За тобой

Юлия Резник

Глава 1

Она была красивой. Женщина, за которой Давид наблюдал, стоя под козырьком, ведущим в парадную его нового дома. Он судил об этом с уверенностью прожжённого ценителя, хотя с такого расстояния и не мог разглядеть ее в деталях, только какие-то общие моменты — шикарную гриву спадающих из-под яркой фиолетовой шапки волос, безупречный профиль, сверкающие в свете фонарей белоснежные зубы, ну и, конечно, роскошную фигуру в сдельном комбинезоне. Хоть этот самый комбинезон сидел на ней как влитой, Давид почему-то подумал, что ей самой гораздо привычнее было носить явно что-то другое. Шикарные меха или пальто. Из этого напрашивался вполне закономерный вывод о том, что лет незнакомке побольше, чем он изначально думал. Не как ему, конечно. Но и не двадцать-тридцать. Всё же у молоденьких девочек, даже богатых, совершенно другая эстетика. Тогда как ему гораздо понятней и ближе вот эта… Давид наклонил голову к уху и прошёлся оценивающим взглядом по выпяченной попке незнакомки. Женщина как раз наклонилась, чтобы поправить шапочку малышу, вокруг которого она кружила коршуном всё то время, что он за ней наблюдал. Собственно, это и привлекло его внимание. Красивых баб, как ни крути, было много. Они не трогали. А вот такие, очевидно повёрнутые на своём отпрыске наседки встречались на его пути нечасто.

— Родик, сынок, не надо… Не бери это в рот.

Давид усмехнулся и буквально почувствовал, как натянулись отвыкшие от этого мышцы. В последнее время у него было мало поводов для смеха. Да и мало что в принципе могло его рассмешить.

У дамочки зазвонил телефон. На долю секунды она отвлеклась от ребенка, чтобы достать тот из кармана. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы пацанёнок пустился в бега по лужам, весело притопывая маленькими ножками. В двух минутах от настоящей не календарной весны установилась мерзотнейшая погода. Таяло. Снежная каша под ногами разлеталась по сторонам, приводя маленького хулигана в абсолютный восторг. И в отчаяние — его мать.

— Родик, ты куда? Сынок! Стой, я тебе говорю. Ах ты ж маленький поросёнок!

Откуда в закрытом дворе их дома взялся парень на скутере, Давид так и не понял. Не до того стало, когда этот идиот выскочил из-за поворота прямиком на мальчишку. А дальше всё было как в замедленной съёмке — визг шин, крик бросившейся наперерез байку женщины, плач перепуганного пацана, звук падения. И грохот его собственных шагов, отдающий в ушах гулким эхом.

— Вы как? — спросил Давид, наклоняясь к лежащей в луже талого снега женщине. Сына та успела подхватить, и теперь малец голосил и вырывался из её сжавшихся в кольцо рук, не позволяя Давиду убедиться, что с ними обоими всё в порядке.

— Нормально, — женщина моргнула, попыталась привстать, опираясь на локоть.

— Лежите! — скомандовал Давид тем самым голосом, что приводил в ужас его нерадивых студентов. — А ты, парень, напротив, иди ко мне…

— Я в порядке. И сама справлюсь со своим сыном.

— У вас может быть повреждён позвоночник. И любое движение сейчас лишь усугубит ситуацию.

— Вы что, доктор? — Дамочка сощурилась и села. И тем, что она не выполнила его команды, всё же заставила Давида обратить на себя более пристальное внимание. «Ох, ты ж чёрт!» — мелькнуло в мозгу. Он не ошибся. Незнакомка была невероятно красивой. Большие глаза, цвета которых он не мог разглядеть, высокие, чётко очерченные скулы, рот… Ну, это вообще отдельная песня.

— Да. Вроде того. Вижу, паралич вас не страшит.

— Мне доводилось бывать в передрягах и похуже.

Женщина попыталась встать. Но из-за ребёнка, которого она продолжала сжимать в руках, сделать это было не так-то просто. Давид машинально протянул руку, чтобы ей помочь. Сжал чуть повыше локтя. А она вздрогнула. Да так сильно, что он ее дрожь почувствовал даже через несколько слоев одежды. Вкупе с её замечанием о передрягах картинка вырисовывалась настораживающая. Давид чуть разжал пальцы, мол, я ж ничего такого. Дамочка молча сцепила зубы, отчего её лепные скулы обозначились чётче. И, видно выигрывая время, чтобы как-то собраться, обрушилась на горе-скутериста:

— Вы в… своём уме?! Здесь пешеходная зона! Детская… площадка в десяти метрах… Какого… чёрта вы себе позволяете?

Давид не был бы собой, если бы в долгих паузах, рубивших речь незнакомки, не угадал, как старательно она подбирает слова. И что на самом деле все эти на первый взгляд корректные выражения — маска, под которой она прячет другие, менее цензурные и терпимые. Кстати, зря. Это было бы занятно послушать. Другой вопрос — откуда ей, такой всей из себя чистенькой, о тех выражениях знать? Нет, конечно, он мог назвать несколько категорий женщин, которые запросто ими жонглировали, но ни к одной из них незнакомка на первый взгляд не относилась.

— Я не подумал. Простите, пожалуйста, — пробурчал невнятные оправдания парень.

— И это называется закрытый двор! За это я переплачиваю кучу денег. Гады! Ну я им устрою! — выпалила женщина, всё же потеряв над собой контроль. И только потом, будто вспомнив, что всё ещё сидит посреди лужи, неуклюже поднялась — сначала встав на колени, а потом и на ноги. С силой прижимая к себе горько всхлипывающего ребёнка. — Ну всё, всё, мой хороший! Мамочка не даст тебя в обиду. Не даст…

— Вы его только ещё больше пугаете, — заметил Давид.

— Я сама разберусь, как вести себя с сыном!

— Пока у вас не очень хорошо получается.

Красивые глаза незнакомки расширились. Будто она не ожидала, что кто-то из смертных может ей такое сказать, или чувствовала собственную непогрешимость во всём, будучи, как ей казалось, истиной в последней инстанции.

Давиду стало смешно. И, несмотря на то, что он того никак не выдал, привыкнув держать эмоции под контролем, она его веселье почувствовала и завелась еще больше. Да у неё разве что искры из глаз не сыпались!

— Гройсман Давид Ефимович, — почтительно кивнул Давид, сглатывая улыбку. Было и впрямь что-то забавное в том, как она реагировала. И настораживающее в то же время. Заставляющее присмотреться к ней повнимательнее.

— Спасибо вам, — незнакомка резко кивнула и, не посчитав нужным представиться, сделала шаг по направлению к парадной. — Ах…

Это был не стон, не вскрик. Скорее лёгкий выдох вышколенного, привыкшего держать под контролем реакции собственного тела человека. К портрету незнакомки, вырисовывающемуся в его голове, добавился еще один жирный мазок. Испытывая к этой дамочке всё больший интерес, Давид нагнал её в полшага и снова подхватил под локоть.

— Все-таки болит? Я же говорил! Нога?

— Видно, потянула. Ничего серьёзного.

— Да вы идти не можете.

— Могу.

— Тогда хоть ребёнка отдайте. Ну не съем же я его, господи боже.

Она поколебалась немного. Смерила Давида пронзительным взглядом и даже открыла рот, наверное, чтобы послать его куда подальше. Но неожиданно за них всё решил сам мальчик. Довольно резко оборвав свой плач, он всем тельцем потянулся к Давиду и робко тронул его маленькой ручкой в мокрой грязной варежке. Парню был год, не больше. Его маме, как Давид изначально и думал — лет сорок. Хотя выглядела она на порядок моложе, было в её глазах что-то такое, что выдавало возраст.

В лифте они ехали молча. С каждым новым пройденным этажом незнакомка становилась всё бледнее и бледнее. Видно, боль в травмированной ноге усиливалась. И толку, что она не жаловалась? Ее опять же выдавало лицо.

— Ну вот и наша квартира. Спасибо, что помогли, — пробормотала женщина, проворачивая ключ в замке.

— Я зайду ненадолго.

— Не понимаю, зачем!

— Удостовериться, что с вашей ногой всё в порядке. — Давид оттеснил дамочку с прохода и, устав называть её про себя незнакомкой, в лоб поинтересовался: — Как вас зовут?

— Бэлла. А теперь давайте всё же простимся, потому что я…

— Сядьте. Если у вас растяжение, нога наверняка распухла. Ботинок нужно снять, иначе потом его придётся срезать.

— Бэлла Георгиевна? А я не слыхала, как вы вернулись… Усё нормально?

Из глубины шикарной, отделанной наверняка по последней моде квартиры выглянула грудастая крепко сбитая тётка.

— Почти. Какой-то идиот заехал на территорию на мопеде. И едва не переехал Родика. Ты его, пожалуйста, забери и помоги раздеться.

— Свят-свят! Что за ироды?! У нас во дворе? Вот прям туточки?!

— Ботинок действительно лучше снять, — напомнил Давид. Может быть, любого другого мужика на его месте такой неласковый прием напряг бы, а его — не особо. Ему было интересно наблюдать за реакциями людей. И уж, конечно, этой конкретной женщины.

— Ах да… — Видно решив, что в обществе домработницы ничего ей не угрожает, Бэлла — имя-то какое! — немного расслабилась. — Мотя, это Давид Ефимович (он и не думал, что она его имя запомнила), а это Мотя — наша палочка-выручалочка.

Давид кивнул и, ткнув пальцем на стоящий в двух шагах пуф, вернул их к теме беседы:

— Так я гляну вашу ногу?

— А вы дохтор, да? — поинтересовалась Мотя со страшным деревенским говором. Давид чуть повернул голову, их взгляды с Бэллой встретились. Удивительно, но его работающее как часы сердце пропустило удар.

— Можно и так сказать.

— Не поверю.

— Почему?

— Никакой доктор не может позволить себе куртку от этого бренда.

И вот тогда она впервые сама его коснулась. Провела по едва заметному логотипу на его парке пальцем. Будто по сенсорной панели, разгоняя сердечный ритм.

— Я действительно врач, — нахмурился Давид, удивлённый своим откликом. Ему было не двадцать, и даже не сорок, чтобы так на кого-нибудь реагировать. Он для этого был слишком циничен и стар. Так какого же чёрта?

— Пойду вымою ручки Родику. У него сегодня еще китайский.

Китайский? Китайский, блин? Да он ведь и по-русски, кажется, не говорит. Бедный ребёнок. Пока Давид гонял туда-сюда эти мысли, Бэлла опустилась на пуф и попыталась снять ботинок. Дернувшись ей помочь, Давид в последний момент отказался от этой мысли. Уж больно пошло выглядела бы со стороны картинка его коленопреклоненного. К тому же ботинки у Бэллы были на липучках. Из таких вынуть опухшую ногу — раз плюнуть.

— Пфф… — выдохнула Бэлла, отбросила обувь в сторону и потянулась к замку на комбинезоне. Из глубин квартиры до них доносились звуки телевизора, приглушённый голос Моти, заливистый смех Родиона и дивный аромат мяса, с которым даже мощная вытяжка не в силах была совладать. Давид невольно обернулся и сглотнул. Жрать хотелось немилосердно. Он пропустил ужин и теперь расплачивался за это.

— Хм, носок тоже нужно снять.

Он сделал это сам, чтобы не терять времени. Ступни у Бэллы были красивыми и ухоженными, ногти с алым педикюром. Давид осторожно прошёлся пальцами по щиколотке, чувствуя, как женщина каждый раз напрягается в ответ на его касания. Логично было предположить, будто так она реагирует на боль. Но что-то подсказывало Давиду — не все так просто.

— Перелома не вижу. Скорее растяжение. Есть эластичный бинт? Я наложу повязку.

— С повязкой я и сама справлюсь…

— Профессионально наложу!

— Хм, — Бэлла усмехнулась каким-то своим одной ей ведомым мыслям, заставляя его напрячься. — Ладно. Мотя! Моть… Принеси-ка аптечку. Ту, где мазь от растяжений и бинты. Или нет. Мы лучше сами придём.

Давид в который раз за этот вечер помог ей встать. Кое-как они доковыляли до совмещённой с кухней гостиной, где Мотя рылась в одном из шкафчиков в поисках необходимого. Устроив Бэллу на диване, Давид решил, что сам справится быстрее. Подошёл ближе. Окинул изумлённым взглядом ассортимент лекарств.

— Ты что, в аптечном бизнесе? — усмехнулся он, переведя взгляд на хозяйку скарба.

— Нет.

— Зачем тебе столько таблеток?

— Я — ипохондрик.

Ложь. Давид слишком хорошо умел читать людей. Собственно, многие говорили, что в этом он был, в общем-то, лучшим. Прикидывая в уме, что бы это всё могло значить, он быстро перебинтовал Бэлле ногу и, так не найдя объяснения, встал.

— Готово. Могу дать направление на рентген, если хотите. Но, думаю, обойдётся.

— Спасибо.

Давид кивнул. Нужно было уходить. Никаких причин оттягивать неизбежное не было. Вот только мясо, которым так вкусно пахло, что у него текли слюнки… Он бросил голодный взгляд в сторону весело булькающей на плите жаровни.

— Ой, а хотите с нами поужинать?! В благодарность! Правда, Бэлла Георгиевна? Или вас дома ждуть?

Это что, такой способ узнать, не занята ли его скромная персона? Давид хмыкнул, понимая, что он вряд ли может претендовать на роль завидного жениха. Вон, Бэлла-то тоже так считает, явно недовольная вмешательством домработницы, но слишком тактичная для того, чтобы той возразить.

— Нет. Не ждут.

— Тогда айн момент! Сейчас усё будет в лучшем виде!

Бэлла нахмурилась сильней. Хотя, казалось бы, куда больше? И все ж взмахнула рукой в приглашающем к столу жесте.

Глава 2

Когда Родион родился, Бэлла поймала себя на том, что стала чувствовать этот мир гораздо острее. Видит бог, это было не то, чего бы она хотела, но… Но! Как-то отгородиться от этих процессов Бэлла не могла, сколько ни пыталась. Очень скоро она поняла, что как раньше уже не будет. Что чувства, которые она столько лет загоняла куда-то вглубь себя, больше не подчиняются её желаниям и, будто в отместку за долгую неволю, сводят на нет все её попытки вернуться в безопасность собственной раковины. Бэлла как будто вышла из комы. И теперь её органы чувств фиксировали самые незначительные, незаметные для кого-то другого детали — звуки, запахи, вкусы… Те детали, на которые ещё год назад она бы даже не обратила внимания. Те детали, что теперь тревогой заполняли её эфир.

— … вот так молоточком отбить, унутрь положить кусочек сальца… Перчик свежесмолотый, соль, чесночок.

— Вкусно!

— Бэлла Георгиевна тоже любит «пальчики»! Только сегодня что-то у неё нету аппетиту. Да вы кушайте, Бэлла Георгиевна!

— В русском языке нет слова «кушайте».

— А в моём — есть! — ничуть не смутилась Мотя. Шах и мат, как говорится. Ведь разве с таким утверждением поспоришь? Бэлла ковырнула вилкой гарнир. Убедилась, что её сын в детском стульчике рядом, целиком и полностью доволен жизнью, и будто вскользь прошлась взглядом по незваному гостю. Врач он, видите ли. Ага, чёрта с два. Хотя, надо отметить, повязку тот и впрямь наложил весьма профессионально. Но… Врачи так не выглядели, факт. От них так не фонило… властью ли? силой? непрошибаемым каким-то спокойствием. А как он смотрел? Будто слой за слоем сдирая кожу. Проникая вглубь под наносное, маски, за которыми она пряталась, чтоб сойти за свою. Угораздило же им встретиться… И Мотя тоже хороша! Взяла и без спросу пригласила чужака на обед. Как будто не знала, что Бэлле это не понравится!

— Вы злитесь?

— Я? Нет. Что вы. Скорей удивляюсь. Не каждый день встретишь еврея, который с таким аппетитом поглощает свинину.

— Наша невестка всё трескает. Спасибо за приглашение. Это было и впрямь изумительно.

Отлично! Значит, он не собирался задерживаться. Бэлла не без труда удержала в себе вздох облегчения, готовый сорваться с губ. Она не любила посторонних в своём доме. Это её нервировало. Равно как и чужие касания, лимит которых на сегодня Давид определённо исчерпал. Вспомнив о том, как загорелые сильные пальцы мужчины ощупывали её щиколотку, Бэлла поёжилась. Это не было совсем уж отвратительно. Скорей… терпимо. Она как будто даже забыла, какую боль могут причинить чужие руки, и сидела, не дыша. Но — вот ведь чёрт! — всё равно ощущала аромат его парфюма с горчинкой и какой-то ещё совершенно незнакомый ей запах. Присущий, видимо, ему одному.

— Тогда, может, кофэ? Или чайку с облепихой. Или, может, чего покрепче? Бэлла Георгиевна, у нас же где-то был коньяк?

Бэлла закусила щёку, чтобы не рявкнуть — «довольно!». Смерила домработницу злым взглядом, без слов обещая устроить той выволочку, когда их неожиданный гость уйдет. Сколько раз она говорила Моте, что мужик ей не нужен и даром. А та один чёрт не отпускала мысли кому-нибудь сосватать хозяйку.

— Коньяку можно в кофе плеснуть.

— Боитесь, не дойдёте до дома?

— Да мне недалеко идти. За угол, — усмехнулся Давид, демонстрируя идеально ровные белые зубы, которые редко встретишь у людей его возраста.

— В смысле — за угол? Вы живёте в пятом доме?

— Да нет же. В этом. Я, получается, ваш сосед слева.

— Вот как…

А она всё гадала, кто же там поселится. Списочек проживающих в доме Бэлла по своим каналам пробила ещё на этапе планирования сделки. Ей было архиважно понимать, что за люди будут жить с ними рядом, чем эти самые люди дышат? Нет ли среди них маньяков или каких-то других моральных уродов. Только убедившись, что соседи подбираются более-менее адекватные, Бэлла могла позволить себе расслабиться. Не до конца, конечно, но хоть чуть-чуть, продолжая удерживать в уме мысль, что абсолютной безопасности в принципе не существует. И да, она пробила всех… Всех абсолютно. Только имя соседа слева оставалось для неё загадкой до сих пор.

— Так, значит, это ваша квартира?

— Моя.

— Хм…

Бэлла напряглась. Ко всем тем тревожащим её в этом мужчине несоответствиям добавился ещё один интересный факт. Что ж он за фрукт, если даже она не смогла нарыть на него информации? А впрочем, если от него держаться подальше, какая разница? Не мог же он подстроить их знакомство. Или мог? А если так, то зачем? Она отошла от дел, в конторе об этом знали. И даже не возражали вроде бы. Хотя как ей, везло далеко не всем. Тут свою роль сыграли связи.

— Вы, наверное, опять думаете, что такая квартира простому врачу не по карману? — усмехнулся Давид.

— Мне до этого дела нет. Вы закончили? У Родиона с минуты на минуту начнётся урок китайского.

— Ухожу-ухожу! — Давид встал, выставив перед собой ладони. — Удачи тебе, парень, с китайским, — потрепал Родиона по макушке. Тот широко улыбнулся, схватил силиконовую ложку и стал с остервенением её грызть.

— Я вас провожу. Ещё раз спасибо за помощь.

— Не стоит. Я сам дойду. А вам лучше поберечь ногу.

— Я в порядке, — заявила Бэлла, демонстрируя ну просто ослиное упрямство. Вопрос — зачем? Нога болела адски. Лёгкие обезболивающие, что она позволила себе выпить, не помогали. Ей явно следовало принять что-нибудь позабористей, но от тех лекарств она теряла концентрацию и становилась сама не своя. Уж лучше тогда терпеть боль. Это, по крайней мере, привычней.

Давид потянулся к куртке, брошенной на комоде в холле. Рубашка натянулась на его широких плечах. И как всегда, ощущая в непосредственной от себя близости чужую силу, Бэлла поёжилась. Он был слишком большой и мощный, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Всё же Моте не избежать головомойки! К чёрту таких гостей. Ей теперь не один час понадобится, чтобы вернуть гармонию в свою жизнь и забыть о чужаке, пометившем своим присутствием её территорию. Пусть даже хищник был немолод и потому далеко не так опасен, как мог. Хотя… нет, его определённо было рано списывать со счетов, Бэлле это подсказывали инстинкты.

— Ну, тогда доброй ночи.

— Доброй, — вымучив из себя кривую улыбку, Бэлла толкнула дверь. Та открылась, но нешироко, наткнувшись на преграду, которой там не должно было быть. — Что за чёрт? Здесь, похоже, кто-то лежит!

— Может, этот кто-то перебрал? Дайте-ка…

С удивительной для такого крупного тела лёгкостью Давид проскользнул в образовавшуюся щель. Послышалась какая-то возня. Потом он чертыхнулся и бросил уже громче:

— Бэлла, звоните в больницу. Тут, похоже, избили девушку…

— Не надо. В больницу…

Бэлла узнала голос мгновенно и выскочила на звук. Благо, Давид уже оттащил от двери ее бывшую сотрудницу.

— Катя!

— Ты её знаешь?

Бэлла с намеком уставилась на Давида. Это же было очевидно, не так ли?

— Что с тобой случилось?

— Ты, наверное, хотела спросить, кто? — диковато улыбнулась нежданная гостья. От этой улыбки только-только взявшиеся корками ранки на её губах разошлись, и проступили рубиновые капли крови. — Разве это имеет значение? Помоги мне…

— Её нужно в больницу! — настойчиво повторил Давид.

— Нет! — дёрнула головой Катя и застонала.

Бэлла растёрла лицо, прикидывая в уме, как ей лучше поступить.

— Менты же… — пояснила Катя свой довольно резкий отказ, как будто и впрямь думала, что Бэлла не понимает ее мотивов.

— Ничего. Как-нибудь отбрешешься. Где болит-то?

— Везде, — снова хохотнула та.

Пользуясь тем, что Давид отошёл, чтобы вызвать скорую, Бэлла тихо шепнула:

— Кто это сделал?

— Ваган.

— Твою мать, Катя! Где твои мозги? Ну даже новенькие не творят такой дичи. Какого хрена?! Ты же у меня бывалая.

— Он платил хорошо. А у меня малой. Ты знаешь.

Катя теряла силы и говорила так тихо и медленно, что Бэлле приходилось здорово напрягать слух. Малой у неё… малой. Да, у них у всех кто-то был. Кто-то, ради кого её девочки занимались тем, чем занимались. У каждой имелся чёткий ответ, ради чего они всё это терпят. Рискуют. Теряют достоинство. Каждый божий день продавая по чуть-чуть свою душу.

— Дура, — покачала головой Бэлла. — Дура! Какая же ты дура, Катька. Я же предупреждала. Я же говорила! Даром всё, что ли? Ты под кем сейчас? Под Рустамом?

С тех пор, как Бэлла завязала с бизнесом, её девочки пошли на вольные хлеба. Кто-то сам искал клиентов, кто-то нашёл себе крышу в надежде, что та их защитит. Беда в том, что никто с ними так не носился, как Бэлла. Никто так над ними не трясся. Да и говоря откровенно, ни у кого не было таких, как у неё, связей на самом верху.

— Скорая вот-вот приедет. Ты сможешь вниз спуститься?

— Да. Конечно.

— Кто это так с тобой? — резко спросил Давид. В попытке понять, что ей можно говорить, а что нельзя, Катя уставилась на Бэллу. Глаза у нее заплыли от удара, и смотрелось это с каждой секундой всё хуже. Бэлла незаметно качнула головой, мол, молчи.

— Да так, один… — прохрипела Катя, в не слишком успешной попытке подняться.

— На твоём месте я бы бежал от этого «одного» без оглядки.

— Я так и сделала. Когда смогла, — захохотала Катя, и от этого смеха по коже Бэллы пошёл мороз.

— А в полицию обращаться не пробовала?

— Да что они могут, эти ваши полицейские?

— Я возьму куртку и попрошу Мотю приглянуть за Родионом. Спасибо вам, Давид… Э-э-э… Ефимович. Не смею вас больше задерживать.

Чёрные брови Гройсмана взлетели вверх. Кожа на лбу собралась в гармошку.

— Я не отпущу вас одних. Поедем ко мне, в третью городскую.

— Вы что, правда врач? — и теперь не поверила Бэлла.

— Уже не практикующий. Я в меде преподаю. Ну и так, всякое. А вот и лифт. Бегите за курткой.

Бэлла с сомнением посмотрела на свою перевязанную ногу. Давид чертыхнулся.

— Ладно. Стойте тут. Я сам всё сделаю.

Они с дурындой Катькой кое-как затолкались в лифт, когда он вернулся с Бэллиной курткой. С тех пор, как она стала мамочкой, ей пришлось здорово пересмотреть свой гардероб. Теперь в нём было больше повседневных удобных в носке вещей, чем модных нарядов, кричащих о её высоком статусе.

— У-ух…

— Что такое? Где болит?

— Лучше спроси, где не болит. Будет проще ответить.

— Почему ты не поехала в больницу сразу?

— Побоялась. Да и к тебе оказалось ближе. Прости, что снова впутываю тебя в это.

— Ничего, — вздохнула Бэлла, хотя не сказать, что у неё не было злости по этому поводу. Иногда ей вообще казалось, что прошлое никогда её не отпустит. Хотя… нет, не так. Она точно знала, что этому не бывать. Что даже надеяться на это было глупо. Впрочем, главное, чтобы оно не коснулось Родика, а там — будь как будет.

— Он горяч…

— Что?

— Он горяч… — откашлявшись, повторила Катя.

— Кто? Ваган?

— Нет, этот твой… — Катя кивнула в сторону Давида, что как раз отошёл перекинуться парой слов с примчавшейся на вызов бригадой.

— Он не мой!

— Да? Вот зря… Я бы с таким хотела состариться.

— Он уже стар! — буркнула Бэлла. Прошлась взглядом по высокой фигуре, плечам. Поджарой заднице. Ну, ладно. Может, она к нему несправедлива. Гройсман совершенно не выглядел дедом, факт. Но всё же он был значительно старше. Лет на десять, не меньше. А она всегда шутила, что на старости лет найдёт себе молодого фитнес-инструктора. Так сказать, для души и здоровья. Её девочек страшно веселили ее фантазии. Ну ещё бы. Эдакая параллельная вселенная, в которой они не продают, а покупают.

Пока Бэлла предавалась воспоминаниям, Катя отключилась. А ей почему-то почудилось, будто та вообще умерла.

— Эй! Катя… Катя! — задушенно позвала Бэлла. — Давид! Давид Ефимович! Кто-нибудь!

— Не тряси её. Она просто отрубилась.

Просто отрубилась. Просто отрубилась… Ну, конечно. А она напридумывала уже невесть чего. Глупая! Бэлла провела руками по лицу, будто стряхивая застывшую маску ужаса. За собственную истерику стало стыдно. Истерики ей были совершенно не свойственны.

— Да. Извините. Конечно…

— Она в надежных руках. Всё будет хорошо.

— Ладно.

— Это ваша подруга?

Бэлла сглотнула и беззастенчиво соврала:

— Д-да. Подруга. Кто ж ещё?

