последствиями, даже если я это и заслужила. Но может, просто шестое чувство предостерегало меня от полета.

По салону пробегает стремительная волна звуков – глухой испуганный ропот, – но ни воплей, ни громких криков.

– Мы сейчас разобьемся, – шепчет сидящая у прохода женщина. – Боже мой, мы сейчас разобьемся!

Пристегните ремни. Когда услышите: «Сгруппируйтесь», пригнитесь и накройте голову руками. Когда самолет остановится, вы услышите команду: «Отстегнуть ремни». Выходите из самолета. Оставьте все в салоне.

Я слышала, что, когда наступает твой смертный час, вся жизнь проносится перед глазами.

Но я не представляю себе Брайана или Мерит. В моем воображении не встает образ матери или Кайрана.

Нет, я думаю об Уайетте и только об Уайетте.

Я вижу Уайетта посреди египетской пустыни, палящие лучи солнца падают на его шляпу, на шее грязная полоса от вездесущей пыли, белозубая улыбка похожа на вспышку молнии. Это мужчина, пятнадцать лет назад ушедший из моей жизни. Место, которое я оставила.

Диссертация, которую я так и не закончила.

Будущее, которого у нас не было.

Я пытаюсь представить Уайетта, Мерит и себя – семью. Я думаю о том, скольким людям мы причинили боль лишь потому, что пятнадцать лет назад влюбились друг в друга. Я думаю о пере истины Маат и о том, пустят ли меня в загробный мир, учитывая тяжесть моих грехов.

Я отчаянно пытаюсь достать телефон, чтобы отправить сообщение – с извинением? – хотя хорошо понимаю, что нет сигнала, но мне никак не удается расстегнуть пуговицу на кармане штанов. Уайетт ловит мою руку и сжимает.

Я смотрю на наши ладони, так крепко сцепившиеся, что между ними, кажется, больше нет секретов.

– Дон, – говорит Уайетт, его голос прорывается сквозь волны паники, – послушай меня. Нам вовсе не так суждено умереть. Мы с тобой Орфей и Эвридика. Ромео и Джульетта. Кэтрин и Хитклиф. Наша история не может закончиться, даже не начавшись. – Ногти Уайетта вонзаются мне в кожу. – Я люблю тебя, Олив. Всегда любил. И всегда буду.

Мне хочется, чтобы это всегда продлилось дольше, чем ближайшие три минуты.

– Сгруппируйтесь! – кричит бортпроводник. – Сгруппируйтесь!

Самолет ныряет носом вертикально вниз. С полок падают сумки, кислородные маски повисают на резинках, будто марионетки в пляске смерти. Кто-то кричит, и я резко поворачиваю голову.

– Смотри на меня! – командует Уайетт, но его слова теряются в реве разваливающегося на части самолета.

Мой мир сжимается до этих яростных голубых глаз, которые смотрели критически и вызывающе, удивляли, соблазняли, любили меня.

И пока мы падаем с неба, я спрашиваю себя, кто будет меня помнить.

Я погружаюсь в озеро огня между двумя дорогами «Книги двух путей». Озеро ревет, вокруг вздымаются столбы дыма, дым набивается в рот, заползает под веки, вызывая жгучие слезы. Языки пламени лижут одежду, плечи, волосы. Я кричу, но меня никто не слышит.

Знание. Мне нужно знание. Только оно поможет пройти через врата загробного мира, мимо демонов. А они повсюду – монстр, у которого нет половины тела. Истошно вопящий мужчина, зажатый в искореженном кресле, с пожираемым огнем ремнем безопасности. Девочка с пылающими косичками. Глаза монстров такие же дикие, как и мои. Я пытаюсь пройти мимо них и отчаянно зову Уайетта.

У меня есть только два выхода: суша и вода. Это нутряное знание, впечатавшееся в сердце. Но я не оставлю Уайетта.

Уайетт! – кричу я.

Дым становится зверем, облака дыма крутятся в сумасшедшем танце и, сливаясь, превращаются в черного человека, который пришел за мной. Я в ужасе отшатываюсь. Уайетт! Уайетт!

Из плотной стены дыма появляется стюардесса, будто сбросившая вторую кожу. Хватает меня за руку. Вы должны пойти со мной. Я могу читать по губам, но ничего не слышу.

Мне не нужно никуда идти. Увернувшись от стюардессы, я прыгаю через кольцо огня в кабину. Споткнувшись, падаю на мягкое тело мужчины в белой рубашке; мужчины со светлыми волосами, лежащего лицом вниз. Уайетт.

Я переворачиваю мужчину нечеловеческим напряжением сил; я кашляю, мои легкие разорваны в клочья, его глаза, его незрячие глаза, смотрят в черное небо.

Но этот мужчина носит очки, и у него усы. Этот мужчина не Уайетт.

Я начинаю рыдать, причем так отчаянно, что не в состоянии встать на ноги. Легкая водяная взвесь покрывает лицо и волосы. Водный путь. Я сворачиваю туда и замечаю вдали отблески пожарных шлангов – это мифические гидры противостоят огненному дыханию драконов.

Но одновременно дым становится плотнее и более вязким, я тону, задыхаясь, в липком тумане и не могу найти выхода. А сухопутный путь – это не что иное, как дорога в ад. Я в ловушке.

Столб дыма раздваивается, точно дерево под топором лесоруба, и ко мне направляется еще один монстр. Лицо у него залито кровью.

И монстр этот выкрикивает мое имя.

Я встаю на ноги, он притягивает меня к себе, поддерживая обеими руками мою голову, и целует в губы, словно желая поделиться со мной кислородом из собственных легких.

И в этот момент я вдруг вижу выход. Другую жизнь.

После

Когда я открываю глаза, вокруг все белое, такое ослепительно-белое, что я вздрагиваю. Передо мной неподвижные, находящиеся не в фокусе предметы, окруженные сиянием.

Первое, что я замечаю, – это боль.

Голова настолько тяжелая, что ее невозможно повернуть, и она сама по себе пульсирует. Горло – узкая полоска пустыни. Чтобы открыть глаза, нужно приложить титанические усилия.

Но разве можно умереть и одновременно чувствовать боль? Хотя никому не ведомо знать, что ждет нас в инобытии. Возможно, там нет ничего, кроме боли.

Но тут свет становится не таким ослепляющим, как будто разом затенили все лампы. Когда глаза потихоньку приспосабливаются, я вижу, что окно занавешено. Расплывчатые предметы – это, оказывается, стул, раковина, ножка больничной кровати. А потом я слышу голос Брайана:

– Тебе лучше?

Рука Брайана, очень теплая, сжимает мою. Его лицо возникает в поле зрения, словно кровавая луна – знакомая, но нежданная.

Он улыбается, в его глазах стоят слезы, и я понимаю, что ему, как и мне, трудно найти нужные слова.

– Ты была ранена, – наконец произносит он. – Пришлось провести хирургическую операцию, чтобы уменьшить давление на мозг.

Осторожно подняв руку, я обнаруживаю, что моя голова полностью забинтована. Я пытаюсь сохранять спокойствие, но в глубине души мне безумно страшно. Брат рассказывал о тяжелых последствиях травм головного мозга. Так, один рабочий упал со стремянки и потом не проснулся. А маститые профессора, страдающие припадками, теряют способность самостоятельно одеться. Мозг, по словам Кайрана, – загадочный и своевольный орган. Никогда не знаешь, что он может выкинуть.

Стук в голове получает свое объяснение. Я пытаюсь вспомнить, что случилось, где я нахожусь и где находилась.

Уайетт.

Египет.

Авиакатастрофа.

Я хочу повернуть голову, из глаз сыплются искры – такая дикая боль. Тогда я просто вращаю глазами, чтобы осмотреться. Но вижу лишь Брайана, словно он истинный север, а я – стрелка компаса.

Неужели я все это выдумала?

Быть может, и Египет, и гробница привиделись мне в лихорадочном бреду? Быть может, это всего-навсего активация синапсов под инструментом хирурга?

При этой мысли хочется плакать. Я закрываю глаза, одинокая слеза катится по щеке.

– Все хорошо, – успокаивает меня Брайан, еще крепче сжимая мою руку. – Теперь все будет хорошо. Я с тобой.

Я с тобой.

Мои губы выдавливают всего одно слово, рвущееся наружу.

– Мерит, – шепчу я.

– Она дома. С Кайраном. Она в порядке, – говорит Брайан и после секундной заминки добавляет: – Когда мне позвонили, я решил, что в первую очередь должен увидеть тебя.

Чтобы убедиться, что я не подключена к аппарату жизнеобеспечения, не искромсана на куски, не обгорела до неузнаваемости? Что со мной случилось?

Я пытаюсь вспомнить, но в голове лишь яркие текстуры: колючесть песка, жемчужное сияние солнечной короны, мерцание пустыни. Картины, не слишком подходящие для больничной палаты с ее синим стулом, пластиковым кувшином для воды и намертво прикрученным к стене широкоформатным телевизором.

Единственное, что я могу вспомнить, кроме Египта, – это тест ДНК Мерит. Я закрываю глаза.

– Прости, – выдыхаю я. – Мне… очень жаль.

– Сейчас это не имеет значения, – качает головой Брайан. – Для начала ты должна достаточно окрепнуть, чтобы вернуться домой.

«Дом» – такое неоднозначное слово. Неужели он все еще мой, если последнее, что я помню, – то, как я его покидала?

Больно шевелить головой, даже больно думать. Возможно, произошло нечто другое. Возможно, когда я уехала от мужа и дочери, то так и не добралась до пункта своего назначения.

Это как распутывать нить жемчуга: Тан, Англия, Вин.

Упускаю нить.

А можно скучать по чему-то, чего у вас никогда не было?

Или по кому-то?

Эта мысль ранит больше, чем раскалывающаяся голова.

Брайан деликатно проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони – так дотрагиваются до бабочки, в любую минуту готовой взлететь.

– Нужно позвать медсестру. Сказать, что ты очнулась. – С судорожным всхлипом Брайан целует наши соединенные пальцы, его голос дрожит. – Я думал, ты ушла навсегда.

В свое время он это уже говорил.

Я поднимаю свободную руку и осторожно касаюсь мягких как пух волос у него на затылке. Легко провожу ногтями по черепу, глажу мужа по щеке. Мои глаза блуждают под опущенными веками, и я, как всегда, вручаю себя Брайану.

В коридоре слышится какое-то движение, приглушенные голоса. Затем дверь распахивается, и один голос перекрывает все остальные:

– Плевать, что я ей не родственник! У вас нет никакого треклятого права меня не пускать!

В палату с боем прорывается Уайетт. И останавливается, оценивая дикими глазами повязку на моей голове, подсоединенные ко мне провода аппаратов, и моего мужа, вскочившего на ноги, но продолжавшего держать меня за руку.

Ну и конечно, меня. Очнувшуюся. Доступную для контактов.

Лицо Уайетта расплывается в широкой улыбке, и в моей душе словно восходит солнце. «Ты реальный, и ты здесь», – проносится в голове, и я точно знаю, что Уайетт сейчас думает о том же самом.

– Слава богу! – выдыхает он и делает шаг вперед. – Ты в порядке? Правда в порядке? Ну скажи что-нибудь!

– Уайетт, – говорю я. – Это Брайан.

Мама любила говорить, что беда не приходит одна, и была совершенно права.

Результаты теста ДНК.

Катастрофа самолета, совершавшего рейс из Каира в Бостон.

И мое сердце. При любом исходе сложившейся ситуации оно будет разбито. Я объясняю Брайану, что из Лондона полетела в Каир, нашла Уайетта, рассказала ему о Мерит и мы возвращались к ней на самолете, который потерпел катастрофу. Я думала, со мной все в порядке, поскольку покинула место крушения на своих ногах. Меня даже не осматривал врач, поскольку из нас двоих именно у Уайетта была кровоточащая рана на голове. Но в тот момент, когда я получала у представителя авиакомпании информацию о рейсах до Бостона, комната вдруг поплыла перед глазами. Больше я ничего не помню.

Я смотрю, как мужчины молча мерят друг друга глазами. Затем Уайетт протягивает Брайану руку.

Брайан ошалело смотрит на нее:

– Ты что, твою мать, издеваешься надо мной?!

Моим нежданным спасителем становится врач-нейрохирург, пришедший с осмотром и явно обрадовавшийся, что я очнулась. Чтобы не путаться под ногами, Брайан с Уайеттом расходятся по разным углам, и доктор начинает осмотр: светит фонариком мне в глаза, задает вопросы, нажимает на пальцы ног, чтобы проверить центральную нервную систему. Врач объяснил, что мне пришлось сделать экстренную трепанацию черепа, поскольку компьютерная томограмма показала эпидуральную гематому. Хирурги устранили давление на мозг, убрав скопление крови между оболочкой мозга и костью в эпидуральном пространстве. Они просверлили отверстие в черепе, откинули кожный лоскут, извлекли сгусток крови, укрепили череп крошечными титановыми пластинами и наложили швы. На моей стороне была молодость и удачное стечение обстоятельств, ведь я потеряла сознание в травматологическом центре высшего уровня, благодаря чему получила неотложную медицинскую помощь, что позволяло надеяться на благоприятный исход. Мне придется еще на два-три дня остаться под наблюдением врачей здесь, в Северной Каролине, но потом я смогу продолжить лечение в больнице поближе к дому.

Опять это сакраментальное слово.

К концу осмотра головная боль утихает, а мой голос уже не такой слабый.

– В общем и целом, – говорит врач, – вам во всех отношениях крупно повезло.

И он, оставаясь в счастливом неведении, покидает нас, чтобы сделать запись в моей медицинской карте на столе у медсестры.

Я перевожу взгляд с Брайана на Уайетта.

– Уайетт, ты не мог бы оставить нас на минуту, – проглотив ком в горле, прошу я.

Он моментально меняется в лице, отчего у меня начинает щемить сердце.

– Я никуда не собираюсь идти, – упрямо говорит Уайетт. – Просто постою за дверью. – Он с подозрением прищуривается на Брайана, словно опасаясь, что тот может меня ударить.

Хотя это могло быть не самым плохим выходом из положения.

– Брайан… – начинаю я, когда за Уайеттом закрывается дверь.

Муж присаживается на край кровати:

– Дон, у тебя травма головы. Этот разговор… сейчас для него не самое подходящее время. – Брайан вынимает телефон. – Но я знаю кое-кого, кто действительно очень хотел бы с тобой поговорить.

Он нажимает на несколько кнопок, и, прежде чем я успеваю возразить, на экране появляется прекрасное лицо Мерит.

– Мама! – радостно кричит Мерит. Ее улыбка словно Млечный Путь.

– Привет, детка.

– Ты в порядке? Что с твоей головой? А у тебя еще остались волосы?

Я вымучиваю слабую улыбку:

– Со мной все будет в порядке. – Я знаю, что не остановлюсь ни перед чем, чтобы сдержать свое обещание. – Они просверлили дырку в голове. И я понятия не имею, остались ли у меня волосы.

– Ты серьезно?

– Не исключено, что под этими бинтами мяч для боулинга. Как думаешь, тебе не позорно будет показаться со мной на людях?

– А когда ты вернешься домой?

Я бросаю быстрый взгляд на Брайана:

– Через несколько дней. Когда врачи разрешат.

Изображение крутится, опрокидывается, и внезапно появляется лицо Кайрана.

– Привет! – Брат вглядывается в экран компьютера Мерит. – Брайан сказал, что у тебя была обширная эпидуральная гематома. Очень сексуально.

– Теперь я понимаю, почему ты до сих пор один, – отвечаю я, и брат смеется.

– Узнаю свою старшую сестру. Ты и впрямь в полном порядке, – ухмыляется Кайран и внезапно всхлипывает. – Послушай, у меня слишком мало родственников, чтобы найти новую сестру на замену.

Мне вдруг становится трудно дышать. Ведь в юности у нас с Кайраном никого не было, кроме друг друга.

– Да, я знаю.

Потом голос брата перекрывает голосок Мерит, которая решительно отвоевывает свой компьютер. Мне так много нужно сказать дочери. Но еще не время. По крайней мере, не сейчас, когда рядом стоит Брайан, не сейчас, когда я не знаю, что принесут ближайшие пять минут, не говоря уже о будущем.

Несколько минут я просто смотрю на дочь на экране, снова вбирая в себя ее образ. На лице Мерит отражается целая гамма чувств: страх, злость, облегчение. Мерит тщательно взвешивает каждое слово, и у меня невольно возникает вопрос: какую беседу провел с ней Брайан, пока я была без сознания; какую беседу он провел с ней, пока я была в Египте? Я вспоминаю сообщение, в котором Мерит спрашивала, нет ли ее вины в том, что я уехала.

Я хотела, чтобы Уайетт выстроил отношения со своей дочерью, хотя, возможно, он не единственный, кому это следует сделать.