Глава 3

Весна за окном вконец разбушевалась. Яркий свет, будто нашинкованный жалюзи на длинные тонкие ломти, причудливым узором ложился на пол, деревянные парты и кафедру. И несмотря на всего несколько градусов тепла за окном, здесь, внутри, было жарко, будто в теплице. Студенты, разморённые то ли этой жарой, то ли его непривычно скучной лекцией, откровенно зевали. Кто-то задумчиво смотрел в окно, кто-то тайком втыкал в телефон, наивно полагая, что Давид этого не замечает, кто-то о чём-то шептался, но такие были в меньшинстве, день был настолько сонным, что даже болтать было лень. Вот и как в таких условиях работать? Давид проехался ладонями по кафедре, обхватил ту с боков и чуть по-иному распределил вес тела, чтобы облегчить нагрузку на поясницу.

— Остановимся на симптоме Воскресенского, так называемом «симптоме рубашки». При быстром скольжении давящей на брюшную стенку руки от мечевидного отростка в правую подвздошную область усиливается болезненность в области расположения червеобразного отростка…

Он не рассчитал. Звонок прозвенел прямо на середине предложения. Студенты тут же повскакивали со своих мест и, не дожидаясь, пока Давид закончит, потянулись к выходу. Хотя обычно они проявляли больше уважения, сегодня явно что-то не задалось.

Давид снял очки и устало растёр переносицу. В приоткрытую форточку доносились громкий щебет птиц, шум городского трафика и нервирующие звуковые сигналы светофора, расположенного дальше по улице, но такого громкого, что его было слышно и за квартал.

— Давид Ефимович…

Давид обернулся. Уставился на девчонку, топчущуюся в проходе. То есть это он её девчонкой называл. Так-то Лена была сильно старше своих одногруппников. В отличие от них, ей за обучение платить было нечем, а пробиться на бюджет получалось далеко не у всех. Прежде чем это вышло у неё, Лена окончила колледж и даже отработала несколько лет медсестрой при первой хирургии. Откуда Давид это знал, он не помнил. Иногда ему казалась, что информация каким-то образом сама генерировалась в его мозгу. Но правда состояла в том, что однажды что-то услышав, он никогда и ничего не забывал. Разумеется, в моменте Гройсман не держал в голове кучу информации сразу, иначе он бы сошел с ума, а вот когда ситуация того требовала, безошибочно выуживал нужные сведения, точно зная, в каких архивах памяти их искать.

— Я тут уточнить хотела…

— Да, пожалуйста.

Лена подошла ближе, плавно покачивая бёдрами. Склонилась над разложенными на кафедре распечатками, что-то затараторила, достаточно фамильярно положив свою ладонь на его руку. Девчонка с ним в открытую заигрывала. Уже не в первый раз. Почему он этого не пресёк? Потому, что не хотел быть с ней жестоким. Что взять с малолетки? Тем более, если ей приходится зубами выгрызать своё место под солнцем. Он насчет неё иллюзий не питал в плане нравится-не нравится. Понятно, что Лена вообще не из этих соображений под него стелилась. И не было в её намеках никакой романтики, так, лишь голый расчёт. Но и, что характерно, навязчивости тоже не было. Она вела себя очень мудро для такой молоденькой девочки. Видно, совсем ей нелегко приходилось и рано пришлось повзрослеть. Может быть, у них даже что-то и вышло бы. Она ему — себя, свою молодость. Он ей — чувство безопасности и достаток. Если бы не парочка «но»… Отношения со студентками — чистой воды харасмент, несмотря на то, что те сами порой вешаются на шею. На который бы он, впрочем, наверное, мог пойти. Если бы по-настоящему запал. А тут… как бы это сказать? Женщина мелковата. Давиду было слишком много лет, чтобы довольствоваться исключительно смазливым личиком. Он был слишком сложным, чтобы мириться с настолько простым. Чтобы настолько простое его в принципе привлекло, не говоря уже о том, чтобы удержало внимание. Пресыщенный, он смотрел на крепкую задницу студентки, выставленную напоказ в вырезе дешёвенькой кофточки грудь — и не испытывал ровным счётом ничего. Даже тени физического влечения.

— У вас всё? — довольно ровно поинтересовался Давид, стряхивая чужую ладонь.

— Да, наверное…

— Тогда я, с вашего позволения, откланяюсь. У меня ещё куча дел.

— Давид Ефимович… — бросилась в омут с головой Лена.

— Не стоит, — отрезал Давид, надеясь на понятливость девчонки. И не напрасно. Явно смутившись, она закинула на плечо тёмно-синий рюкзак и быстрым шагом вышла из аудитории, оставляя после себя едва ощутимый аромат дешёвого опять же парфюма. Давид вздохнул, отметив, что девочка в самом деле старалась ему понравиться. Наверное, если бы он нагнул её над кафедрой и задрал юбку вверх, под ней оказались бы псевдо-кружевные трусики и лифчик из того же комплекта. Почему-то женщины всерьёз верили, будто это важно. Да только вот ведь какая штука — захоти он её по-настоящему, это всё не имело бы никакого значения. Но он не хотел. И не только Лену. А в принципе всего этого. Возня в постели сама по себе его давно не привлекала. Он мог назвать десятки способов, как потратить время с гораздо большей пользой и, что главное, удовольствием. Пожалуй, из этой его философии выбивалась лишь одна женщина. Бэлла. Давид кожей чувствовал, что она может стать той ещё проблемой… И поэтому безопасней всего для него было бы купировать свой интерес сейчас, не дав масштабироваться ни этому самому интересу, ни вытекающим из него последствиям. Но Давид пока не понимал, каким образом это сделать. Вчерашний вечер занимал все его мысли. Возможно, именно из-за этого его сегодняшняя лекция не удалась, а вовсе не из-за внезапной оттепели.

Давид собрал в портфель распечатки и свой макбук. Прошёл гулкими коридорами, пешком спустился на четыре этажа — толпиться в лифте не хотелось, и только в машине вспомнил, что опять забыл включить звук на телефоне. А там сразу несколько не отвеченных. От бывшей жены (в топку), старшей дочки (надо не забыть перезвонить) и из конторы (этим что ещё надо?). Но, что главное, от Стаханова. Одного из первых студентов Давида, которого тот попросил приглянуть за избитой подругой Бэллы.

— Тимофей Игоревич? Это Гройсман… Есть минутка?

— Минутку найду. Вы как знали, Давид Ефимыч. Я как раз решил чего-нибудь закинуть в желудок. Никаких сил нет после дежурства.

— Знакомая песня. «Что-нибудь» — это часом не столовские пирожки бабы Мани?

— Они! — хмыкнул Тим.

— Тогда не буду тебя отвлекать, — отбросил политес Давид. — Как там наша пациентка?

— Хреново. Вы вообще её откуда знаете?

— А что?

— Травмы там весьма… хм… специфические.

— Давай поподробней, Тим. Я в телепатии не силён. Её не только избили? Я прав?

— Ага. В точку. Я… чёрт. Кажется, ведь всё уже видел, а такие случаи один хрен всю душу вынимают…

Следующие пару минут Тимофей Игоревич скрупулёзно расписывал все повреждения и поставленные диагнозы. А Гройсман внимательно слушал.

— Мы, конечно, сделали всё, что могли: обследовали, мазки взяли, в полицию сообщили, как полагается, ну и лечение назначили, само собой. Но вы же в курсе, Давид Ефимыч, что после такого голову первым делом лечить надо. А тут вы больше, чем я, понимаете. К тому же она ведь настояла на выписке. Я ей теперь не указ.

— Как на выписке?

— А вот так. Прям с утра потребовала её выписать.

— Чёрте что! — возмутился Гройсман.

— Госпитализация — дело добровольное. Не мог же я её приковать к батарее, — пожаловался Тим.

— Да, конечно. Я не на тебя ругаюсь. Не бери в голову.

Ругаться на Тима и впрямь было бессмысленно. Как он и сказал, ни один врач не имел права удерживаться пациента в больнице против его воли. Демократия дошла до того, что буквально на каждую процедуру нужно было получать письменное согласие. Что уж говорить о самой госпитализации? Выписалась — и выписалась. Врач рекомендации дал и на том снял с себя ответственность. Дальше, как говорится, творите, что хотите. Другое дело, что после жестокого изнасилования в голову ничего хорошего не лезет. И не надо быть психологом его уровня, чтобы догадаться, на какие именно действия может подтолкнуть полученная в результате насилия травма… А вот для того, чтобы осознать, что не всё в той ситуации так гладко, нужно было всё же иметь какие-никакие навыки. Давид читал людей влёгкую. Именно поэтому его привлекали к работе на самом высоком уровне. Когда какой-нибудь шишке из правительства или администрации надо было «вычитать» человека. Понять, на что он вообще способен, и с какой стороны к нему лучше подойти. Обычно это всё ему давалось легко, но бывали и занимательные случаи. Интересные личности, к которым вот так сходу было не подобраться. Как, например, Бэлла. А вот что касается её подружки, Кати, всё было гораздо прозаичнее. По её реакции на случившееся Давид легко вычислил, что она с таким сталкивается не впервой. И это ему давало пищу для размышлений. Кем была эта самая Катя? И Бэлла… что для него, в общем-то, было гораздо более любопытно.

Давид прикатил домой, выбрался из машины. Погода менялась хоть и в лучшую сторону, его застарелым травмам было на то плевать. Кости ныли одинаково, хоть на холод, хоть на жару. Он уже перестал жалеть, что из-за этих самых травм ему был заказан путь в операционную, но вот с внезапными вспышками боли даже по прошествии лет смириться было довольно сложно. Уж слишком те портили его жизнь. Нет, конечно, Давид мог закинуться лошадиной дозой обезболивающих. Но будучи сам врачом, он слишком хорошо понимал, что кто бы что ни говорил, от них довольно легко поймать зависимость. Поэтому, когда можно было, он терпел. Ходил потревоженным медведем из угла в угол. Или принимался за какую-нибудь работу, чтобы отвлечься. Но это помогало далеко не всегда. Осознав, что ему предстоит ещё один такой вечер, Давид помедлил. Может, лучше тогда пройтись? Его дом был частью огромного жилищного комплекса, в котором имелась даже своя красивая набережная. Пока он размышлял, как лучше поступить, из кофейни на первом этаже выпорхнула стайка подростков. Запахло сдобой, вкусным кофе и корицей. Недолго думая, Давид пошел на аромат, нагрёб пакет всяких разных булок, взял с собой два стакана кофе — больше бы не унёс, и, наконец, признавшись себе в том, чего же ему на самом деле хочется, свернул совсем не туда, куда изначально планировал.

Что Бэллы может не оказаться дома, Давид сообразил, лишь позвонив в дверь. О том, как выглядит его визит, он вообще не думал, отсчитывая про себя секунды. Десять. Двадцать… Тридцать… Но ему всё-таки открыли!

— Давид Ефимыч? Хм… Что-то случилось?

Голос Бэллы звучал так, будто ей не хватает воздуха. Впрочем, немудрено, он явно отвлек её от тренировки. Об этом свидетельствовали и её одежда, и взмыленный вид. Волосы, собранные в пучок на макушке, липли влажными прядями на лицо, пот проступил бриллиантовой крошкой над губой и между грудями. Вот такая разгорячённая, его соседка выглядела совсем девчонкой. Чем он думал, когда припёрся к ней?

— Я купил булок. И кофе…

Удивительно, как он ещё его не пролил, удерживая гостинцы в одной руке.

— И что?

Супер. Вопрос на миллион просто.

— Хотел под это дело обсудить ситуацию с вашей подругой.

— А что с ней? — Бэлла напряглась. Но он это скорее почувствовал, чем увидел.

— Она выписалась из больницы. Сегодня. Мы так и будем обсуждать это через порог?

— Я вообще не совсем понимаю, что здесь обсуждать. Катя — взрослый человек и сама в состоянии решать, как ей поступить в той или иной ситуации, — отчеканила Бэлла и зачем-то оглянулась. — Ещё что-нибудь?

— Да. Пожалуй. Ответьте на один вопрос.

— На какой же?

— Вы точно подруги?

Она вздрогнула. Натуральным образом. Будто его вопрос её наотмашь ударил.

— То, что я не лезу в её жизнь, не означает, что я плохая подруга.

Чёрте что. Он как будто навязывался! Это злило практически так же, как и подстегивало. Его, старого дурака…

— Мне кажется, вы не до конца понимаете, что ощущает жертва насилия. Это может быть крайне опасно.

Глаза Бэллы удивленно расширись. Видно, он в очередной раз сумел ее удивить. А потом в них ему почудилась… то ли насмешка, то ли какое-то странное необъяснимое снисхождение, будто она понимала что-то такое, чего не понимал он.

— Ну, ладно. Ваша взяла. Проходите.

Глава 4

— А Родион…

— Спит. Я, с вашего позволения, схожу в душ. А вы пока располагайтесь. Тарелки в шкафчике над мойкой. — Бэлла мазнула взглядом по пакету с выпечкой, который Гройсман так и держал в руках. — Вдруг вам понадобятся.

Она не знала, какого чёрта пригласила его войти. Это было глупостью, с какой стороны ни посмотри. Возможно, ей просто было легче согласиться с ним, чем объяснять, стоя в дверях, почему его предложение неприемлемо. И вот теперь Бэлла расплачивалась за свой компромисс тем, что даже не могла нормально помыться. Точнее, как? В душ-то она сходила, но стоя под ним, Бэлла то и дело косилась на дверь, как если бы боялась, что Давид в неё ворвется. Конечно, это было глупо. Вряд ли ей хоть что-нибудь угрожало. Просто привыкнув жить настороже, она накручивала себя на пустом месте. Тьфу ты!

Кое-как промокнув тело полотенцем, Бэлла натянула бесформенный домашний костюм и вышла в гостиную, где Давид, похоже, уже вполне освоился. Завидев её, Гройсман обернулся. На миг их взгляды сплелись. В его глазах мелькнул интерес, который тот не потрудился скрыть. Её — оставались абсолютно бесстрастными. По крайней мере, Бэлле нравилось так думать.

— Булочку? Свежая.

— Я пробежала десять километров, чтобы сбросить несколько сот килокалорий. Съесть хоть одну — значит свести на нет все усилия.

— Да бросьте. У вас великолепная фигура.

Тут, конечно, не поспоришь. Свою привлекательность Бэлла осознала сразу. В момент, когда она как-то очень быстро превратилась из угловатого подростка в роскошную женщину. За этот срок каких только комплиментов ей не доводилось слышать. Изысканных и откровенно пошлых, заискивающих и вполне искренних. Бэлла настолько привыкла к ним, что они совершенно её не трогали. А теперь, вот те на, что-то екнуло в груди, сжалось… Очень и очень странно. Даже пугающе.

— Она такая именно потому, что я не ем булок. Но спасибо за угощение. Родион его точно оценит.

Гройсман кивнул. Пододвинул к ней большой стакан кофе. Брал он на свой вкус, поэтому Бэлла не особенно рассчитывала, что тот ей понравится. Вкусным она считала кофе с добавлением специй и молока. Сваренный на арабский манер, здесь такой не готовили.

— Так что там с Катей?

— Она выписалась.

— Да, это я поняла. А дальше?

— Хм… Вы вообще в курсе, какого рода травмы она получила?

Бэлла покрутила в руках ложечку, раздумывая над ответом. Ведь если так разобраться, в детали Катя не вдавалась. Их Бэлла додумывала сама, имея очень хорошее представление о рисках в их бизнесе.

— В общих чертах.

— Вы уверены, что тот, кто с ней это сделал, не вернётся, чтобы повторить?

Не вернётся. Бэлла об этом позаботилась. «Если только Катька, дурында, сама того не захочет!» — мелькнула в голове тревожная мысль. Ведь сколько бы Бэлла не предупреждала своих девочек об опасности, каких бы напутствий им не давала, всё равно находились такие, кто за большие деньги не прочь был рискнуть.

— Если так — она сама себе Буратино, вы не находите?

— Это очень хладнокровный подход.

— Вы тоже не производите впечатления человека, склонного к сантиментам.

— Правда? — Давид сложил руки на груди, вздернул бровь и прошелся по ее лицу изучающим взглядом.

— Вы же здесь не из-за Кати…

Бэлла искренне верила в то, что существуют вещи, не терпящие хождения вокруг да около. Взять хотя бы эту ситуацию. Она была абсолютно не заинтересована в отношениях. А он явно на что-то надеялся. И даже если это «что-то» — всего лишь секс, было бы намного лучше, если бы Давид понял, что тот ей даром не сдался.

— Я так предсказуем? — гость улыбнулся краешком губ.

— Как и все мужчины.

— Ладно. И что, у меня есть какой-нибудь шанс?

Понимая, что вряд ли как-то унизит его достоинство правдой (уж слишком он был самодостаточным), Бэлла сказала как есть:

— Ни единого.

— Хм… Вы дали обет безбрачия или что-то вроде того?

Он её даже развеселил своим предположением. Это же надо. Значит, то, что он мог ей вообще не понравиться, Давиду в голову не приходило? Чудно!

— Почему сразу — обет? Мысль о том, что у меня кто-то есть, вы не рассматриваете?

Гройсман окинул её ещё одним долгим взглядом. Качнул седой головой:

— Нет. Вы свободны.

Свободны… Не одиноки, как было бы точнее. Бэлла взяла на заметку формулировку соседа. Уж больно та ей понравилась.

— Откуда такая уверенность?

— Я неплохо разбираюсь в людях.

— М-м-м… Интересно. И что ещё вы обо мне расскажете?

— А что вы хотите, чтобы я рассказал?

Это могло быть даже занятно. Бэлла оживилась.

— Ну, например, кто я?

— По профессии?

— А хоть бы и так.

— Вы — топ-менеджер в большой корпорации. Возможно, кризисный управляющий или что-то вроде того.

— Интересно, почему вы так решили?

— Потому что сошка помельче ни за что не смогла бы купить такую квартиру.

— Может, у меня есть богатый любовник. Топ-менеджер в большой корпорации, — вернула подачу Бэлла, проказливо улыбаясь.

— Нет. Вы не из тех, кто будет зависеть от кого-либо. Да и кто станет делать ребёнка любовнице?

А вот здесь они ступили на тонкий лёд. Хорошее настроение Бэллы чуть подпортилось.

— А вдруг нашелся желающий?

— Нет. Скорее я поверю, что вы родили для себя. Понимая, что ещё чуть-чуть — и будет поздно. Кстати, это тоже говорит в пользу моей версии о карьере топ-менеджера. Обычно в погоне за карьерным ростом женщины сознательно откладывают материнство на потом.

Бэлла чуть наклонила голову, чтобы спрятаться за упавшими на лицо волосами. Ей нужно было сделать паузу, пересобраться, чтобы доиграть этот спектакль до конца. Она провела кончиком пальца по ободку своего стакана. Шутить уже вообще не хотелось, но как иначе свести на нет их разговор, Бэлла не понимала.

— А мысли о том, что у меня были проблемы с зачатием, вы не допускаете?

Это был тонкий лёд, да. Бэлла буквально чувствовала, как тот трещит у неё под ногами. Она ругала себя за то, что сказала правду. Сказала, конечно, чтобы ему подыграть. Запутать… Правду зачастую принимают за ложь… А он какого-то хрена (нет чтобы набросить сверху очередное «против»!) взял длинную-предлинную паузу и после негромко заметил:

— Если это так, мне жаль. Мои слова непростительны.

— Да всё нормально! — наигранно рассмеялась Бэлла. — Мне действительно было совершенно не до ребенка.

Хотя бы потому, что она чётко знала — ей ни за что самой не родить. Бесплодие — не самая большая проблема, с которой Бэлле пришлось столкнуться после восьми лет сексуального рабства. Далеко не…

— Бэлла…

— Вы закончили? Родион вот-вот проснётся, и… — она не договорила, потому что как-то так вышло, что они, синхронно поднявшись из-за стола, столкнулись. Впечатались друг в друга, совпали, повторяя контуры тел. Бэлла замерла перепуганной мышью, зажатая между стеной и высокой фигурой Гройсмана.

— Дыши!

— Я дышу.

— Нет. Пока ты боишься. Давай… Вдох, выдох.

Послать бы его к чёрту, да как? Если от вдруг нахлынувшей паники и впрямь ни вдохнуть, ни… Ну дальше вы, наверное, в курсе.

Бэлла судорожно втянула воздух, хрип прошил тишину.

— Молодец. Хорошая девочка. Ты на всех мужиков так реагируешь, или только мне повезло?

— Что? Бред какой. Придумали тоже!

Это правда. Чего-чего, а страха в ней не осталось. По крайней мере, не за себя. И в этой ситуации её гораздо больше пугало не то, что Давид оказался от неё в непосредственной близости, а то, как эта самая близость в ней отозвалась.

— Проверим?

— Ничего я не собираюсь проверять! Нашелся мне испыта…

Бэлла хотела сказать «испытатель», но он её на полуслове прервал. Обхватил ладонью затылок, зафиксировал и поцеловал. Это всё бред, конечно, что шлюхи не целуются. Нет такого закона. Но сама Бэлла не целовалась… господи, даже подумать страшно… сколько? двадцать лет? Выходит, так. С тех пор, как она попала в плен.

Гройсман шевельнул языком, раздвигая её плотно сжатые губы. Бэллу охватило удушье. Картинка перед глазами поплыла, а реальность схлопнулась. И вот она уже опять в грузовике, набитом тремя десятками перепуганных вчерашних школьниц. И ей снова нечем дышать, и пить нечего, и некуда испражниться. Тогда она думала, что большего ада нет. Следующие восемь лет доказали Бэлле, что она ни черта не знала об аде.

Она хотела просто подзаработать в турецком клубе, а её силой переправили в пакистанский бордель, откуда нереально было выбраться. Так бы она и сдохла в нём, как собака, если бы тот канал торговли людьми не вскрыли. Её нашел совсем ещё зелёный мальчик. В темной комнате, единственным источником света в которой было небольшое зарешечённое окошко под потолком. Она лежала на загаженном матрасе, сжавшись в комок. И ни на что не реагировала. Грязная, измождённая, с синяками по всему телу. И выбитым зубом.

— Хэй! Хэй, леди! Ду ю спик инглиш? — спросил вояка на забытом инглише, а Бэлла подумала, что ей он опять чудится. И оттого, разозлившись, она, не стесняясь, выругалась. — Так ты из наших? Ну что ж. Меньше проблем. И это… ты не бойся. Все уже позади. Сейчас здесь закончим и домой тебя отправим, к маме.

В ответ на эти слова Бэлла рассмеялась. Зло так рассмеялась. Потому что исключительно злость ещё хоть как-то подпитывала её силы.

— Может, ты бы представился для начала, мальчик?

— Младший лейтенант Мурадов. Спецназ.

— А имя-то у тебя есть, младший лейтенант?

— Родион Мурадов[1].

— Так вот, Родик, не осталось такого, что могло бы меня напугать. Я ясно выразилась?

Тогда она именно так и думала. Не врала. И лишь очутившись на родине, среди людей, говорящих на знакомом ей языке, она осознала, как жестоко ошибалась, думая, будто самое страшное осталось в прошлом. Если бы не помощь того парнишки, что её спас, сгинула бы она — и к бабке ходить не надо. Оставшись в родной стране без квартиры, без работы и документов… Поломанная и травмированная настолько, что лучшим выходом из её ситуации был выход в окно, она выжила благодаря Мурадову. А потом, по классике, в него влюбилась. Зная, как это глупо. Понимая, что ничего между ними не будет. Безнадёжно и обречённо. Но даже с ним… особенно с ним она никогда не целовалась.

— Твою мать, Бэлла! Ты меня слышишь? Бэлла…

— Да. Всё в порядке. Зачем же меня так трясти? — она ответила вполне внятно, сама удивляясь, как это у неё вышло, если ноги — что вата, и на горле петля. Шагнула прочь, заставляя незваного гостя сдвинуться.

— Бэлла…

— Проверка окончена? Я могу вас проводить?

— Да. Но постой, у тебя точно всё нормально? Выглядишь ты не очень.

— Правда? — Бэлла растерянно провела руками по лицу, прислушиваясь к ощущениям в теле, и опять же заметила вслух, то, что говорить не планировала: — Наверное, потому что меня мутит… Сильно. Извините, мне надо… — договорить не смогла, закрыла рот ладонью и помчалась к туалету, успев едва ли не в последний момент. Содрогнулась, выплёскивая подкатившую желчь. А когда отпустило, встала, пошатываясь. Набрала в пригоршню холодной воды, прополоскала рот, плеснула в лицо, смывая плёнку покрывшей его испарины. А когда привела себя в относительный порядок, обернулась. Смерила стоящего в дверях Гройсмана удивлённым взглядом.

— Вас проводить?

— Нет, — сказал тот, отчего-то осипнув. — Это из-за меня?

— Что именно?

— Тебя вывернуло… — кивнул в сторону унитаза.

— Нет. Из-за салата.

— Что?

— Я сегодня завтракала в кафе. Наверное, салат был несвежим.

Бэлла врала. И одновременно с этим говорила правду. Салат действительно был в её меню. И совершенно точно её вывернуло не из-за отвращения. Скорее, даже напротив. Отвращение она научилась подавлять. А вот что делать с возникшим некстати влечением — она понятия не имела. Ну не поддаваться же ему, право… Не испытывать себя и судьбу.

Подводя черту подо всем случившимся, в детской закряхтел Родик.

— Я пойду к сыну, пока он не разорался. Захлопнете за собой дверь?

Ответа Бэлла дожидаться не стала.

Глава 5

Давид был ужасно недоволен собой. Нет, не так: он был взбешён. Напряжён до того состояния, что вокруг его стремительно движущейся фигуры вихрями закручивались воздух и строительная пыль, которая никак не желала выводиться после недавнего ремонта. Он ходил и ходил, не находя себе места. Садился за стол. Вскакивал. Ненадолго замирал у окна и даже пытался смыть с себя то, что произошло, как будто оно на нём липкой плёнкой осело. Не помогло и это. А его бесконечные метания привели лишь к тому, что травмированное бедро стало сильнее ныть. Боль была настолько изматывающей, что ещё немного — и он бы сам скрючился над унитазом, выблёвывая кишки. Чтобы этого не допустить, Давид достал аптечку, ампулы с обезболивающим, шприц… Пусть он уже не доверял своим рукам настолько, чтобы взяться за скальпель, но поставить укол ему все ещё было по силам. Не промахнётся же он мимо собственной задницы! Да только в последний момент Давид передумал. Сгрёб рассыпанное по столу добро обратно в аптечку, отшвырнул ту от себя и, понимая, что окончательно утрачивает над собой контроль, шумно втянул носом воздух.

Чёрте что! Как он так облажался? Он! Ладно бы кто-то другой, тупой, ничего не понимающий. Но не он… Непростительно. Хоть бери теперь и на покой уходи. А что? Может, это и выход. Да только кто ж его отпустит?

А если прийти и сказать: «Всё, ребята, потерял на старости лет нюх» — кто поверит?

Давид опёрся ладонями на подоконник. Свесил голову и зажмурился, пережидая очередной болезненный спазм. Боль высекала искры из глаз, добавляя спецэффектов застывшей на обратной стороне век картинке.

— Дыши!

— Я дышу.

— Нет. Пока ты боишься. Давай… Вдох, выдох.