– Мамочка, – наконец нарушает молчание Мерит, – я по тебе скучала.

– А я по тебе – еще больше.

В темноте глаза дочери – как звезды.

– Только, пожалуйста, не умирай. Хорошо? – шепчет Мерит.

– Договорились, – отвечаю я.

Мерит выключает компьютер, и я возвращаю телефон Брайану. В глазах стоят слезы, и я вытираю их ребром ладони, Брайан приносит мне бумажный носовой платок.

– Я даже не представляла себе… – начинаю я, но слова испаряются, точно снег под весенним солнцем.

Брайан упрямо рассматривает носки своих туфель.

– Ничего удивительного. Всегда труднее думать о том, кого не видишь, – тихо произносит он и тут же спохватывается, явно пытаясь сменить настрой.

– Она знает правду? – спрашиваю я.

– Тебе нужно отдохнуть… – замявшись, качает головой Брайан.

– Брайан!

– Да. И в основном она до всего дошла своим умом. Я хочу сказать: ты ведь уехала в Египет. Что может показаться нехарактерным, если только… – Голос Брайана замирает. – Впрочем, прямо сейчас тебе не стоит об этом думать.

– Брайан, мы не можем от этого отмахнуться.

– Ты едва не умерла. – Брайан говорит так тихо, что я практически его не слышу.

– Но я же не умерла.

– Да, это все меняет.

Я пытаюсь поймать взгляд мужа:

– Разве?

Тот факт, что я лежу на больничной койке и ему меня жаль, отнюдь не означает, что чувства, бушевавшие в его груди еще вчера, не продолжают бродить под маской напускной невозмутимости.

Брайан нервно откашливается:

– Ты с ним спала? – (Уж чего-чего, но подобного вопроса я ожидала меньше всего.) – Так спала или нет?

– Да, – нервно сглотнув, отвечаю я.

В глазах Брайана такая боль, что меня начинает подташнивать. А ведь это я с ним такое сотворила – и с собой тоже. Его молчание действует угнетающе. Уж лучше бы он орал! Брайан, обмякнув, садится на стул возле моей кровати:

– Ты что, в него влюбилась?

Самый щадящий удар, как правило, самый точный.

– Я никогда не переставала его любить, – шепчу я.

Брайан кивает, упорно избегая моего взгляда:

– Знаешь, на физических конференциях физики постоянно рассматривают теоретические ситуации. Скажем, вы пассажир самолета, у которого внезапно отказывает двигатель, самолет вот-вот разобьется, и вы умрете. Так вот, почувствуете ли вы облегчение оттого, что где-то в мультивселенной имеются некие другие ваши версии, которые будут жить? И наоборот, станет ли вам еще хуже, если вы будете знать, что жизнь других ваших версий – это полный отстой? Вас или исключили из школы, или толкнули на преступный путь, или подло бросили, или поставили перед фактом развода. Если честно, именно такие вещи и обсуждают специалисты по квантовой физике. – Наконец Брайан смотрит прямо на меня. – Хотя и чисто гипотетически.

– Я не хотела, чтобы все так случилось, – мямлю я.

– Ладно, побереги силы. По крайней мере, мне-то можешь не рассказывать, – сдержанно улыбается Брайан.

В идеальном мире самолет не потерпел бы катастрофы. Я не лежала бы на больничной койке с дырой в черепе. И имела бы возможность спокойно представить Уайетта Брайану и Мерит.

Впрочем, в идеальном мире не пришлось бы этого делать.

– Я возвращаюсь домой к Мерит, – сообщает Брайан, и у меня сразу отвисает челюсть.

– Что?

Брайан кивает и, резко придвинувшись к моей постели, берет мою руку:

– Я в любом случае прилетел бы сюда удостовериться, что с тобой все в порядке. А также посоветоваться с врачами. Но прогноз благоприятный. Мерит нуждается хотя бы в одном из нас. И, насколько я понимаю, он отвезет тебя после выписки в Бостон.

– Да, а что…

– Дон, ты хочешь быть с ним.

Муж произносит это настолько спокойно, что я задерживаю дыхание в уверенности, что тут наверняка есть какое-то «но».

Брайан встает. От уголков его зеленых глаз лучиками разбегаются морщинки, хотя взгляд остается серьезным.

– Дон, если я о чем-то и мечтал, так это о том, чтобы дать тебе то, чего ты хочешь. – Брайан склоняется надо мной и очень осторожно, очень нежно целует в лоб, придерживая мою голову обеими руками. – Ведь ты возвращалась ко мне, когда произошла авиакатастрофа. Просто пока ты этого не понимаешь.

И он, не оглядываясь, выходит из палаты.

Уайетт отказывается покидать мою палату и, очаровав медсестер своим британским акцентом и ямочками на щеках, в нарушение всех правил получает разрешение остаться здесь на ночь. Связавшись с Йелем, Уайетт долго беседует с деканом факультета. Нейрохирург, приходивший еще два раза, сообщает о том, что дела у меня обстоят лучше, чем ожидалось. Я в основном дремлю, а когда просыпаюсь, то чувствую себя практически прежней. Мы с Уайеттом решаем кроссворд и смотрим сериал «Закон и порядок. Специальный корпус». Уайетт, съев с моего подноса желе, восполняет пробелы в моей памяти: выживших оказалось тридцать шесть человек; нас сразу привезли в эту больницу; мне стало дурно, когда ему, Уайетту, накладывали швы, и я вышла из смотровой продышаться, а он, услышав шум за дверью, выскочил в коридор и обнаружил меня на полу в окружении медицинского персонала.

– Неужели так трудно поумерить свой соревновательный дух? – сухо спрашивает Уайетт. – Рваную рану головы получил я, но тебе не терпелось меня переплюнуть!

Уайетт, конечно, шутит, поскольку это легче, чем посмотреть правде в глаза: если бы я сидела на другом месте, то меня бы здесь не было. Наша история закончилась бы, так толком и не начавшись. А где-то в параллельном мире другая я присутствовала бы на собственных похоронах.

И я сразу вспоминаю о Вин. Она еще жива? Если бы я умерла, стала бы она меня ждать? Именно эта мысль, а отнюдь не моя забинтованная голова заставляет меня осознать, насколько близко я была от смерти. Я начинаю дрожать и не могу остановиться. Забравшись на больничную кровать, Уайетт притягивает меня к себе:

– Эй, Олив! Все в порядке.

– Нет, не в порядке. – Я едва дышу, будто только сейчас увидела обломки своей жизни, которыми намертво придавлена.

– Но обязательно будет, – заявляет Уайетт, и я, наверное, впервые за время нашего знакомства благодарна ему за непрошибаемую самонадеянность.

– А что, если врачи ошибаются? – шепчу я. – Что, если я закрою глаза и больше не проснусь?

– Ты не должна умереть, – очень сурово говорит Уайетт. – И точка.

В ответ я лишь слабо улыбаюсь:

– А знаешь, если дело дойдет до этого, полагаю, ты сумеешь заключить сделку с самим Осирисом.

– Раз уж ты боишься закрыть глаза, я не дам тебе спать. И раз уж ты не веришь здешним докторам, я найду сотню других, которые сумеют тебя убедить. – На лице Уайетта появляется печальная ухмылка. – А кроме того, ты должна жить, хотя бы ради моей безопасности. Если ты умрешь под моим присмотром, твой муж непременно меня убьет.

– Жаль, что вам пришлось встретиться при подобных обстоятельствах.

– Даже если не брать в расчет твою гематому, трудно представить себе сценарий с более элегантным разрешением подобной ситуации, – произносит Уайетт и, замявшись, добавляет: – Поверить не могу, что это говорю, но лично я не отступился бы от тебя ни за какие коврижки.

Я не знаю, как донести до Уайетта простую мысль: Брайан уехал домой не потому, что совсем не переживает за меня, а именно потому, что слишком сильно переживает.

А если бы они поменялись местами, согласился бы Уайетт отойти в сторону, чтобы дать мне свободу выбора?

Уайетт кладет мою руку себе на сердце; оно бьется ровно и сильно.

– Как думаешь, кто-нибудь когда-нибудь занимался любовью на больничной койке? – задумчиво произносит он.

Я с трудом сдерживаю смех:

– Наверное, если ты находишься в больнице, то по определению слишком слаб для таких дел.

– Что они могут знать? – Рука Уайетта обвивает мою талию. – Похоже, это местечко создано прямо для меня. Нас с тобой как будто вырубили из одного куска известняка. – (Я вспоминаю статую Рамсеса II в Луксоре, где меньшая по масштабу фигура его жены Нефертари высечена между ног колосса из того же камня.) – Но только когда нам построят храм, твоя статуя будет одного размера с моей.

– И как тебе удается читать мои мысли?

– Я, может, целых пятнадцать лет пытаюсь залезть к тебе в голову. – Он нежно берет мою руку. – Знаешь, я все время представлял, как получаю от тебя письмо, где ты жалуешься, что очень несчастна.

– У тебя что, были подобные фантазии?

– Эта одна из самых навязчивых. Я безумно мечтал о таком письме, а когда понимал, что все это пустые мечтания, целиком уходил в работу.

– А ты мне отвечал? В своих мечтах?

– Да. Я просил тебя все исправить. Чисто абстрактно. Сесть в самолет и улететь в путешествие. Провести ночь без сна. Поцеловать незнакомца. Но на самом деле я хотел попросить тебя прилететь ко мне. Провести ночь со мной. Поцеловать меня.

Что я и делаю. Прижимаясь губами к его колючему подбородку.

– Ну и что случилось с твоей фантазией?

– Она бледнеет на фоне реальности.

Но реальность – это крушение самолета, травма головы и гордиев узел взаимоотношений, который так же туго затянут, как и тогда, когда я покидала Бостон.

Существует древнеегипетский литературный текст, в котором говорится, что боги творили чудеса, помогая людям отгонять беду. И хотя люди могли несколько уменьшить масштаб несчастья, они были не в состоянии полностью его предотвратить.

Я смотрю на руку Уайетта, обветренную от работ в полевых условиях, а потом – на свою, по-прежнему с обручальным кольцом на пальце:

– Ну и куда нам теперь?

Что ж, я прекрасно понимаю, что, хотя мы вместе сели в самолет и Уайетт изъявил желание увидеть свою дочь, мы так всерьез и не обсудили наше будущее. И не поговорили об Ане. В общем-то, я и не против.

Мне страшно услышать, чего добивается Уайетт.

Мне страшно услышать, чего добиваюсь я.

– По крайней мере, как можно дальше от этой больницы. И лучше раньше, чем позже, – отвечает Уайетт.

– Нет, я не в прямом смысле, а чисто фигурально.

– Возможно, я слишком много на себя беру, – начинает Уайетт, – но надеюсь, ты поедешь туда же, куда и я.

– У тебя есть невеста.

– Придется тебе меня извинить. Я так замотался с этой авиакатастрофой, что не успел расторгнуть помолвку. – Увидев, что я не улыбаюсь, Уайетт легко касается моих губ. – Знаю, у нас обоих имеются обязательства перед другими. Думаю, мы обречены любить этих людей до скончания веков. Но в жизни не все идет по плану. Уж кому-кому, как не нам, этого не знать.

– Я боюсь, – шепчу я.

– У тебя дырка в башке. – Уайетт целует меня в забинтованный висок. – Ты у нас сорвиголова.

– Я о другом. Ведь мне реально есть что терять.

– И мне тоже… Ведь я еще даже не познакомился со своей дочерью.

– Надеюсь, ты ей понравишься.

– А как может быть иначе? – Он ухмыляется и снова становится прежним нахальным Уайеттом.

Однако я вижу в его глазах страх и тревогу из-за навязанной ему роли, к которой он не был готов. Мы, двое людей, одержимых историей, так и не научились иметь дело со своей собственной.

Я думаю о Мерит, о выражении ее лица, когда она увидела меня на экране компьютера, о гигантской работе, которую придется проделать, чтобы склеить все то, что я разбила.

– Я не готова переехать в такую даль.

– Тогда перееду я.

– В Египет?

– Хоть на треклятый Марс, если понадобится. – Уайетт улыбается; его свет мгновенно разгоняет мрак в моей душе. – Олив, неужели ты не понимаешь? Это как раз самое легкое.

Уайетт обнимает меня одной рукой. В любую минуту сюда может войти медсестра и наорать на нас. Но я лежу не шелохнувшись.

– А какие еще у тебя были фантазии? – спрашиваю я. – Не такие навязчивые?

Я чувствую улыбку на его губах, касающихся моей шеи.

– Да была одна пикантная фантазия. Насчет того, чтобы перерисовать заклинания из «Глав о выходе к свету дня».

– Жуть какая!

– На твоем обнаженном теле, как на папирусе.

– А вот с этого места давай поподробнее, – смеюсь я.

На второй день мне делают еще одну компьютерную томограмму. Сгустки крови и скопление воздуха в полости черепа отсутствуют. В целом, говорит врач, прогноз хороший и, скорее всего, я полностью восстановлюсь, но придется остаться под наблюдением еще на один день.

Каким-то чудесным образом мой телефон уцелел в катастрофе, разве что треснул экран, а значит, я смогу поговорить с Мерит. Брайан сказал ей, что я проведу в больнице еще несколько дней, но со мной друг, который обо мне позаботится. Это так благородно со стороны Мерит не задавать лишних вопросов. Мы с Мерит общаемся по FaceTime. Когда я наконец сажусь на кровати, а потом прогуливаюсь по этажу, то показываю дочери зону отдыха для пациентов с телевизором, перманентно включенным на сериал испанского «Бумеранг ТВ», и медсестру, похожую на Алека Болдуина. Мерит остается со мной на связи, когда врач снимает мне повязки и я впервые вижу аккуратный шрам в форме знака вопроса с наложенными швами. Волосы выбрили только с одной стороны, и теперь, если верить Мерит, я вылитая Натали Дормер в фильме «Голодные игры. Сойка-пересмешница». Мерит даже нашла в Google фото. А еще она выиграла свой первый теннисный матч в одиночном разряде и в полном восторге позвонила на обратном пути домой.

Всякий раз, когда она звонит, Уайетт выходит из палаты. Я знаю, он хочет обеспечить мне приватность, ну и, кроме того, страшно боится этой первой встречи по видеосвязи. А может, просто боится этой первой встречи. И точка.

Я старательно улыбаюсь и излучаю оптимизм, даже когда болит голова и я устала. Мерит старательно поддерживает беседы ни о чем. Если разговор принимает опасный оборот, мы, понимая, что идем по тонкому льду, тотчас же отыгрываем назад.

И всякий раз в конце нашего с Мерит разговора Брайан просит разрешения со мной поговорить.

Досконально рассмотрев меня, он говорит, что я выгляжу лучше. Я докладываю о вердикте врачей. Нам не хватает слов, потому что я не упоминаю Уайетта, а Брайан не горит желанием поделиться, как проводит дни. Все это до боли знакомо, хотя и немного ненормально – подобно тому, как смотреть телефильм и понимать, что звук не соответствует артикуляции актеров. Брайан и не сердитый, и не печальный; не могу дать точное определение. Я бы сказала, устойчиво ровный. Выжидающий.

На третий день моего пребывания в больнице Мерит почему-то не упоминает о нем.

– Итак, – начинаю я, – полагаю, мне следует пообщаться с…

Я не могу найти нужного слова. С твоим папой?

– Ой! – нарушает ход моих мыслей Мерит. – А его нет дома.

– Ну и ладно, – отвечаю я.

Нет ничего странного, что Брайан в лаборатории, и все же немного странно. Вероятно, в глубине души я ожидала, что он будет дома, хотя бы потому, что я собиралась его позвать.

Мы заканчиваем разговор. Я смотрю на телефон, размышляя о блестящем уме Брайана. И задаюсь вопросом: не от меня ли он этого набрался? Ведь вы осознаете, что вам чего-то не хватает, лишь тогда, когда это что-то исчезает.

Через четыре дня после того, как едва не погибла в авиакатастрофе, я снова сажусь на борт самолета.

Поскольку последняя компьютерная томограмма не выявила в моей черепной коробке воздуха, доктора осторожно дают добро на перелет, исходя из того, что рейс непродолжительный, а в Бостоне есть свои нейрохирурги, способные оказать помощь в случае осложнений. Уайетт покупает в сувенирной лавке шелковый шарф, который практически не скрывает того факта, что одна половина моей головы выбрита, а другая – нет. Я думала, что не смогу заставить себя шагнуть в телетрап, но проявления синдрома тревожного ожидания оказались слабее, чем могли бы. Я ловлю себя на том, что рассматриваю других пассажиров, убирающих ручную кладь и пристегивающих ремни. А вы знаете, как вам повезло, что вы летите вместе со мной? Ведь худшее уже произошло, а бомба в одну воронку два раза не падает.