Он же сразу считал её страх. Тем необъяснимее то, что он сделал дальше!

— Молодец. Хорошая девочка. Ты на всех мужиков так реагируешь, или только мне повезло?

— Что? Бред какой. Придумали тоже!

— Проверим?

— Ничего я не собираюсь проверять! Нашёлся мне испыта…

Нахрена? Нахрена ему это было надо? Проверил? Да. Дальше что? С ней, с собой. В принципе… С этим грёбаным стояком!

Она же боялась. Бо-я-лась. И явно не хотела. А он поцеловал. Всего лишь поцеловал. Всего лишь?! Её вырвало. От салата, ага… Как бы не так. Он, конечно, повёл себя как полный кретин, но всё-таки, объективности ради, дураком Давид не был. И всё он понимал. Точней, понял. Точней… А, к дьяволу! Неважно. Вопрос в другом — что теперь делать? Пойти к ней? Извиниться? А что это изменит, даже если представить, что его впустят? Давид мог поклясться, что ничего. Она опять на него посмотрит тем самым слегка удивлённым взглядом и сделает вид, что вообще не понимает, к чему он клонит. И что всё нормально. Так, как и должно. Точно так же, как она сделала, когда её вырвало.

— Это из-за меня?

— Что именно?

— Тебя вывернуло…

— Нет. Из-за салата.

— Что?

— Я сегодня завтракала в кафе. Наверное, салат был несвежим.

А может, ему поверить? Ну да… Взять и обмануться. Насколько же будет проще!

Докатился… И главное ведь, не понятно, с чего его настолько пробрало. Ещё пару дней назад он даже при желании не смог бы представить, что так его на ком-то заклинит.

Та-а-ак. Стоп. Его, выходит, заклинило? Всё? Тушите свет? Или ещё как-то можно пересобраться и не наделать глупостей? Ведь что может быть глупее отношений с проблемной женщиной? А впрочем, о каких отношениях речь? Нет, всё же с ним произошло какое-то стремительное отупение. Что, если так подкрался маразм? Это на первый взгляд для маразма вроде бы рано. А практика показывает, что многие болячки молодеют. Добавь к этому его довольно стрессовый образ жизни, и — вуаля.

Прерывая мысли Давида, кто-то позвонил в домофон. Гости в его доме появлялись нечасто, так что ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, откуда идёт звук. Чуть припадая на одну ногу, он дошёл до двери. Ткнул пальцем в специальную сенсорную панель, выводя на экран изображение.

— Люба?

— Давид! Я уж думала, зря приехала, но до тебя ж не дозвониться! Открывай.

— Шестой этаж.

— Да знаю я, — отмахнулась его бывшая. Ну да, от конторских, тем более от неё, адрес было не скрыть. А учитывая, что с ним пытались связаться… Хм. В общем, немудрено, что она примчалась.

— Ну привет.

— Привет! — как всегда энергичная, Люба коротко его приобняла и по-хозяйски чмокнула в щёку. Они давно не виделись, за это время она как будто бы похудела, подстриглась и, кажется, всё ж начала потихоньку сдавать… А может, просто устала. В их возрасте стоит чуть недоспать — и всё, результат налицо.

— А это что? — Давид не сразу обратил внимание на пакет, который с собой принесла гостья.

— Подарок.

— Я пропустил какой-то праздник?

— Ага. Новоселье. Мог бы и позвать по старой дружбе. Хвастайся!

Чудно. Выходит, Любка пришла посмотреть на его холостяцкую берлогу? Любопытство заело? Или что?

— Ну, неплохо, слушай! И твой диван здорово вписался.

Диван — это, пожалуй, единственная вещь, доставшаяся ему при разводе. Не то чтобы Давид претендовал на что-то другое, нет. Он уходил, как истинный джентльмен. В чём был, что называется. Оставив нажитое добро жене и детям, и, кажется, ни о чём не жалел. А теперь вот почему-то вспомнил. И мелькнула гаденькая мысль, что по сути ведь это Любка захотела развода. А платить за него пришлось почему-то ему.

— Кофе будешь? Или сразу чего покрепче?

— Нет. Я за день столько нахлебалась, что теперь тахикардия.

— Это ты зря. Себя надо беречь.

Давид полагал, что Любка как всегда беспечно взмахнет рукой, а она как-то так затаилась, о чем-то своем думая. И кивнула:

— Да. Ты прав. Очень надо. Все слишком шатко.

— Ты о чём-то конкретном сейчас?

— Что?

— У тебя какие-то проблемы?

— Да нет. Может, у тебя сок есть?

Она любила яблочный. Такой, знаете, с мякотью, банки с которым украшали пустые полки в советских магазинах. Они могли развестись, прожив вместе полжизни, могли месяцами потом не общаться (не из-за обиды, нет, её между ними не было, а из-за чудовищной нехватки времени), но то, что они узнали друг о друге за эти годы, было не вытравить из головы. Оно там намертво въелось.

— Нет. Я ж его не пью, а гостей, ты прости, я не ждал.

— Я пыталась тебя предупредить. Только кое-кто не брал трубку.

— Замотался. Так что всё-таки случилось?

— Нет, ну вы только на него посмотрите? Мне что, нужен какой-то повод, чтобы к тебе прийти?

— Обычно — да, — улыбнулся Давид, протягивая бывшей жене высокий стакан. — В прошлый раз, кажется, Ритка чуть не завалила сессию. А до этого мы встречались, чтобы перемыть кости Лилькиному жениху.

— Они, кстати, расстались.

— Вот как?

— А Лилька тебе, что, не говорила?

Давид нахмурился. Развел руками.

— Попыталась.

— А, так до тебя даже твоя любимица не дозвонилась?

— О, да брось. Нет у меня никаких любимиц.

— Это ты Ритке расскажи.

Ну ладно. Может быть, он соврал… И нет, он не любил старшую дочь сильнее, скорее тут дело было в том, что она ему была ближе. По темпераменту, по характеру, по взгляду на жизнь. И от того, что между ними с Лилькой было это безмолвное взаимопонимание, младшей Рите казалось, что он её любит меньше. Давид приложил массу усилий, чтобы она изменила своё мнение. Усилий, которые, в конечном счёте, не дали никакого ожидаемого результата. За исключением того, что Лилька выросла ужасно избалованной и убеждённой в том, что все ей что-то должны.

Давид поморщился, как будто ему без этого не было тошно. Ну что за день?

— Люб, давай ближе к делу.

— Какой же ты зануда.

— Не спорю. Что-нибудь ещё?

— С ногой что? — поняла, наконец, причину его отвратительного настроения Люба.

— Ничего. Натрудил.

— Давай укол поставлю.

— Я и сам не без рук. Говори, с чем пришла, и уматывай, — беззлобно заметил Гройсман.

— Это терпит… Но, если уж ты так хочешь знать, мне на экспертизу спустили твой проект.

— Который из?

На самом деле прямо сейчас Давид не мог думать ни о чём, кроме боли, но Люба была здесь, и ему нужно было хоть как-то поддерживать разговор.

— О суррогатной секс-терапии для наших ребят. Ты правда считаешь, что это им нужно?

— Если они пострадали на работе, получили увечье или инвалидность, мешающую вести нормальную жизнь, почему нет?

— Это же… Это же банальная проституция!

Для такой образованной женщины в некоторых моментах его бывшая жёнушка оставалась ужасно тёмной.

— Ты путаешь грешное с праведным. Перед суррогатным партнёром ставится вполне конкретная цель.

— Какая же?

— Обращающиеся за терапией люди приходят не ради удовольствия. Они заново учатся близости, прикосновениям, коммуникации. Ты можешь представить, что чувствует мужик, в недавнем прошлом боец элитного спецотряда, красавец, укладывающий девок пачками, оставшись по пояс парализованным?

— Полагаю, ничего хорошего.

— Вот именно. Но им можно помочь. У меня есть понимание, как.

— А понимание того, что это слишком прогрессивная идея для нашего общества, у тебя есть, а, Давидик?

Гройсман поморщился, потому как понимание было. Он же не дурак!

— Попытаться стоит. Вдруг одобрят.

— У них на нормальную пенсию им денег нет, на реабилитацию. Физическую, заметь, реабилитацию. А ты о духовной… Ага. Держи карман шире.

— Ну, раз так — заворачивай. Накладывай визу. Что ты мне мозги компостируешь, Люб?

— Да вот интересно. У тебя тоже проблемы были? Ну, после ранения… Ты поэтому ко мне охладел?

— Люб, ты сейчас спрашиваешь, не стал ли я импотентом?

— Нет! Я же знаю, что не стал… У нас было. Несколько раз, но всё же…

— Меня то ранение лишило профессии. На фоне этого потери потенции я бы даже не заметил. Правда… Но, насколько я могу судить, этого не произошло.

— Но твои шрамы…

— Шрамы украшают мужчину.

— Или добавляют комплексов.

— Не в моем случае, Люб. Если честно, я даже не понимаю, как так вышло, что мы это обсуждаем, — Гройсман натянуто улыбнулся.

— Не спрашивай, может, это мне нужно было…

— Что?

— Избавиться от чувства вины.

— Ты себя в чём-то винила?

— Хм… Как сказать? Я думала, может, как-то не так отреагировала, когда впервые увидела твою ногу и этим тебя ранила…

Это было так похоже на Любу, что Давид едва не рассмеялся. Надо заметить, в тот раз, о котором Любка упомянула, её реакция и впрямь оставляла желать лучшего. Он потом часто вспоминал её глаза… Мелькнувший в них калейдоскоп эмоций. Ужас, брезгливость, панику… Будь он не таким толстокожим, это и впрямь могло бы стать для него ударом.

— Всё нормально, Люб. Я о той истории и не вспоминаю.

— Правда?

— Ага. И мои шрамы никоим образом не влияют на мою личную жизнь.

— А она у тебя есть?

Он даже рот открыл, так Любка удивила его своим вопросом. А потом в дверь постучали, избавляя его от необходимости отвечать. Стук был настойчивым. Так обычно тарабанили, если что-то случилось. Давид распахнул дверь и отшатнулся, потому что прямо на него шла испуганная соседка с сыном на руках.

— У него температура. Очень высокая. Уже сорок один. И вот, послушай…

Все краски сошли с её лица, и лишь в глазах — он почему-то только теперь рассмотрел их цвет — в избытке была лазурь.

— Задыхается?

— Да. Я боюсь, скорая не успеет.

— Очень похоже на ларингит. Дай его сюда.

Бэлла отдала ему сына, но не сразу. На секунду задержала в своих руках и потом буквально от себя оторвала.

— На твоём лекарственном складе часом нет «Будесонида»? — спросил Давид, доставая из ящика небулайзер.

— Я не знаю… не знаю! Не знаю! Господи… Что мне делать?

— Ты дыши. Остальное я сделаю сам.

— Что сделаешь?

— Кольну «Дексаметазон». Это гормональный препарат, но он абсолютно безопасен при единоразовом использовании. У него нет аллергии на лекарства?

— До этих пор не было.

— Вот и славно… — быстро наполнив шприц, Давид оголил мальцу попку и поставил укол. Плакать у того сил не было. — Сейчас станет получше. Ну что ты? — удерживая ребёнка одной рукой и, сам не понимая, что делает, Давид осторожно отвёл упавшие на глаза Бэлле волосы. Он и думать забыл, что они не одни, когда о себе напомнила Люба.

Глава 6

— Ему нужен влажный воздух. У тебя можно отключить вытяжку в ванной? — Бэлла обернулась на звук чужого голоса, запоздало понимая, что они с Гройсманом не одни, что в квартире соседа посторонняя женщина. Не молодая, но вполне ему под стать. Приятная внешне, ухоженная. И дорого, хотя и несколько скучно одетая. Детали Бэлла отмечала краем сознания, и было ей совершенно плевать на то, что она, похоже, помешала каким-то планам Гройсмана и этой женщины. Если надо, она потом ей всё объяснит и попросит прощения. Но сейчас важней всего для неё было здоровье сына.

— Есть! Я сейчас включу горячую воду. Бэлла, посидишь с ним? — спросил Давид.

— Да, но скорая… — Белла неуверенно оглянулась на дверь, понимая, что если те позвонят, открыть им будет некому.

— Моти нет?

— Нет, — мотнула головой. — У неё, как назло, выходной, — пояснила, забирая обессиленного сына из чужих рук, целуя, зарываясь носом в слипшийся от испарины пушок на его макушке и по чуть-чуть успокаиваясь. Тот, конечно, дышал все ещё с некоторым затруднением, но то, что критический момент миновал, было очевидно.

— Тогда я сам прослежу, иди.

Бэлла хотела возразить, потому как ужасно, до дрожи в коленях, боялась остаться одной наедине со своей паникой. Но осознав, что Родику и впрямь стало получше, неуверенно кивнула и пошла к двери, чувствуя, как взгляд незнакомки прожигает дыру у неё в затылке. Плевать. Вообще на всё плевать… Ей богу!

— Вот. Садись… — Давид откуда-то притащил складной стул, какой обычно берут с собой рыбаки на рыбалку или любители отдохнуть дикарями. Среди мрамора, которым была отделана ванная комната, стул выглядел неуместно и странно. Но именно он очень много рассказал ей о своем хозяине.

Давид наклонился, чтобы открыть кран. Зажурчала вода, и действительно очень быстро комната начала наполняться паром. Родик судорожно всхлипнул. Бэлла напряглась, ласково провела ладонью по его спинке и принялась осторожно покачивать. Пар наполнил лёгкие тяжестью, завил в крупные кольца выбившиеся из хвоста пряди и как будто даже размягчил кости. Или это, наконец, расслабились скованные ужасом мышцы. В любом случае держать спину прямо больше не было сил. Бэлла откинулась на стену и уставилась в потолок.

— Ну, я пойду. Не то тебе впаяют штраф за ложный вызов.

На ты они перешли сразу, но почему-то только теперь Бэлла это осознала. Взмахнула ресницами и, прижимаясь губами к виску сынишки, заглянула в глаза Давида.

— Спасибо.

— Не за что, — вздохнул тот и отвернулся к двери. А Бэлла, даже понимая, что соседу лучше поторопиться, зачем-то опять задержала его вопросом:

— Что теперь будет? Нас заберут в больницу?

— А ты, я так понимаю, не в восторге от этой мысли?

— Совсем. Терпеть их не могу. — Бэлла откашлялась и отвела глаза, почему-то не в силах долго выдерживать его пристальный, словно пробирающийся под кожу взгляд. Уставилась на прикорнувшего сына. — Но если надо… чего уж.

— Как вариант, вы можете остаться дома под моим присмотром. В смысле, если педиатры не скажут чего-то такого, что я не знаю. Но для начала их надо встретить.

Бэлла сомневалась, что в этой жизни есть такое, чего не ведает Гройсман. И хрен его знает, почему её уверенность была такой твердой. Как он сказал? «Как вариант, вы можете остаться дома под моим присмотром»… Первая мысль — ага, ещё чего, как же! Вторая, более осмысленная, — а почему бы и нет? Больницы она и впрямь люто ненавидела. С тех самых пор, как вынужденно там провела пару месяцев после возвращения из плена. Бэлла до сих пор помнила, с какой брезгливостью и холодностью к ней относились. Общаясь с горе-врачами, равнодушными и безучастными к чужой судьбе, она испытывала едва ли не большее унижение, чем когда ей приходилось обслуживать клиентов. Нет, конечно, Бэлла допускала мысль, что в её состоянии она могла несколько неадекватно оценивать реальность, но даже осознание этого не могло заставить переменить своё отношение. В те дни она играла в игру, которую про себя называла «вызов». Смысл этой самой игры в полной мере соответствовал её названию. Просыпаясь — конечно, если ей вообще удавалось уснуть, — Бэлла брала себя, как говорят в народе, на слабо. Дожить до завтрака. До обхода. Пережить обход и не свернуть кому-нибудь шею. Выслушать нытьё соседок и не вскрыться. Пройти через очередной унизительный осмотр и не шагнуть в окно. В сто пятый раз ответить на вопросы миграционной службы и не сделать себе харакири погнутой алюминиевой ложкой.

— Бэлла, там приехали. Парня надо осмотреть.

— Бегу.

Бежит… Ага, как же. Одни слова! Нога-то болит по-прежнему! Хотя уже и не так сильно.

В гостиной Гройсмана, которую она с перепугу даже не разглядела, с ноги на ногу переминались двое мужчин в медицинской робе.

— Ну что, мамочка, рассказывайте, на что жалуетесь?

Бэлла скрупулёзно перечислила все симптомы. Гройсман вдогонку добавил, какие лекарства Родик уже получил. Назвал даже дозировки. Прибывший на вызов педиатр схему одобрил. Послушал мальчишку, заглянули ему в рот и, не увидев ничего смертельного, настаивать на госпитализации не стал.

Пока Бэлла, потакая правилам приличия, провожала врачей, Родик уснул, лег на бок посреди дивана. И, как всегда, глядя на него такого маленького и беззащитного, Бэлла испытала чувство священного ужаса. Сердце болезненно сжалось, ударило в грудь и, отскочив от рёбер, затарахтело, как ненормальное. Бэлла медленно опустилась перед сыном на пол. Боясь потревожить, положила голову на край дивана так, чтобы можно было кончиком носа касаться его крохотного пухлого кулачка, и почувствовала на себе чей-то взгляд.

— Мы сейчас уйдём, — прошептала она, подняв голову.

— Пусть спит. Не буди. Пойдём, — поманил Давид Бэллу рукой. Та, слегка покачиваясь, встала. Сил не было ни на что. Едва доплетясь до барного стула, Бэлла тяжело на него опустилась. С этого места было очень хорошо наблюдать за Родькой. А она вообще не была уверена, что теперь, после всего случившегося, хоть когда-нибудь сможет отвести от него глаза…

— Я, наверное, должна извиниться.

— За что?

— Испортила вам вечер… Ворвалась в истерике.

— Вечер? — Давид поставил перед ней чашку чая и недоумённо нахмурился, как если бы и впрямь не понимал, куда она клонит.

— Ну да. Прервала вашу встречу.

— Ах, это… Пустяки. Я тебе даже благодарен.

Гройсман тоже опустился на стул. Поморщился, вытянул вперёд одну ногу. Бэлла, наконец, поняла, что же её смущает. Он хромал! На ту же ногу, что и она. А ещё сегодня утром этого было незаметно.

— Вы повредили ногу?

— Старая рана.

Понятно. Он не хотел вдаваться в подробности. Которые ей тоже были совершенно не нужны, если уж разобраться. Бэлла мысленно отругала себя за вопрос. Подула в чашку, чтобы остудить чай, и пригубила. Напиток был потрясающе вкусным. Давид явно не экономил на заварке. Может быть, ту везли ему аж из самого Китая.

— Есть хочешь, или после салата до сих пор не до еды?

Пальцы застыли. Бэлла закусила щёку. Это что ж означало? Он хотел обсудить случившееся? Она определённо не была к этому готова.

— Нет. Не хочу. Кусок не лезет в горло. Как думаешь, приступ больше не повторится?

— Может, да, а может, и нет. В любом случае мы знаем, что делать.

— Ты знаешь. А я ничего не смогла. Даже просто взять себя в руки.

— Но я же рядом, — Гройсман пожал плечами как ни в чём не бывало. А у Бэллы дыхание перехватило от его слов. Таких на первый взгляд простых, но к ней как будто не относящихся. Чуждых. И, как оказалось, настолько трогательных, когда они обращены к тебе.

— На дворе почти ночь.

— И что? Оставайся, если тебя что-то беспокоит.

Её беспокоило. Очень. Но остаться она не могла. От одной только мысли о том, что ей придётся ночевать не дома, у Бэллы начиналась тахикардия. Она довольно буквально воспринимала выражение «мой дом — моя крепость». И за его пределами, пусть всего в двух шагах, Бэлла чувствовала себя ужасно уязвимой.

— Нет. Я не могу. Это неудобно.

— Ну, смотри сама. Я не настаиваю. Ни на чём.

И снова их глаза встретились. Бэлла поняла, что говоря в общем, он подразумевал один конкретный эпизод. Подчеркивая, что такое больше не повторится. Не скрывая в голосе сожаления и досады на себя.

— А лекарства всё же надо купить. Я схожу в аптеку, — говоря это, Гройсман машинально растёр бедро. Любая другая на месте Бэллы не обратила бы на это никакого внимания, а она, та, чьё выживание однажды стало напрямую зависеть от таланта предугадывать настроение находящегося рядом мужчины, обратила… И оценила его идущую вразрез со здравым смыслом готовность помочь.

— Не нужно. Вам нездоровится. Лучше я закажу доставку.

— Говоришь со мной, как с настоящей развалиной… — проворчал Давид.

— Нет. Просто иногда лучше не геройствовать. Ч-чёрт… Я телефон дома оставила.

— Закажи с моего. Или лучше я сам закажу.

Гройсман справился гораздо быстрей, чем она придумала достойный предлог отказаться от его помощи.

— Ну что ты на меня волком смотришь? Я же вроде ничего такого не сделал. Даже целоваться не лез, — поддел то ли её, то ли себя самого. И как-то сразу всё, что он тогда сделал, приобрело совершенно иной окрас.

— Да нет же! Я, наверное, просто… — он ей здорово помог, и это заслуживало, по крайней мере, честности, поэтому Бэлла через силу все же закончила: — …я, наверное, не привыкла.

— Что тебе покупают таблетки?

— И к этому тоже. Знаешь, я, пожалуй, всё же пойду… — Бэлла дёрнулась, но он не дал ей встать, накрыв своей тяжёлой большой ладонью её руку и тем самым будто пригвождая… нет-нет, не к столу. К себе. Дыхание Бэллы замерло в лёгких.

— Извини. Я… боже, я не собираюсь делать что-то против твоей воли.

— У меня этого даже в мыслях не было.

— Было. Я сам дал тебе повод так думать. О чём уже тысячу раз пожалел. Это должно было быть… Я не знаю… Шалостью?

— Ты у меня спрашиваешь? — вопреки своему поганому настроению, Бэлла искренне улыбнулась. — Брось, Давид. Ничего не произошло.

— А если я скажу, что хотел бы повторить?

Бэлла уставилась в пол, но он успел увидеть, как прежде изумленно расширились ее глаза.

— Ой, кажется, Родик проснулся. — Радуясь, что это избавило её от необходимости что-то ответить, Бэлла вскочила, торопливо подошла к сыну, который со сна да ещё в незнакомом месте, похоже, никак не мог прийти в себя. Удивлённо хлопал глазами и кривил губы, готовый в любой момент разреветься. — Он горячий.

— Несколько дней температура подержится. Это нормально.

Бэлла кивнула. Родька положил голову ей на плечо и, сунув кулачок в рот, внимательно уставился на Давида. А ведь если бы не тот горе-скутерист, что чуть было не переехал её сына, они бы могли не познакомиться. Скорая могла не успеть, и тогда…

— Ну, тогда мы пойдём. Дома у меня есть жаропонижающие.

— Останься. Вы мне не в тягость. Так будет спокойнее. Забирай лекарства и приходи.

Ей хотелось… Он прав, так было бы и спокойней, и безопасней. Для Родиона — так точно. Но не факт, что для неё.

— А может, лучше ты к нам? — сама себе удивляясь, спросила Бэлла. — Понимаешь, у Родьки полно вещей…

— Ладно.

— … таскать их туда-сюда не с руки. Да и привычней ему будет…

— Ладно.

— … в собственной кроватке. Что? — наконец до Бэллы что-то начало доходить.

— Я переночую у вас. Без проблем. Только кое-что соберу. Стетоскоп, там… Тот же ингалятор.

Чего? Мамочки! Зачем она это предложила? Так ведь ясно. Была уверена, что он откажется, и они сойдутся на том, что Бэлла обратиться к нему, лишь если что-то пойдёт не так. Среди ночи там, или ранним утром. И теперь получается, что она сама себя загнала в ловушку. И рядом с ней впервые за миллион лет будет спать мужчина. Точнее, не то чтобы рядом — за стенкой, и наверняка закрытой на замок дверью. Которая, если разобраться, вообще не гарантировала безопасности.

Глава 7

Предложение Давида провести вместе ночь было абсолютным безумием. Даже учитывая то, что он предлагал Бэлле лишь помощь с ребёнком — и ничего кроме, сам-то он понимал, что в его поступке нет ни капли альтруизма. Ни о каком благородстве речь здесь не шла. И уж тем более не шла о врачебном долге. Им руководили гораздо… гораздо более неизменные инстинкты.

Желание? Несомненно. Но в большей степени зудящая внутри потребность защищать. От всего, что бы ей ни угрожало. И если эта угроза исходила из болезни мальчишки, что ж… Вот он. Стоит, как идиот, у двери, не решаясь ни войти, если вдруг та открыта, ни позвонить, если Бэлла всё ж передумала и заперлась.

Задыхаясь от нетерпения и злясь на то, что никак его не обуздать, Давид зыркнул на висящую над дверью лифта камеру. Да, уж… У их консьержки, если та наблюдательная, похоже, появилось новое развлечение. Он, вон, целый спектакль устроил. Ага. Одного актёра. Нет! Кло-у-на! Дёргается, будто ему пятнадцать. Межуется. Хрень какая-то. Стыд. В его-то возрасте и при его положении! И оттого, наверное, ещё более ценно. Потому как ну не ожидал он, не мог и надеяться, что ещё сможет такое почувствовать…

Выругавшись, Давид постучал в дверь костяшками пальцев. Так было меньше шансов разбудить мальца, если он уснул. В ту же секунду Бэлла открыла и, не отнимая от уха телефонной трубки, коротким взмахом руки пригласила Давида войти.

— Нет-нет, Родик. Не беспокойся. Его уже осмотрели. Ничего страшного. Лекарства я заказала в аптеке, так что мы неплохо справляемся. Нет никаких причин срываться с места посреди ночи… Что? Нет. Если захочешь проведать, то приезжай… Но не сейчас же! Дай Родиону несколько дней прийти в себя. Что? Ага… Всё, давай, Родь, мне неудобно говорить, правда…

И там Родион, и тут… Давид напрягся, ведь было понятно, что Бэлла говорила с отцом своего ребёнка. И по тому, что у этих двух были одинаковые имена, можно было сделать вывод о том, что Родион старший в её жизни был мужчиной не проходящим. Иначе зачем бы Бэлле было называть сына в его честь? Это очень показательный момент, спросите кого угодно. Выходит, все его представления о ней — полная лажа? Ладно, тот с ними не живёт. Но, похоже, мужик к сыну неравнодушен. И тогда что же получается, Бэлла не шутила, когда в ответ на его слова сказала: «Может, у меня есть богатый любовник. Топ-менеджер в большой корпорации»?

Это многое объясняло, да. Но никак не вписывалось в то, что он узнал о ней позже. Например, что Бэлле на физическом уровне неприятны чужие прикосновения. Если, конечно, дело было не в самом Давиде. В конце концов, ни в коем случае нельзя было отметать мысль, что ей отвратителен исключительно он. Гройсман скользнул взглядом по своему отражению в высоком зеркале. Удивительно. Он, тот, кто даже в молодые годы не парился по поводу своей внешности, теперь вот озаботился вопросом, как выглядит в её глазах.

— Я тебе постелила в гостиной на диване. Ничего?

— Да. Порядок.