Однако во время приземления самолета я так сильно хватаю Уайетта за руку, что у него на коже остаются следы от моих ногтей.

Я не раз бывала в международном аэропорту Логана – когда возвращалась из поездки в Орландо с Мерит или после конференции в Лондоне с Брайаном, – но с Уайеттом оказываюсь здесь впервые. Собственно, я вообще не бывала с Уайеттом где бы то ни было, кроме штата Коннектикут, с его Йельским университетом, или Египта. Тот факт, что я оказываюсь вместе с Уайеттом в одном пространственном измерении, которое называю домом, вызывает у меня некий диссонанс.

По мнению Уайетта, разумнее всего снять номер в отеле. Нам приходится взять напрокат автомобиль, поскольку по прибытии в Каир я сразу сообщила Брайану, где припарковала в аэропорту свою машину, чтобы он мог ее забрать.

В компании «Авис» клерк с тягучим, как густой суп, бостонским акцентом спрашивает Уайетта, какой автомобиль он предпочитает: полноразмерный, компактный или малолитражный.

– Вы, американцы, помешаны на размерах, – говорит Уайетт. – Компактный вполне сойдет. Я не собираюсь переплачивать за такую ерунду.

– Если за руль сядет ваша жена, – не моргнув глазом, продолжает клерк, – то понадобятся и ее права.

Это всего лишь предположение, но на нас оно действует, как ушат холодной воды.

– Я не вожу машину, – мямлю я.

Мне действительно нельзя садиться за руль, по крайней мере в ближайшие пару недель, да и вообще так гораздо проще, чем вдаваться в объяснения, что мы не женаты. Уайетту пришлось с боем прорываться в мою больничную палату исключительно потому, что он не был ближайшим родственником. Я, собственно, ему никто: ни официально, ни практически, ни каким-либо общепризнанным образом. И в результате притяжение родного дома становится сильнее всего остального.

– За рулем только я, приятель. – Уайетт протягивает кредитную карточку – его бумажник каким-то чудесным образом остался в кармане после авиакатастрофы – и обнимает меня. – А в Бостоне подают лобстеров?

– Простите?

– Я бы с удовольствием поел лобстеров. Не самое типичное для египетской кухни блюдо.

Меня переполняет благодарность к Уайетту за то, что он возвращает мне чувство нормальности, когда почва начинает уходить из-под ног. Благодаря ему я могу хотя бы на ближайшие полчаса забыть, что мне предстоит дернуть за нить, полностью распустив пряжу своей прежней жизни.

– Ну, я готова исполнить твое желание, – говорю я.

В начале восьмого вечера мы с Уайеттом подъезжаем к моему дому. Мы решаем, что первую часть я должна отыграть в одиночестве. Некоторое время мы просто сидим, положив руки на переключатель передач.

– Олив, что бы ни произошло, я не стану тебя винить. Я прекрасно знаю, что мне не слишком рады в твоем доме. – Голос Уайетта внезапно становится хриплым. – И если она не готова видеть меня прямо сейчас… Что ж, я ждал пятнадцать лет, могу подождать еще немного. – Кивнув, я пытаюсь открыть дверь автомобиля, но Уайетт не отпускает мою руку. – Мне все кажется, что если ты войдешь в эту дверь, то уже не выйдешь обратно.

Он наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй у меня на губах. Я поспешно, отрезав себе путь назад, выхожу из машины и поднимаюсь на крыльцо. И замираю перед дверью, терзаемая сомнениями, как лучше сделать: то ли постучать, то ли просто войти внутрь. Уайетт не уезжает, словно ждет, что я все-таки передумаю и снова спрячусь в машине.

Я делаю глубокий вдох и вхожу в дом.

Услышав шум льющейся воды, я иду на кухню. Брайан споласкивает тарелки и ставит в посудомойку. Неожиданно в мозгу вспыхивает воспоминание: однажды летом, когда у нас сломалась посудомойка, а денег на новую не было, мы каждый вечер бросали монетку, кто назначается дежурным по кухне. Так вот, даже когда я проигрывала, Брайан приходил на кухню и помогал вытирать посуду, чтобы мне не пришлось это делать в одиночестве.

– Я вернулась, – говорю я.

Брайан в курсе, что меня должны были выписать, но я не сообщила ему точной даты своего возвращения домой. А кроме того, он вполне мог решить, что я предпочту поехать на автомобиле, а это заняло бы лишний день. Брайан выпрямляется, выключает кран, вытирает руки посудным полотенцем и поворачивается. Я стою перед ним, живая и невредимая, если не считать шрама в форме вопросительного знака. И в какой-то волшебный миг лицо мужа озаряется, сияя от радости, будто позолота на статуе. Он одним махом пересекает кухню и прижимает меня к себе. После чего отстраняется и ощупывает мои руки, будто желая убедиться, что это действительно я. Но затем пространство между нами уплотняется, толкая нас назад, пока мы не оказываемся на расстоянии фута друг от друга.

– Врачи говорят, что одной лишь авиакатастрофы маловато, чтобы от меня избавиться. – Я изображаю жизнерадостность и не сразу понимаю, что моя фраза повисает в воздухе.

– Хорошо, – говорит Брайан. – Это хорошо.

– Швы можно будет снять через пару дней. Это сделает Кайран.

Брайан кивает. Мы смотрим друг на друга. В комнате звучит разговор, который мы не ведем. Брайан не интересуется: «А где Уайетт?» Я не говорю: «Что будет дальше?»

– Где Мерит? – наконец спрашиваю я.

Брайан кивает в сторону лестницы:

– В своей комнате.

Всем своим существом я хочу избежать предстоящего разговора с мужем и сразу кинуться к дочери.

– А он где? – спрашивает Брайан.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза:

– В отеле.

Опущенные руки Брайана сжимаются в кулаки; он усилием воли расслабляет мышцы лица.

– Прекрати так делать, – говорю я.

– Как – так?

– Обращаться со мной так, будто я хрустальная ваза.

– Ничего подобного.

– Мне виднее. Ты так ведешь себя из-за того, что я могла умереть. Но я не умерла. – Я делаю шаг вперед. – Брайан, нам нужно серьезно поговорить, забыв об авиакатастрофе.

– Если бы ты не ушла из дому, то не попала бы в авиакатастрофу! – выпаливает Брайан, отшатнувшись, словно от кулака собственного гнева.

Голос Брайана горячий и тихий – спичка, поднесенная к сухому дереву. «Ты сама напросилась», – напоминаю я себе. И чтобы предотвратить пожар, я беру мужа за руку, собираясь потянуть его за собой на задний двор, где нам никто не помешает. Но когда я дотрагиваюсь до Брайана, он отдергивает руку, будто его ошпарили.

Что, насколько я понимаю, соответствует действительности.

– Лучше поговорим в другом месте, чтобы нас не услышала Мерит.

– Надо же! Значит, теперь ты о ней думаешь, да?

Мой пульс так громко стучит в ушах, что, я уверена, Брайан слышит его.

– Брайан, я не хотела, чтобы все так вышло. Прости.

– За что? – вкрадчиво спрашивает он. – За то, что ты мне лгала? За то, что оставила нас после того, как разорвалась эта бомба? За то, что ради Мерит я вынужден был собирать осколки? – Глаза Брайана сужаются. – За то, что трахалась с ним?

Я вздрагиваю. В дренажной трубе моей памяти крутится воспоминание: я поинтересовалась у Вин, не кажется ли ей, что она изменяет мужу. На что Вин ответила: «Иногда я задаю себе вопрос, а не является ли мое замужество изменой Тану».

– Ты оставила своего ребенка. Ты покинула ее в тот момент, когда она узнала, что… – Брайан трясет головой не в силах упомянуть тест ДНК. – А тебе известно, что за последние три недели она выплакала себе все глаза, считая, что потеряла не только отца, но и мать?! Ты хоть понимаешь, насколько была эгоистичной?

И только потом, уже ответив на вопрос мужа, я пойму, что именно это последнее прилагательное стало соломинкой, которая сломала хлипкий глиняный мост в моей душе, – сооружение, и так продержавшееся дольше, чем следовало.

– Эгоистичной, – повторяю я. – Эгоистичной? А ты знаешь, сколько раз за последние пятнадцать лет я жертвовала своими интересами ради других людей? Ради мамы. Брата. Моих клиентов. Мерит. Тебя. Даже ради Уайетта. Благополучие других всегда было для меня дороже своего. Вот потому-то я на минуту – всего на одну минуту – вспомнила и о себе. Да, я знаю, что сделала все не совсем правильно, если это вообще можно сделать правильно! Да, я знаю, следовало сказать тебе, о чем я думаю и куда еду. Но мне необходимо было уехать ради собственного душевного спокойствия. Конечно, я могла остаться здесь и продолжать делать вид, будто все прекрасно. Это съедало бы меня изнутри. Я постоянно задавала бы себе вопрос: а что, если?.. И рано или поздно от меня бы просто ничего не осталось.

Когда я заканчиваю, то дышу как паровоз, словно ради этого разговора пробежала марафонскую дистанцию.

Возможно, так оно и было.

Накал страстей у обоих очень высок, но впервые за долгое время мы позволили себе всплеск столь чистых эмоций. Брайан наверняка это понимает. И когда наши глаза встречаются, я вижу, что гроза миновала. Есть только он и я, и мы оба барахтаемся в болоте раскаяния.

– Чем ты была недовольна? – тихо спрашивает Брайан. – Разве тебе было недостаточно нас?

– Я хотела считать, что всем довольна. И в Каир поехала исключительно для того, чтобы удостовериться, что это все плод моего воображения. Ну ты понимаешь. Будто я взяла воспоминание и несоразмерно раздула его.

– Если ты чувствовала, что мы отдалились друг от друга, все можно было запросто исправить. Но ты предпочла завести кого-то нового. – («Кого-то старого», – мысленно поправляю я.) – Я думал, мы с тобой команда. Мы вместе пережили смерть любимых людей. Сделали карьеру. Воспитали дочь-подростка. Я думал, я знаю тебя, а ты знаешь меня. И если у нас что-то и получалось кривовато, мы всегда это исправляли.

– Я тоже так считала, – признаюсь я.

– Тогда… почему?

У меня нет ответа. Я не знаю, почему нас тянет к определенным людям, почему одни подходят нам лучше других.

Брайан закрывает глаза:

– Я не перестаю думать, что все это дело моих рук.

И тут я понимаю, что уже давным-давно не вспоминаю о Гите. Интересно, бросился ли Брайан в ее объятия, вернувшись домой из больницы в Северной Каролине? Плакал ли у нее на груди?

Имею ли я право чувствовать себя уязвленной при мысли о Гите? И вообще, было ли у меня такое право?

Однако Брайан имеет в виду нечто совсем другое.

– Пока тебя не было, я каждую ночь лежал без сна, представляя, что тебе сейчас очень плохо. Ты лгала мне пятнадцать лет… ты подставила меня, подставила нашего ребенка… И все совершенно безнаказанно! – Он тяжело сглатывает. – У меня такое чувство, будто это я накликал авиакатастрофу.

Он ошибается. Авиакатастрофа была не возмездием, а ценой, которую я должна была заплатить. И как бы я ни была счастлива с Уайеттом, моя радость отравлена. Нельзя построить счастье на несчастье других, ничем за это не заплатив.

– Дон, я хотел, чтобы тебе было плохо. Но не так плохо. Совсем не так. – (Я потрясена, что Брайан, с его системным и научным умом, способен поверить, пусть ненадолго, будто его тайные черные мысли как-то связаны с неполадками в двигателе самолета.) – Есть другая вселенная, где я разозлился, а ты ушла навсегда. Ну… я не знаю. Возможно, это пустое суеверие, но я подумал, что если больше не буду предъявлять претензий, то ты… останешься.

Я открываю рот и тут же закрываю.

– Прости, – выдавливаю я. Опять.

Глаза Брайана очень темные и очень глубокие. Он переводит взгляд с моих глаз на мой бритый череп, потом – на губы.

– Хорошо, – говорит он. – И ты меня тоже.

В окне за его плечом я вижу на дороге вспышку света. И представляю, что это Уайетт уезжает прочь.

Когда я открываю дверь, Мерит сидит на кровати перед открытым лэптопом. Увидев меня, она вынимает наушники и застывает. Очень осторожно, словно приближаясь к дикому зверю, я сажусь на край кровати.

Мерит кидается мне на шею.

Обвив дочь руками, я зарываюсь лицом в ее волосы. Осознание того, что я ее оставила – оставила все это, – подобно тепловому удару. Голова кружится, мне дурно от одной мысли, что я могла не увидеть, как растет моя дочь. Еще немного – и она, кажется, задохнется в моих объятиях, но я не в состоянии разжать руки. Я вспоминаю, как, когда Мерит была совсем крошкой, любила тыкаться носом ей в шею и шумно причмокивать, заставляя ее смеяться.

– От тебя всегда пахнет пеной для ванн, – шепчет Мерит.

– Да… неужели?

– На прошлой неделе в лагере я вышла из класса и унюхала такой же запах. Я начала оглядываться, уверенная, что ты где-то рядом. – Мерит слегка отстраняется. – Но тебя не было.

Я пытаюсь представить, как Мерит, в душе которой точно на дрожжах растет надежда, поворачивается во все стороны и не находит меня.

Дочь смотрит на мою голову:

– Очень болит?

– Немного. – Я неуверенно дотрагиваюсь до черепа. – Шикарно, да? Прическа а-ля Франкенштейн.

– И вовсе не смешно. – Мерит вытирает слезу ребром ладони. – Ты могла умереть.

– Любой может умереть, – тихо говорю я. – В любое время.

– Но ты даже не попрощалась со мной! – вырывается у Мерит.

И я задаю себе вопрос: как можно было быть настолько слепой, чтобы не видеть полосы самоуничижения, нарисованные на стенах, нити беззащитности, вплетенные в покрывало, на котором примостилась Мерит?

И я решаю сказать дочери правду:

– Если бы я зашла с тобой попрощаться, мне не хватило бы духу уехать.

– Ты имеешь в виду оставить, – с горечью в голосе поправляет Мерит. – Оставить меня.

– Я должна была кое-кого найти, – замявшись, признаюсь я.

– Моего биологического отца, – уточняет Мерит.

Я делаю глубокий вдох:

– Вот потому-то я и была в Египте. Думаю, твой… – Я лихорадочно пытаюсь подобрать подходящее слово. – Твой другой папа сказал тебе.

– Он мой единственный папа, – отвечает Мерит, сохраняя лояльность Брайану. – Я даже не знаю имени того, биологического.

– Я могла бы рассказать тебе о нем, – мягко предлагаю я. – Его зову Уайетт.

Мерит буквально вибрирует от… от чего? От страха? Ярости? Наконец она снова поднимает на меня глаза. Что означает разрешение.

Итак, я ввожу Уайетта – чисто метафорически – в наш дом. И рассказываю историю о парне с золотистыми волосами, небесно-голубыми глазами, жутко самодовольном, которого возненавидела с первого взгляда. Рассказываю, как мы подставляли друг друга, соревнуясь за первенство на факультете в Йеле. Рассказываю о детстве и воспитании Уайетта в Англии, о его титуле и смерти брата. Рассказываю о Диг-Хаусе, о притихшей пустыне перед восходом солнца, о наших стычках с Уайеттом до того, как мы обнаружили дипинто. А еще о том, что, когда Уайетт меня поцеловал, я сразу поняла, что отталкивала его исключительно из страха подпустить к себе поближе, поскольку в противном случае уже не смогла бы с ним расстаться.

– Я не знала о тебе, – заканчиваю я. – Когда я уезжала из Египта, то даже не подозревала о своей беременности.

– И ты рассчитываешь, что я тебе поверю? – хмурится Мерит. – И зачем тогда все твои разговоры о безопасности и средствах предохранения? Как только у меня начались месячные, я должна была носить чуть ли не доспехи, чтобы не закончить, как… ну, типа как ты.

– Полагаю, я это заслужила.

– Значит, ты его бросила и с ходу нашла ему заместителя в лице моего папы, да?

– Полагаю, я и это заслужила, – вздрогнув, говорю я. – Но я не искала Уайетту заместителя. Моя жизнь разлетелась на мелкие кусочки, а Бра… твой папа помог их собрать. Как я могла не влюбиться?! Я не жду, что ты меня простишь. Не жду, что ты хотя бы поймешь. Но то, что было между мной и Уайеттом… я намеренно это похоронила, потому что должна была идти вперед, а не назад, с постоянной оглядкой на прошлое. Я хотела жить с твоим папой. Хотела создать семью. И когда я думала о Египте, у меня возникали сплошные вопросы, потому что я больше не могла позволить себе роскошь продолжать быть ученым. Ведь я должна была быть сестрой и матерью. А все ответы находились впереди, где меня ждал твой папа. – Я откашливаюсь. – Чувства, которые я испытывала к Уайетту, были вытеснены. Но пустили корни. И проросли. Мерит, я легко могла срезать побеги. Однако в таком случае я всегда смотрела бы на то место, где они когда-то цвели.

Очень тихим, сдавленным голосом Мерит спрашивает:

– А как насчет меня?

– Теперь насчет тебя. – Улыбка делает мои слова менее официальными. – Он хочет с тобой познакомиться.

– Здесь? Сейчас? – встрепенувшись, спрашивает Мерит, и я вижу, как у нее в голове выкристаллизовывается вся картина. – Так это он был с тобой в больнице.

– И он сегодня привез меня к тебе, – поправляю я. – Он в отеле. Ты сама должна решить, хочется тебе с ним встречаться или нет. – (Мерит оттягивает футболку, пытаясь скрыть жирные складки, что она всегда делает, когда нервничает.) – Тебе необязательно его любить. И необязательно впускать в свою жизнь.

Мерит смотрит на меня с любопытством, словно впервые видит нечто такое, чего раньше не замечала, словно вдруг увидела мой кривой палец, услышала объяснение, как он был сломан, или заметила татуировку, прежде спрятанную под слоями одежды.

– Итак, что с нами будет? Со мной, с тобой и папой?

– Не знаю.

Глаза Мерит сердито вспыхивают.

– Боже мой, ты когда-нибудь прекратишь врать?!

– Я не вру.

– Ну ладно. Итак, он здесь, чтобы сказать: «Здравствуй, дочка. Приятно познакомиться». А потом он вернется в Египет, а ты останешься здесь, и мы все будем делать вид, будто ничего не случилось? – Я не представляю, что отвечать, потому что хорошего ответа просто нет, и тогда Мерит бормочет: – Ну вот, так я и думала.

В жизни наступает такой момент, когда ты, взрослый человек, понимаешь, что ребенок, с которым ты разговариваешь, уже не ребенок. Со мной такое уже было, когда пришлось сообщить Кайрану о смерти мамы. Помню, как я смотрела в глаза брата и понимала, что в нем что-то изменилось: он вдруг осознал, что прочная опора, за которую он цеплялся, вдруг рассыпалась в пыль и он куда-то падает. С Мерит это случилось прямо сейчас. Когда она была маленькой, я рассказывала ей волшебные сказки о любви: как любовь помогает победить смерть, триумфально повергнуть зло, бедняку – стать богачом. Но сегодня я поднимаю занавес, демонстрируя уже не красивые истории, а суровую правду: что любовь может убивать, что триумфальных побед не бывает без жертв, а богатство, которое приносит любовь, дается подчас дорогой ценой.

– Я не знаю, что будет с твоим папой. Нам с ним еще только предстоит выработать какое-то решение. Но я не стану убеждать тебя, будто не хочу быть с Уайеттом. Я люблю его. Я сама от себя не ожидала способности так любить. – (Правда начинает вибрировать только тогда, когда по ней проводят смычком боли; уловив эту ноту, Мерит слушает очень внимательно.) – Некоторым людям не дано испытать такое сильное чувство и тем более встретить любимого человека. Но я действительно любила твоего папу. И сейчас люблю. Хотя самая большая любовь в моей жизни – это ты. – Я беру Мерит за руку, и дочь не отдергивает ее. – Я уже однажды потеряла Уайетта и выжила. Я могу потерять твоего папу и тоже выживу. Но тебя?! – (У Мерит мои глаза, подбородок Уайетта и наша сила характера.) – Но если я потеряю тебя, то этого точно не переживу.

Громко всхлипнув, Мерит снова кидается мне на грудь. Я прижимаю дочь к себе, глажу по волосам, совсем как тогда, когда в далеком детстве в ее комнате поселились монстры. Монстры, конечно, были несуществующими, а вот детские страхи – вполне реальными.

– А что, если я ему не понравлюсь? – спрашивает дочь, и я понимаю, что она приняла решение.

Я беру ее лицо в свои ладони:

– Детка? Такого не может быть.

Я отправляю сообщение Уайетту. Однако мне кажется нечестным по отношению к Брайану приглашать его к нам домой. Поэтому Уайетт паркуется у тротуара и ждет на переднем крыльце, усевшись на маленькие деревянные качели, которые мы купили пять лет назад и которыми пользовались гораздо реже, чем рассчитывали. Когда я открываю дверь и за моей спиной на пороге появляется Мерит, Уайетт вскакивает с места.

Он весь светится, словно зажженная свеча.

– Здравствуй, – говорит Уайетт.

Мерит неуверенно переминается с ноги на ногу:

– Привет.

– Может, ты… э-э-э… Может, присядешь?

Мерит не двигается с места, и я, положив ей руку на поясницу, тихонько подталкиваю вперед. Они садятся на качели – боксеры в разных углах ринга, – оценивая друг друга.

– Ну что ж, – начинаю я. – Даю вам две минуты.

– Нет, – возражает Мерит в унисон с Уайеттом, а он добавляет:

– Останься, пожалуйста.

Поэтому я прислоняюсь к твердому остову дома, пытаясь слиться с обшивкой.

Уайетт складывает руки между коленей, а Мерет – на груди.

– Я слышал, ты интересуешься наукой.

– Вам совершенно необязательно вести себя со мной как с маленьким ребенком.

– Я и не думал. Я просто… – Уайетт растерянно трет шею. Впервые на моей памяти он не владеет ситуацией. – Твоя мама немного рассказала о лагере, в который ты ходила этим летом.

– Я с удовольствием введу вас в курс дела насчет остального. Мне всегда хотелось завести бернского зенненхунда. Я знаю наизусть каждое слово из мюзикла «Гамильтон», и я боюсь есть рыбу с костями. Я не умею стряпать, но могу приготовить питательный агар. И кстати, – сладеньким голоском произносит Мерит, – по знаку зодиака я Телец.

Уайетт разражается веселым смехом:

– Ну, здесь я точно вижу определенную схожесть.

– Если вам нужны доказательства, то могу показать тест ДНК.

К чести Уайетта, он не стал обращаться за поддержкой.

– Мне нет нужды видеть результаты. – Он смотрит в упор на Мерит, которая не собирается сдаваться. – Послушай, ты должна знать… что я рад. Не знаю, получится ли, но я с удовольствием попытался бы стать твоим отцом.

Я вздрагиваю, поскольку совершенно точно знаю, что именно это Мерит меньше всего хочет услышать.

– Спасибо, но у меня уже есть один, – отвечает Мерит. – А вы просто генетический материал.

– Да, но, надеюсь, очень классный и нереально качественный генетический материал, – шутит Уайетт.

– Ничего не могу сказать, – отвечает Мерит. – Похоже, у нас не слишком много общего.

– А вот тут ты ошибаешься, – ухмыляется Уайетт. – Мы с тобой оба любим твою маму. – (Мерит крепко сжимает губы.) – И я тоже знаю все слова из мюзикла «Гамильтон».

– Вы серьезно? – У Мерит округляются глаза.

– Нет. Впрочем, я могу с запинками, но совершенно потрясающе спеть первую песню, – говорит Уайетт и уже серьезнее добавляет: – Я знаю, ты этого не хотела. Знаю, тебе сейчас кажется, будто земля уходит из-под ног. Но верю, что у нас с тобой наверняка найдется кое-что общее. Я понимаю, для тебя будет унизительно, если я вдруг захочу спокойно войти в твою жизнь, рассчитывая на то, что ты станешь относиться ко мне с бо́льшим пиететом, чем к любому прохожему на улице. Я не питаю иллюзий насчет того, что ты сразу будешь смотреть на меня как на друга. Но надеюсь, ты дашь мне шанс со временем стать им. – Уайетт шарит в кармане в поисках телефона. – Ой, и вот еще что у меня есть.

Прокрутив фотографии, он находит одну с богатой цветовой гаммой старых снимков «Кодака». На фото мальчик с характерными золотистыми волосами и кривоватой улыбкой сидит на ступенях каменного здания рядом с бернским зенненхундом.

Уайетт хочет показать собаку, которая была у него в детстве, но мы с Мерит смотрим только на изображение юного Уайетта – круглолицего, пухлого мальчика, с толстыми щеками и намеком на двойной подбородок.

– Не уверен, что страсть к породистым собакам заложена в генетике, но… – начинает Уайетт.

– Сейчас вы выглядите совсем не так, – говорит Мерит, забирая у него телефон.

– Да. – Уайетт бросает взгляд на экран телефона и пожимает плечами. – Полагаю, что да. Я всегда был крупным для своего возраста, по крайней мере, тогда из вежливости это именно так называли. Когда стало ясно, что я дерьмово играю в регби, я вынужден был найти место, где мог бы прятаться от тренера. Он никогда не заходил в библиотеку в школьном кампусе. Я уверен, он в жизни не прочел ни одной книги. Он – нет. А вот я – да. О пирамидах, мумиях и династиях фараонов.

Я во все глаза смотрю на Уайетта, ведь я привыкла считать его идеальным, а оказывается, он отнюдь не всегда был таким.

Мерит увеличивает фотографию, явно желая рассмотреть получше, чтобы поверить. Она сидит затаив дыхание, и я вижу, как у нее в мозгу все наконец встает на свои места: «Вот, значит, откуда я такая».

– Люди меняются. – Уайетт смотрит в мою сторону, но по-прежнему обращается к Мерит. – Сейчас ты можешь со мной не согласиться, но иногда очень полезно помнить, кем ты когда-то был.

У меня начинает щипать глаза. Эта фотография не только дала Мерит возможность почувствовать историю, но и сняла камень с моей души.

Мерит возвращает Уайетту телефон.

– Я любил эту собаку, – задумчиво произносит Уайетт. – Я хотел назвать пса Нармером в честь фараона, объединившего Верхний и Нижний Египет. Но формально это был пес моего брата. Поэтому его назвали Бейли. – Рот Уайетта печально кривится. – Как прозаично!

– А вы когда-нибудь слушали подкасты? – спрашивает Мерит.

Оливковая ветвь.

– Нет.

– Я слушала один под названием «Самая странная вещь, которую я узнал на этой неделе». Подкаст потрясающий. Там есть эпизод о том, как можно поседеть за одну ночь, об олене, который жрет людей, и о смерти от черной патоки. А еще там рассказывали о монахах, превративших себя в мумии. Я могу прислать вам ссылку.

– Я был бы тебе весьма признателен, – с серьезным видом кивает Уайетт.

Широкая улыбка совершенно преображает лицо Мерит.

– А знаете, я недавно начала играть в теннис. Тренер говорит, у меня врожденные способности.

– Спорим, что да. Когда я был в твоем возрасте, в интернате меня считали лучшим игроком в теннис в одиночном разряде.

– Правда?

– Да, – отвечает Уайетт и, слегка замявшись, добавляет: – Я уже давно не брал в руки ракетки. Быть может, как-нибудь покажешь пару новых приемов?

– Быть может. Как-нибудь.

Я наблюдаю за их разговором, который напоминает игру в американские шашки: красная шашка ест черную, и наоборот, пока у каждого игрока не оказывается полный набор шашек противника. Проходит час, затем – другой. Интересно, а что сейчас делает Брайан? Наверное, сидит и переживает, что какой-то незнакомец крадет у него дочь.

И тут, точно по волшебству, дверь открывается и на пороге появляется Брайан. Уайетт моментально вскакивает с качелей. Внезапно я понимаю, что то место, где я сижу, прижавшись спиной к стене, равноудалено от обоих мужчин.

Брайан, стиснув зубы, смотрит на Уайетта. Впрочем, на Уайетта грозные взгляды не действуют. Он остается совершенно невозмутимым. Это чем-то напоминает соревнование у парней, кто дальше помочится. Даже Мерит, не удержавшись, переводит взгляд с одного на другого.

– Уже поздно, – обращается Брайан к Мерит. – Завтра утром тебе будет не встать.

Мерит послушно поднимается с качелей.

– Надеюсь, у нас еще будет возможность продолжить с того места, где мы остановились, – говорит Уайетт.

Я вижу, что Мерит мучительно соображает, как лучше поступить. Пожать Уайетту руку? Обнять? Ни то ни другое?

Но Уайетт уже спускается крыльца, покидая владения Брайана и избавляя Мерит от необходимости принять решение.

– Ну ладно, – смущенно произносит Брайан. – Спокойной ночи.

Я делаю шаг в сторону Уайетта, однако Мерит хватает меня за руку:

– Ты ведь не бросишь нас снова?

Мы с Брайаном еще не обсуждали, где я буду жить, если останусь. Но выражение лица Мерит такое бесхитростное, такое беззащитное. Ведь я только что к ней вернулась. И не могу сразу ее покинуть.

– Нет, – отвечаю я, как будто ничего другого и не планировала. – Конечно не брошу.

При этих словах Брайан уходит в дом. Мерит, помахав Уайетту, следует за Брайаном и уже на пороге поворачивается:

– Приходи пожелать мне спокойной ночи.

Уайетт одиноко стоит под куполом звезд.

– Прости, – шепчу я. – Я должна…

– Знаю. Все понятно. – Он вынимает из кармана ключи от арендованного автомобиля и подкидывает их в воздухе. – Этим вечером Мерит ты нужна больше, чем мне. И я готов поделиться.

– Ты не умеешь делиться.

– О’кей, что есть, то есть, – соглашается Уайетт. – Я готов поделиться хотя бы на этот раз. Но с первыми лучами солнца я разобью бивак здесь, у тротуара.

Уайетт идет по дорожке в сторону улицы. Внезапно он поворачивается, на губах его играет счастливая улыбка.

– Она удивительная.

– А я что говорила!

– Теперь я понимаю, почему тебе так не терпелось это сказать.

Я смотрю, как свет задних фар арендованного автомобиля исчезает вдали, после чего поворачиваю в сторону дома, где прожила пятнадцать лет. Я знаю здесь каждую плохо прибитую доску в полу, каждое пятно на потолке от протечки. Но сегодня родной дом кажется чужим. Мавзолеем, криптой.

Брайана я застаю в своем кабинете. Муж расстилает постель.

– Ты совершенно не обязан этого делать, – говорю я.

Он резко поворачивается, и его лицо начинает краснеть.

– Я подумал, ты хочешь… Я не думал…

Теперь уже моя очередь краснеть.

– Я имею в виду, да. Но. Я могу сама все сделать. А ты можешь… просто оставить как есть.

Брайан кладет лоскутное одеяло и подушки поверх уже постеленной на диван простыни. И я вспоминаю наш медовый месяц в Майами, куда мы взяли новорожденную Мерит и Кайрана. Кайран тогда увидел зеленоватого тритона, который юркнул под изгородь, не позволив нам толком его рассмотреть. И Брайан битых полчаса выкладывал тонкую дорожку из крошек и сахара, выманивая ящерицу на солнечный свет.

Разница между Брайаном и Уайеттом, по моему разумению, состоит в том, что Уайетт станет землю носом рыть, пока чего-то не найдет, а Брайан будет сидеть и ждать, пока это что-то само не придет к нему прямо в руки.

– Пойду пожелаю Мерит спокойной ночи.

– Я оставлю свою дверь открытой, чтобы тебя слышать, – отвечает Брайан, когда я уже на пороге. – Если тебе ночью что-нибудь понадобится, просто позови.

В больнице по ночам за мной присматривали Уайетт и медсестры. Сегодня я впервые буду ночевать в одиночестве. Об этом я как-то не подумала, а вот Брайан сразу понял.

Я и без него знаю, что ночью он непременно проснется и пройдет на цыпочках по коридору, чтобы послушать, дышу я или нет. Совсем как тогда, когда много лет назад у Мерит был круп и она задыхалась.

В спальне Мерит я ложусь рядом с дочерью поверх покрывала, как во времена ее далекого детства. И за несколько секунду до того, как Мерит погружается в сон, я слышу ее голос, дымом клубящийся над моим плечом:

– Теперь все как обычно.

Что далеко не так.

Когда я осторожно проскальзываю в коридор, дверь в супружескую спальню распахнута настежь, свет потушен. Я прохожу к себе в кабинет, ложусь на диван. Смотрю в потолок и ворочаюсь с боку на бок, пытаясь ухватить сон за хвост всякий раз, как он оказывается в пределах досягаемости.

Устав бороться с бессонницей, я беру телефон и звоню Уайетту по FaceTime. Судя по его заспанному лицу, появившемуся на экране, Уайетт крепко спал.

– Дон? У тебя все в порядке?

К сожалению, я слишком поздно понимаю, что телефонные звонки в ночной час обычно к плохим новостям.

– В полном порядке, – поспешно говорю я. – А как ты узнал, что это я?