— Ну, я тогда пойду. А то Родька один. Если тебе что-нибудь понадобится — не стесняйся…

Глядя в её удаляющуюся спину, Давид думал о том, а всегда ли она выбирает настолько мешковатую одежду, или это попытка выглядеть максимально непривлекательно? В целом непривлекательно, и в частности для него. А впрочем, если на это и был расчёт, Бэлла просчиталась. Даже под шароварами и спускающейся едва ли не до колен футболкой оверсайз он мог спокойно представить плавные контуры её тела. Ну кто бы мог подумать, что у него такая богатая фантазия!

Давид прикрутил свет, оставив включенным лишь торшер у кресла, дохромал до дивана и сел. Из спальни доносились хныканье и невнятное Бэллино бормотание. Не в силах уснуть из-за дёргающей боли, Давид вслушивался в её голос, в попытке разобрать слова, и вертелся с боку на бок. Ближе к утру поднялся в туалет, а уже выходя из ванной комнаты, чуть не столкнулся лбом с Бэллой.

— Ох, чёрт! Извини.

— Ничего, я поднялась набрать воды в увлажнитель. Не хотела греметь в кухне и тебя будить, — она говорила вполне связно, но по виду была очень… не напугана, нет, как он мог того ожидать. Скорее, очень растеряна и… болезненно любопытна. Её взгляд блуждал по его обнажённому телу: шее, груди, рукам и ногам, бедру со шрамом, который уходил к прикрытому консервативными боксерами паху.

— Я не спал.

Вклиниваясь в их разговор, Родик зарыдал в голос. Бэлла оглянулась за спину, готовая всё бросить и рвануть к сыну.

— Разбирайся с увлажнителем, я с ним посижу. Только штаны надену.

Бэлла кивнула. Хотя от Давида не укрылась короткая пауза перед этим. Это тоже была её особенность — всё взвешивать наперёд.

Пока он натянул спортивки и доковылял, Родик совсем расходился. Орал, задыхаясь, как резаный.

— Ну, ты чего? Забыл, что ночь на дворе? Люди спят…

Родион икнул и замолчал, глядя на него внимательными тёмными глазёнками, сейчас мокрыми от слёз и опухшими.

— Что глядишь? Тебе мама дала лекарство? Горячий ты, Родька, как печка.

— Ма-ма…

— Так ты, сынок, уже болтаешь? Ну, молодец! Тогда тем более не реви. Скажи, что надо. М-м-м? Может, пить? Давай попробуем. Это твоя бутылка?

Гройсман нёс какую-то чушь, но это было неважно. По опыту собственного отцовства он знал, что детям главное просто заговорить зубы. Отвлечь. Он ловко уложил голову пацанёнка на сгиб локтя и сунул соску в жадно открытый ротик. Пил тот, с остервенением вгрызаясь в резину. И, как зверёныш, рычал. Отчего невозможно было не улыбаться.

Давид усмехнулся. Провёл по сахарной щёчке пацана костяшкой указательного пальца и почувствовал на себе Бэллин взгляд.

— Справилась?

— Да.

Спальня Бэллы была достаточно большой, но когда она вошла внутрь, чтобы установить контейнер с водой на место, им как будто стало в ней тесно.

— Тебе хорошо удаётся обращаться с детьми. Большой опыт?

— У меня две дочки, если ты об этом.

— И где они?

— Здесь. Одна пока с матерью живет. С Любкой, ты её видела.

— Та симпатичная брюнетка? Так это твоя жена?

— Бывшая, если точнее. А Лилька уже самостоятельная и живёт отдельно.

Бэлла закончила возиться с увлажнителем и, сложив руки на груди, подпёрла попкой комод, на котором он стоял.

— Сколько ей?

— Двадцать семь. Прикидываешь, сколько мне?

— Нет! То есть… какая разница? — Бэлла нахмурилась, оторвалась от комода и пошла к нему: — Спасибо, что помог. Попробуй уснуть. Может, всё же удастся хоть ненадолго.

— Знаешь, у меня другая идея. Поспи лучше ты. А я с ним посижу. Мы вроде неплохо поладили.

— Нет! Ты что? Это абсолютно неудобно.

— Неудобно кому? Глупости какие. Мне завтра к третьей паре. Так что ещё отосплюсь. Всё! Не спорь. Зачем-то же я здесь нужен? Ты выглядишь измученной.

— Но…

— Если я не справлюсь — ты это услышишь даже сквозь сон. Ну, сынок, давай, помаши рукой маме. Он машет «пока-пока»?

Отвечать Бэлле не пришлось. Это за неё сделал Родька, вяло взмахнув пухлой ручонкой и снова спрятав лицо у Гройсмана на груди.

Так они ту ночь и пережили. А потом был ещё день, и ещё ночь, когда он уже вернулся к себе, обещая оставаться на связи. И это была тоже идиотская затея! Потому что поводов для звонка у Бэллы, к счастью, не оказалась — Родик стремительно шёл на поправку, а он, дурак, сидел у телефона, как пёс, и ждал. День ждал… Второй. Что-то делал, куда-то шёл, поддерживал с кем-то беседу. В то время как его мысли были совсем в другом месте. А к концу недели психанул и сам пошёл к ней. Не заготовив даже слов, чтобы как-то свой поход оправдать. Постучал — не ответили. Тогда он позвонил.

— Добрый вечер. Скорей! Проходите… Мы её уже с минуты на минуту ждём, — улыбаясь на все белоснежные тридцать два, заявила незнакомая ему прежде девица. — Вы без цветов?

Давид оторопел.

— А по какому случаю цветы?

— Вы что, не на день рождения?!

— Синок! Синок! — из гостиной Давиду навстречу выскочил наряженный в подобие детского фрака Родька.

— Как он вас называет? Сынок?

— Похоже на то, — согласился Давид, обещая себе разобраться с этим чуть позже, а пока сосредотачиваясь на другом: — Так что здесь происходит?

— А вы по какому поводу интересуетесь? — задала встречный вопрос вышедшая из гостиной девица. Судя по шуму, народу там собралось немало, Давиду на мгновение даже стало интересно, а сколько их тут вообще.

— И по какому праву? — поддакнула та, что открыла ему дверь.

— Давид Ефимыч! Вот так сюрприз! Проходите, девочки, что вы пристали к человеку? Свиристелки!

— Мотя! — обрадовался Давид, увидев домработницу. — Хоть ты мне скажи, что здесь происходит? — Гройсман отстранил от своего носа цепкую ручонку Родика, которой тот так и норовил его ущипнуть. За секунду, что он отвлёкся, в просторный холл вышли еще несколько женщин. Наверное, намечалось что-то вроде девичника. Мужчин он не заметил вообще. Если, конечно, не считать Родьку.

— Так ведь у нашей Бэллочки день рождения! Немудрено, что вы ничего не знали. Она не любит его отмечать. Девочки вот на свой страх и риск это усё затеяли. Я им говорила — не надо! Да хто ж меня слушает?

— Никто. Да вы проходите, Давид, кажется? Что ж мы у порога.

Давид поколебался. С пустыми руками по дням рождениям ходить как-то не комильфо. Но что уж? Родька вон как в него вцепился! Да и вообще… Откуда ему было знать, что у Бэллы праздник? И подарок опять же где брать? Банальностей не хотелось, а придумать что-то небанальное за пару минут он бы точно не смог. Он ни вкусов ее не знал, ни пристрастий.

Пока они топтались в прихожей, ключ в двери повернулся. Из-за шума вокруг они этого звука не услышали, и только когда Бэлла вошла, очнулись, всполошились и запели нестройным хором «хэппи бёздей ту ю!», в котором утонуло её: «Какого чёрта?».

— С днём рождения, — чувствуя себя ужасно глупо, повторил Давид.

— Спасибо…

— Мама! Синок! Мама! Синок!

— Привет, мой дорогой. Что, зацеловали тебя эти тётки? Затискали? — улыбнулась Бэлла, явно ещё не понимая, как ей реагировать на происходящее. А оно развивалось как-то само по себе. Откуда-то появился поднос с шампанским, зазвучали тосты, потянулись закуски.

— Бэлла, ну что ты вцепилась в ребёнка?! Отдай его отцу и иди к нам.

Давид, который как раз решил последовать чужому заразительному примеру и выпить, застыл, поднеся ко рту хрустальный бокал.

— Какому ещё отцу? Что ты мелешь?.. — усмехнулась Бэлла, хватаясь за бутерброд с икрой, как за спасательный круг.

— Ой, ладно тебе, Бэлл. Мы всё поняли. Трудно скрыть правду, когда твои мальчики на одно лицо. Да и зачем?

— Может, отец Родьки — секретный шпион! — захохотала девица, взгромоздившаяся почему-то на спинку дивана, хотя на нём самом было полным-полно места.

— Да, девочки, раз хозяйка сказала — не палите контору. Тс-с-с! Вы, мужчина, не переживайте, мы — могила.

Его даже по руке похлопали. Вроде как в знак поддержки. Нет, Давид, сразу понял, что они его за Родькиного отца приняли, но… Интересно, какого чёрта?

— Прекратите, — сказала Бэлла. И одно тихо сказанное слово, которого в шуме, казалось бы, невозможно было расслышать, вмиг остановило всё — и смех, и шепотки по углам. Спустя миг девицы, как ни в чём не бывало, зашумели снова. И конечно, Бэлла сделала вид, будто это не она, на долю секунды выйдя из образа, показала ту себя, настоящую, о которой он только подозревал, но не знал. И, конечно, он ей, как и все, подыграл. Конечно, конечно, конечно… Но делать вид — не значит не делать выводов. Он свои сделал сразу. Но ещё больше отложил на потом. Информацию нужно было осмыслить. Выбрать из кучи мусора ценное. А пока… Нет, они что, и впрямь похожи? Давид скосил взгляд на мальчишку, который смотрел на него тёмными смешливыми глазёнками, и улыбнулся. Масти они точно были одной. Отсюда и выводы. Ну и ладно. От него не убудет. И даже несколько лестно, что его записали в отцы.

Глава 8

Девки у неё были понятливые. Праздник свернули быстро. Точней не так… Не девки, и не у неё. Да и какой это, к чёрту, праздник, когда тебе сорок стукнуло? И ведь не то чтобы Бэлла желала повернуть время вспять. Нет-нет, она ни за что бы не хотела вернуться на пять лет, на десять, и уже тем более — на пятнадцать. Чисто с житейской точки зрения Бэллу сорок вполне устраивали. А из минусов она могла отметить лишь необходимость регулярно посещать косметолога и проводить ежегодный медицинский осмотр, чтобы свести к минимуму последствия того отрезка жизни, когда с ней обращались хуже, чем с собакой. Удавалось ли ей это? По большей части да. В сравнении со СПИДом, которым Бэлла вполне могла заразиться в пакистанском борделе, чуть опущенная почка и бесплодие казались вполне приемлемыми диагнозами. У неё на теле каким-то чудом даже шрамов не осталось. Лишь один, на виске…

Словом, к своим сорока, как это и было задумано, Бэлла зажила той жизнью, о которой мечтала. Она нажила состояние и свернула всю свою подпольную деятельность сразу же, как только почувствовала твёрдую почву под ногами. Просто потому, что с каждым годом ей всё сложнее и сложнее было себя убеждать, что она ничего плохого не делает. Что десятки девчонок сами к ней идут в расчёте на лёгкие деньги и прекрасно осознавая, на что же они подписываются. Что она, вся такая чистенькая, никого не вовлекает… в проституцию, если без купюр. Что она — едва ли не святая, которая помогает всяким идиоткам выжить в этом непростом мире… В какой-то момент врать себе стало невозможно. Да и не стремилась она всю жизнь оставаться их мамкой.

Мамой… да. Но не их.

— Синок!

Бэлла обернулась на голос сынишки. Выучив какое-то новое слово, он днями повторял его, как попугай, доводя Бэллу этим буквально до белого каления. И вот ведь как: обычно она понимала, что Родька говорит, а тут «щенок» — не «щенок»… Поди разбери, что он бормочет. Она не смогла, а вот Гройсман предположил, что эта абракадабра — производная от слова «сынок». И, подумав, Бэлла согласилась с этой мыслью. Она ведь слышала, что Давид так Родьку назвал. Даже при ней несколько раз, не стесняясь, потому что при обращении к ребёнку это, наверное, вполне расхожее слово. А вот Родька ухватился за него и стал попугайничать. Было это так мило, что у неё в горле каждый раз образовывался гигантских размеров ком. И хотелось сказать: «Не надо, не говори так. Ну какой он тебе сынок?»

И не хотелось одновременно с этим.

Бэлла подхватила Родьку на руки, звонко чмокнула того в нос и качнула головой, подтверждая:

— Да! Ты мой сынок.

— И мой, если верить вашим…

Бэлла чуть не подпрыгнула — Давид до жути её напугал! Она-то полагала, что все уже разошлись! В последний момент удержавшись от вскрика, Белла выдохнула:

— Подругам! Моим подругам.

— Ага. Интересные они у вас. Все как на подбор.

Ну да. Разнообразие — двигатель бизнеса. Пусть даже теперь каждая из её девочек сама по себе. Это все понимают. А он? Что-то заподозрил или… Бэлла взволнованно облизала губы. Почему-то ей, той, кому давно уже было плевать на чужое мнение, сейчас было совершенно не все равно на мнение Давида. И это пугало ровно так же, как и все другие странности, которые она ощущала, находясь в непосредственной близости от него.

— Спасибо.

— Но ты как будто была им не рада?

— Когда они собираются вместе, поднимается невообразимый галдёж. Я думала, вы ушли вместе.

— Так и было. Но я потом вернулся. Мы с Мотей столкнулись в коридоре.

— Это она тебя впустила?

— Только не ругай её за это, лады? Я могу быть убедительным.

— Да что ты? Никогда бы не подумала, — иронично улыбнулась Бэлла, чувствуя как внутри тает сковавший её было холод. Гройсман снова усмехнулся. В уголках глаз и губ образовались морщинки, делающие его очень привлекательным. А ведь казалось бы — кому идут морщины? Давиду…

На фоне загорелого лица его абсолютно седые, модно постриженные волосы смотрелись необычайно контрастно. Как и чёрные-чёрные брови, которые, Бэлла готова была поспорить, он не красил. Гройсман явно был не из тех мужчин, кто стал бы прибегать к подобным ухищрениям.

— Я просто заметил, что ты так и не расслабилась. Может… — он неопределённо повел рукой, — …выпьем? Отметим без суеты? По-соседски?

Бэлла уставилась на бутылку шампанского, которую он вертел в руках, ожидая её ответа. Нет. Зачем? Это… так интимно. Как будто у неё самое настоящее свидание. У них… Как будто она нормальная.

— Можно…

Слова вырвались помимо воли. Бэлла даже не сразу поняла, что сказала, и была ужасно растеряна собственной выходкой. Нет, конечно, при желании она могла быть настоящей душкой. Сколько раз ей приходилось играть эту роль, договариваясь, торгуясь с мужчинами. И тайком высматривая их слабости, чтобы знать, стоит ли иметь с ними дело и как перестраховаться, чтобы обезопасить девчонок… Но представить себя в образе роковой соблазнительницы или, тем паче, владелицы агентства эскорт-услуг рядом с Давидом было просто немыслимо.

— Я не обижу тебя, Бэлла.

«Может быть, — мелькнула мысль. — Но ты можешь причинить мне боль совершенно иного порядка»… Почему? Откуда она это взяла? И как потом не испугалась, не убежала?.. Подошла, смело распрямив плечи, забрала бокал из его рук и пригубила, глядя на него не мигая. Так Бэлла надеялась развеять его ошибочное о ней представление. Вроде как: «Эй, ты чего! Смотри, какая я дерзкая!» И было в этом столько же лжи, сколько и правды. Да, она до сих пор была уязвимой в некоторые моменты. И абсолютно непоколебимой — в другие. Ему не стоило этого недооценивать.

— Конечно, нет. Я не просто не предоставлю тебе такой возможности, — шутя, Бэлла ткнула Давида в бок. И, наверное, хорошо, что тот был весь из себя такой умный, что понял смысл, заложенный между строк. Это оставляло Бэлле право думать, будто всё под контролем. Хотя это ну просто чушь собачья! У нее живот сводило. От страха ли или от чего-то другого с тех пор, как он подошел, чтобы вручить бокал. И за грудиной ныло.

— Так, значит, сорок?

— Угу, — пузырьки ударили в нос, Бэлла поморщилась. — А что? Я кажусь старше?

— Нет. Что ты. Если не заглядывать в глаза…

Учитывая, что они стояли, глядя друг на друга, как намагниченные, ей бы стоило насторожиться. И, поддерживая выбранный тон беседы, спросить, что с её глазами не так. А вместо этого Бэлла вновь сосредоточилась на сыне. Нажала на несколько кнопок в новенькой игрушке, показывая Родьке, как надо сделать, чтобы хрюшка захрюкала. Тот старательно повторил и улыбнулся во весь свой щербатый рот.

— Ну, мой возраст мы выяснили…

— Хочешь прояснить мой? Тебя пугает, что я тебя старше? — во второй раз повторил свой вопрос Давид.

— Нет. Почему это должно меня пугать?

— Не должно. И я рад, если это не так.

Взгляд Гройсмана как будто потяжелел. Она могла поклясться, что чувствовала кожей, как он скользил по её лицу, плечам, телу, купая в какой-то совершенно ей незнакомой нежности. Омывая родниковой, кристально чистой водой…

— Хочешь ещё что-нибудь спросить?

— А ты ответишь?

— Смотря каким будет твой вопрос.

— Почему твои подруги не знают, кто на самом деле Родькин отец? Разве вы не моете кости мужикам при каждом удобном случае? — Последний вопрос был произнесён, без всякого сомнения, чтобы сгладить первый. Шутливо.

— А я сама не знаю, кто его отец. Что бы я сказала им? — Бэлла решила не ходить вокруг да около и выдала правду на-гора. Признаться, рассчитывая на больший эффект, чем его вполне спокойное:

— В этом месте я должен испугаться и убежать?

— Мне всё равно, — разнервничалась, голос прозвучал резко. Она себя вообще не контролировала рядом с ним. Ещё один страх в копилку.

— Правда? А я вот думаю совсем иначе. Смелее, Бэлла. Я ведь не кусаюсь. Ты сделала ЭКО от анонимного донора? Я прав?

— Нет.

— Ты… усыновила его?

— Нет! Я прибегла к услугам суррогатной матери. Доволен?

— Вот как. Извини, если затронул неприятную тему. Я просто хочу понимать, с чем имею дело.

— Может быть, ты хочешь спросить — с кем?

— Нет. Именно с чем. И, кстати, извини, не совсем праздничный вышел разговор, но мне правда надо было знать.

— И что теперь?

— Понятия не имею. Хочешь — в ресторан сходим, хочешь — глянем какие-нибудь сопли по телевизору. Или… что ещё нынче входит в стандартный набор?

У Бэллы в момент пересохло в горле. Он предлагал ей известно что. Банальное свидание. Ничего особенного. Конечно, он был не первым представителем мужского пола, кто это сделал, но раньше Бэлла всегда отказывалась. Во-первых, она думала, что ещё не родился такой мужик, который смог бы растопить её лед, а во-вторых, большинство из тех, с кем Бэлле приходилось общаться, знали, кто она, а потому все эти свидания не имели ни смысла, ни продолжения. А тут… Всё совпало каким-то немыслимым образом.

— Зачем же сопли? Можно посмотреть какой-нибудь нормальный фильм. Что ты предпочитаешь?

Отвернулась, схватила пульт с продолговатыми щербинами от Родькиных передних зубов. Тот питал нездоровую страсть ко всяким таким штуковинам… Перегрыз ей уже несколько зарядок, попортил пульты и даже умудрился попортить планшет, хотя она его прятала.

— Мне всё равно. Только может, прежде мы уложим Родика спать?

Мы уложим Родика спать…

Бэлла медленно выдохнула. Это было слишком. Она же и не надеялась на это «мы», и вообще ей всегда казалось, что если бог даст ей ребёнка, пусть даже выношенного суррогатной мамой, но ведь её, родного, — о большем и не надо мечтать. А потом у Родиона старшего родилась дочь. Хорошенькая девочка, вся в маму. И посмотрев на то, как он с ними двоими носится, Бэлла до ноющей боли в сердце захотела хоть чего-то подобного. Нет! Не чего-то, правда в том, что, будучи максималисткой, она хотела не меньшего.

— Перед сном он обычно купается, — просипела она, растеряв весь свой голос в чувствах.

— Так вперёд! Хотя нет. У тебя же праздник. Мы сами справимся. Правда, сынок? А ты отдыхай.

— Синок, синок, синок… Ма-ма-ма! — обрадовался Родик и, смешно перебирая пухлыми ножками, помчал к Давиду. А она не могла возразить. Потому что сначала ей нужно было отдышаться. Потом как-то справиться с очередной волной ужаса. Спросите, что Бэллу испугало на этот раз? Собственная смелость. Ну, или дурость. Тут, конечно, как посудить. Она смотрела в спину удаляющихся мужчин и молила бога, чтобы не помереть от накрывших её эмоций. Незнакомых, и оттого ещё более болезненных, прорастающих куда-то вглубь тела метастазами.

— Бэлла, всё нормально?

— Да. Конечно. Быстро вы справились.

— Уже прошло не меньше получаса.

И всё это время она стояла, уставившись в стену? Прекрасно. Бэлла нахмурилась.

— Иди к мамочке… Пора спать. А ты всё же выбери кино. Разберёшься с пультом?

Боже! Как она в это вляпалась? Что теперь — попросить его уйти, как взбалмошная идиотка, которая сама не знает, чего хочет от жизни? А ведь она хотела. Мучительно. Почувствовать себя женщиной снова. И хоть и боялась, но один чёрт в глубине души мечтала, чтобы кто-то её… починит.

— Бэлла, ты не уснула?

— Нет-нет, и Родька никак не хотел. Извини. Уже бегу.

Какое Гройсман выбрал кино, Бэлла ни за что бы не ответила. Она сидела рядом с ним на диване, напряжённая просто донельзя, и ждала сама неизвестно чего. Сидеть долго так было невозможно, мышцы болезненно затекли, Бэлла поёрзала.

— Неудобно? А ты на меня обопрись…

Рука Давида опустилась на её плечо. Белла медленно выдохнула носом. И сделала глубокий вдох, по чуть-чуть вбирая аромат взрослого разгоряченно мужчины, его вкусного парфюма и… показалось ей, что так пахнет свобода.

Глава 9

В его руках она была ужасно напряжённой. С таким же успехом Давид мог обнимать статую. Хотя, чё-е-ерт, ну кого он обманывал? Ни на одно произведение искусства, даже окажись то в его руках, он бы в жизни не отреагировал так, как на неё — тёплую, дышащую чуть сбивчиво от волнения. Будучи большим ценителем искусства, он не мог припомнить, чтобы ощущал хоть бледную тень этих вынимающих душу эмоций, стоя у скульптуры Венеры Милосской в галерее Сюлли, расположенной в Лувре. И дело тут вовсе не в том, что Бэллу он обнимал, а на Венеру только со стороны любовался…

— Так лучше? — спросил шёпотом, глядя на Бэллин красивый профиль в голубоватом свете, идущем от телевизора.

— Угу.

— Вот и хорошо. — Поцеловал её мимоходом, в висок, как ещё совсем недавно она сама целовала сына, и этой незамысловатой лаской заставляя её напрячься сильнее. Хотя до сих пор казалось — куда уж больше? Сжал округлое плечико. Ободряюще вроде, без замаха на большее. Но всё же ка-са-ясь!

В «Последней дуэли», которую он выбрал для просмотра, рубились рыцари. Звенел метал, хрипели, погибая, кони, и в лавине звуков терялись все другие, а жаль — он бы с радостью послушал, как разогнавшись, стучит её сердце. А вот от чего он бы без сожалений избавился, так это от «не спеши, Давид, не спеши!», эхом прокатывающегося в его голове. Он бы даже мог дать себе такую установку — не слышать. Если бы не понимал, что это в нём надрывается не что иное, как здравый смысл.

Свободной рукой, так от Бэллы толком и не оторвавшись, Давид налил вина. Протянул ей, она пригубила, не отрывая взгляда от телевизора.

— Думаешь, так всё и было?

— Что именно? — моргнул он.

— Рыцари. Они могли поддерживать вот такой темп боя та-а-ак долго?

— Нет. Думаю, их физическая выносливость приукрашена так же, как и благородство в отношениях с дамами, — улыбнулся Давид. — О рыцарях вообще ходит куча легенд.

— Я где-то вычитала, что они были вынуждены испражняться прямо в штаны. То есть латы. Потому что не могли снять их самостоятельно. Да и когда их было снимать во время боя?

— Учитывая, что мылись эти парни в лучшем случае раз в год, картинка вырисовывается не очень, — улыбнулся Давид, пряча лицо в роскошных волосах Бэллы.

— Да… — прошелестела она, не отстраняясь вроде бы, но и никак его не поощряя. И, наверное, он мог бы зайти чуть дальше. Например, отставив бокал, провести по её тонким рукам, очерчивая голубые реки вен, перекинуться на шею, осязать её сбившийся пульс, тронуть губы, погрузить пальцы в рот. А уже потом, влажными, коснуться вершинок сосков, заставляя те сжаться в камень. От холода и её желания. Сейчас она бы может даже это ему позволила, да только Давид не был бы собою, если бы не понял, что Бэлла к этому не готова. Что лучше бы им не гнать коней, а вперёд двигаться потихонечку, шаг за шагом. Поэтому он только ещё раз потёрся о неё носом и вновь уставился на экран. Батальные сцены там и впрямь были что надо. По зрелищности они, наверное, могли даже конкурировать с теми, что шли внутри его головы.

— А раны?

— А что с ними?

— С такими ранами можно продолжать бой? Ты же врач. Какой, кстати?

— Я долгое время работал военным хирургом. А потом получил травму и потерял возможность оперировать.

Бэлла пошевелилась, повернулась к нему и, взволнованно облизав губы, спросила:

— Тот шрам у тебя на ноге…

— Что с ним?

— Это и есть травма, о которой ты говоришь?

— Оперировал я не ногами, — улыбнулся Гройсман, потому как с напряжением, повисшим в воздухе, нужно было явно что-то делать.

— Ты знаешь, о чём я! — демонстрируя ещё одну свою сторону, о которой он не знал, Бэлла капризно надула губы. И желание их коснуться… хотя бы пальцами коснуться, да, стало таким нестерпимым, что Давид, поспешил занять их чем-то другим. Расстегнул одну пуговицу на рубашке (своей! — не её, конечно же), другую…

— Что ты делаешь? — широко распахнула глаза Бэлла, заворожённо следя за каждым движением.

— Отвечаю на твой вопрос, — в ход пошли пуговички на манжетах. Давид вынул руку из рукава. — Вот, видишь? Тут не хватает части мышцы, из-за чего с подвижностью руки беда.

Белла кивнула. Видеть-то она, конечно, видела. И даже понимала, о чём он. Но гораздо больше её занимало другое…

— Я не замечала, что у тебя какая-то проблема с рукой.

— Потому что глобально — это и не проблема вовсе. По крайней мере, для человека другой специальности.