– А кто еще может знать, что я в Америке? – (Я залезаю в кровать и устраиваю телефон рядом с собой.) – Ты что, меня проверяешь? Хочешь убедиться, что я не затащил в постель очередную начинающую специалистку по египтологии.

– Просто я соскучилась по тебе.

– Хотел бы я, чтобы ты была здесь. – Его голос полон нежности.

– Я тоже этого хотела бы.

– Тогда почему у тебя такой вид, будто ты вот-вот разревешься?

Потому что достижение желаемого отнюдь не сопряжено с немедленным вознаграждением. Это медленное отделение: преобразование костей и сухожилий. Это больно. Оставляет кровоподтеки.

– Не знаю, – отвечаю я. – Мне никак не уснуть.

– Тебе не уснуть без меня. – Уайетт, как всегда, до смешного самоуверен.

Неожиданно мне становится стыдно за то, что втягиваю его в свою бессонницу.

– Ты устал, а я тебя разбудила. Нет, я просто ужасная подружка.

– Подружка, – задумчиво произносит Уайетт. – По-твоему, это так называется?

Учитывая, что у Уайетта формально есть невеста, а у меня – муж, я не знаю, кем еще могу быть. Я будто снова в седьмом классе шепчусь с парнем, на которого запала. Прислушиваясь к громким ударам своего сердца, я пытаюсь найти правильный ответ:

– Родитель один?

– Чересчур формально.

– Я открыта для предложений.

– Ах так! – Голос Уайетта ласкает слух. – Как насчет моей второй половинки? Моей ненаглядной? Моей любимой?

Я откидываюсь на подушки, уносясь к звездам:

– Ну ладно, так и быть, сойдет.

– Отлично! А теперь я немного посплю, хорошо? И буду видеть тебя во сне.

– Уговорил, – улыбаюсь я. – Спокойной ночи.

– Олив, – вздыхает Уайетт, – выключай телефон.

– Ты первый.

– На счет три?

– Один, – говорю я.

– Два, – шепчет Уайетт.

На счет три я прерываю вызов. И чувствую такой душевный подъем, что буквально парю в воздухе. Я закрываю глаза, но через несколько минут сдаюсь и отправляюсь на кухню.

И снова спускаюсь с небес на землю. Брайан сидит в тусклом круге света от кухонной вытяжки. Перед ним бутылка виски. Когда я останавливаюсь в паре шагов от него, он поворачивается, словно ждал моего появления. На него страшно смотреть: черные круги под глазами, волосы торчат во все стороны спутавшимися вихрами то ли после сна, то ли из-за отсутствия такового. Встревоженный, он тотчас же вскакивает:

– Ты в порядке? Ничего не болит?

«Все болит, – думаю я. – Только не так, как ты думаешь».

– Я в полном порядке. Просто хотела попить воды.

Пока я наполняю стакан, Брайан за моей спиной снова тяжело опускается на стул возле кухонного стола. Я поворачиваюсь, удивленно вылупив глаза:

– Ты ведь не пьешь!

Брайан залпом осушает стакан:

– Я раньше много чего не делал, а вот теперь начал.

Так непривычно видеть мужа здесь, на кухне, в фланелевой пижаме, которую я подарила ему на позапрошлое Рождество, вспоминать наши объятия и осознавать, что все это больше не повторится. Мне не суждено целовать Брайана, ощущать вкус соли на его коже, прижиматься к нему бедрами.

Мы десятки раз сидели на кухне посреди ночи, отмечая научные успехи Брайана, обсуждая проблемы моего клиента, переживая из-за высокой температуры у Мерит, подсчитывая цифры месячного бюджета. Такая привычная общая почва и одновременно совершенно непривычная.

Как отыграть назад близость? Как снова перейти в разряд просто знакомых, если некогда близкий тебе человек наизусть знает все твои трещинки, все твои иррациональные страхи, все твои спусковые механизмы?

– Меня мучает один вопрос. Почему ты так разозлилась из-за истории с Гитой? – спрашивает Брайан.

Ее имя непроизвольно вызывает внутреннюю дрожь.

– Не знаю. Возможно, в глубине души я переживала из-за того, что много лет назад предала Уайетта, и поэтому считала несправедливым, что ты можешь думать о ком-то другом. – Поколебавшись, я продолжаю: – Возможно, потому что ты устоял… не поддался соблазну. А вот относительно себя я была не настолько уверена.

После моих слов Брайан разражается горьким смехом:

– Ух ты! Ну надо же!

Мы сидим молча, пока тишина не начинает давить на мои барабанные перепонки.

– Брайан, я понимаю, сейчас это уже не имеет значения, но я всегда буду тебя любить.

– Но странною любовью, – бормочет Брайан, а потом он поднимает глаза и ласково смотрит на меня. – Тебе нужно поспать. По крайней мере одному из нас это явно не повредит. Знаю, звучит глупо, но теперь, когда ты здесь, наш дом ощущается совсем по-другому. Более… правильным, что ли.

Я подхожу к раковине вымыть стакан и, обернувшись, вижу, как Брайан опрокидывает в себя очередную порцию виски.

– И вовсе не глупо, – тихо говорю я, оставляя Брайана сидеть в темноте.

Я плыву в море огня. Пепел на языке, на ресницах, на коже. Я переворачиваюсь на бок и вижу изрыгающего пламя дракона из столбов дыма. Я направляюсь в другую сторону, но на меня смотрят чьи-то незрячие глаза.

Тогда я встаю на ноги в напрасной попытке обрести голос, однако мой голос заглушают крики других. Я иду по мостовой, устланной мертвыми телами. Мне нужно найти его. Мне нужно найти его.

Под босыми ногами раскаленные угли. Я вглядываюсь в плотную пелену гари и вижу тонкую линию. Синюю. А рядом еще одну. Черную.

Я следую по ним.

Демоны пронзительно кричат. Один в обличье ребенка без лица, другой – в виде насаженной на металлический штырь женщины. Опустив глаза, я переставляю ноги, и лодыжки подворачиваются в такт двум словам: «Уайетт. Уайетт».

Передо мной адский огонь. За спиной бушующий океан. Я должна знать ответ на какой-то вопрос, а вот на какой конкретно, не помню.

Окровавленный монстр дико ревет и тянет ко мне руки.

Он кричит: «Дон! Дон!»

Но его имя застревает у меня в горле.

– Дон!

Я моментально открываю глаза. Вся в холодном поту, я дрожу в объятиях Брайана.

– Тебе приснился ночной кошмар.

Его рука гладит меня по спине. Похоже, он только сейчас осознает, что сидит на краю моей импровизированной постели, а я почти голая, в майке и трусах. И тогда он поспешно разжимает руки, словно я и впрямь объята пламенем.

Я чувствую отпечаток его ладоней на своей коже.

– Ты в порядке, – шепчет Брайан, и я ему верю.

Что удивляет больше всего, так это то, насколько медленно происходит переход в другое состояние. Это не ампутация одним махом, не отрубание головы, а сплошные неувязки и тягомотина. Еще много всего должно случиться перед окончательным расставанием. Насколько я понимаю, все объясняется отчасти тем, что ни Брайан, ни Уайетт не торопят события. Я представляю себе свое будущее, но оно накладывается на мое прошлое. Когда я с Уайеттом, то словно смотрю на мир другими глазами – мир расцветает красками, такими сочными, что не подобрать им названия. А когда я с Мерит и Брайаном, то словно перебираю драгоценные гобелены воспоминаний. И разве можно пожертвовать одним ради другого?

На следующий день после моего возвращения домой Кайран заставляет меня показаться своему шефу, лучшему нейрохирургу Бостона, который должен расшифровать мою компьютерную томограмму. И хотя голова ни капельки не болит и нет осложнений, я знаю: Кайран не отвяжется, пока не увидит все собственными глазами.

На прием к врачу я еду с Уайеттом. Он уходит в кафетерий за кофе, а я сижу в приемной и рассеянно листаю какой-то старый журнал, когда в дверях появляется мой брат, еще не успевший переодеться после операции.

Кайран буквально душит меня в медвежьих объятиях:

– Черт побери, Дон! Ты не имеешь права уйти, как и все остальные.

– Я стараюсь изо всех сил, чтобы этого не случилось.

Закрыв глаза, я обнимаю брата. Несмотря на мое замужество, мы всегда жили с ним рядом, в одном городе. Однако сейчас все мои мысли заняты тем, какое место займет Мерит в этом сложном уравнении, и я совершенно забываю, что, уезжая с Уайеттом в Египет, оставляю не только Брайана, но и младшего брата.

Кайран отходит на расстояние вытянутой руки и придирчиво рассматривает мой шрам.

– Отличная работа! – приходит к заключению брат. – Как фамилия хирурга из Северной Каролины? Когда снимать швы?

Неожиданно рядом со мной возникает Уайетт с двумя чашками кофе и широко улыбается, пытаясь сообразить, как ему, с кофе в руках, обменяться с Кайраном рукопожатием.

– Вы, должно быть, Кайран. Я Уайетт Армстронг. Наслышан, наслышан о вас! – Уайетт протягивает мне кофе. – Олив, вот, возьми.

– Он что, не знает твоего имени? – бормочет Кайран. – Или у него тоже была травма головы?

– Он знает мое имя. Это длинная история.

Кайран, явно сбитый с толку, пожимает Уайетту руку:

– Дон, я и не знал, что он вернулся месте с тобой…

– Он приехал познакомиться с Мерит. Он ее биологический отец.

Кайран делает большие глаза:

– Чего-чего, а такого я от тебя точно не ожидал.

– Я тоже, – шепчу я.

Наш разговор прерывает медсестра, сидящая за письменным столом:

– Мисс Макдауэлл?

– Решила вернуть себе девичью фамилию, да? – задумчиво спрашивает Кайран.

Пока я надеваю больничные ночную рубашку и халат, Кайран ждет возле крошечной раздевалки.

– Давай поговорим начистоту, – предлагает он. – Ты что, привезла любовника в дом своего мужа?

– Заткнись, Кайран! – Покинув раздевалку, я вместе с братом прохожу в рентгеновский кабинет. – У меня был план. А в результате все закончилось трепанацией черепа.

– Если бы я получал деньги каждый раз, как слышал эту отговорку… – Кайран что-то говорит ассистенту рентгенолога, после чего заходит в застекленный отсек и, скрестив руки на груди, наблюдает за процедурой.

– Хорошо, Дон. Это не займет много времени. – Я слышу по громкой связи голос Кайрана. Голос звучит ровно и спокойно, но я достаточно хорошо знаю брата, чтобы уловить нотку беспокойства. Похоже, Кайран, как и я, опасается худшего. – Замри. Не шевелись.

Впрочем, меня и так парализовало от страха.

Я закрываю глаза, молясь в душе, чтобы Кайран не увидел ничего плохого на экране компьютера.

Господи, сделай так, чтобы все было хорошо!

Я ведь только-только нашла Уайетта!

Через несколько минут меня выкатывают из аппарата. Кайран нажимает на кнопку и говорит со мной через стекло:

– Не думал, что это скажу, но твой мозг в идеальном состоянии. – (Я испускаю долгий вздох облегчения. Вот если бы еще разобраться со своим сердцем!) – Хотя, с другой стороны, твои волосы выглядят так, будто ты на фрик-шоу.

Я сажусь, прижимая простыню к груди:

– Доктор Макдауэлл, а не пошел бы ты куда подальше!

На следующий день, когда Брайан уходит на работу, к нам приезжает Уайетт. Я читаю роман, а Уайетт набрасывает на моем лэптопе черновик статьи. Потом мы неторопливо гуляем вокруг водоема. И забираем Мерит из лагеря. Они с Уайеттом до вчера играют в «Монополию», пока Уайетт не заявляет, что еще немного – и он умрет со скуки. Он просит колоду карт, чтобы научить Мерит играть в «Злость и ненависть».

– О’кей, цель игры – скинуть все свои карты. У тебя на руках пять карт. Ты должна играть тузами и двойками. Джокер – это палочка-выручалочка, но он не может заменять туза, двойку, семерку или короля… А теперь держись! Главное – в танке не обосраться. – Заметив, что у Мерит загораются глаза, Уайетт улыбается от уха до уха. – Проклятье! По идее, я не должен ругаться.

В присутствии Мерит мы с Уайеттом стараемся держаться друг от друга подальше. Или, быть может, я стараюсь, а Уайетт делает это из уважения к моему дому. В результате я ловлю лишь обрывки их разговоров с Мерит, когда притворяюсь, будто вытираю кухонный прилавок или читаю сообщения.

Я сижу в кресле, отвечая на гору входящих писем и исподтишка наблюдая за тем, как они, закончив партию, готовятся к следующей.

– Новичкам везет, – недовольно заявляет Уайетт.

– Вы совершенно не умеете проигрывать.

– Это с твоей точки зрения. А теперь готовься к поражению, сукар.

– Сукар?

Похоже, Уайетт и сам не ожидал о себя таких нежностей.

– Это по-арабски. Означает «сахар». – Уайетт внезапно краснеет. – Вроде ласкательного обращения.

Кинув взгляд поверх лэптопа, я вижу размытые очертания карт в руках Уайетта – водопад, веер, раскрывающийся вопреки гравитации.

– А вы собираетесь вернуться в Египет? – спрашивает Мерит – и карты разлетаются по полу.

Покосившись на меня, Уайетт начинает их подбирать.

– Да, я планирую это сделать. Со временем.

Я непроизвольно задерживаю дыхание и выдыхаю только тогда, когда слышу ответ Мерит:

– А можно мне с вами?

– Я был бы только рад.

– Я бы хотела посмотреть на Великую пирамиду.

– Нет, не хотела бы, – возражает Уайетт. – Она загажена и кишмя кишит туристами. Я покажу тебе гробницы, которые тысячи лет не видели дневного света…

– Но именно в Великой пирамиде обнаружили неизвестную погребальную камеру с помощью мюонов.

– Чего-чего? – спрашиваю я.

Они дружно поворачиваются ко мне.

– Мюонов, – повторяет Мерит. – Субатомных частиц. Вроде электронов, но с большей массой. Они ударяются о Землю и могут проникать сквозь камни и твердые вещества, но затем исчезают. Физики использовали мюоны в Великой пирамиде, чтобы посмотреть, где они проходят через полости.

– Да, японские и французские ученые действительно провели в Гизе исследования методами мюонной томографии, которые нам практически ничего не сказали. С таким же успехом обнаруженная полость могла быть не погребальной камерой, а архитектурным элементом, принявшим на себя вес Большой галереи пирамиды Хеопса.

Мерет передергивает плечами:

– И все-таки вы не можете не признать, что использование естественной радиации для топографической съемки – реально крутой инструмент.

– К тому же чертовски дорогой, – не соглашается Уайетт.

Я смотрю на их дружескую перепалку. Уайетт, с пляшущими огоньками в глазах, отражает словесные удары дочери.

И я позволяю себе немного помечтать. Быть может, мы все втроем поедем в Гизу и, вдыхая сладкий застойный воздух, пролезем по узкому туннелю Великой пирамиды до середины Большой галереи, где и остановимся, окруженные историей.

Посмотрев на экран лэптопа, я открываю сообщение от Эбигейл Трембли. Тема: ВИН.

Перед отъездом в Англию на поиски Тана я позвонила своей подруге по социальной работе. И хотя Вин освободила меня от моих обязанностей, я чувствовала себя не вправе оставить их с Феликсом без присмотра. Потом я отправила Эбигейл электронное письмо из Египта, но ответа не получила.

Я щелкаю на сообщение, ожидая худшего, пока оно загружается.

Уайетт снова раздает карты. И тут совершенно неожиданно Мерит спрашивает его:

– А как мне вас называть?

«Не говори „папа“, – мысленно умоляю я. – Она еще не готова».

– Быть может, Могучий бык, Возлюбленный Маат, Избранник Ра? – предлагает Уайетт, давая перевод египетского имени Рамсеса II.

Уголки губ Мерит слегка кривятся.

– А я думала, просто Уайетт.

– Что ж, это тоже сойдет, – отвечает он.

Электронное письмо наконец появляется на экране.

Дорогая Дон!

Когда я в последний раз говорила с Брайаном, тебя не было в городе. На случай если ты проверяешь свою почту, хочу тебе сказать, что Вин до сих пор с нами. Угасающая, ни на что не реагирующая, но все еще с нами.

Думаю, она ждет тебя.

Дай мне знать, когда вернешься.

Целую,

Эбигейл.

Я смотрю на дату. Письмо было отправлено два часа назад.

Когда я резко вскакиваю, Уайетт с Мерит дружно оборачиваются.

– Все в порядке? – спрашивает Уайетт.

– Я должна срочно кое-куда поехать. Клиентка.

– Прямо сейчас? – спрашивает Уайетт и, посмотрев на Мерит, добавляет: – Только не жульничать! – После чего увлекает меня в коридор. – Кто-то умирает?

– Да, – нетерпеливо отвечаю я. – Такова участь всех моих клиентов. Мне нужно дежурить у ее постели.

– Олив, ты уверена, что это хорошая идея? Ты только что перенесла хирургическую операцию…

– Я пока еще не умираю, – просто отвечаю я. – А вот она – да.

– Ну ладно, – кивает Уайетт. – Собери все, что нужно, и я тебя отвезу.

Мне даже в голову не могло прийти, что он захочет поехать со мной. Но я должна кое-что сказать Вин. Сохраняя конфиденциальность.

– Я останусь там, – тихо говорю я. – Поработай нянькой до прихода Брайана.

Уайетт задумчиво трет затылок:

– Если это твой ребенок, тогда это уже не работа.

Я вылезаю из такси у дома Вин, беру ключ, который обычно оставляли для меня под цветочным горшком, и вхожу в дом.

– Эй! – зову я. – Феликс?

В комнатах темно, воздух спертый. Но в кухне чисто, вымытая посуда стоит на сушилке. Похоже, что теперь, когда неизбежное надвигается, Эбигейл взяла на себя заботы о Феликсе.

– Дон?

Феликс так отощал, что одежда висит на нем как на вешалке. Волосы прилипли к черепу. Он явно уже несколько дней не принимал душ. Глаза красные от усталости и слез.

Я заключаю Феликса в объятия, чувствуя, как он дрожит всем телом.

– Все будет в порядке, – шепчу я. – Я здесь, чтобы поддержать вас обоих.

Отпрянув от меня, Феликс таращится на шрам с наложенными швами и на мою наполовину выбритую голову.

– Что… что с тобой случилось?

– Длинная история. Да и не так важно. Сейчас важен ты. Важна Вин. Я бы хотела ее увидеть, если можно.

Мы входим в комнату Вин. Эбигейл сидит у ее постели, читает вслух какой-то роман. Когда Эбигейл видит устрашающий красный шрам на моей голове, у нее глаза лезут на лоб. Но она профессионал и не задает лишних вопросов, а просто говорит:

– Вин, к тебе пришла Дон.

После чего откладывает книгу в сторону и встает, уступая мне место.

Между нами происходит молчаливый коммуникативный обмен: выражение благодарности, проявление любопытства, слова признательности. Я беру Вин за руку – кости, обтянутые кожей. Глаза Вин – темные провалы, скулы – острые лезвия. Мы с ней одного возраста, но она выглядит вдвое старше. Ее дыхание прерывистое и влажное.

– Чейн-Стокс? – тихо спрашиваю я.

– В течение всего утра. Она уже двенадцать часов ни на что не реагирует. – Эбигейл кивает и стискивает мое плечо. – Я рада, что ты успела.

Поскольку время на исходе.

Эбигейл ласково улыбается Феликсу:

– Почему бы тебе не освежиться? А я приготовлю кофе, пока Дон навещает Вин.

Феликс кивает, преисполненный благодарности. Следовать инструкциям намного проще, чем смотреть в лицо неизвестности.

Я усаживаюсь возле Вин. Она укрыта одеялом сына. Эбигейл захлопывает за собой дверь.

– Вин, я обещала тебе быть здесь, когда это случится, – шепчу я, на самом деле мысленно говоря: «Спасибо, что дождалась меня».

Кожа Вин холодная и сухая. Дыхание вырывается из груди порывистыми, шипящими толчками.

– Вин, я нашла его для тебя, – шепчу я. – Он действительно очень красивый. Я встретила его, когда он вернулся с велосипедной прогулки. – (Глаза Вин дрогнули под закрытыми веками.) – Но я должна тебе признаться. Я не отдала твое письмо. Да, я знаю, что обещала. Но послушай, у него есть дочь, сын и жена. Увидев их, я подумала: «Это вовсе не то, чего хотела Вин». А потом я подумала еще немного и задала себе вопрос: «А что, если она хотела совсем другого?» Полагаю, на самом деле ты просто рассчитывала, что я дам тебе знание, которое ты смогла бы забрать с собой, покидая нас. Понимание, что он в порядке. Что его жизнь сейчас такая же счастливая, как некогда была у тебя. Я хочу сказать: разве можно стесняться богатства? Любви, которая запускает тебя на орбиту… или другой, которая направляет тебя домой? – Я смахиваю слезы свободной рукой. – Если ты меня возненавидишь за то, что я не доставила твое письмо, я, конечно, пойму. Но надеюсь, этого не случится. По идее, я должна была помочь тебе ярко пережить лучшие моменты жизни, которую ты оставляешь, однако ты оказалась более способным учителем, чем я. Что я сделала… что нашла… Ох, Вин! На самом деле не существует правильного или неправильного выбора. Мы не делаем выбора. Это наш выбор делает нас такими, какие мы есть. Ты спрашивала меня, каково это умирать, и я ответила, что не знаю. Но теперь я знаю. Я чуть не погибла в авиакатастрофе. Я очень старалась все запомнить, прочувствовать каждую минуту, чтобы потом рассказывать людям, чего ожидать. Я понимала, что мне нужно куда-то идти, и тем не менее постоянно сворачивала с пути. Это подобно тому, как забраться на вершину горы, посмотреть вниз и осознать, насколько ты ничтожный на фоне горы. Сердце бьется у тебя в горле, потому что все это одновременно и прекрасно, и ужасно. Если кто-нибудь попросит тебя описать свои чувства, ты не сможешь подобрать нужных слов. Потому что нельзя объяснить, как можно быть таким одиноким, незначительным и при всем при том настолько совершенным. Я знаю, ты рассчитывала на другое. Ты хочешь знать, ждет ли тебя впереди белый свет, или свора собак, или ангел, спустившийся за тобой с Небес. А вот этого-то я как раз и не знаю. Хотя я уверена, что там были ответы на все вопросы, которые я даже не сообразила задать.

Грудь Вин перестает тяжело вздыматься. Я смотрю на нее и жду. Пытаюсь нащупать разорванную нить ее пульса.

– Но я вернулась, – говорю я Вин. – Быть может, я была не готова услышать ответы на свои вопросы.

Я чувствую, как Вин едва заметно сжимает мою руку.

Еще один поверхностный вдох.

– Феликс! Думаю, тебе стоит прийти сюда! – кричу я и, наклонившись, прижимаюсь щекой к щеке Вин. – Все нормально. Умирать не страшно.

Дверь распахивается. На пороге появляется Феликс. Бледный, испуганный, с круглыми глазами.

– Она что, уже?..

– Еще нет. Но сейчас самое подходящее время сказать ей все, что тебе нужно было сказать.

Феликс тяжело опускается на край кровати. Наклоняется и что-то шепчет на ухо Вин. Что-то такое, чего я не слышу. У нее из груди вырывается тонкая струя воздуха, слегка взъерошившая волосы Феликса. Ну вот и все. Вин больше нет.

Феликс приникает к телу жены – оригами скорби.

Я тихо выхожу из комнаты, чтобы на прощание оставить их вдвоем. Достаю из кармана телефон и добавляю имя Вин в свой скорбный список призраков.

Эбигейл, посмотрев на мой шрам на голове, говорит, чтобы я шла домой. Она обещает связаться с похоронным бюро и выполнить все формальности, если я, конечно, не возражаю. Затем она вызывает мне такси, и, хотя ехать всего пятнадцать минут, по дороге я засыпаю.

Я посылаю Уайетту сообщение о смерти Вин и еще одно – Брайану, но ответа от них не получаю.

Когда я вхожу в дом, моим глазам предстает удивительное зрелище, которого я меньше всего ожидала. Брайан, Мерит и Уайетт сидят за кухонным столом и едят пиццу. Уайетт с Брайаном пьют пиво, и Уайетт рассказывает историю о том, как в свою бытность аспирантом имел привычку лизать окаменелости, чтобы определить, что это: кость или камень, после чего заходился в приступе кашля, вдыхая пыль веков.

– Не исключено, что во мне до сих пор сидит частица мумии фараона… – Когда я появляюсь на пороге, Уайетт тотчас же замолкает и вскакивает, молниеносно отреагировав на выражение моего лица. Он делает два шага вперед – еще один шаг, и я упаду в его объятия, – но резко останавливается и сует руки в карманы, вспомнив, где находится. – Твоя клиентка, она что…

– Умерла. – Впервые за все время это слово не констатация факта, а нечто столь же хрупкое, как яйцо, которое нужно пронести по ухабам.

– Олив, мне так жаль…

Услышав ласкательное имя, сорвавшееся с губ Уайетта, Брайан выразительно прищуривается. Он встает с места, чтобы достать из шкафа тарелку, и на обратном пути стискивает мое плечо:

– Садись. Я отрежу тебе кусочек.

Даже Мерит исполнена сочувствия. Она приносит мне бумажную салфетку и обнимает меня. Похоже, Мерит является тем самым клеем, что соединяет причудливо сформированную компанию людей за кухонным столом.

Я убираю свою скорбь в дальний угол – безобразный свитер, который я, достав оттуда, примерю позже, чтобы затем снова убрать подальше, – и выдавливаю улыбку:

– Надеюсь, у вас пицца с колбасой?

– Господи, мама! – не выдерживает Мерит. – Ты разве не знаешь, что свиней можно научить играть в видеоигры и они умнее, чем шимпанзе?

После ее слов, по идее, все должно снова прийти в норму. Если можно считать нормальным сидеть за одним столом с Уайеттом и Брайаном. Сидеть с наполовину обритой головой и как ни в чем не бывало есть пиццу. Ну и самое главное: быть здесь, на этой земле, которую навсегда покинула Вин.

Надеюсь, Эбигейл позаботится о Феликсе. Надеюсь, он сумеет пережить эту ночь – один, в пустом доме, – что для родных усопшего, как правило, самое тяжелое испытание.

И если мои клиенты боятся смерти, то их родных страшит одиночество. Мир без близкого человека становится тусклым и бесплодным.

Я смотрю на Брайана, который рассказывает об эксперименте, проводившемся в их лаборатории. Если бы мы устроили соревнование за меня в качестве главного приза, он бы наверняка выиграл. Он досконально знает все мелкие детали, из которых состоит моя жизнь. Например, где я прячу имбирное печенье, чтобы никто его не съел. В каких ящиках комода лежат мои носки, лифчики, свитера. Что нужно убирать кинзу из моей еды, поскольку на вкус она для меня как мыло. В каком месте растереть мне больную спину. И как расстегнуть застежку колье, с которой я вечно борюсь.

Но зато Уайетт знает, кем бы я могла стать. Ученым. Автором. Археологом.

Коллегой, которая дает новые идеи и мнению которой можно доверять.

Женщиной, которая так млеет в его объятиях, что ей приходится прикусывать ему плечо, чтобы не улететь к облакам.

Матерью его ребенка.

Человеком, которого он видит утром первым, а ночью – последним.

Вернувшись наконец к разговору за столом, я слышу, как Мерит рассказывает о предстоящем теннисном матче:

– Я, конечно, не самый классный игрок, но…

– Ты только пока еще не классный игрок, – поправляет ее Уайетт.

– Среди нас есть дети, которые играют чуть ли не с трех лет, – выкатывает на него глаза Мерит.

Брайан салютует дочери бутылкой пива:

– То, что ты достигла таких значительных успехов за столь короткое время, не может не впечатлять! – (Возможно, Мерит всегда не хватало именно этого: дополнительного родителя, способного помочь ей подняться, когда мир сбивает ее с ног.) – Может, я не вполне объективен, но знаешь, у нее не только скорость подачи сто миль в час…

– Скорость моей подачи вовсе не сто миль в час…

– …но и умение правильно выбрать стратегию.

Мерит поворачивается ко мне:

– Он не пропустил ни одной встречи. И даже изменил расписание летней сессии, чтобы прийти на последний матч.

Брайан ласково улыбается дочери:

– Мерит действительно стоит того, чтобы на нее посмотреть.

– Я не сомневаюсь, – говорит Уайетт.

Брайан принимается складывать салфетку на четвертинки, затем – на восьмушки:

– Мерит, я как раз собирался тебе сказать. Похоже, мой безупречный послужной список под угрозой. В четверг я не смогу прийти на матч. Я пытался что-то сделать, но у нас совещание по обсуждению кандидатов на должность постоянного преподавателя. – Он откашливается. – Быть может, мама и… Уайетт смогут пойти.

Самый чистый, самый бескорыстный дар, который я когда-либо получала в жизни.

Когда в мою бытность социальным работником нас для ротации посылали в больницу, меня как-то раз вызвали в палату, где все демоны ада вырвались на свободу. Девушка – на вид старшеклассница с брекетами на зубах – только что родила недоношенного ребенка. Возле нее сидел напуганный паренек с юношеским пушком над верхней губой. А целая толпа медицинских работников проводила манипуляции с их нереально крошечной дочерью. Меня вызвали в родильную палату, потому что юная мать билась в истерике, но врачам сейчас было не до нее. Я схватила девушку за плечи, пытаясь заставить посмотреть мне в глаза, а поскольку она упорно отворачивалась, я проследила ее взгляд, устремленный на ребенка.

Кожа новорожденной была синей и тонкой, как папиросная бумага. При каждом нажатии на грудную клетку в ходе выполнения сердечно-легочной реанимации кожа рвалась, и рана начинала кровоточить. Воздух звенел от пронзительных криков младенца и лаконичных команд реаниматологов, но было совершенно ясно, что все бесполезно. Врач, с красными от крови руками, по-прежнему лежащими на грудной клетке младенца, повернулся ко мне.

– Сделайте что-нибудь! – приказал он.

Отпустив девушку, я тронула парнишку за плечо и твердо сказала:

– Ты, наверное, отец. Они ждут, чтобы ты принял решение.

Его лицо сморщилось.

– Я думал… я думал, у нас есть в запасе немного времени.

– Все думают, что у них есть в запасе немного времени. Но отцам приходится отдавать своих дочерей, и тебе придется сделать это сегодня.

Мальчик поднял голову. Лицо помертвевшее, глаза неживые.

– Прекратите, – сказал он. – Просто остановитесь.

Очнувшись от воспоминаний, я смотрю, как Уайетт улыбается Мерит:

– Я с удовольствием сходил бы на твой матч. Скажи, какие ваши командные цвета. Я раскрашу лицо, надену карнавальные бусы и стану неприлично громко орать.

Мерит заливисто хохочет, и я думаю: «А у него это хорошо получается. Завоевывать ребенка».

Но потом я перевожу взгляд на Брайана, у которого хватило благородства его отдать.

После обеда, когда Уайетт собирается обратно в отель, я провожаю его до автомобиля. Мы останавливаемся, прислонившись к машине, и Уайетт притягивает меня к себе, поглаживая дырявый занавес моих волос. Уайетт надежный, сильный, полный жизни. Лучшего аргумента против смерти невозможно найти.

– Знаешь, я хотел это сделать, как только ты вошла. Ты выглядела такой… раздавленной.

Я еще сильнее сжимаю руки:

– А я хотела, чтобы ты это сделал, еще не успев переступить через порог. Но понимаю, почему ты не стал. – (Уайетт изображен на фоне ночного неба, на голове – корона из звезд.) – Я чуть не умерла, увидев тебя за одним столом с Брайаном.

– Должен признаться, я не ожидал такого приглашения, – говорит Уайетт и, замявшись, добавляет: – Олив, он… хороший человек. Если уж у нас тогда не получилось быть вместе, я рад, что у тебя хотя бы был он. – (Можно представить, как нелегко далось Уайетту, с его непрошибаемой самоуверенностью, такое признание.) – Но все же не настолько рад. – Уайетт нежно меня целует.

Не знаю, отчего так получается, но когда Уайетт обнимает меня, это всегда как в первый раз. Я прижимаюсь к нему теснее, страстно, отчаянно желая его. Собственно, мне следовало давно привыкнуть, но я по-прежнему не перестаю удивляться: насытив свои чувства Уайеттом, я становлюсь еще голоднее.

Уайетт прислоняется лбом к моему лбу:

– Расслабься, Олив. Тебе нет нужды залезать мне под кожу. Ты уже там.

– Я скучаю. Хочу засыпать рядом с тобой, – признаюсь я.

– А я хочу просыпаться рядом с тобой. Мы словно в какой-то чертовой готической сказке, когда днем ты со мной, а после заката тебя забирает злой колдун. А давай-ка завтра днем ляжем в кровать и снимем заклятие.

Если бы все было так просто. Если бы это заклятие я не наложила на себя сама.

Проводив глазами автомобиль, в котором уехал Уайетт, я поднимаюсь на крыльцо, но не вхожу в дом, а сажусь на качели. Я думаю о Вин, о Мерит, а потом, будто вызванный медиумом дух, на крыльце появляется Брайан.

Ни слова не говоря, он садится рядом со мной. Я слышу стрекотание цикад и перекличку квакш в лесном пруду.