Давид, не желая, чтобы его жалели, говорил бодро. И, видно, где-то всё же переиграл, потому как всё она про эту наигранность и её природу поняла. Он видел.

— Как давно это случилось? — спросила Бэлла и нерешительно, будто спрашивая разрешения на то, чтобы его коснуться, подняла глаза на Давида.

— Десять лет назад, — он кивнул, сцепил зубы, когда она всё же его потрогала. Впервые вот так, кожа к коже, по доброй воле.

— И тебе тогда было…

— Сорок два.

— Ещё работать и работать. Как ты это пережил?

— Потерю работы? Да как… Обычно. Меня сразу позвали в университет. На полставки, правда. А уже позже целая освободилась.

— Я не о работе, Давид. Как ты пережил то, что не можешь заниматься любимым делом?

— Прошёл все пути от отрицания до депрессии, — усмехнулся он, и чуть было не зашипел, когда Бэлла легонько царапнула его ноготками. — Бэлла…

— Что?

— Я, конечно, терплю, но и я не железный.

Между ними повисла длинная-длинная пауза. Кино всё шло, но на него никто уже не обращал внимания.

— А если ты не будешь терпеть? Ч-что сделаешь?

— Ты спрашиваешь из любопытства или…

— Или!

— Я тебя поцелую. Для начала.

— А что потом? — задыхаясь, спросила она.

— А потом всё будет зависеть от тебя. И твоих желаний. Чего ты хочешь?

— Я не знаю…

— Ну и ладно, разберёмся потом.

Бэлла задумчиво кивнула и снова положила голову ему на грудь. На этот раз — голую. Давид откинулся на спинку, запрокинул лицо к потолку. Надеясь, что так, передав контроль в руки Бэллы, он не сможет её напугать, наломать дров или чего-то похуже. Её тонкие пальцы прошлись по его руке, чутко нащупали неровный край раны, обвели по контуру. И ещё, и ещё… будто в запоздалой попытке залечить. Господи, дай ему сил!

— Поцелуй меня.

Танцующие на его груди пальцы замерли, будто кто-то выключил музыку и танцор застыл в недоумении. Бэлла отстранилась. Давид поднял отяжелевшие веки, с головой окунаясь в лазурь её взгляда.

— Ну, нет — так нет. Не конец же света.

— Подожди! Я ж не против. Просто это так глупо.

— Целоваться?

— Нет! Это обсуждать.

— Тогда заткнись и просто уже сделай уже это! Ладно? — грубость слов никак не вязалась с тёплыми, немного ироничными интонациями в голосе. Но, к удивлению, этот контраст как будто её провоцировал. Делал более дерзкой. Бэлла зажмурилась, закусила изнутри щёку, отчего ямочка на ней обозначилась глубже, и медленно-медленно приблизилась. Ткнула сухими тёплыми губами куда-то в уголок его губ. Ну, если это в её представлении поцелуи, учить ему её — не переучить. Давид усмехнулся.

— А теперь я. Можно?

— Лад… — конец слова он слизал с её губ. Прикусил нижнюю, толкнулся языком, заставляя себя впустить и сделав их поцелуй настоящим, обхватил ладонью затылок. Не на чём таком не настаивая, но в то же время и не отпуская. Поражаясь тому, что за более чем полвека своей, в общем-то, неплохой жизни никогда такого не чувствовал! Его то знобило (что, если она велит ему остановиться?), то бросало в жар (вдруг останавливаться не придётся?). Он взмывал вверх и падал. Ему хотелось орать во всю глотку, ему хотелось молчать, чтобы не спугнуть… её и своё счастье.

Давид с силой прошёлся вверх по её рукам ладонями. Обхватил плечи и, откинув Бэллу на спинку дивана, переключился на её шею, повторяя языком рисунок вен. Теребя маленький крестик, свисающий с цепочки на уровне ямки между ключиц — дань скорее не вере, а моде. И, спросите, откуда он знал, что в бога Бэлла давно не верит?.. Ощупал языком, прикусил выступающую ключицу. Не решаясь вообще касаться её одежды, прямо поверх ткани. Бэлла всхлипнула. Она вообще, чтобы он ни делал, издавала какие-то звуки. И это было весьма удобно, ведь по ним Давид ориентировался, как по карте. Так ей хорошо, а вот так, если опустить ладонь на бедро, — тревожно, и просто невыносимо, если продвинуться хоть на миллиметр дальше. Что ему оставалось при таких вводных? Правильно, не соваться. Ждать, когда она сама попросит, околдованная не меньше, чем он. Растерявшая все свои страхи. Или окончательно в них запутавшаяся.

Телефон у него зазвонил в самый неподходящий момент. Он так завёлся, что из-за шумящей в ушах крови вообще его не услышал, и только когда Бэлла обеспокоенно зашевелилась, когда она сбросила его руки, дошло — что-то не так. И то он поначалу решил, что всё-таки дал маху. Успел даже испугаться.

— Что?

— Телефон!

— Телефон?

— У тебя звонит телефон. — Бэлла улыбнулась. Видно, плохо он старался, если она так быстро взяла себя в руки, подумал Давид, нажимая на кнопку приёма вызова.

— Да?

— Па-а-ап!

— Лиль? Случилось чего? — Давид всерьёз обеспокоился и даже встал с дивана, сам лишая себя Бэллиной близости.

— Ну… это как сказать? Я тут к тебе нагрянула. А тебя дома нет.

— Нагрянула? Сейчас сколько?

— Двенадцати ещё нет. Мы были в клубе, Сенька мне опять испортил настроение. Ну я и смоталась. А потом только поняла, что от клуба до твоей квартиры рукой подать. И подумала, а почему бы мне к тебе не зайти?

— И правда… — вздохнул.

— А что, не стоило?

— Стоило прежде позвонить. Но раз ты здесь, чего уж. Жди.

— Долго ждать-то?

— Буквально пару минут. Ну, всё. Давай.

Конечно, не думай он сам, что им с Бэллой не мешало бы притормозить, Лилька бы пошла куда подальше. Но… в данном случае Давид посчитал её появление знаком свыше.

— Это дочь звонила, — пояснил он. — Она сюда нагрянула, была где-то поблизости и вот…

— Понятно. Тогда я тебя провожу? Или не надо?

— Почему не надо?

— Потому, что тогда она меня увидит.

— И что? Я не собираюсь тебя ни от кого прятать. Хочется ей — пусть смотрит.

Давид как раз обувался, поэтому чуть пропустил момент, когда лицо Бэллы изменилось. А к тому моменту, как он выпрямился, ей удалось собой овладеть. Он не увидел ни недоверия, ни страха, ни болезненной, совершенно детской какой-то беспомощности.

— Хм…

— К тому же, думаю, она для этого и припёрлась.

— Для того, чтобы посмотреть на меня? — изумилась Бэлла. — А как она вообще обо мне узнала? Ты же не мог ей сказать.

— Почему?

— Потому, что между нами ничего не было!

Гройсман обнажил в улыбке крепкие белоснежные зубы и вздёрнул вверх чёрную бровь.

— Да-а-а?

— До сегодняшнего вечера — так точно.

— Ну, видно, моя Любка раньше нас поняла, что будет. От неё Лилька всё и узнала, как я полагаю.

— Прекрасно, — сухо прокомментировала его ответ Бэлла. — Вокруг одни экстрасенсы. Может, ты тоже из них?

— Может. А что бы ты хотела узнать? Что ждало бы нас впереди, если бы не Лилька?

— Ничего бы не было!

— Если бы ты не захотела, то, конечно, не было бы. Но ты же была не против, а, Бэлла? Подумай об этом, хорошо?

— Я не знаю…

— Ты — может быть. А твоё тело знает точно. И выдаёт все твои желания. Посмотри. — Давид взял Бэллу за руку, поставил её перед собой, повернув к высокому зеркалу. — Они тебя выдают, — впервые провёл подушечками больших пальцев по её соскам, натянувшим трикотаж футболки, выбивая из неё частые рваные вдохи. — И там… Ты же наверняка мокрая…

— Ты правда хочешь это обсудить? Сейчас, когда за дверью тебя ждёт взрослая дочь?

— Зачем же? У нас впереди куча времени, — не остался в долгу Давид, и, насвистывая, пошел к двери.

Глава 10

— Привет, полуночница!

— Ну наконец-то. Я тут уже полчаса сижу, — проворчала Лиля, вскакивая с подоконника и вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть мелькнувшую было в дверном проёме и тут же исчезнувшую Бэллу.

— А ты предупреждай в следующий раз о визитах, глядишь, сидеть не придётся, — ухмыльнулся Давид.

— Это была внезапное решение.

— Ага. Я так и поверил. Мать что-то наплела?

— Да говорю же — с Сеней поругалась!

— А мне нашептали, будто вы расстались.

— А ты и рад! Он тебе никогда не нравился.

— Да какая разница? Не мне же с ним жить. Так вы всё же вместе или нет?

— Нет! Понятия не имею, зачем повелась на его уговоры. Всё же понятно было. — Лиля нахмурилась каким-то своим мыслям, пробежалась пальцами по чёрным густым волосам, доставшимся ей в наследство от отца. Растёрла лоб подсмотренным и перенятым у него же жестом. Давид улыбнулся — находить себя в другом, совершенно самостоятельном человеке было ужасно лестно. Он открыл дверь, пропустил дочь вперёд и, разувшись, первым делом у неё поинтересовался:

— Чай хочешь?

— Хочу чего покрепче.

— Ух ты! Это тоже можно. Коньяка?

— А что-нибудь менее крепкое у тебя водится? — сморщила нос Лилька.

— Не держу.

— Тогда плесни мне немного в кофе.

— Не уснёшь потом.

— Да брось. Предрассудки это всё. Давно доказано, что кофе не имеет ничего общего с бессонницей.

— Ну, смотри. Я предупредил.

Давид заварил им с дочерью кофе и уселся за обеденный стол, радуясь, что ему больше не нужно прятаться и выбирать позу, чтобы только Лилька не увидела чего не следует. В его штанах хоть и стало свободнее, всерьёз полагаться на это не стоило. Эрекция могла напомнить о себе в любой момент. Он это знал. Стоило только вспомнить, что с ним происходило совсем недавно. Ох ты ж чёрт! Давид мельком опустил взгляд. Как раз об этом он и говорил!

— Всё нормально?

— Конечно. А что? — прикинулся дурачком Гройсман.

— Ты выглядишь взбудораженным.

Ещё бы. Он бы удивился, если бы выглядел как-то иначе после вечера в компании Бэллы. И ведь ничего такого из ряда вон не случилось. Они даже поцеловались всего лишь раз. Но и этого оказалось достаточно, чтобы вон уже сколько сердце в груди не могло прийти в норму.

— Может, прямо спросишь, что хочешь? — предложил дочери Давид. Он знал, что она поймёт его. Если кто и поймёт, то она, да. И это было для него важно. Даже при условии, что пока он сам для себя до конца не понял, что же ей… им всем придётся понять. Наверное, то, что их жизнь (его в первую очередь) уже никогда не будет прежней. Что теперь и ему, и им, его самым близким, придётся оглядываться на другого, абсолютно нового в их жизни человека. Потому что он не сможет предложить Бэлле чего-то меньшего. Потому что меньшего она не примет. Да и у него абсолютно нет времени играть в подобные игры. Зачем? Очень глупо цепляться за прошлое, каким бы понятным и стабильным то ни было, когда всё совершенно точно и навсегда изменилось. Если он ошибается в этом — грош цена его хвалёным аналитическим способностям. Всё. Можно смело уходить на покой и заниматься садом.

— Хм… Мама сказала мне кое-что… как бы это сказать… странное? — Лиля нахмурилась. — Ты не подумай, я ничего против не имею… Просто…

— Что?

— Обидно, что ты ничего не сказал! Даже мне! Ты думал, я не пойму, что ли?

— А можно чуть больше конкретики? О чём ты говоришь?

— О том, что у меня брат родился! В смысле у нас. С Ритой.

— Та-а-ак… — протянул Гройсман, опираясь на стол ладонями. — Какой ещё брат? О чём ты?

— То есть это неправда? Мама ошиблась?

— В том, что у вас родился брат? Ну, если ваша мама никого не родила, то да, ошиблась.

— Значит, тот мальчик, которого видела мама, — не твой?

— Да с чего она вообще взяла этот бред?!

Лиля шумно выдохнула. И широко улыбнулась:

— Сказала, что парень с тобой — на одно лицо. Ну даёт! А я ей поверила. Обиделась страшно, что ты мне ничего не сказал. Хотела всё тебе высказать. А тут Сенька нарисовался, ну я и отложила эту идею до лучших времён. Чтобы не рубить сгоряча. Вот я дурында… А мама? Нет, представляешь, главное с такой уверенностью говорит, мол, папенька ваш подженился на молодухе.

— А если бы и подженился? Мне что, пять лет — у всех разрешения спрашивать?

— Так я не к этому клоню, пап, ты что? — возмутилась Лиля и осеклась, внимательно на него глядя. — Погоди, так у вас с той женщиной всё серьёзно?

— А если да, то что?

— Ничего! Рада я за тебя, что ты всё рычишь? — на этот раз в голосе дочери Давиду послышалось искреннее недоумение и даже обида. И, что самое поганое, Лилька была права. Он и сам чувствовал, что перегибает. В нём проснулся какой-то пещерный человек, готовый броситься на любого, кто поставит под вопрос его право на счастье. Но ведь это его девочка! Это Лилька. Он ей пятки целовал, когда она была маленькой, дул в пупок, вызывая заливистый смех. Он её до потолка подбрасывал и носил на плечах, учил удить рыбу и приёмам самообороны… Он мерял шагами комнату, когда она пошла на первое свидание, и подносил тазик, когда Лилька блевала, впервые перебрав. Дело на выпускном было… И говорил с ней много. Обо всём. Потому что они были с ней одной крови. И речь тут даже не о генетике, хотя конечно, в Лильке от него ровно половина.

— Да разве я рычу? Скажешь тоже, — встал, чмокнул Лильку в макушку. Двадцать пять лет девице, не маленькая, но вряд ли даже в этом возрасте можно понять, что такое — последнее чувство. Давид и сам ещё не понимал, ощущал только, что под ногами больше опоры нет. Что он оторвался от земли и понёсся куда-то в неизведанный космос. И теперь барахтался там, не имея защитного скафандра и запасов кислорода. В идеале рассчитывая на то, что им для него станет Бэлла…

— Рычишь. Ещё как. Никогда тебя таким не видела.

— Я просто устал, дико хочется спать. Родька болел, и пришлось повозиться…

— И кто же этот Родька такой?

— Бэллин сын.

— А Бэлла, я так понимаю, та шикарная блондинка из соседней квартиры?

Да, пожалуй, лучше её не опишешь.

— Вот именно. Шикарная.

— Папа, да ты влюблён! Ну-ка посмотри на меня…

Давид замер. Почему-то такая мысль ему в голову не приходила. Влюблён ли он? А хрен его знает. Любовь — это же что-то из жизни молодых. А в его возрасте… ну, какая любовь? Это слово и на сотую долю не вмещает того, что в груди теснится. И попробуй объясни, откуда на пустом месте взялись эти чувства, с чего? Не получится. Да и бессмысленно пытаться рационально объяснить то, что исходит скорее из сердца, чем из головы.

— Папуль, я так за тебя рада! Столько лет я мечтаю тебя пристроить в хорошие руки, а ты вон… сам справился.

Гройсман захохотал.

— Ну надо же! Я что тебе, пёс блохастый, — меня пристраивать?

— Ай, ну тебя, пап! Всё ты понял. Лучше скажи, а она хорошая?

— Кто?

— ОНА! — Лилька нетерпеливо хлопнула рукой по столу.

А ведь он о Бэлле толком ничего не знал. И было ему всё равно, хорошая она или плохая. Она была его. Вот что он понял сразу. А при таких раскладах все другие не имели ровным счётом никакого значения.

— Боишься, что у тебя будет злая мачеха? Прям как в сказке?

— Нет. Боюсь, что она тебя обидит.

Давид удивлённо вскинул брови, до глубины души тронутый такой заботой.

— Я похож на того, кого можно обидеть, Лиль?

— Нет, но… Любовь делает уязвимыми даже лучших из нас.

— Кто-то здесь не по годам мудрый, — отшутился Гройсман.

— Я просто хочу тебе счастья, пап. Мама, кстати, тоже волнуется.

— А она-то с чего?

— Ну, вы же не чужие люди!

Чужие. Только Давид это не сразу понял. Поначалу он был слишком влюблён, чтобы это замечать. Даже с матерью разругался, которой Люба никогда не нравилась. И лишь когда туман первой страсти стал развеиваться, до него стало доходить, что они совершенно разные. Но к тому моменту у них уже родилась Лилька, после — Ритка… и всё, куда тут отступать? Терпел. Где-то шёл на уступки, где-то нет, отстаивал своё. И вот так, год за годом, они с женой все больше отдалялись. Медленно и необратимо. Жалел ли он, что жизнь прошла так? Нет. Та прошла не впустую. Вон у него дочь какая, и вторая дочь. Кстати, о ней…

— Ритку мне тоже с допросом ждать? Или тебя на разведку выдвинули общим голосованием?

Лиля улыбнулась, демонстрируя красивую улыбку. И не портили ее даже чуть искривлённые зубы, которые его дочурка наотрез отказалась выравнивать при помощи брекетов. Аргументация у нее, кстати, была железная. Лилька заявила, что это ее особенность, а не недостаток. И Давид, который с детства прививал дочери мысль, что каждый человек индивидуален и ценен, не нашёл, что ей, девятилетней, возразить. Даже порадовался, что его малышка настолько самодостаточна в столь юном возрасте.

— Я ж говорю — сама пришла. Поругалась с Сеней, вышла из клуба…

— А тут — глядь! — мой дом стоит.

— Именно! Кстати, я говорила, что твой дизайнер отлично потрудился? Очень милая вышла квартира.

— Будешь хорошей девочкой — отпишу тебе в наследство.

— Папа!

— Да шучу я, шучу, — захохотал Гройсман, выставляя перед собой руки в защитном жесте.

— Мне не нужны никакие квартиры. Живи долго и желательно счастливо. Если тебя сделает счастливой эта женщина, то кто я такая, чтобы тебе мешать?

— Вот именно. Тем более, что советчик из тебя так себе.

— Эй!

— А что я такого сказал? Взять хотя бы твоего Сеню, — Давид встал, сделал «сливку» возмущённо пыхтящей Лиле и стал убирать со стола чашки.

— Это была ошибка.

— Так я об этом и говорю.

— Ладно! Твоя взяла. И брось ты уже эту посуду! Я ее сама помою. Меня, знаешь ли, с детства приучали к труду.

— Да ты что? — притворно восхитился Давид и уже гораздо с большей серьёзностью поинтересовался: — А если по чесноку — тебя мать заслала?

— В первую очередь интерес. Мать — во вторую. Я, кстати, ничего ей рассказывать не буду. Не беспокойся.

— Хреновый из тебя шпион. Слушай, а чего она вообще обо мне вспомнила?

Лилька пожала плечами:

— Увидела, вот и любопытство заело. Или до неё, наконец, дошло, какого мужика упустила. Оно ж, когда другая возникает в поле зрения, всегда понятней.

— М-да? — Давид почесал отросшую за день щетину и сам себе вслух ответил: — Нет. Тут другое. Она пришла уже неспроста.

Будто не решаясь ему что-то сказать, дочь выключила кран, взяла полотенце и принялась натирать чашку, которая бы и без этого прекрасно высохла. Давид с удивлением за ней наблюдал, хотя ещё полминуты назад планировал уже пойти к себе. Эмоции выматывали даже больше физических нагрузок, а он сегодня испытал, кажется, весь их спектр.

— Ну, говори уже, что мнёшься?

Лилька недовольно на него зыркнула, отбросила полотенце, а мокрые руки вытерла о себя.

— Мне кажется, что мама болеет. Или болела.

— С чего ты это взяла?

— Чем-то нехорошим. У неё волосы выпали, ты не заметил?

— Стрижка короче стала, это да, — теперь пришёл черёд Давида хмуриться. Мог ли он не заметить, что с Любкой что-то не так? Ещё бы. У него тогда мысли вокруг другой женщины крутились.

— Ну вот. И ещё, мне кажется, неспроста она Ритку на зарубежную стажировку отправила. Когда та чуть из универа не вылетела, мама так разозлилась, что поклялась — никаких заграниц ей не видать. А потом как-то очень быстро переобулась.

— Ой, как будто ты Ритку не знаешь, она ж не успокоится, пока своего не добьётся.

— Нет-нет, мама была непреклонна. А еще я у неё видела распечатки с какими-то анализами.

— И что в них было? — насторожился Давид.

— Пап, я ж не врач, как ты. Откуда мне знать?

— Сфотографировать не догадалась?

— Не-а. Вот чёрт! Ну не дура ли? — от досады Лилька даже ногой притопнула.

— Ладно. Разберёмся.

— Только ты ей не говори, что это я тебя взбаламутила!

— Не скажу. Ну, всё, давай уже расходиться. Мне надо хорошенько подумать…

Глава 11

Уснуть после такого было совершенно невозможно. Бэллу тревожил каждый шорох, каждый доносящийся из приоткрытой форточки звук. Любое касание… Даже одежда бесила — она чувствовала каждый шовчик, каждую складочку, будто это была наждачка, а не нежнейший хлопок. Бэлла сердито стащила через голову футболку, избавилась от штанов. Легла обратно в постель, зажав между ног одеяло.

«Может. А что бы ты хотела узнать? Что ждало бы нас впереди, если бы не Лилька?» — «Ничего бы не было!» — «Если бы ты не захотела, то, конечно, не было бы. Но ты же была не против, а, Бэлла? Подумай об этом, хорошо?» — «Я не знаю…» — «Ты — может быть. А твоё тело знает точно. И выдаёт все твои желания. Посмотри… И там… Ты же наверняка мокрая…»

Бэлла шумно выдохнула и села.

«Посмотри, они тебя выдают». Посмотри… Посмотри… Посмотри!

Неужели он прав? Разве это возможно?

Изголовье её кровати было отделано деревянными панелями, окантованными по бокам узкими зеркальными полосками, тянущимися от пола до потолка. Бэлла чуть повернула голову. Перебирая коленями, подползла ближе. Жадно уставилась на собственное отражение в поисках каких-то новых деталей, способных подтвердить Гройсмановскую версию. Да. Она выглядела взбудоражено. Тяжёлая грудь с большими выступающими ореолами тяжело вздымалась, маленькие горошины сосков напряглись. Дуги рёбер по мере вдохов то расширялись, то медленно возвращались к исходному состоянию, кожа вся сплошь покрылась мурашками. Если бы на её теле остались хоть какие-то волоски, сейчас они бы совершенно точно приподнялись. А если бы в Бэлле было чуть больше смелости, она бы точно прекратила свои гляделки и пошла к Давиду! Потребовала, чтобы тот, кто заставил её это всё испытывать, закончил начатое, потому у неё не было никаких сил терпеть эту выжигающую дотла незавершённость. Кто ж знал, что это может быть так? Уж точно не она. Та, что всегда с презрением относилась к чужим страстям. Та, которой кроме грязи ничего в этом процессе не виделось. А теперь… «Ты же наверняка мокрая…»

Бэлла зажмурилась и, не дыша, скользнула ладонью между ног, где все ныло и было болезненно раздраженно. Да. Тут он тоже не ошибся.

— Господи… — прошептала она. Уперлась в стену свободной рукой, чтоб не упасть. Шевельнула ставшими скользкими пальцами. — Господи…

Её колотило. В ушах звенело. По телу проносились разряды тока. Прошивали её, как спустившиеся с неба молнии прошивают сухую землю, перед тем как обрушиться на неё дождём. Ударяли по нервам, высекали искры из глаз. Распирали грудную клетку…

Может, у неё начался климакс? Где-то Бэлла читала, что в этот период даже не слишком-то темпераментные женщины становятся охочими до секса. Но, вероятнее, она просто сошла с ума. Ну или, наконец, нашла того самого единственно правильного для себя мужчину, на которого среагировала… тоже правильно. Так, что желание пойти и потребовать своё стало практически нестерпимым. И таким всеобъемлющим, что из её головы, кажется, вытеснялись даже воспоминания о личном опыте, из-за которых она навсегда и вычеркнула из своей жизни секс.

Бэлла всхлипнула. Опустилась на постель, сгребла подушку и прижала ту к животу, убеждая то ли себя, то ли провидение, что нельзя поддаваться желанию. А чтобы как-то обуздать чувства, вернулась мысленно к их с Давидом болтовне. Это хоть и не слишком отвлекало, но было безопаснее. К тому же ей явно не мешало проанализировать вводные, которые Гройсман ей дал, потому как даже теперь некоторые моменты не стали понятней. Например, наличие у него жилья в этом доме. Каким бы распрекрасным педагогом ни был Давид, купить квартиру в их ЖК он ни за что бы не смог себе позволить. А значит, у него имелся ещё какой-то доход. И, конечно, первым делом на ум Бэлле пришло, что этот доход ее сосед получил каким-то нелегальным способом. Любой другой бы человек на её месте, наверное, нашёл бы этому какое-то другое объяснение. Например, что Гройсман получил наследство от богатой израильской бабушки, или выиграл в лотерею, или купил биткоинов, когда те стоили три копейки… Любой другой нормальный человек. Но не Бэлла, которая от жизни ничего хорошего не ждала и ни во что не верила. Потому что так, без особых надежд, было гораздо проще.

А что, если у него спросить прямо? Нет-нет, мужчины этого не любят. Главное правило, которому Бэлла учила девочек из своего агентства — не совать нос туда, куда не следует. К тому же она уже спрашивала. Когда оценила стоимость его куртки, она же прямо так и сказала, верно? Что врач не может себе позволить подобную вещь. Как и любой другой человек, вынужденный жить на зарплату. Даже если учесть, что та в сравнении с другими высокая.

Вот, вот что тревожило её едва ли не наравне с собственными некстати проснувшимися чувствам! То, что эти самые чувства касались человека, который, не смотря ни на что, оставался для неё полной загадкой. Будь иначе — может, всё прошло бы чуть легче. А так… Она ему не доверяла. Собственно, в этой жизни она не доверяла в принципе никому. Разве что Родиону старшему. Но… если от этих людей для неё и исходила какая-то угроза, то она была весьма призрачной, тогда как в том, что касается Гройсмана и их зародившихся на диване в гостиной отношений, — весьма и весьма конкретной. Пробравшись к ней под кожу, он мог причинить боль. А мог и хребет сломать, если она и дальше будет оставаться настолько неосмотрительной.

Думай, Бэлла, думай. Оно тебе надо? Точно?

Ночь прошла — и слава богу. Бэлла не выспалась, настроение было хуже некуда, на голове от постоянных метаний — колтун. Решив завязать с бизнесом, она изменилась и внешне. Вернула волосам прежний светлый оттенок, который, если верить знакомым, делал её совершенно другим человеком, смягчал… А вот волосы наоборот стали жёстче из-за обесцвечивания. Так может, всё дело в них? Может, она поглупела благодаря своей блондинистости? Ведь какого-то чёрта ж она позволила чужаку подобраться к себе так близко! Может, назад, в брюнетку, — и всё пройдет? К тому же так они с Родькой будут больше похожи. А то ведь выбирала блондина в доноры, а в итоге всё равно просчиталась. Родился Родька чёрненьким, как Маугли. Врачи только руками разводили, мол, генетика — причудливая наука, и через два поколения, и через три могут проявиться какие-то особенности. Никто ж не мог просчитать, кто был у Родькиного биологического отца в прапрадедах.

— Бэллочка Георгиевночка, чайку?

Бэлла дёрнула головой, мол, нет, отстань. Она была очень зла на Мотю за то, что та вчера ее так ловко подставила. Ведь прекрасно ж знала, что испытывает хозяйка, но не слишком-то парилась на этот счёт. Пользуясь тем, что её ни за что не выгонят, Бэллина домработница иногда позволяла себе то, на что никто другой в ее окружении не решился бы.

Мотю Бэлла подобрала на одной из трасс, где та известно чем промышляла… По факту — спасла от разбушевавшегося дальнобоя. Ну, это так Мотя говорила — «спасла». И за это спасение она служила Бэлле верой и правдой вот уже, наверное, лет семь. Бэлла до сих пор ощущала прохладный металл монтировки в руке, которой она тому борову заехала по затылку…

— А что тогда? Может, пирох спечь? С судаком, а, барыня?

— Не переигрывай. — нахмурилась Бэлла. — Я не в настроении.

— А что так? Свиданьице не задалось?

— Мои дела тебя не касаются!

Бэлла ещё больше нахмурилась. Матрёна совсем распоясалась в последнее время. Удержу от неё не было. Любая другая на её месте уже бы вылетел на улицу за такие дела. Бэлла с наёмным персоналом особенно не церемонилась, привыкшая, что ей стремятся все услужить. Сказывалась привычка жить в отеле. Недаром ведь она так прожила добрые десять лет. По факту эта квартира была её первой и единственной купленной недвижимостью. Вложилась Бэлла ещё на этапе строительства, так что ей удалось здорово сэкономить. По той цене, что сейчас они продавались, даже Бэлла со своими доходами подумала бы сто раз, прежде, чем купить. А вот Гройсман не думал. Тьфу ты! Опять она про него… Может, пробить — и дело с концом? Так ведь пыталась! И ничего не вышло. Это тоже настораживало. А что, если попробовать через самые-самые верха? Бэлла вскочила и под внимательным взглядом сына заметалась по комнате из угла в угол. Была у неё такая возможность. И связи нужные были. Но Бэлла старалась ими не злоупотреблять. Хотя чего уж, вряд ли ей выпадет повод лучше…

— А с пирогом чего? Стряпать? — ничуть не смутилась Мотя.

— Ой, да делай ты что хочешь! — вышла из себя Бэлла. — Главное, за Родиком посмотри. Мне нужно сделать важный звонок.

— А то я не смотрю! А то я не смотрю, да мой сладкий? — донёсся уже в спину возмущённый голос Моти. Плевать. Пусть хоть завозмущается!

Закрывшись в своей спальне, Бэлла набрала Первого1.

— Ну надо же какие люди! На ловца, как говорится, и зверь бежит!

— Вот как? И зачем же я понадобилась самому господину Богданову? — вмиг переключилась Бэлла. Нет, она конечно же знала, что её отпустили, на самом деле позволив выпутаться из всей этой шпионской истории, но всё равно напрягалась, когда к ней обращался кто-то из разведки. Тем более — настолько значимый в этой структуре человек.

— Боюсь, это не телефонный разговор. Мы можем встретиться… — в трубке что-то зашуршало, наверняка в этот самый момент Демьян сверялся со своим расписанием. Затем он выругался, видно не найдя окошка, и уже спокойней добавил: — Давай сегодня на обеде? Ты как, Бэлла Георгиевна, оторвёшься от пелёнок?

Как будто у неё был какой-то выход!

— Оторвусь. Тогда в «Море»? Говорят, там такие ежи-и-и и гребешок, что умереть можно.

— Ежи? Гребешок? Так и знал, что встреча с тобой мне дорого обойдётся, — хохотнул Богданов. И, конечно, он не понимал, как для неё прозвучали его слова, и не вкладывал в них никакого негатива. А Бэлла всё равно поежилась. Она могла сколько угодно бить себя в грудь и орать, что ни её услуги, ни услуги её девочек больше нельзя купить, но в памяти большинства тех, с кем ей доводилось иметь дела на протяжении жизни, она так и оставалась дорогой женщиной. Женщиной, на которой висит ценник. Пусть для большинства мужчин и неподъёмный.

— Кто сказал, что будет легко? — усмехнулась Бэлла. — До встречи в час?

— Ага. Забронирую столик.

Бэлла отключилась. Отбросила телефон и провела по волосам, с трудом справляясь с волнением. Интересно, что Демьяну могло от неё понадобиться? И наступил ли день, когда о ней все они забудут?

— Бэлла Георгиевна, я опять по поводу пирога. Не хотите с судаком, так можно с грибочками лесными. Как раз на крестьянском рынке видела рыжики. Откуда они взялись — ума не приложу! Ещё ж рано для грибов.

— Ну, хочешь с грибами приготовь. Мне-то что?

— Дык вам же это кушать!

— Обедать я буду в городе. У меня появились дела.

— А как же ж пирог?! И какие дела в субботу?

Нет, ещё перед домработницей она не отчитывалась! Совсем они все, что ли, с ума посходили? Не жизнь, а какой-то дурдом.

— Отстань ты от меня со своим пирогом! Родьку накорми. Или бомжам оголодавшим отдай.

— Дык где ж мне бомжа найти посреди такой роскоши? Их же ж даже к мусоркам не пущають. Вы вообще видали, какой на въезде охранный пост? В тюрьме, небось, людёв стерегут меньше…

— Мотя! — рявкнула Бэлла.

— А я что? Я уже иду. Мне тесто ставить.

— Вот и иди, пока я тебя к чертям собачьим не выгнала.

Мотя испугалась не сильно, но из комнаты всё-таки вышла, бурча себе под нос что-то вроде: «Ага, выгонит она меня, как же… А что потом?»

Бэллу тоже занимал этот вопрос. Что потом?.. И, пожалуй, впервые за много-много лет у неё не только не было на него ответа, но даже не было вариантов или каких-то альтернатив. И лишь в одном она была совершенно точно уверена — встречать проблемы следовало во всеоружии. Бэлла откинула волосы за спину и открыла гардероб.

Первый1 — герой книги «Первый», цикл «Тени». Все книги цикла имеют самостоятельный сюжет и своих главных героев.

Глава 12

— Господина Богданова ещё нет, он извинялся и просил вас проводить…

— Спасибо. — Бэлла вручила тонкий плащ гардеробщице, поправила волосы и, убедившись, что выглядит на все сто процентов, последовала за управляющим, который вышел лично её проводить. Она оценила. Хотя понимала, что тот пытается выслужиться вовсе не перед ней.

— Что-нибудь закажете сразу?

— Кофе по-восточному. С пряностями. Можете приготовить?

— Для любимых гостей — всё что угодно.

— Спасибо.

Ресторан Бэлле был хорошо знаком по прошлой жизни. Она отлично ориентировалась и в меню, и в карте вин. Заказала гребешков и любимый салат с козьим сыром и грушей — не сидеть же голодной, пока Первого где-то носит. Что за мужики? Стоит почувствовать свою власть, укрепиться на какой-нибудь должности повыше — и всё, им всем поголовно кажется, что жизнь начинается вращаться вокруг них.

— Дико извиняюсь за опоздание. Заехал домой на обед, а сын решил мне укоротить шнурки на туфлях. На всех туфлях. Можешь себе представить?

Это она могла. У самой подрастал такой же хулиган. И, может, потому всё её недавнее раздражение растворилось в воздухе.

— Всё нормально. Рада встрече.

— А я как рад! Надеюсь, ты не стеснялась и уже заказала поесть?

— Заказать-то я заказала…

— А теперь что? Боишься, я испорчу тебе аппетит? — Первый широко улыбнулся, сел напротив и, в нарушение всяких этикетов, опёрся локтями о стол. Мускулы на руках напряглись и гораздо отчётливее проступили под рубашкой. Красивый он все-таки мужик… Богданов. Вот только Бэллу он никогда не трогал. Ни тогда, когда был свободен, ни теперь, когда прочно женат.

— Даже мысли такой не было. Ты же мне обещал… не портить.

Как вы понимаете, бизнес, которым занималась Бэлла, не мог существовать без высоких покровителей. И у Бэллы они, конечно же, были. Ей это гарантировало безопасность. А профит прикрывающих Бэллу людей заключался в обилии информации, которая потоками стекалась к её девочкам от клиентов, а по запросу передавалась куда следует. Схема была до того хорошо отлажена, что выйти из неё было практически не реально. Но Бэлле это удалось. Во многом не без помощи Родиона-старшего. И того же Первого. Как ни крути, а президентский зять мог провернуть и не такое.

— И я держу обещание.

— Тогда к чему приурочена наша встреча?

— К работе. Но не той, о которой ты могла бы подумать. Мне нужна твоя консультация. Как профессионала.

Белла, пригубившая как раз кофе, закашлялась.

— Мне же не надо тебе напоминать, в какой конкретно сфере я… кхм… специализировалась? — сухо поинтересовалась она, промокая уголки губ белоснежной льняной салфеткой.

— Склероз до меня пока не добрался.

— Даже не знаю, радоваться или огорчаться по этому поводу.

— Да уж. Некоторые моменты я был бы не прочь забыть.

По Демьяну было непонятно, шутит он или говорит всерьез. Бэлла мало что знала о его работе, но могла догадаться, что любого спеца, связанного с разведкой, а тем более — уровня Богданова, специальным образом обучали скрывать свои чувства. Отсюда и результат. Который, впрочем, не смог Бэллу обмануть. Очень хорошо понимая, сколько ему пришлось повидать на своём веку, она понимала также, что конкретно он бы хотел стереть, вытравить из памяти.

— Да уж. Я бы тоже не отказалась. Так какой у тебя ко мне вопрос? — Бэлла полила гребешок соусом, поддела нежную мякоть и с наслаждением прожевала. Терять время было глупо: что-то Бэлле подсказывало — очень скоро Богданов испортит ей аппетит, как бы он не отшучивался. Так что надо было пользоваться случаем, да…

— У нас в ведомстве появилась новая программа реабилитации для парней. Работа у нас опасная, сама знаешь. Нечасто, но случается, что парни возвращаются поломанными, инвалидами…

— Ясно. Но каким боком здесь я?

— Программа, о которой я говорю, предусматривает сексуальную реабилитацию.

— Чего?! — Бэлла слизала соус с ложечки и во все глаза уставилась на своего визави.

— Сексуальную реабилитацию.

— Ты сейчас серьёзно?

— Ч-чёрт. Да. Один умный человек сказал, что человека нельзя реабилитировать, не реабилитировав его самооценку, его восприятие себя нормальным мужиком. И я склонен этому верить.

— Та-а-ак. Допустим. И? Что дальше? Как ты себе это видишь? Нечто подобное вообще имеет аналоги?

— Вполне. В Израиле, например, такого рода лечение доступно для военнослужащих, получивших тяжёлые ранения и нуждающихся в реабилитации, за государственный счёт

— Прямо чудеса.

— А что касается того, как я это вижу, то скажу прямо — пока я себе этого вообще не представляю. Но если так посудить, сам процесс организовать несложно. Комната, душ, кровать… Меня больше интересует, где взять желающих помочь. И их… квалификация. Как ты понимаешь, на это годится не каждая…

Демьян не добавил «шлюха», и Бэлла была за это ему благодарна.

— Ты хочешь, чтобы я нашла тебе девочек? Но я же отошла от дел.

— Для начала мне хочется просто узнать твоё мнение. Пожалуйста, не пойми меня неправильно, но у тебя в этом деле огромный опыт. Больше мне обратиться не к кому.

— Что конкретно ты хочешь от меня услышать?

— Ну, я не знаю! Какая женщина подойдёт на роль суррогатного партнёра, какая нет?

— Мои девки не подойдут точно. Они не бессребреники, понимаешь ли. Кстати, меня терзают смутные сомнения и кажется, что в Израиле этим занимаются из альтруистических соображений. Поправь, если я не права?

— По большей части. И да, я понимаю, что у нас таких самоотверженных баб не найти.

— Ой! Я тебя умоляю. Как раз таких у нас — сколько хочешь. Только знаешь, что? — Бэлла почему-то разозлилась. — Не от большого ума это всё. Вот начнёт эта самоотверженная над бедняжечкой-калечкой слёзы лить, причитать по-бабьи. А оно ему надо? Нет. Только хуже сделает.

— Да. Я понимаю, о чём ты. Нам нужен профессионал. Может, студентки психфака?

— Ага. Так они и пошли.

— Что ж… выходит идея хорошая, но нереализуемая в наших условиях?

— Ты спрашиваешь так, будто хочешь, чтобы я с этим согласилась.

— Да нет же. Иначе зачем бы я это всё затевал? Если у тебя есть другие соображения — выкладывай.

— Знаешь, любая моя девочка, по крайней мере из тех, с кем я сотрудничала в прошлом, — сама по себе психолог. Там такая школа жизни, я тебе скажу, что никакой психфак рядом не стоял. Они чужое нутро нюхом чуют. И чтобы не огрести, чтоб своё урвать, до побольше, так умело подстраиваются под чужие потребности, что своих не замечают вовсе.

— Но в качестве сур-партнёра на реабилитацию они не пойдут. Я правильно понимаю?

— Боюсь, бюджет вашей конторы не вывезет наш прайс, — широко улыбнулась Бэлла.

— Да уж. Я о нём наслышан. А альтруисток, значит, нет?

— Нет.

— А может, если оптом, получится выбить скидку?

— Ага. А чего же сразу не целую программу лояльности? — фыркнула Бэлла.

— Чёрт! Ты рушишь мои мечты.

— Пусть ваши парни начнут с работы с психологом. А то знаю я мужиков. Помирать будут, а к специалисту не обратятся.

— При лечении сексуальных проблем секс-суррогаты более эффективны, чем классическая психология.

— Странно уже то, что вы вообще их душевным состоянием озаботились.

— Все тот же умный человек мне сказал, что сексуальность — центр личности человека. Её нельзя игнорировать. Не мне с ним спорить.

— А программу, надо полагать, тоже предложил этот умный человек?

— Он. Вот такой мужик, — Первый выставил перед собой большой палец. — Жаль, ничего из этого не выйдет.

— Об этом ещё, наверное, рано судить.

— То есть у тебя есть девушки на примете?

— Я подумаю. Поговорю кое с кем, предложу. Но на твоём месте я на многое бы не рассчитывала, как правило эскортницы — довольно меркантильные барышни.

— Но не все?

Бэлла отвела взгляд:

— Всякое бывает. В том числе и чудеса. Не стоит забывать, что и среди них попадаются сердобольные дуры.

Богданов кивнул. Сверился с часами и плавно поднялся со стула:

— У меня через десять минут назначена встреча. Вынужден откланяться. Если будут какие-то новости — звони, лады? — полез в карман за портмоне. Но Бэлла неожиданно для себя пресекла это движение.

— Ты ничего не ел. А за себя я расплачусь сама. Спасибо.

Если Демьян и удивился, то виду он не подал. Правда и спорить не стал, кричать, что мужчина. Он напротив очень спокойно принял её слова. Будто знал, как это для неё важно, пусть даже она сама об этом догадалась гораздо позже. Уже когда расплатилась, оставив щедрые чаевые. Сидела, водила по мелким буковкам чека пальцами и улыбалась. Интересно даже, почему она никогда раньше не делала ничего подобного? Может, веди она себя как-то иначе, Родион бы присмотрелся к ней повнимательней. А впрочем, теперь уж что? Тот женат, влюблён и до соплей счастлив. А она… Нет. Не то чтобы влюблена, но… Скажем так, заинтересована. В другом, совсем на Родиона не похожем. В том, кто почему-то ей не звонил, хотя у него и был её номер.

Бэлла подхватила сумочку, пока хорошее настроение не исчезло бесследно, вышла из ресторана и покатила домой по залитым весенним солнцем улицам. Всю дорогу, чтобы не думать о Давиде, она гоняла туда-сюда в голове слова Демьяна. Секс-терапия. Ну надо же. До чего же дошёл прогресс. Сама идея казалась ей перспективной. Такой… весомой и значимой. Это будучи владелицей агентства эскорт-услуг она не испытывала за своё дело никакой гордости, а теперь вдруг появилась возможность кому-то помочь, сделать что-то хорошее, принести общественно-социальную пользу и, наконец, испытать гордость за то, чем занимаешься. И кто бы мог подумать, что эта мысль окажется настолько привлекательной? Уж точно не она.

Пф-ф-ф. Секс-терапия. Всё же мужики — такие мужики… У них одно на уме, что бы ни случилось.

Бэлла открыла дверь, скинула туфли и с удивлением стала прислушиваться к доносящимся из глубины квартиры звукам. Чужие весёлые голоса тонули в шуме вытяжки, льющейся из колонки музыки и Родькиного бормотания.

Бэлла сложила туфли в шкаф и пошла на звук, уже примерно представляя, какой на её кухне подобрался состав. Мотя с Давидом, стоя по разные стороны от кухонного острова, лепили пельмени. Рядом, весь в муке с ног до головы, сидел в своём стуле Родька. Ему тоже выделили теста, тот с остервенением мял его в маленьких ручках с ноготками, которые уже можно было подстричь.

— … И тут ему, значит, эта вторая ка-а-ак даст промеж рог! А ведь это ж Турция, там двоежёнство в порядке вещей, понимаете ли. А тут — ишь, ревнивица какая попалась!

Ну и ну. Мотя развлекает Давида пересказом турецкого сериала? И что смешно — тот её слушает!

— Мама! Ма-ма! Си-нок!

— Это он у вас уже выспался? Или готовится ко сну? — спросила Бэлла.

— Здравствуй, Бэлла.

— Здравствуй.

— Си-нок! Си-нок! — орал Родька и в такт молотил ложкой по столу.

— Шикарно выглядишь.

От комплимента Гройсмана потеплело на душе. А от взгляда тело так раскалилось, что непонятно было, почему пиджачок на ней не вспыхнул синим пламенем. Во рту пересохло.

— Спасибо. У меня была важная встреча.

— Да, Мотя мне сказала. Положить тебе пирога?

Он командовал в её кухне, будто так и надо было, и, что характерно, Бэлла даже злиться за это на него не могла. Почему? Кто бы ей ответил.

— Встреча была за обедом. Я не голодна, а ты…

— А я решил воспользоваться приглашением Моти отведать этот самый пирог. А теперь мы ещё взялись налепить пельменей.

— Давид Ефимыч больше любит пельмени, — внесла ясности Мотя. — И мясо.

— Ну, допустим, с рыбой пельмени тоже вкусные. Ты ела пельмени с щукой? Нет? Ты что, Матрёна, полжизни потеряла… Вот те крест.

Очевидно, просторечье её домработницы передавалась воздушно-капельным путем. Никак иначе Бэлла не могла объяснить то, как Гройсман стал изъясняться. Это было смешно. Как-то по-домашнему. И разговоры эти, и чёртовы пельмени, и даже жуткий беспорядок, что они развели. И который почему-то, совершенно не хотелось убирать, вновь и вновь выхолащивая свою жизнь от чего-то важного…

— Я вам помогу. Только переоденусь.

— Не надо, — как-то резко выпалил Давид, смутился, ткнул грязной рукой на стул. — Мы сами справимся. Отдыхай.

Глава 13

Давид даже себе не ответил бы, зачем согласился пообедать с Матрёной. Знал ведь, что Бэллы нет. Видел её в окне. Пусть с высоты он не мог разглядеть лица, но фигуру Бэллы и её походку он бы уже ни с какой другой женщиной не спутал. И уж точно ни на какую другую не отреагировал бы так… А тут — нате вам, пожалуйста. Он ведь и не собирался к тому окну подходить! Расхаживал с пылесосом по комнате, что-то насвистывая под нос, и тут словно подстегнуло что-то. Давид выдернул шнур, отодвинул гардину и застыл на короткий миг, недоумевая над тем, что его заставило прервать уборку. А как понял — так даже не удивился. Бэлла. Ну конечно. Иначе и быть не могло.

Интересно, куда она направляется?

Логичнее всего было думать, что на работу. Но вот о ней-то как раз у них речь никогда и не заходила. Гройсман только предположил, что его соседка — топ-менеджер в декрете. Но Бэлла ни опровергла эту информацию, ни подтвердила. А ведь если так разобраться, в его выводах имелись довольно слабые места. Обычно люди, занимающие хоть сколько-нибудь важную должность, ни в каких декретах не задерживались. И уже через неделю-другую возвращались в обойму из боязни, что их кто-нибудь подсидит. Детей при этом скидывали на бабушек и нянь. Кстати, о них… Уж не потому ли Давид откликнулся на приглашение Моти? Не затем ли, что надеялся через неё разнюхать хоть что-нибудь о самой Бэлле? Может быть. Да только его расчёт не оправдался. Матрёна оказалась далеко не такой простой, как хотела казаться. Язык у неё, конечно, был без костей, но только в том, что не относилось к её хозяйке напрямую. А стоило разговору коснуться Бэллы, как говорливая домработница ловко уводила беседу на другие, очевидно, более безопасные для неё темы. Эта конспирация могла означать что угодно. Например то, что Мотя следовала некоему кодексу чести, который не позволял ей сплетничать о работодателе. Или же что-то еще… Но все ж Давид не мог отделаться от мысли, что у неё имелись мотивы повесомей. А значит, Бэлле было что скрывать. Нервировала ли его эта загадочность? Да. Однозначно. Отпугивала ли? Нет. Давид как-то уж совершенно обыденно и спокойно смирился с тем фактом, что примет Бэллу любой, что бы в её прошлом ни крылось. Другое дело, что он хотел бы об этом прошлом знать. На случай, если ему придётся встать на её сторону.

Несмотря ни на что, он неплохо провёл время. Поболтал с Мотей, поиграл с Родькой. Парень у Бэллы рос смышлёным и улыбчивым. Было видно, что мальчишке не хватает мужского общества. Из-за этого он тянулся к Давиду совершенно особенным образом. Улыбался, когда тот ему подмигивал, заглядывал в рот и ловил каждое слово, будто действительно понимал, что Гройсман ему говорит. А ещё Родька то и дело обнимал его маленькими ручками и щедро одаривал колючие Давидовы щёки слюнявыми поцелуями, вызывая у того странное щемящее чувство в груди. Будто не находя себе места, это чувство ворочалось у него под рёбрами… Гройсман внимательно вглядывался в глаза мальчишки, морщил лоб, сжимал и разжимал пальцы и снова смотрел на парня в попытке понять, почему сразу несколько человек обнаружили между ними сходство. Конечно, у Давида не было сомнений, что тот ни при каких обстоятельствах не может быть его сыном (в конце концов, донором спермы Гройсман никогда не был, да и вообще никогда не сдавал свой биоматериал), но может в этом сходстве для него заключался какой-то знак? Какой? Догадаться было не трудно. Вместе с Бэллой, вместе с новой любовью и новой жизнью кто-то свыше давал ему и ребёнка. И было неважно, что он не его по крови. Давид в это верил так же, как в то, что после весны обязательно наступает лето. Он не знал только, чем это все заслужил.

Но к парню присматривался повнимательней — факт. Как родитель, по какой-то причине вынужденный пропустить очень много из жизни своего чада и страстно желающий это всё наверстать. От стремительности происходящих событий, открытий и связанных с этим перемен несколько кружилась голова. Приятно так кружилась, как после пары бокалов хорошего вина, выпитого на пустой желудок. Это было довольно странно, особенно учитывая тот факт, что сама Бэлла вряд ли догадывалась, к каким он пришёл умозаключениям и что себе напланировал. И так для него было даже лучше. Нет, для них всех! Ведь если бы Бэлла каким-то непостижимым образом проникла в мысли Гройсмана, то наверняка бы испугалась и убежала. Пугливая… Пугливая Бэлла. Знать бы ещё, что её такой сделало… Или лучше не знать? Справится ли он с её болью? Нужна ли она ему? Не достаточно ли своей?

Давид хмыкнул, понимая, что поздно пить боржоми. И как раз в этот момент на пороге кухни возникла Бэлла. Они о чём-то говорили, он не запомнил — о чём. Такая она была красивая в стильной блузке сложного кроя и довольно консервативной юбке до колен. С лёгким продуманным макияжем и рассыпавшимися по плечам, крупно завитыми локонами. Давид впервые видел её такой — при параде. И, что удивительно, он ведь вполне отдавал отчёт тому, насколько она красива. А всё равно оказался не готов в полной мере столкнуться с ней… вот такой. И даже ревность взыграла. Глупая, совершенно неоправданная ревность, что она для кого-то другого прихорошилась.

— Я вам помогу. Только переоденусь, — предложила Бэлла, пальцами одной ноги проведя по икре другой. Ничего такого в этом жесте не было — подумаешь, почесала ногу. А он, как дурак, отреагировал, настолько сексуальным ему это всё показалось. Аж перед глазами круги пошли.

— Не надо, — выпалил Давид чуть резче, чем это было оправдано, разозлился сам на себя за чуждую ему несдержанность, ткнул грязной рукой на стул. — Мы сами справимся. Отдыхай.

Ну не объяснять же Бэлле, что ему на неё, такую красивую, хочется посмотреть. Будто это сотрёт взгляды тех, кто на неё до него пялился, разве это не глупость? Еще какая. Совсем он спятил на старости лет.

— Чего это ей отдыхать? Она и так не устала, правда, Бэлла Георгиевна? Я пойду Родиона спать уложу, а вы туточки заканчивайте.

— Ты его вымой сначала, уделался он — будь здоров.

— Так ведь с тестом полезно играть. Это… это развивает… как её, бишь?..

— Мелкую моторику, — подсказала Бэлла.

— Вот именно! Всё по науке, правда мой хороший? — проговорила Мотя, вынимая Родьку из стульчика.

— Синок! Синок! — кричал тот, недовольно дёргая ногами.

— Похоже, он не хочет вас покидать, Давид Ефимыч.

Давид усмехнулся. Сынком его не звали уже лет десять, с тех пор как сначала умер отец, а за ним и мать. Слышать же «сынок» от мальчишки было забавно. Всё смешалось у него в голове. Интересно, а Родька ещё не знает слово «папа»?

— Давайте я его спать уложу.

— Это неудобно, — всполошилась Бэлла.

— Кому? — глядя прямо ей в глаза поинтересовался Давид. Она приоткрыла рот, чтобы что-то ему ответить, прежде чем сумела найти слова. Всё закончилось тем, что Бэлла промолчала, поджав губы, что, очевидно, должно было продемонстрировать её недовольство. А на деле выдало большую растерянность и что-то ещё… То, что он не смог сходу интерпретировать. Возможно, печаль или страх.

Давид уже неплохо ориентировался в квартире Бэллы, и комнату Родьки нашёл безошибочно. Посадил его на горшок перед сном — парень был к горшку приучен, откинул одеяльце. Он затылком чувствовал, что Бэлла наблюдает за ним в приоткрытую дверь. И молчит, затаившись, лишь потому, что не находит, к чему бы ей придраться. Ритуал отхода ко сну у всех детей был одинаковым. Хоть сейчас, хоть тогда, когда Давид только учился, как это — быть отцом. Оказалось, что это как езда на велосипеде — не забывается. Вымыть руки, если грязные, отвести в туалет, уложить в постель… Ничего нового.