– Сейчас вроде бы не сезон для них, – задумчиво произносит Брайан. – Ведь скоро осень.

Похоже, наш разговор и дальше продолжится в рамках таких вещей, как погода, флора и фауна, поскольку безопасных тем для разговора у нас не осталось.

Я с трудом заставляю себя посмотреть Брайану прямо в глаза:

– Спасибо за то, что ты это сделал.

Я благодарю его за то, что отошел в сторону, дав возможность Уайетту сходить с Мерит на матч. Брайан дергает плечом:

– Ну… я не могу этого отменить. – (Смысл: отменить Уайетта.) – Итак, – Брайан наклоняется, зажав руки между коленей, – теперь о Вин.

– Да.

– Она ушла мирно?

– Скорее всего. Ее муж был рядом, когда все случилось. – Я бросаю на Брайана быстрый взгляд. – Я не доставила письмо. Это так, к сведению.

Брайан удивленно смотрит на меня. Мы сидим в круге света фонаря над входной дверью и глядим, как ветер треплет преждевременно покрасневший лист, отрывает его от дерева и кружит на карусели смерти.

– Дон, – нарушает молчание Брайан, – прости меня.

– Полагаю, мы с тобой израсходовали пожизненную квоту на эти два слова, – говорю я с бледной улыбкой.

Но Брайан продолжает, будто не слышит:

– Я чувствую себя примерно так же. – Он показывает на опавший лист, похожий на лужицу крови на траве. – Меня тоже прилично потрепало разными ветрами, но это все чувства. – Брайан произносит слово «чувства», точно оно ругательное. – Для ученого это как криптонит. – (Я сижу неподвижно, предоставляя мужу возможность высказаться.) – Я был страшно зол на тебя. Когда ты уехала, я жутко рассердился. Ждал и не мог дождаться твоего возвращения, чтобы хорошенько тебя отчитать. Но я практически не получил такого шанса, и это все изменило. Будто я смотрел с совершенно другой точки зрения, а именно с той, которую раньше не брал в расчет. Мы с тобой заложили фундамент, существующий уже пятнадцать лет. Быть может, ураган и разрушил наш дом, но костяк по-прежнему здесь. – Очень медленно, чтобы я при желании могла отдернуть руку, Брайан накрыл мою ладонь своей. – Мы построим наш дом заново, и на сей раз он будет вдвое прочнее, потому что теперь мы знаем, где трещины в конструкции и как их заделать. – Брайан буквально гипнотизирует меня взглядом. – Дон, ты не можешь сбросить со счетов то, что у нас было. Я знаю, что не можешь.

Как-то раз, когда Мерит училась в начальной школе, она вернулась домой в слезах. Она рассказала подруге по секрету, что ей нравится один мальчик, а к концу перемены об этом уже знал весь класс. «Я больше никогда не смогу никому доверять», – всхлипывала Мерит. Моим первым порывом было сказать дочери: «Да, ты должна доверять только мне. И так во веки веков». Но вместо этого я спросила Мерит, как она определяет, заслуживает ли подруга доверия. Мерит задумалась на несколько секунд, перебирая короткий список своих друзей. Одна девочка поделилась с ней шоколадным батончиком «КитКат». Другая потеснилась, пустив Мерит за стол для ланча, за которым не было свободных мест. Оказывается, столь незначительные действия могут иметь критическое значение. Вы доверяете кому-то, кто освобождает вам место в его или ее жизни… место, настолько большое, что, когда вы уйдете, этот кто-то будет ощущать ваше отсутствие. Вы дарите кому-то ваше обнаженное сердце, завернутое в вопрос: «А что ты с ним сделаешь?»

– Очень трудно не увидеть руку судьбы в том, что ты выжила в авиакатастрофе. Судьба распорядилась так, чтобы ты могла остаться с ним, – задумчиво произносит Брайан. – Но если судьба – это нечто, обрекающее тебя на определенный исход на основании твоего психотипа, то квантовая физика, по определению, считает подобное абсолютным бредом. С другой стороны, если судьба подразумевает отсутствие свободы воли – от тебя не зависит, в какой временно́й шкале ты в результате окажешься, – значит ты просто заложник, вынужденный терпеть все перипетии, которые тебя ждут по воле мультивселенной. Дон, а в таком случае твои шансы остаться с ним или остаться со мной совершенно произвольны.

– Ты хочешь сказать, в том, что случилось, нет моей вины?

Брайан смотрит на меня с печальной улыбкой:

– Ну, с точки зрения квантовой физики. Но мне от этого не легче.

Когда Брайан наклоняется и целует меня, я не возражаю. В этом нежном простом прикосновении его губ к моим – пятнадцать лет знания того, как он складывает свои футболки; как покупает свои любимые мандарины уншиу в тот сезон, когда они появляются в магазинах; как в кинотеатре вкладывает мне в руку мятый пакетик «Эм-энд-Эмс», тайком взятый из дома. Это его плечо рядом с моим, когда мы смотрели, как Мерит ворочается в детской кроватке; запах его кожи; чудесное появление каждый год на колесах моего автомобиля зимней резины, о которой я и думать забыла.

Брайан берет мое лицо в свои ладони:

– Скажи, что это ничего не значит, и я тебя отпущу.

Но я не могу.

Он оставляет меня в одиночестве на крыльце, где я сижу еще час, а может быть, целую жизнь.

Когда в газетах появляется некролог Вин, я дважды перечитываю его. Бледная копия подруги, которую я знала. Впрочем, слова – это всего лишь слова. Они никогда не улавливают того, чего вы от них хотите, подобно тому как панорамное фото горного хребта не способно передать красоту и величие гор.

Достав из кухонного ящика со всякой разнокалиберной мелочовкой ножницы, я аккуратно вырезаю текст в рамке.

Вкладываю в конверт и пишу фамилию адресата и адрес в Ричмонд-апон-Темс. Своего адреса в качестве обратного я не указываю. Затем наклеиваю марки и кидаю письмо в почтовый ящик.

Я застаю Брайана за чтением газеты с дырой посередине. Что кажется вполне уместным. Теперь каждому из нас придется придумать собственную уникальную историю, способную заполнить пустое место.

Когда вы теряете любимого человека, на ткани Вселенной появляется прореха. Шрам, что вы постоянно щупаете, изъян, о коем вы не в силах забыть. Слабое место, которое невозможно укрепить. Это пустота.

Однако Вселенная тяготеет к Маат, то есть к порядку, поэтому любая дыра там камуфлируется. Края стягиваются, и со временем вы можете забыть о слабом месте, куда можно легко провалиться, если надавить посильнее. Но затем появляется или запах, или мысль, или биение сердца, и внезапно вы отчетливо понимаете: свет за прорехой в ткани Вселенной столь ослепительный, что с вашей стороны было наивно думать, будто дыра сама собой залатается.

На четвертый день после возвращения я отправляюсь на похороны Вин. Нас угощают тортом «Красный бархат» и коктейлями «Сайдкар», приготовленными из первоклассного коньяка. Похороны проходят ночью, чтобы можно было устроить салют. Пришедшие на прощание, одетые во все цвета радуги, по очереди рассказывают истории о Вин. Уайетт, который присутствовал со мной на похоронах, крепко держит мою руку и услужливо подает платок вытереть слезы.

Вин действительно станет преследовать меня, хотя и не так, как она предполагала. Когда теряешь близкого человека, то все вокруг напоминает вам о нем. Я буду думать о Вин при посещении музея. Во время прогулки на собачьей площадке. При виде чистого холста. Или домашнего печенья на блюде.

Небо похоже на большой синяк. Фиолетовое в центре, синее по краям. Еще одно яркое свидетельство наличия повреждения. Я смотрю, как рана постепенно расширяется, окрашивая весь небосклон. Друзья и родственники Вин, рассевшиеся на одеялах, ждут начала фейерверка. Мы с Уайеттом собираемся смотреть на фейерверк лежа. Я забираюсь Уайетту под мышку и представляю себе, как россыпи разноцветных звезд, не упавшие на землю, становятся новым созвездием с Вин в центре.

Скорбящие постепенно расходятся. Крепко обняв Феликса, я обещаю заглянуть к нему через пару дней. После чего, встряхнув одеяло, снова сажусь на землю.

Уайетт устраивается рядом:

– Загадываешь желание?

– Пытаюсь отыскать Большую Медведицу, – отвечаю я и беру его за руку.

Я нахожу звезду в середине ручки ковша. Вместе с другой звездой в созвездии Малой Медведицы она вращается прямо на север. Эти негаснущие звезды стали прекрасной метафорой посмертия для древнеегипетской души. Душа усопшего стремилась не только интегрироваться в солнечный цикл вместе с Ра, но и присоединиться к околополярным звездам.

– Неразрушаемые, – шепчет Уайетт, называя древнеегипетский термин для обозначения таких звезд. – Это о нас с тобой.

– Хотелось бы верить.

– Я собираюсь вернуть те пятнадцать лет, которые не был рядом с тобой.

– Только пятнадцать? И что потом?

– А потом я заключу новое соглашение. – Уайетт, уже совершенно трезвый, пристально смотрит на меня. – На какой срок?

Я знаю, о чем он спрашивает. Как долго мы еще будем находиться в этом лимбе?

– Прошло всего несколько дней. – Я увиливаю от прямого ответа. – Мне нужна… передышка.

Уайетт проводит большим пальцем по моей ладони:

– Знаю. Но я потерял пятнадцать лет. А потом едва не потерял тебя навсегда. Я слишком долго считал, что ты исчезла с лица земли, и теперь не могу позволить тебе снова взять и уйти. И если я при этом эгоистичный ублюдок, пусть будет так! Ты и я, мы еще молоды. Масса египтологов находят свою золотую жилу лишь тогда, когда сами становятся ископаемыми – дряхлыми и немощными. Олив, мы с тобой много чего упустили. Но впереди нас ждет не меньше чудесных открытий.

Мечтать вместе с Уайеттом о прекрасном будущем значительно приятнее, чем распутывать запутанный клубок настоящего. Быть может, это меня в основном и привлекает: простота и легкость.

– Я не хочу оставлять Мерит, – говорю я.

– И не надо.

– Я не могу увезти ее от Брайана.

– Тогда перееду я. Дезертирую в Гарвард.

– Но ты не рожден для того, чтобы просиживать задницу в аудитории. А Гарвард не имеет концессии в Дейр-эль-Берше.

– Ты сомневаешься. – Уайетт произносит слова очень медленно, будто не узнавая их.

– Не насчет тебя, – поспешно произношу я, потому что Уайетт хочет это услышать, впрочем, так же как и я. – А насчет… логистики организации дома.

Уайетт целует меня так нежно, что его поцелуй ощущается как воспоминание.

– Олив, дом – это не «где». Дом – это «кто».

Есть древнеегипетский текст, повествующий о человеке по имени Синухе, которому пришлось бежать из родной страны. Покидая Египет, он говорит: «Мое сердце больше не пребывает в моем теле». Для древних египтян, которые считали сердце вместилищем разума, чувств и веры, это было равносильно тому, чтобы сказать: «Я утратил разум».

Что бы ни случилось, что бы я в результате ни приобрела, все это будет омрачено утратой.

«Мое сердце больше не пребывает в моем теле», – думаю я.

Ночью я предаюсь мечтам в синем цвете.

Представляю, как Вин с Таном бродят по Парижу в поисках идеального оттенка синего.

Вижу Мерит в момент появления на свет: кислород окрашивает ее фарфоровую кожу, словно первыми лучами солнца.

Вспоминаю, как Брайан наклоняется над столом с голубой скатертью и, с трясущимися руками, просит меня стать его женой, будто мы уже целый год не спали вместе.

А еще я воскрешаю в памяти глаза Уайетта после авиакатастрофы, когда больничные стены вдруг стали надвигаться и я упала на пол, не в силах пошевелиться. Уайетт наклонился надо мной, целиком заполнив поле зрения. В ушах у меня звенело, но я прочла по губам:

Олив.

Олив.

Я люблю.

– Тебя, – выдохнула я, и это было мое последнее слово, когда я думала, что умираю.

Через неделю после моего возвращения в Бостон Кайран приезжает ко мне снять швы. Уайетт в отеле разговаривает по телефону с Мостафой, директором Службы древностей. Брайан на работе. После ухода Кайрана Мерит находит меня в ванной, где я рассматриваю в зеркале свой шрам. Облезлая коса оставшейся половины волос змеится по плечу.

Геродот описывал, как примерно в 499 году до н. э. Гистией, тиран греческого города Милета, решил помочь малоазиатским грекам, восставшим против персов. Он вытатуировал послание на выбритой голове раба, которого через несколько месяцев отправил к своему сообщнику с указанием побрить рабу голову и прочесть послание.

И даже когда выбритая сторона моей головы снова зарастет, я буду знать, что под волосами скрывается история.

– Ничего, волосы не нога, отрастут, – говорит Мерит, разглядывая намечающуюся щетину вокруг шрама на моей голове.

– Ага, – отвечаю я. – Со временем.

Неожиданно Мерит хватает меня за руку, заставляет выйти из ванной и тащит вниз по лестнице к выходу, по дороге прихватив мою сумочку.

– Что мы делаем? – спрашиваю я.

– Доверься мне.

Мы живем в Бруклайне, в паре кварталов от Кулидж-Корнер. Мерит ведет меня мимо центрального квартала в салон, где я дважды в год делаю мелирование. Моя парикмахерша Шивон поворачивается на звук дверного колокольчика, и у нее отвисает челюсть.

– Привет, – заявляет Мерит. – Я знаю, мы без записи, но моя мама недавно чуть не умерла, и было бы здорово, если бы вы смогли в виде исключения найти для нее свободное время.

Все клиенты в салоне смотрят на меня, вытаращив глаза. Клиентка Шивон, с завернутыми в полотенце мокрыми волосами, встает с кресла:

– Вы можете занять мое место.

Я опускаюсь в кресло. Мерит топчется рядом.

Шивон жмется, явно не решаясь спросить, почему у меня выбрита голова и откуда шрам.

– Нейрохирургия, – объясняю я.

– Боже мой! – ахает Шивон. – Что случилось?

– Попала в авиакатастрофу. – Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. – Я просто… А можно сделать так, чтобы я выглядела более нормально?

У Шивон округляются глаза. Она берет в руки ножницы и объявляет:

– Делаем короткую стрижку.

Через секунду растрепанная веревка моей косы падает на пол.

Шивон разворачивает меня спиной к зеркалу, чтобы я не видела, что со мной будут делать. С помощью машинки для стрижки Шивон убирает тонкие волоски сзади на шее и состригает волосы вокруг выбритого участка головы. Через двадцать минут Шивон разворачивает кресло, чтобы я могла полюбоваться на себя в зеркало.

С правой стороны я похожа на древнюю египтянку. Волосы, подстриженные до линии подбородка, уложены в стиле «гладкий боб». Но с левой стороны я совсем как побритый налысо панк, киборг. Я глубокое прошлое и я будущее в одном флаконе, в зависимости от того, откуда смотреть.

– Ну, что скажете? – затаив дыхание, спрашивает Шивон.

И тут я разражаюсь слезами.

Я плачу, но не потому, что выгляжу нелепо. Это не так. Собственно, в стрижке даже что-то такое есть. Нет, я плачу потому, что расколота пополам, и теперь не знаю, как снова стать единым целым.

И только Шивон открывает рот, чтобы меня успокоить, как Мерит хватает со столика бритву и молниеносным движением проводит ею по своей голове, выбрив сбоку полоску под стать той, что мне сделали во время операции.

– Я следующая! – Мерит плюхается в кресло перед Шивон и, увидев, что та буквально прирастает к месту, вызывающе смотрит на нее. – Вы же не позволите мне выйти из салона с такой головой?

Потеряв дар речи, я смотрю, как Шивон делает Мерит стрижку боб с правой стороны и налысо выбривает ей голову с левой. Мерит высовывает руку из-под пластикового пеньюара, который надевают клиентам, чтобы волосы падали на пол.

– Мама, это всего-навсего волосы, – тихо говорит дочь, поймав мой взгляд в зеркале. – Я знаю, внешний вид не имеет значения. Но как-никак приятно понимать, что ты хорошо смотришься на фоне кого-то.

Потом мы медленно бредем домой. Моя храбрая дочь и я. Мы идем вокруг водоема, совсем как до моего отъезда в Египет. По воде плывут листья, похожие на маленькие нарядные лодочки.

Я чувствую себя гораздо лучше без массы тяжелых волос. Ветер приятно ласкает голову. Мы с Мерит шагаем в ногу. Я вдруг понимаю, что дочь уже выше меня. Ненамного, быть может на четверть дюйма, и тем не менее это чуть-чуть пугает. Я вспоминаю, как Мерит разбушевалась в салоне, точно валькирия.