— Синок! — настойчиво повторил Родька, собрав в маленький кулачок край Давидовой футболки.

— Это ты сынок. Я — не сынок.

— Синок!

— Нет. Я… — Давид обернулся через плечо, чтобы убедиться, что Бэлла ушла. — А я… папа.

— Синок.

— Ну, ладно. Как хочешь. Не бери в голову, — пошёл на попятный Гройсман. Он и сам не знал, за каким чёртом папой назвался. Было это, по меньшей мере, странно. И опасно. Бэлла такого самоуправства явно бы не одобрила. Стоило действовать тоньше. Не гнать коней. И вообще не гнать… так.

— Па-па-па-па…

Давид застыл. Сглотнул медленно-медленно, ком в горле никак не желал поддаваться его усилиям.

— Да, что-то вроде того. Ну, всё, хватит болтать. Спи!

— Па-па-па-па. Синок.

— Иисусе… Ну ладно. Всё верно. Ты молодец. А теперь закрывай глазки. Баю-бай…

— Па-па-па… — гулил маленький умник.

Так они и выводили: Гройсман — «баю-баю», а Родик — «па-па-па». Дуэт вышел интересный. К счастью, выступление продолжалось недолго. Родька стал дремать, а после и вовсе провалился в крепкий младенческий сон.

Когда Давид вернулся в кухню, пельмени уже были долеплены и сунуты в морозильник. А Бэлла занималась тем, что подметала пол.

— Мотя ушла. Вспомнила вдруг, что у неё какие-то дела. Как будто я дурочка и не понимаю, что ею движет! — возмутилась Бэлла, сдувая упавшие на лицо волосы. Она так и не переоделась. Гройсман глядел на затянутые в капрон ножки с педикюром белого цвета и гадал — чулки на ней или колготы? Почему-то склонялся к чулкам.

— И что же ей, по-твоему, движет?

— Желание нас свести!

— Ну и что?

— В каком это смысле?

— Ты против?

И снова Бэлла открыла рот, и снова не нашла слов. Вернее, нашла, но не сразу, а когда это случилось, её голос еле заметно дрожал.

— Н-нет. Н-но наши отношения совершенно точно не её ума дело!

Нет. Нет! Значит, за время, что они не виделись, Бэлла не передумала. Признаться, у него внутри сидел этот страх. Только Давид старался о нём не думать до тех пор, пока это вовсе не утратило смысл.

— Бабам только дай кого-нибудь пошипперить.

— «Пошипперить»? Давид Ефимович, вам сколько лет? Откуда в вашей речи этот дурацкий молодёжный сленг?

— Мне пятьдесят два и я преподаю в универе. Так что мой словарный запас вполне объясним. А вот вы, Бэлла Георгиевна, рассуждаете как занудная старушка-библиотекарша. «Дурацкий молодёжный сленг»… — вполне удачно спародировал Бэллу Гройсман и, довольный сам собой, хотел было отвернуться, чтобы вернуть вымытые чашки на место, но так и замер, наблюдая совершенно невероятную картину. Она смеялась. Так звонко и открыто, как никогда до этого. Заливисто. Отчего её грудь слегка подрагивала под одеждой, а обычно бледное лицо заливал румянец.

— Мне сорок, как вы уже знаете. И в университетах я не преподаю.

— А что делаешь? — боясь спугнуть окутавшую их лёгкость, поинтересовался Гройсман.

— Да ничего, — всё ж спугнул! Вон как она моментально захлопнулась! — Сына воспитываю. И на этом всё.

— Ну, это тоже важное дело. Парень у тебя растёт отличный.

— Да…

Давид мог спросить, чем она занималась до того, как ушла в декрет, но нутром чувствовал — соврёт или не ответит. И поскольку ему не хотелось ни лжи, ни ещё большей таинственности, решил эту тему не развивать.

— А ты была…

— На встрече. Деловой. Одному хорошему человеку понадобилась моя консультация.

— И как всё прошло?

— Пока никак. Но у меня есть некоторые соображения. Может, что и получится.

— Я в тебе не сомневаюсь.

— Что очень странно. — Бэлла отвернулась, чтобы вытереть стол. — Ты ведь совсем меня не знаешь. А я — тебя.

— Ты можешь спросить меня о чём угодно.

Бэлла резко повернула голову. И на секунду, прежде, чем она успела всё как следует взвесить, ему показалось, что Бэлла действительно задаст ему какой-то вопрос. Но нет. В расставленные им силки Бэлла не попала. Видно поняла, что спроси она у него хоть что-то, дала бы Давиду право на встречный вопрос, на который Бэлле отвечать не хотелось. Подумав, она явно решила, что ни одна его тайна не стоит тайны собственной… И Гройсман бы соврал, если бы сказал, будто его это не беспокоит. С другой стороны, Давида обнадёживало то, что имея возможность прибегнуть ко лжи, Бэлла всё же не стала этого делать. Эта осторожность буквально кричала о том, что сама Бэлла ещё не готова была признать. Эта осторожность давала надежду…

— Какой твой любимый цвет?

Что ж. С этого тоже можно начать.

— Зелёный.

Глава 14

Сборища в конторе Гройсман ненавидел, воспринимал их скорее, как неизбежное зло, чем как что-то толковое и приносящее пользу. Благо, его к таким совещаниям привлекали всё реже — лишь когда наверху требовались его услуги медиатора, которые в высоких кабинетах ценились, на его скромный взгляд, как-то уж совсем неоправданно высоко. А начиналось всё до нелепого банально. Он, работая ещё простым военным хирургом, прослыл своим умением разрешать конфликты между сослуживцами. Помогали ему и увлечение психологией (каких только книг на эту тему Давид не прочитал), и то уважение, которое к нему неминуемо начинали испытывать вояки, понимая, что если вдруг припечёт — именно от умения и навыков Гройсмана будут зависеть их жизни. Очевидно, уже в тот момент к нему начало присматриваться командование. Отправили на одну весьма специфическую учёбу, другую… В Давиде это пробуждало довольно смутные чувства. С одной стороны ему было ужасно интересно, с другой — он злился. Казалось, его намеренно отвлекают от реальной работы в полях. Ведь там он своими руками спасал чужие жизни, а тут лишь языком чесал. Однако, ему как-то очень быстро пришлось усвоить, что быть переговорщиком — это тот ещё труд. Изматывающий психологически и вообще подвластный лишь единицам. Какое-то время он пытался совмещать одно с другим, и у него неплохо выходило. А потом его отряд попал под миномётный огонь, Давида ранило и это поставило крест на его способностях работать руками. И хорошо, что ему было на что переключиться, иначе хрен бы он справился с накрывающей с каждым днём всё сильнее депрессией. Всё же совсем не у дел он не остался…

— В общем, новости у меня не очень. В финансировании вашей, Давид Ефимыч, программы нам отказали…

Краем уха Гройсман всё же слушал, о чём говорит Первый, поэтому, когда тот всё выложил как есть, не став тянуть резину, кивнул.

— Это было ожидаемо. Слишком прогрессивной оказалась твоя программа для консерваторов в начальстве, — поддакнула Люба, которая тоже присутствовала на совещании.

— Ну… что ж? — повёл плечами Гройсман. — Моё дело, как говорится, предложить. Нет — так нет.

Ну а что он мог ещё ответить? Не упрашивать же этих идиотов? Или как там Любка политкорректно их обозвала? Консерваторами в начальстве? Ну да… Как же. И-ди-о-та-ми. Так всё ж более точно. Интересно, а ведь Первый вполне мог вписаться, но отчего-то не стал. Неужто сам был консерватором? Так ведь ему вроде понравилась идея Гройсмана, когда тот ему её в первый раз представил. Странно.

— Да погодите! Я не закончил. — Первый переложил разбросанные на столе бумажки. — Финансирования в бюджете не нашлось, да. Это правда. Но нам ведь никто не мешает привлечь его со стороны.

— Боюсь, это невозможно. Не то у нас ведомство, чтобы собирать донаты — разъяснила Люба, как будто они были недоумками, и допустила тем самым большую ошибку. Первый с намёком вздернул бровь, ясно давая понять, что Любаня забылась. Гройсман готов был зааплодировать. Поставить его бывшую жёнушку на место мало кому удавалось. А Богданов смог. Ещё и так изящно.

— Я так понимаю, кто-то готов профинансировать эту программу?

— Господин Мурадов изъявил желание.

— Я не уверена, что такие инициативы допустимы. Более того, разве законно обсуждение подобных вопросов с бизнесменами со стороны?

— Ну, раз мы имеем результат, то значит законно, — голосом, полным металла, отрезал Богданов. — Теперь дело за малым. Внедрить этот проект в жизнь. Подобрать нужных специалистов, провести обучение. Я всё верно понимаю?

— Так точно.

— Основная наша проблема, как я понимаю… хкм… кадровый голод?

— Да. Это действительно так.

— Есть какие-нибудь идеи, где нам найти нужных специалистов?

— Пока нет. Но я над этим думаю.

— У меня тоже есть кое-какие соображения… Если там что-то срастётся, я вам сообщу. А пока не буду вас больше задерживать.

Гройсман не смог сдержать вздоха облегчения. Его мучения закончились раньше, чем он мог рассчитывать. Все ж Богданов — отличный парень. С ним приятно было иметь дела. Давид пожал Первому руку, подхватил портфель и направился к выходу, ни на кого не оглядываясь. Люба нагнала его в коридоре.

— Эй, ты куда рванул? Еле догнала.

— У меня дела. А что такое?

— Я была уверена, что по четвергам у тебя нет пар.

Давид, не сбавляя шага, чуть повернул голову, чтобы разглядеть получше бывшую жену. То, что она была в курсе его расписания, было довольно странно.

— Полагаешь, у меня не может быть дел вне работы? Спешу тебя разочаровать.

— А-а-а. Кажется, я поняла.

— Что ты поняла?

— Что у тебя за дела. И с кем.

Гройсман всё же остановился.

— Люб, ты чего-то от меня хочешь? Давай без вот этого всего, ага? Говори прямо, как есть.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я счастлив.

— Да, может быть. Пока. А ты подумал о том, что будет дальше?

Они стояли посреди грёбанного коридора в не самой простой конторе, которой оба принадлежали, и говорили о счастье. Что было само по себе смешно.

— Слушай, ты вообще о чём?

— О том, что ты повторяешь ошибку миллионов мужиков до тебя.

— Это какую же?

— Ты всё и сам понимаешь. Тебе сколько лет? А ей? Как скоро ты ей надоешь?

— Понятия не имею. А знаешь, что мне известно абсолютно точно? То, что это не твоего ума дело. Не представляю с чего ты решила, что можешь лезть в мою жизнь.

— С того, что мы не чужие люди! Я хочу для тебя только самого лучшего.

Он устал от этого «не чужие». Почему ему все об этом талдычат? Что должно случиться, чтобы его перестали тыкать носом, как нашкодившего кота, в это дерьмо?

— Раньше тебя мало волновали мои проблемы.

— Раньше я не понимала, как… — Люба взволнованно прошлась пальцами по волосам.

— Что?

— Как хрупка и быстротечна жизнь.

Любкин ответ заставил Давида присмотреться к ней повнимательней. Как на грех в памяти всплыли дочкины слова о том, что ей кажется, будто мать болеет. А ведь если говорить откровенно, выглядела она действительно неважно. Давиду даже стало немного не по себе от того, что он не заметил этого раньше. Точней, заметил, но не зафиксировал. Будто и впрямь не считал это больше своей ответственностью. И, наверное, это как ни что другое доказывало, что ни о какой близости речь здесь не идет.

— Ты сейчас говоришь о чём-то конкретном? — спросил Давид, обводя взглядом камеры под потолком. Люба этот его взгляд заметила и, верно интерпретировав, возобновила шаг. — Люб…

— У меня был рак.

Гройсман тихо выругался.

— Был?

— Да. Был. Сейчас вроде бы ремиссия. Жалеть меня не нужно. Я в какой-то мере даже благодарна болезни, что она заставила меня на многое взглянуть иначе. Знаешь, может, где-нибудь посидим? Пообедаем или выпьем? Я бы с удовольствием.

Давид растёр ладонью затекшую шею. На самом деле прямо сейчас он больше всего мечтал вернуться домой. К Бэлле. Обнять её и продолжить ровно с того места, на котором они вчера остановились. А продвинулись они, надо заметить, довольно-таки далеко. Ему было позволено расстегнуть три пуговички на рубашке Бэллы, приспустить кружевной лифчик с сосков и ласкать те до одури, лизать и покусывать под её тихие задушенные вздохи и жалобные всхлипы.

Стоило об этом вспомнить, как приподнялось не только его настроение. Давид про себя усмехнулся, уже даже не удивляясь своей нетипичной возрасту отзывчивости, просто принимая ситуацию, как есть.

— Хорошо. Давай. В наш…

Ой, не надо было ему это говорить. Любка ведь на свой счёт его «наш» приняла. Хотя ресторан был «их» сугубо потому, что туда бегали на обед все конторские. И никакого другого смысла он в это слово не вкладывал.

За столиком устраивались молча. Молча изучали меню. Люба таки заказала вина, Давид ограничился кофе.

— Для смелости, — неловко усмехнулась Люба, оправдывая свой выбор, хотя в том, чтобы выпить бокал вина на обед, он лично не видел ничего плохого.

— Почему ты не обратилась ко мне?

— Не хотела, чтобы ты меня жалел. И видел такой… Я даже девочкам ничего не говорила. Зачем их расстраивать?

Чего у Любы было не отнять, так это воли к жизни и силы духа. Давид даже не удивился, что рак отступил. Если кто-то и мог его побороть, так это его бывшая. Этими качествами она восхищала его, ещё будучи девчонкой.

— Я рад, что всё обошлось, — искренне заметил он и похлопал Любу по лежащей на столе ладони. Та слабо улыбнулась.

— А я-то как!

— Было страшно?

— Нет! Что ты… Я была в ярости, — рассмеялась Люба. И это тоже было на неё похоже. Прийти в ярость от того, что кто-то посмел смешать ее карты. — Я так ужасно злилась, что кто-то там, свыше, решил, что может отобрать мою жизнь! Мне ведь пятидесяти нет. Какого чёрта? И только потом поняла, зачем мне был дан этот опыт.

— И зачем?

— Пересмотреть некоторые свои решения. В принципе отношение к жизни. И наши отношения тоже.

— У нас нет отношений, Люб.

— Вот именно. И знаешь, кажется мне, что это — моя самая большая ошибка.

Приборы в руках Гройсмана на короткий миг застыли.

— Ну, столько лет прошло… — пробормотал он. — Что уж?

— Мы могли бы начать сначала. Ведь скоро старость, которую совершенно не хочется встречать в одиночестве…

— Люба…

— Опять же девочки наверняка обрадуются, а там и внуки пойдут. Помнишь, ты всегда хотел внука? Я вот думаю, не сделай я аборт между Лилькой и Риткой, может, у нас был бы всё-таки мальчик? Ему бы сколько уже было? Двадцать три…

— Что толку гадать? Нет его.

Аборт Любка сделала по собственной инициативе. Давид тогда был на очередном задании, ни сном, ни духом не знал, что она беременна. А когда узнал, это уже перестало иметь значение. Для них обоих.

— Да, нет. Извини, накатило. А с тобой такого не бывает?

— Нет. Я предпочитаю жить настоящим днем.

— А в нём для нас есть место?

— Люб, наш поезд давным-давно ушел.

— Ты сказал бы так же, если бы не эта твоя… соседка?

— Она здесь ни при чем!

— Почему же? У тебя сейчас острая фаза. Я всё понимаю. Но это пройдёт, ты же умный, Давид! Сам подумай! У неё так точно пройдёт. Кому, ты меня прости, нужен дряхлеющий дед?

— Ты уж совсем меня со счетов не списывай. Мы в каком веке живём? Сейчас и шестьдесят — ещё не старость. А мне всего пятьдесят два.

— А ей? Тридцать? Тридцать пять?

— Сорок.

— Правда? У неё хороший косметолог.

— Взять телефончик?

— А ты жесток.

— Люб, ты сама меня вынуждаешь. Прости. Нельзя так прийти к человеку после пяти лет в разводе и сказать «а знаешь, я передумала». Так это не работает. Это просто твои хотелки, которые с моими желаниями вообще никак не совпадают.

— Ты просто не был так близок к грани. Это и тебя бы заставило на многое взглянуть иначе.

— Люб, так ведь не я подавал на развод!

— Да, не ты. Выходит, ты просто не можешь мне этого простить?

— Чёрт возьми! Да не в этом дело. Неужели ты не понимаешь, что мне теперь…

— На меня плевать? — усмехнулась, отчего в уголках губ собрались складочки.

— Не совсем так. Если понадобится моя помощь, я рядом. Но на этом, боюсь, и всё. Я не связываю свою жизнь с тобой, не могу подчинить её прошлому. Да и ты не хочешь этого на самом деле. Сейчас в тебе говорит страх.

— Страх? Значит, вот как ты думаешь?

— Ну конечно. Страх остаться одной. Но тебе это не грозит, Люб. Хотя бы потому, что у тебя, у нас есть дочки. Да и мужика ты найдёшь при желании. До этого же находила…

— И это вспомнил, не упустил.

— Слушай, это правда. И за правду я извиняться не буду. Ты хотела чего-то нового, ярких чувств. А потом с тобой случилась беда, и от безысходности ты вспомнила, что где-то там был старый и проверенный временем боевой товарищ. Может, ты сейчас видишь в этом какой-то смысл, допускаю. Но для меня в этом смысла нет абсолютно точно. Я могу тебе помочь, но не готов принести себя тебе в жертву. У меня сейчас совершенно другая жизнь.

— Я поняла. С меня достаточно твоих лекций. Лучше вина подлей.

Глава 15

Бэлла не находила себе места. Хваталась то за одно, то за другое, чтобы занять руки и голову, забывала, что хотела, и то и дело подходила к окну. Не вернулся ли? Куда он вообще поехал? По четвергам у Давида не было пар. Он как-то сам ей об этом сказал, а она запомнила.

— Дурочка! Почему ты вообще решила, что у него других дел нет? — спросила сама себя, резко остановившись у зеркала. — Сидишь, будто тебе пятнадцать! Ждёшь… Тьфу!

Противно. От себя самой, от собственного совершенно девчоночьего какого-то нетерпения… От осознания, что сама же по доброй воле до такой степени позволила себе в это всё погрузиться. С её о-пы-том! С её глубинным пониманием жизни и собственной уязвимости.

— Дура! Ой, дура…

— Дур-р-р-р-ра, — отозвался Родик. Бэлла вздрогнула и, подбежав к сыну, ладонью захлопнула рот. Почему она думала, что детям совершенно не даётся буква «р»? Вон как её сынок рычит здорово!

— Ах ты ж муха-повторюха! — восхитилась она.

— Ма-ма-ма-ма! — затараторил Родик.

— «Мама» — хорошее слово. А вот то, другое, не стоило повторять. Понял?

Родька счастливо заулыбался. Из-за режущихся зубов, слюни у него текли — будь здоров. Бэлла вытерла пальцем их с Родькиного подбородка и звонко чмокнула сына в нос. Тот заливисто засмеялся, отчего, как и каждый раз, у неё мучительно сжалось сердце. Как же страшно сейчас вспоминать, что она могла поддаться страху, да так и не решиться стать матерью. Он ведь очень долго её преследовал, этот страх. Не справиться, не уберечь, не додать!

Звонок в дверь заставил Бэллу встрепенуться. Она никого, кроме Давида не ждала, поэтому к двери едва ли не бежала. Опередила даже Мотю, которая застыла в проёме коридора, глядя на хозяйку с насмешливым пониманием. Бэлла отметила это краем глаза, открывая замок, и решила никак не комментировать.

— Родион… — выдохнула, глядя на гостя, и, видимо, не сумела скрыть разочарования в голосе, потому как Мурадов удивлённо приподнял бровь:

— Эм… А ты кого-то другого ждала?

Да… Да, чёрт его дери! Вот кто бы ей ещё пару недель назад сказал, что она будет разочарована приходом Мурадова — не поверила бы.

— Нет, конечно. Просто ты не позвонил. Нас вообще могло дома не оказаться, — закапризничала Бэлла, входя в привычную роль.

— Да? А вы что, куда-то собираетесь? Привет, Родька. Иди к крёстному… — Мурадов пошевелил пальцами, подзывая оробевшего мальчика. — Что это с ним?

— Ничего! Просто он тебя забыл с вашей последней встречи.

— Неужели мы так давно не виделись? М-м-м? Надо исправляться. Кстати, тут ему подарок, — в руки Бэлле перекочевал огромный пакет, на который Родька сразу же положил глаз. До содержимого ему особого дела не было, а вот шуршащая яркая картонка оказалась для малыша привлекательной.

— Родик, что нужно сказать? Спасибо! Спасибо он еще не говорит, — пояснила для гостя.

— А наша Кира пытается. Выходит что-то типа «сиба».

— Какая молодец. А ты по делу или как? — уточнила Бэлла, скосив взгляд на дверь. Интересно, что бы сказал Давид, застав у неё в квартире гостя вроде Мурадова? Стал бы ревновать? Или… Какого чёрта? Почему она вообще об этом беспокоится? Оправдываться ей не за что. А ко всему прочему… Он же не думал, что она будет сидеть и ждать его у окошка, как царевна-Лебедь? Будет даже хорошо, если Гройсман поймёт, что ничего подобного она делать не будет. Может… Может, станет более серьёзно относиться к их… Отношениям? Бэлла закусила губу от досады. Она уже столько себе напридумывала, а ведь пока у того, что между ними происходит, даже названия нет.

— И по делу в том числе. Мотя, ставь чайник.

— Сию минуту, ваше благородие, — Матрёна закивала с нарочитым почтением.

— Чего это с ней?

— Очередной заскок. Не бери в голову. Так что ты хотел, Родик?

— Не называй меня…

— …этим дурацким именем. Я помню. И всё же?

К тому моменту они устроились за столом, который Мотя принялась суетливо накрывать к чаю. Родион старший с намёком на неё глянул. Бэлла повела плечиком:

— Говори. Тут все свои.

— Я по поводу программы реабилитации для парней. Первый сказал, что обращался к тебе за консультацией.

— Было дело. А ты к этой программе каким боком, м-м-м? Я полагала, ты больше не имеешь дел с конторой.

С тех пор, как Родион уволился из разведки, он довольно плотно занялся бизнесом. Бэлла не слишком вникала, каким конкретно, знала только, что тот приносит Мурадову огромные деньги и каким-то образом связан с кибербезопасностью. И на этом всё.

— А я и не имею. Насколько это возможно. Но тут… — Родион взволнованно провёл по волосам. — Это же благотворительность. Другое дело!

— Постой-постой! Мы о чём сейчас?

— Так ведь о программе сексуальной реабилитации.

— Эта программа сексуальной реабилитации — благотворительность? — на всякий случай ещё раз уточнила Бэлла.

— Ну, да! Для меня. Я могу оплатить услуги как там её…

— Суррогатной партнёрши?

— Да, точно.

— Ты серьёзно? — выпалила Бэлла, хотя в глубине души уже знала, каким будет его ответ и это делало её вопрос глупым. Конечно, он говорил серьёзно. Да и мотивы Мурадова Бэлле были понятны. Он сам едва ли не остался инвалидом. Поэтому и понимал, как тяжело приходится парням, которые не имеют ни его денег, ни возможностей для банальной физической реабилитации, ни той поддержки, что Родион получил от своей жены. Тогда ещё будущей… Да, он понимал их как никто. И, мало этого, действительно мог им помочь. Собственно, Первый знал, к кому ему стоит обратиться. Кто обязательно клюнет. Хитре-е-ец!

— Да. В этой ситуации на государство надежды не было.

— Вот уж точно. Значит, ты решил раскошелиться?

— Не такие уж это большие деньги. Да и парней, которым нужна подобная помощь, не так много.

— Понятно. А ко мне ты пришел…

— Потому, что ты в этом деле профи. Если я кому бы его и доверил, то тебе.

Для кого-то сомнительный, по её коже этот комплимент прошелся лаской.

— И? Что от меня требуется?

— Ну, как минимум посетить несколько встреч. И, конечно, девочки, которые могли бы справиться с поставленной задачей по уму. На начальном этапе, думаю, хватит одной-двух. Но это не точно, наверное, лучше этот момент обсудить с инициатором программы.

— Хм-м-м…

— Что это означает?

— Я пытаюсь понять, зачем Первый тебя подослал. Я же ведь не отказывалась от сотрудничества. Мне просто нужно было время, чтобы всё хорошенько обдумать.

— Наверное, для надёжности. Вдруг бы ты пошла на попятный. Демьян знал, что мне ты точно не откажешь.

— Как много конторских в курсе моей истории? — нахмурилась Бэлла, прекрасно осознавая, на что намекает Родион.

— «Тени»1 относятся к конторским? Учитывая, что их распустили…

— Не думаю.

— Тогда немногие. Тебя это беспокоит?

То, что люди вокруг знали, как её ломали и насиловали? Знали всё-всё о том, через что ей пришлось пройти и какие стерпеть унижения? «Да нет, конечно!» — мелькнула полная ядовитого сарказма мысль.

— Но досье на меня всё-таки есть?

— Досье, думаю, есть на каждого. Другое дело, что доступ к нему имеется лишь у единиц. У тебя есть какая-то особенная причина волноваться на этот счёт?

— Что? Нет, конечно! — поморщилась Бэлла.

— Врёшь ты всё. Ну да ладно.

Спорить Бэлла не стала, отвлеклась на сына, который вдруг ни с того ни с сего разревелся. Подхватила на руки, стала утешать.

— А зачем мне встречаться с этим инициатором программы? Он кто такой вообще?

— Да так. Психолог. Говорят, весьма толковый мужик. Среди начальства пользуется большим уважением.

— Ну, ещё бы. Иначе он бы со всеми этими прогрессивными идеями был послан сразу.

— Вот именно. Считай, тебе выпал шанс поработать с коллегой. Ты же на психолога училась, я ничего не путаю?

Ну вот! Он и об этом знал… Бэлла неопределённо повела плечом. Почему-то даже в том, что она получила образование, сознаваться было неловко. Будто в глубине души она и сама не верила, что этого достойна.

— Вряд ли моё мнение будет иметь для него хоть какое-то значение.

— Значит, ты согласна?

— Я была согласна с самого начала, — проворчала Бэлла, — ты мог не тратить время и не приезжать. Тоже мне…

— Ты что, меня выгоняешь? — сощурился Мурадов.

— Да нет же!

— Ну вот и всё. Проехали.

— А когда ты хочешь начать?

— Тут я без понятия. Когда в конторе дойдут — с тобой свяжутся.

Постепенно разговор с дела переключился на вполне обыденные темы, а чуть позже, когда они вроде бы всё-всё обсудили, сошёл на нет. Мурадов засобирался домой. Как и положено хорошей хозяйке, Бэлла вышла его проводить. Дождалась, пока тот обуется, открыла дверь и едва не столкнулась нос к носу с Гройсманом.