– Я люблю тебя, – говорю я.

– О’кей, бумер.

– Просто я решила, что должна еще раз тебе об этом сказать, – смеюсь я.

Мы продолжаем идти в уютном молчании.

– Мне он нравится, – наконец нарушает тишину Мерит. – Кто бы мог подумать!

Остановившись, я делаю глубокий вдох:

– Любовь – страшно сложная штука. Иногда она ранит людей, которых ты любишь. А иногда ты любишь людей, которые ранят тебя.

Я хотела, чтобы моя дочь запомнила меня именно такой: человеком, который сказал ей правду, пусть и горькую. Я прошла трудный путь, а потому сделаю все, чтобы ее дорога была легче моей.

Я вижу в чертах ее лица Уайетта, а в манерах – Брайана. Не успела я оглянуться, как Мерит стала для меня не только дочерью. Еще немного – и она превратится в женщину, которая в один прекрасный день испытает воздействие на сердце такой же гравитации.

– Итак, что ты собираешься делать? – спрашивает Мерит.

Быть может, именно это и есть любовь – два параллельных пути: боли и удовольствия. Быть может, чудо состоит не в том, где вы оказались, а в том, что вы туда вообще добрались.

И я говорю.

Примечание автора

Когда мой сын Кайл Феррейра ван Лир объявил в 2010 году, что хочет специализироваться в Йеле в области египтологии, он упомянул, что на вступительном экзамене будет «Книга двух путей». Не имея ни малейшего представления, о чем идет речь, я воскликнула: «Отличное название для романа!» И только после того, как Кайл объяснил, что это за книга, я поняла, о чем мне нужно написать: о конструкте времени, любви, жизни и смерти. Я запланировала поездку в Египет, чтобы узнать больше, но в тот год случилась Арабская весна. Поездку пришлось отложить, и я взялась за другие книги и другие истории, которые следовало рассказать.

Но я не забывала об этой книге. В 2016 году Кайл женился и пригласил на свадьбу бывшую руководительницу своей диссертации доктора Коллин Дарнелл. Я рассказала ей о своем желании написать книгу и о том, что не могу этого сделать, не побывав в Египте. «Я отвезу вас туда», – ответила она, и через год я оказалась в Египте – благодарный слушатель индивидуального курса лекций одного из ведущих американских египтологов, – следуя по пятам за своими героями.

Впрочем, по законам жанра я позволила себе и некие вольности.

Саркофаги Джехутинахта и его жены Джехутинахт в Музее изящных искусств Бостона описаны так, как они были выставлены после памятной выставки 2009 года, согласно каталогу: Rita E. Freed, Lawrence M. Berman, Denise M. Doxey, and Nicholas S. Picardo, The Secrets of Tomb 10A: Egypt 2000 B.C. (Boston: MFA Publication, 2009). Но для лучшей привязки по времени в романе я перенесла выставку в 2003 год. Однако… ФБР действительно в 2018 году провело идентификацию отрезанной головы: https://www.nytimes.com/218/04/02/science/mummy-head-fbi-dna.html.

На самом деле у Йеля нет концессии в Дейр-эль-Берше. Она принадлежит археологической миссии Лёвенского университета. Археологи сделали копии рисунков и текстов гробницы Джехутихотепа II, выполнив значительные эпиграфические и археологические исследования в некрополе. Более подробную информацию о миссии Лёвенского университета можно получить по ссылке: http://www.dayralbarsha.com. Многие теории Дон основаны на работе реально существующего руководителя этой миссии Харко Виллемса, в частности на: Chests of Life: A Study of the Typology and Conceptual Development of Middle Kingdom Standard Class Coffins (Leiden: Ex Oriente Lux, 1988) и The Coffins of Heqata: A Case Study of Egyptian Funerary Culture of the Early Middle Kingdom (Cairo JdE 36418) (Leuven: Peeters, 1996).

Уже когда я передала эту книгу своему издателю, Харко Виллемс опубликовал описание погребальной шахты, вновь открытой его командой в Дейр-эль-Берше в 2012 году. В этой шахте были обнаружены остатки саркофага некоей Анх, в котором находились две кедровые доски с нарисованной на них «Книгой двух путей». Судя по имеющимся там надписям, это старейший из всех известных вариантов «Книги двух путей»: его возраст на сорок лет больше, чем у всех найденных ранее.

Джехутинахт, сын Тети, был реальным номархом в Древнем Египте, что доказано надписью на камне, которая выполнена чернилами иератическим письмом. К настоящему времени его гробница еще не обнаружена, хотя не лишено вероятности, что это произойдет в ближайшем будущем. Джехутинахт был любителем древностей, поставившим перед собой задачу увековечить имя своих предков, поэтому, я надеюсь, мой роман станет запоздалым исполнением его желаний.

Общий вид «Книги двух путей» в вымышленном саркофаге Джехутинахта позаимствован из реальной «Книги двух путей» в саркофаге Сепи, описанном выдающимся египтологом Адрианом де Баком.

Я благодарна многим людям за разные детали, использованные в моей книге:

Николь Клифф – за материал в Twitter насчет суеверий и предрассудков.

NBC News – за лекции Брайана о зеркальной вселенной (https://www.nbcnews.com/mach/science/scientists-are-searching-mirror-universe-it-could-be-sitting-right-ncna1023206).

Аве и Стэну Конвайзер – за информацию о вызывающем оппозиционном расстройстве и методах его лечения.

Доктору Клер Филипс – за науку о слезах: https://twitter.com/DocClaireP/status/1163511118901448707?s=20.

Морин Борегар и Эбигейл Борегар Трембли – за разрешение использовать их имена в качестве благотворительного взноса и, кроме того, за поддержку «Families in Transition New Hampshire»; а также Лори Небел Каллен и Джо Каллен – за поддержку «Trumbull Hall Troupe».

Элени Лоуренс – за объяснение системы классификации в Кембридже, и Каролин Мейс – за исправление моих ошибок в том, что касается британских реалий.

Мании Сэлинджер, моей «бонусной» бабушке, – за то, что поделилась со мной реальной историей из своей жизни в трудовом лагере Пёнки во время Второй мировой войны и попросила включить этот рассказ в мою книгу.

Крису Бохджалиану, Хизер Пул, Крису Манно, Эшли Нелсону – за помощь в описании вымышленной авиакатастрофы.

Доктору Элизабет Кун, Лайзе Дженове, доктору Эрику Стайнеру, доктору Невану Болдуину, Бетти Мартин, доктору Кристоферу Штурму, доктору Камалу Калиа и Джулии Фокс Гаррисон – за обширную информацию (и переработку моего текста) о нейрохирургии.

Джоан Коллисон и Барб Клайн-Шедер – за прогулки по шестимильным дорогам в гору, во время которых мы обсуждали сюжет романа. Джоан подарила мне идею рассказа Брайана о Марсе и Мьюрри, а Барб помогла понять, что Дон должна работать в хосписе, и великодушно поделилась со мной своим опытом.

И своей семье. Кайлу Феррейра ван Лиру, который буквально до тошноты переводил мне тексты времен Среднего Египта и который влюбился в этот предмет задолго до меня; Кевину Феррейра ван Лиру – за то, что стал моим первым читателем; Джейку ван Лиру, который поделился со мной всем – начиная от вселенной Marvel до правил игры в «Злость и ненависть»; Мелани Боринштейн – за краткий курс современного искусства; Франсиско Рамосу – за ответы на бесчисленные вопросы о нейрохирургии; Саманте ван Лир Рамос – за помощь в разработке сложной структуры книги.

Джереми Харрису, сумевшему научить меня основам квантовой механики, благодаря чему я сумела научить своих читателей.

Замечательным людям, которые ухаживают за умирающими: Тодду Старнсу-Уильямсу, Алуа Артур, Эми Моралес, Ребекке Дуплешин, Марселе Наварро, Каре Гири, Саманте Коломер, Линн Спачек и Лорен Голдберг. Мир становится лучше, потому что там есть такие люди, как вы.

Моим бета-ридерам, которым пришлось читать многочисленные черновые варианты этого монстра: Элиссе Самсел, Джейн Пиколт, Лоре Гросс, Кэти Десмонд, Джиллиан Макданн. Особая благодарность Бриджит Кеммерер, которая, по-моему, переживала за моих героев даже больше, чем я; без ее помощи на написание книги ушло бы вдвое больше времени.

Маленькой армии, которую представляет собой моя издательская команда. Я до глубины души признательна за все, что вы сделали и продолжаете делать для меня. Вы мой золотой стандарт: Джина Сентрелло, Кара Уэлш, Ким Ховей, Деб Эрофф, Рейчел Кайнд, Дениза Кронин, Скотт Шеннон, Мэтью Шварц, Тереза Зоро, Паоло Пепе, Эрин Кейн, Мэдисон Деттлинджер, Эмили Исаефф, Джордан Пейс, а также каждый сотрудник издательства «Ballantine», которое является частью «Team Jodi».

Особая благодарность Сьюзан Коркоран. Она может быть не только моим издателем, но и системой жизнеобеспечения, поскольку я действительно не представляю себе, как могу жить без нее в этот момент.

Дженнифер Херши – лучший редактор, с каким мне когда-либо доводилось работать, и мой роман – свидетельство ее гениальности. У этой истории был совершенно другой конец – тот, который мне не хотелось оставлять. Но, Джен, ты была права. Я очень тебя уважаю; благодаря тебе с каждой книгой я все больше совершенствуюсь.

Но самое большое спасибо я припасла для тех, кто не только познакомил меня с египтологией, но и погрузил в нее. Не каждый автор может заставить доктора Джона Дарнелла создать для него фейковое дипинто в дополнение ко всем переводам и концепциям из его опубликованной работы. Когда я была в Египте, то имела удовольствие встретиться с Альберто Урсиа, и он объяснил мне, как современные технологии могут пересекаться с египтологией (таким образом, мой вымышленный Альберто и стал его тезкой). Однако самый ценный игрок здесь, несомненно, доктор Коллин Дарнелл. Она не только сумела изложить сугубо научные вещи доступным языком, что даже такая дилетантка, как я, умудрилась понять, но и смогла залезть – в эффектном винтажном наряде – в гробницу и перевести написанные там иероглифы. Страсть Коллин к этому предмету заразна во всех отношениях: показывает она какой-то особенный знак в древнем некрополе или отвечает на мой сотый имейл с просьбой что-либо разъяснить. Высокий уровень детализации в моем романе обеспечен исключительно благодаря ее вниманию к мелочам, выдающимся преподавательским способностям и уникальной душевной щедрости. Без нее Уайетт и Дон наверняка не родились бы на свет. Для меня большая честь называть доктора Коллин Дарнелл своим наставником и другом.

И наконец – ведь как-никак это любовный роман, – я хочу сказать спасибо Тиму ван Лиру, которого я найду в любой временно́й шкале.

Джоди Пиколт,

декабрь 2019 года

Библиография

Египтология

Baines, John, and Jaromir Malek. Cultural Atlas of Ancient Egypt. London: Andromeda Oxford, 1980.

Darnell, John Coleman. «Hathor Returns to Medamûd». Studien zur Altägyptischen Kultur 22 (1995): 4794. JSTOR 25152711.

Darnell, John Coleman. «A Midsummer Night’s Succubus – The Herdsman’s Encounters in P. Berlin 3024: The Pleasures of Fishing and Fowling, the Songs of the Drinking Place, and the Ancient Egyptian Love Poetry». In Opening the Tablet Box: Near Eastern Studies in Honor of Benjamin R. Foster. Edited by Sarah C. Melville and Alice Slotsky, 99–140. CHANE 42. Leiden: Brill, 2010.

Darnell, John Coleman. «The Rituals of Love in Ancient Egypt: Festival Songs of the Eighteenth Dynasty and the Ramesside Love Poetry». Die Welt des Orients 46 (2016): 22–61.

Darnell, John Coleman, and Colleen Manassa Darnell. The Ancient Egyptian Netherworld Books. Atlanta: SBL Press, 2018.

Darnell, John Coleman. Tutankhamun’s Armies. New Jersey: Wiley & Sons, 2007.

De Meyer, Marleen. «Restoring the Tombs of His Ancestors? Djehutinakht, Son of Teti, at Deir al-Barsha and Sheikh Said». In M. Fitzenreiter, ed. Genealogie: Realität und Fiktion von Identität, 125–36. London, 2005.

Dodson, Aidan, and Salima Ikram. The Mummy in Ancient Egypt. London: Thames and Hudson, 1998.

Dodson, Aidan, and Salima Ikram. The Tomb in Ancient Egypt. London: Thames and Hudson, 1998.

Faulkner, R. O. The Ancient Egyptian Book of the Dead. rev. ed. London: British Museum Press, 1985.

Gardiner, Alan. Egyptian Grammar. 3d ed. Oxford: Griffith Institute, 1988.

Grajetzki, Wolfram. The Middle Kingdom of Ancient Egypt. London: Duckworth & Co., 2006.

Griffith, F. L., and Percy E. Newberry. El Bersheh II. London: Egypt Exploration Fund, 1895. For color images of Djehutyhotep II’s tomb, http://www.griffith.ox.ac.uk/archive/GI-watercolours /Deir-el-Bersha/GI_wd_Deir_el_Bersha.html.

Haggard, H. Rider. She. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Hornung, Erik. The Ancient Egyptian Books of the Afterlife. Translated by David Lorton. Ithaca: Cornell University Press, 1999.

Hornung, Erik. Conceptions of God in Ancient Egypt. Translated by John Baines. Ithaca: Cornell University Press, 1982.

Kemp, Barry. Ancient Egypt: Anatomy of a Civilization. Abingdon: Routledge, 2006.

Lesko, Leonard H. The Ancient Egyptian Book of Two Ways. Berkeley: University of California Press, 1972.

Parkinson, R. B. Voices from Ancient Egypt. London: British Museum Press, 1991.

Parkinson, R. B., trans. The Tale of Sinuhe and Other Ancient Egyptian Poems 1940–1640 bc. Oxford: Oxford University Press, 1997.

Robinson, Peter. «„As for them who know them, they shall find their paths“: Speculations on Ritual Landscapes in the „Book of Two Ways“». In D. O’Connor and S. Quirke, eds., Mysterious Lands, 139–59. London: UCL Press, 2003.

Shaw, Ian. The Oxford History of Ancient Egypt. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Sherbiny, Wael. Through Hermopolitan Lenses: Studies on the So-called Book of Two Ways in Ancient Egypt. Leiden: Brill, 2017.

Taylor, John H. Death and the Afterlife in Ancient Egypt. Chicago: University of Chicago Press, 2001.

Van de Mieroop, Marc. A History of Ancient Egypt. West Sussex, UK: Wiley-Blackwell, 2011.

Wilkinson, Richard H. The Complete Gods and Goddesses of Ancient Egypt. Cairo: American University in Cairo Press, 2003.

Смерть и процесс умирания

Buckman, Robert. «I Don’t Know What to Say…» Toronto: Key Porter Books, 1988.

Callanan, Maggie, and Patricia Kelley. Final Gifts. New York: Bantam Books, 1997.

Dunn, Hank. Hard Choices for Loving People. Naples, FL: Quality of Life Publishing.

Примечания

1

Употребленный автором термин «дипинто» не вполне корректен, но для удобства чтения оставлен в тексте. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Шелли П. Б. Озимандия. Перевод К. Бальмонта.

3

Вин (англ. Win) в переводе с английского означает «выигрыш».

4

По-английски добродетель – merit.

5

Розеттский камень – найденная в 1799 г. в Египте черная базальтовая плита с надписями, давшими ключ к дешифровке египетских иероглифов.

6

И так далее (ит.).

7

Закрывать глаза на что-то (ит.).

8

Оксфордская запятая – знак препинания в английском языке со сложными правилами использования; ставится перед союзами and, or или nor и всегда используется перед последним пунктом в списке, который состоит из трех элементов и более.

9

Пожалуйста, соль? (ит.)

10

Святая Мария, какого хрена! (ит.)

11

Картуш в древнеегипетских иероглифах – это овал с горизонтальной линией внизу или сбоку в зависимости от вертикального или горизонтального расположения овала, который указывает на то, что заключенный в нем текст является именем фараона.

12

Гриффин (англ. Griffin) в переводе означает «грифон».

13

Незнакомка из Сены (фр.).

14

Сэнд (англ. sand) переводится как «песок».

15

Злорадство (нем.).

Content

Джоди Пиколт
Книга двух путей

Пролог

Суша/Египет

Вода/Бостон

Суша/Египет

Вода/Бостон

Суша/Египет

Вода/Бостон

Суша/Египет

Вода/Бостон

Суша/Египет

Вода/Бостон

Суша/Египет

Вода/Бостон

Из Каира в Бостон

После

Примечание автора

Библиография

Примечания