— Ой!

— А я как раз палец к звонку поднёс… — улыбнулся он.

— Привет!

— Привет, — повторил Давид, купая её в ласковом взгляде, который, впрочем, очень скоро заиндевел, скользнув куда-то чуть повыше плеча.

— Мой друг — Родион Мурадов, — спохватилась Бэлла. — Родион, это мой сосед. Давид Ефимович.

Отступила на шаг, не уверенная, что Давид пойдёт за ней следом. Но тот, пусть и неохотно, пошёл. И протянул ладонь Мурадову.

— Па-па! Па-па! — радостно закричал Родька младший, бросаясь со всех ног в руки Гройсмана. У Бэллы комично отъехала челюсть. Бровь Мурадова изогнулась дугой.

— Привет, сынок.

— Па-па!

— Хм, — чувствуя, как в ушах барабанит кровь, Бэлла попыталась оторвать сына от ноги соседа, за которую тот вцепился.

— Давид Ефимович наш сосед.

— Да, ты уже сказала, — гаденько улыбаясь, заметил Родион, вызывая у Бэллы нестерпимое желание его пнуть. Весело ему, видите ли.

— Бэлла, оставь парня в покое, чего ты к нему пристала? — возмутился Давид в ответ на её попытки оттащить ребёнка. А сам — зырк на Родиона.

— Ну, я пойду. Спасибо за всё, было как всегда вкусно. — Родион наклонился и чмокнул Бэллу в щёку. «Да что с ним такое вообще?!» — подумала та.

— Привет жене и дочке! — зло сощурившись, процедила Бэлла и с грохотом захлопнула дверь прямо перед носом чёртового провокатора.

— Я вам не помешал? — сухо поинтересовался Давид, взяв Родьку на руки.

— А я должна отчитываться?

— Нет. Но и хамить мне не должна.

— Вот это точно! — подала голос Мотя.

— Я и не хамлю.

— Хамишь.

— Тебе показалось.

— Па-па! Па-па!

— Почему он зовёт тебя так?

— Возможно, потому что парню нужен отец. Откуда мне знать?

— Ты сейчас намекаешь на то, что как мать я не справляюсь? — у Бэллы задёргалось веко. Она на мгновение зажмурилась, надеясь, что так ей удастся избавиться от тиков.

— Па-па! Па-па!

— Вовсе нет. Я вообще о другом. Ты какая-то дёрганная сегодня. У тебя месячные, что ли?

Мотя за спиной хохотнула. Бэлла бросила на неё злобный взгляд.

— Не уверена, что это тебя касается.

Давид улыбнулся, демонстрируя белые, идеально ровные зубы. Подошёл к ней на шаг, и из-за того, что он так и продолжал сжимать в руках Родика, Бэлле это показалось безопасным. Обхватил ладонью затылок, чуть наклонил её голову, наклонился сам и шепнул прямо в ухо, заставляя приподняться тонкие волоски у нее на голове:

— Ещё как касается. Я такого напланировал на этот вечер, ты бы знала. Месячные этому могут здорово помешать. Впрочем, и в этом случае, уверен, мы что-нибудь придумаем.

Он выбил из неё всю злость одним махом. В конце концов, эта самая злость была не более чем защитной реакцией, и избавиться от неё оказалось несложно. Гораздо, гораздо сложнее было держать лицо. Точнее, форму, чтоб не растечься лужей прямо у его ног. А ведь она уже чувствовала предпосылки. В определённых местах Бэлла стала ну очень влажной.

— Так что?

— Что?

— У тебя месячные?

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты ужасно прямолинеен?

— Я врач. Привык сразу же переходить к сути проблемы. К тому же с тобой иначе нельзя.

— Почему это?

— Потому, что ты слишком пугливая.

— Кто? Я?! Это говорит лишь о том, что ты ни черта обо мне не знаешь.

— Так расскажи мне. — В ответ Бэлла напротив захлопнула рот, так, что даже клацнули зубы.

Глава 16

Вот, значит, какой он, этот самый Родион. Которого Бэлла ему представила, как друга, а потом ещё и намеренно упомянула о наличии у того жены и дочки, тем самым подчёркивая, что между ними ничего нет. Или же… или же плевать ей было на Давида? Что, если её слова в противовес тому, что Гройсман себе надумал, были адресованы исключительно любовнику, которого она банально хотела достать? Ведь какая барышня на вторых ролях рано или поздно не попыталась бы выйти на авансцену? Такое быть тоже могло, да. Но тогда бы Давиду пришлось признать, что все его выводы о Бэлле изначально неправильны. Тогда бы Давиду пришлось признать, что в этом мире существовал мужчина, от прикосновений которого Бэлла не вздрагивала, мужчина, которого она любила, мужчина… К чёрту. Двух первых пунктов было вполне достаточно, чтобы навсегда отмести идею о том, что они любовники. Что толку дальше сходить с ума и себя накручивать? Нет-нет, это совершенно лишне. Понять бы ещё, почему Бэлла злится…

— У тебя месячные?

Это стоило спросить хотя бы для того, чтобы увидеть выражение её лица. Девчоночьего негодования, смущения, откровенной ярости!

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты ужасно прямолинеен?

— Я врач. Привык сразу же переходить к сути проблемы. К тому же с тобой иначе нельзя, — покаялся Давид.

— Почему это?

— Потому, что ты слишком пугливая.

— Кто? Я?! Это говорит лишь о том, что ты ни черта обо мне не знаешь.

— Так расскажи мне.

В ответ Бэлла так быстро захлопнула рот, словно боялась, что слова польются из него помимо её воли. Давид улыбнулся шире.

— После тебя! — наконец нашлась Бэлла.

— И что бы ты хотела узнать? — тут же подловил её Гройсман, радуясь, что в пылу эмоций его женщина, сама того не заметив, заглотила наживку.

— Откуда у тебя деньги? — сощурилась Бэлла, подперев кулаками бёдра.

— Неожиданно.

— Если ты соврёшь, что можешь жить на широкую ногу на зарплату препода, я…

— Что?

— Я тебе не поверю! Родик, оставь Давида Ефимовича в покое!

— Па-па-па!

— Да что же это такое?! Кто его этому научил? — в отчаянии Бэлла зарылась пальцами в волосы. — Это же не ты? — спросила тихо, с непонятно кому адресованным недоверием. Хотя если бы кто-то спросил Давида, он бы ответил, что Бэлла не доверяла сама себе, своему голосу и вопросам, что в её голове рождались. С одной стороны, опыт ей, вероятно, подсказывал, что никакому мужику и в голову не придёт учить чужого ребёнка называть его папой, с другой она наверняка понимала, что лишь у Гройсмана была такая возможность.

Давид решил, что безопасней на этот вопрос не отвечать. Он подхватил Родика с пола и, усадив того у себя на бедре, заметил:

— Я же не только преподаю, Бэлла…

— А что еще ты делаешь?

— Я — неплохой медиатор. Знаешь, кто это?

Бэлла свела красивые брови над переносицей.

— Да.

— Ну вот за эти услуги мне и платят. Хорошо платят. Если ты беспокоишься на счёт того, смогу ли я обеспечить вам с Родькой безбедную жизнь, то мой ответ — «да».

Гройсман шутил. Чтобы это считать, не нужно было даже напрягаться. Но! Какого-то чёрта Бэлла этого как будто не заметила. И только лишь ещё больше рассвирепела.

— Вот значит, как ты обо мне думаешь? Полагаешь, меня можно купить?!

Не смотря на обжигающую ярость в голосе, звучал тот даже тише обычного. Впрочем, это не мешало ему произвести на Давида нужное впечатление.

— Да я же пошутил. Эй… Я пошутил, Бэлла!

— Дерьмовая шутка. Отдай мне сына и выметайся!

— Ты же сейчас шутишь? Я прав?

— Нет! Я не шучу. И запомни, заруби себе на носу! Я не продаюсь! Ни за какие деньги мира не продаюсь. Пошёл вон!

И Давид ушёл. Потому что никто и никогда за пятьдесят два года жизни ещё не говорил с ним в таком тоне. Не выгонял его, будто он бездомный пёс. Он бы не был собой, если бы кому-то, пусть даже ей, позволил говорить с собой так. Всё в нем восставало и против этого тона, и против её глупой ни чем не обоснованной обиды. Гройсман понимал, что не сделал ничего плохого, не сказал. Что он абсолютно точно не виноват в отсутствии у неё банального чувства юмора, которое позволило бы ей, как это было задумано, посмеяться.

Мелькнула даже мысль, что Бэлла просто искала и нашла повод, чтобы от него отделаться. Может, в этом был замешан тот самый Родион, весь такой из себя, при костюме и галстуке. А может, всему виной был страх близости. Иначе как объяснить, что её так взбеленило банальное замечание? Так обычно реагируют на правду те, для кого эта самая правда болезненна или неудобна.

«Я не продаюсь! Ни за какие деньги не продаюсь»…

А что, кто-то предлагал? Всерьёз ей предлагал это?

Давид плеснул себе немного коньяка и уселся на диван, откинув голову на подголовник. Как бы проще всё было, если бы он хоть что-нибудь про неё знал. Нарыть что ли? Он ведь мог попросить того же Богданова. Или поручить сошке поменьше собрать на неё папочку. Вот только от этой идеи дурно попахивало. Делать что-то за спиной у женщины, которую Гройсман уже про себя называл своей, было в целом неправильно. Но, с другой стороны, какой выбор у него оставался?

Нет! Какого хрена? Он до такого не опустится ни под каким предлогом. Может, его и выгнали, как дворнягу, но Давид себе цену знал. Как знал и то, кто он есть и что из себя представляет. И это, в общем-то, объясняло и почему он ушёл, и почему не вернётся сам, по доброй воле, даже если будет зубы сводить от желания пойти к ней, переступив через свою гордость.

Тут либо она поймёт, что попутала берега, и всё как-то наладится, либо нет, и всё закончится, толком не начавшись.

Коньяк ушёл в желудок, как дождь в сухую землю. Стакан опустел, а легче не стало. Можно было подлить, но шевелиться не хотелось. Из Давида будто выкачали последние силы. Он ощущал себя на все свои годы, хотя обычно все обстояло с точностью до наоборот. А тут ещё нога, как на грех, начала ныть. Что объяснялось серыми затянувшими небо тучами.

Долго он так просидел. Наступил вечер. Сумерки растушевали контуры комнаты, стёрли углы… И за исключением молотящего в жесть отлива дождя да грома, в комнате было тихо. Может только благодаря этой тишине он и различил в общем-то едва слышный звук. Будто в дверь кто-то скрёбся. А уже сердце подсказало ему, и кто это был, и зачем этот кто-то пришёл. Давид вскочил. Травмированная нога, затёкшая от долгого сиденья, подвела, он чуть не пропахал носом пол, удержавшись стоя каким-то чудом. Прихрамывая добежал до двери. Заглянул в глазок и, никого не увидев за дверью, зачем-то её открыл.

— Бэлла! Ты что-то хотела?

Она замерла, стоя к нему спиной, с рукой зажатой на дверной ручке. Уже готовая вернуться в свою квартиру.

— Эм-м-м…

На языке Давида крутились десятки… нет, сотни наводящих вопросов. Но вся его мужицкая суть противилась тому, чтобы произнести вслух хоть один. Возможно, кто-то бы сказал, что он ведёт себя недостойно, как обидчивый пацан, но… Дело ведь не в этом. Дело в уважении. Ему важно было, чтобы Бэлла поняла, с чего не стоит начинать отношения. Как нельзя ни с ним, ни с любым другим, хоть на грош уважающим себя, мужчиной.

— Я повела себя резко.

— Да, так и было.

Гройсман не собирался ей упрощать жизнь. Но и усложнять не собирался тоже. Просто им нужно было всё прояснить. Не откладывая на потом. Потому что дай только время — и обида пустит глубокие корни, которые, может, поначалу будут и не заметны, но потом, при случае, напомнят о себе в самый неподходящий момент.

— Мне стоило проявить больше сдержанности.

— Это точно.

Бэлла обернулась.

— Послушай, я, наверное, впервые в жизни…

— Пытаешься извиниться?

— Вот именно! Ты не мог бы как-то…

— Облегчить тебе этот процесс?

— Да, пожалуй.

— Если ты обещаешь никогда больше не говорить со мной в таком тоне, — проговорил Давид и тут же, заметив, что она опять напряглась, добавил: — Я же обещаю больше так не шутить.

— Ладно… — Бэлла взволнованно облизала губы. — А что касается шуток, не бери в голову. Я же поняла, что ты и не думал меня обидеть, иначе бы не пришла.

— Так ты зайдёшь? Или будем дальше веселить консьержку?

— Ты долго не открывал, — нахмурилась Бэлла, сделав нерешительный шаг к нему. На ней были надеты свободный шёлковый костюм и тапки со страусиными перьями, которые, завораживая, покачивались при каждом её шаге.

— Ты тихо стучала. Чудо, что я вообще услышал.

Давид отошёл, впуская Бэллу в квартиру первой. Зажмурился, уловив её ставший таким знакомым аромат, и шагнул следом, чтобы уж им надышаться. Слишком резко и как-то неожиданно догнал. Впечатался грудью в её спину. Почувствовал, как Бэлла вздрогнула и… не отстранилась. Обхватил ладонями плечи.

— А Родька…

— С Мотей.

— И надолго она готова с ним остаться? — слова чередовались с поцелуями, которыми он осыпал её затылок, шею и выступающие позвонки. Слова срывались с нетипичным для него придыханием…

— Иногда она остаётся у нас ночев-а-а-ать.

Отзывчивая, отзывчивая девочка. И такая пугливая…

— Значит, у нас есть время?

— Да-а-а.

— И чем же ты хочешь, чтобы мы занялись?

Каких ему усилий стоило от неё оторваться — не передать. Но её растерянный, даже где-то обиженный взгляд того стоил. Давид едва сумел скрыть улыбку, помимо воли потянувшую уголки его губ кверху.

— Ты издеваешься? Нет, ну точно…

— Ничего подобного, я просто спрашиваю, чего ты… — Гройсман не договорил, потому что Бэлла, схватив за лацканы пиджака, оттолкнула его к стене. Он позволил, потому что иначе такая малышка даже с места его не сдвинула бы. Затих, разрешая ей всё что угодно. Лишь слегка (тут Давид не удержался) насмешливо приподнял бровь. Мол, ну, а дальше что, девочка? Беззастенчиво так провоцируя. Наблюдая за тем, как она стоит, не в силах пошевелиться, и часто дышит. А когда уже он, насмотревшись, хотел было прийти ей на помощь, Бэлла сделала крохотный шаг к нему. И снова остановилась, зажав в дрожащих пальцах пуговицу на его рубашке. Те были такими маленькими, что Давид и твёрдыми руками не всегда мог с ними справиться сходу. Что уж говорить про неё, ту, у которой зуб на зуб не попадал. От страха ли? От волнения?

Не-е-ет. Нет. Может, Родька и назван в честь какого-то мужика, но определённо Бэлла с ним не спала.

Пуговица поддалась. Её пальцы скользнули в образовавшуюся прореху. Едва касаясь ямки между ключиц, замерли, считывая пульс. Холодные и немного влажные на кончиках. Давид повёл головой, царапая густой, соль с перцем щетиной тыльную сторону её ладони. В ответ Бэлла сместила руку, прошлась по его щеке, погладила ухо… Он не был дворовой псиной — факт. Но это почёсывание Давиду понравилось. Он усмехнулся. Толкнулся языком в ладонь, легонько сжал зубы. Так жеребец норовит прихватить кобылу, которую крыл. Животный инстинкт, не подвластный эволюции… Бэлла шумно втянула воздух, и Гройсман мог бы поклясться, что ей нравится его ласкать едва ли не больше, чем получать ответные ласки. Учитывая тот факт, что она впервые проявила инициативу, ему было приятно в этом убедиться.

Давид пожалел, что не посчитал нужным переодеться, сдернуть футболку было бы наверняка проще. Но он, вернувшись домой, лишь галстук стащил — и всё. Так что теперь все эти микропуговицы (какой идиот их выдумал?!) стали для него тем ещё испытанием. Не выдержав, он оттеснил Бэллу, сбросил пиджак, который его душил, хотя был отлично подогнан по размеру, да и вообще расстёгнут. К тому моменту полы рубашки уже тоже наполовину разошлись и она могла… Да-да, вот так… Трогать его ладонями, выводить вензеля пальцами, которые оставляли под кожей следы. А потом, когда с рубашкой было покончено, пальцы Бэллы опустились на его ремень. Не спеша тот расстегнули, прошлись туда-сюда по металлической пряжке… И ничего больше, а он дышал уже как астматик, со свистом, и казалось, если за этим ничего не последует — к чертям собачьим помрёт. Пряжка звякнула ровно в тот момент, когда в глубине квартиры у него зазвонил телефон. Глаза Бэллы испуганно расширились, как если бы то была воздушная сирена. Она отдёрнула руку и отскочила в сторону.

— Перезвонят! — в отчаянии чертыхнулся Гройсман.

— Нет… Нет! Я, пожалуй, пойду. До завтра, да?

Глава 17

Она действительно это делала. Сама и по доброй воле. Трогала его. Пальцами, губами, всем телом, кажется, о него тёрлась. Сама расстегнула его ремень и была готова (в самом деле?!) коснуться его вот так откровенно. И вполне вероятно — зайти ещё дальше, потому что совершенно немыслимым образом Бэлле этого хотелось. И, что самое смешное, именно это оказалось ей сложнее всего принять. То есть переспать с Гройсманом, вообще как угодно его обслужить для неё, наверное, труда не составило бы. Схема была понятной, хоть и чуть подзабытой со временем — отключить голову, представить, что это не ты, закрыться до тех пор, пока это всё не закончится, а потом отплеваться, отмыться в горячей воде… Не позволяя себе анализировать и вспоминать. Притворившись, что этого не было. Так просто. И так безопасно.

Другое дело… Другое дело вот так, самой. Вовлекаться, хотеть его, чувствовать. Впускать. В себя. В го-ло-ву. Главное — в голову. Позволять желанию превращаться в зависимость. Ослаблять. Делать уязвимой.

— Быстро ты вернулась. Всё нормально?

— Да. Более чем. Родион уснул?

— Спит, как ангелочек.

— Посмотрим, как этот ангелочек будет вести себя ночью. Вчера у него резались зубы.

— Ну, сегодня я за ним присмотрю. Так что отдыхай себе на здоровье.

— Прямо сейчас и лягу. Устала.

— А Давид Ефи…

— У него всё хорошо, — перебила Матрёну Бэлла.

— Значит, вы помирились?

— Мы не ссорились. И вообще тебя это не касается. Прекрати лезть в мою жизнь, не то я… — Бэлла не договорила, понимая, что с таким же успехом могла бы попросить льющийся за окном дождь закончиться. Нет, попытаться, конечно, можно, да только без толку. Спасенье было одно — захлопнуть перед носом Моти дверь спальни, что Бэлла и сделала, мстительно улыбнувшись той напоследок.

Забралась с ногами в кровать. Накрылась одеялом. Хотя в комнате было не холодно, после пакистанского борделя Бэлла могла уснуть, лишь накрывшись. И чем тяжелей было одеяло, тем лучше. Как если бы то было её убежищем и лишним напоминанием о том, что ей больше не придётся мучатся от собачьего холода ночью, который сменялся испепеляющей жарой днём.

Но даже соблюдя привычные ритуалы, уснуть не получалось. Бэлла вертелась с боку на бок и не могла найти себе места. Телефон зазвонил, когда она, отчаявшись уснуть, схватилась за тот, чтобы что-нибудь почитать. Электронная библиотека Бэллы была обширной и разноплановой. Здесь и классика была, и научная литература, и даже сентиментальные романы, которые она читала нечасто, в основном, чтобы дать голове отдохнуть.

— Оля!

— Бэлла… Я не слишком поздно? Прости, сейчас посевная в разгаре, у меня полнейшая запара. Вот только увидела, что ты звонила.

— Да, конечно, я понимаю.

Бэлла выпрямилась на кровати, подтянув под себя ногу. Оля в прошлом была её… девочкой. Пожалуй, самой необычной из всех. И одной из немногих, кто смог уйти из системы. Она не знала, почему назвала её по имени, данному от рождения, а не Венерой — именем, под которым её знали клиенты и каким Оля представлялась ровно до тех пор, пока не ушла.

— Что-то случилось?

— Скажем так… У меня к тебе есть предложение. Весьма специфическое. Это не телефонный разговор. Ты случайно не планировала наведаться в город?

— Да мне и в деревне хорошо.

— Я знаю. Но… Послушай, это правда важно.

На том конце связи на некоторое время затаились.

— Мне нашептали, что ты отошла от дел.

— Давно. Но это другое.

— Интересно. Хм… Но я правда никуда не собиралась. Говорю же — посевная. Может, ты ко мне? Возьмёшь сына. Здесь река такая — ты бы видела… И клубника вот-вот пойдёт.

Белла пошевелила пальцами, придирчиво разглядывая педикюр. Сельская романтика её никогда не манила. Для отдыха она выбирала места цивилизованнее. Италию, Лазурный берег Франции. Мальдивы, как бы пошло это ни звучало. Но если представить, что это вовсе никакой не отдых, то, наверное, можно и выбраться.

— Я подумаю, хорошо? И отзвонюсь.

— Ладно. Даже не намекнёшь, чем я могу быть тебе полезна?

— Не мне. Помощь нужна другим.

— Хм, — снова хмыкнула Ольга. — Ну, звони, если надумаешь приехать.

— Замётано. Хорошего дня. Привет сыну и родителям.

Сбросив вызов, Бэлла нахмурилась. Когда Богданов только-только рассказал ей о новенькой программе реабилитации для его парней, первой подходящей девочкой, пришедшей ей на ум, была именно Ольга. Но она же меньше других была заинтересована в том, чтобы согласиться. У Ольги всё было хорошо. Ферма своя, семья… Никакой нужды продаваться. На что же Бэлла рассчитывала? На Ольгину доброту. На грёбаный альтруизм, который делал из неё ту самую Ольгу, которую Бэлла знала. Если кто из её девочек и мог в это вписаться из искреннего желания помочь, то именно она. Та, что сама выросла с травмированным Афганом отцом, та, что на собственной шкуре успела узнать, что из себя представляет ПТС и прочее, связанное с ним, дерьмо. Та, что очень хорошо понимала, как важно лечить, прорабатывать эти травмы. Та, что потеряв мужа, решила отомстить его обидчикам и ради этого шесть лет работала в эскорте. Потому что месть — весьма и весьма дорогостоящее удовольствие. А она не понаслышке знала, что такое честь и достоинство, и понимала, как важно… жизненно важно их сохранить. Кроме того, Ольга тонко разбиралась в психологии и могла бы стать ну просто идеальным суррогатным партнёром.

Понимая, что Ольга просто её пошлёт, Бэлла раздражённо откинула спутавшиеся волосы за спину. Снова пропищал телефон, на этот раз входящим сообщением в «Телеге».

«Это дочка звонила. Я планирую ей сделать выговор. Она уже второй раз обламывает нам кайф».

Сердце ударилось о рёбра, мышцы внизу живота конвульсивно сжались. Бэлла взволнованно закусила губу и в ответ настрочила довольно игривое:

«Как? Только планируешь?»

«Один — ноль. Надо было ей уже навалять». И вдогонку туда же: «Может, вернёшься?».

Сердце отозвалось в ушах оглушительным грохотом. Искушение было страшным. Но… Но!

«Нет. Уже поздно».

На этот раз он не стал писать сообщений, а взял и позвонил.

— Я в отчаянии!

— Правда? И… что ты предлагаешь?

Бэлла себя абсолютно не узнавала. Закралась даже мыслишка, что он и к ней применил какие-нибудь методы психологического воздействия. Но скорее дело было в том, что между ними не осталось тайн. В смысле, с его стороны не осталось. Бэлла получила вполне конкретный ответ на вопрос, который её так сильно смущал и настораживал. И теперь, когда этот барьер исчез, её как будто бы вообще ничего не держало. Хотя, если разобраться, это было не так!

— Слушай, а давай уедем? Ты, я, Родька, если хочешь. И никаких телефонов.

— Как это — уедем? Куда?!

— Да куда угодно. На носу майские. Снимем где-нибудь за городом дом. Или… у тебя есть «Шенген»? У меня небольшой домик на море. На дорогу потратим дольше, но…

— Так-так, погоди. Ты предлагаешь провести отпуск вместе?

— Ну да. Ты против?

Жить с кем-то несколько дней? Засыпать и просыпаться, заниматься сексом, готовить завтраки, ужинать, встречать рассветы и провожать закаты? С мужчиной? Как будто они вместе взаправду? Прямо-таки пара?

Чувствуя, как внутри поднимается волна панической атаки, Бэлла громко сглотнула.

— Не знаю, я не уверена… — просипела она.

— Соглашайся! Всего-то несколько дней. Сколько там выходных?.. Надо в календаре глянуть… Ну вот! Аж четыре. Когда ещё мы отдохнем? В июне начнётся сессия, я в такой запаре буду, что мама не горюй. Плюс у меня ещё одна важная программа в разработке. Надо будет довести её до ума. Ну? Да-нет?

— Ладно, — выпалила Бэлла, не выдержав давления. — У меня даже есть одно место на примете.

— Да? Что за место?

— Меня подруга приглашала в гости. На юг. У них там клубника вот-вот поспеет, — Бэлла почему-то стушевалась. — У Ольги большая ферма.

— Давай завтра и выедем?

— Как — завтра?

— Ну, чтобы время не терять.

— А вещи собрать, а…

— Да просто закинь в чемодан всё самое необходимое. Остальное купим.

Легко сказать — просто кинь в чемодан! Бэлла потом полночи со своим барахлом возилась. Причем, если с вещами Родьки было всё понятно, то с её… Что брать? Как на него произвести впечатление? Что сделать, чтобы Давид навсегда к ней привязался? И ни за что не захотел уйти, даже если бы каким-то чудом узнал о ней всю правду? Как пережить, если он узнает? Она не хотела! Не хотела этого… Она бы все на свете отдала, чтобы только он и дальше смотрел на неё, как сегодня — с интересом, неприкрытым восхищением и жадностью. А не с жалостью или, не дай бог, брезгливостью. Бэлла схватила свободное пляжное платье и в отчаянии прижала к груди. И ведь знала, что прошлое никогда её не отпустит. Но и не представляла даже, какую власть оно имеет над ней до сих пор.

Уснула лишь под утро. Проснулась от громких голосов, доносящихся откуда-то из коридора. Едва не подпрыгнула, когда дверь бесцеремонно открылась.

— Ты что, ещё дрыхнешь? Поднимайся давай. Раньше выедем — раньше прибудем к месту, — весело скомандовал Гройсман, на руках у которого гордо восседал Родион.

— Только семь!

— Ужасно много. Я бы выехал в пять. Пока дороги пусты.

Собиралась впопыхах. Матрёна, которая вообще была не в курсе их планов, причитала, что не успела собрать в дорогу еды. А сама с неприкрытым удовольствием на них поглядывала. И казалось, её вот-вот разорвёт от любопытства или желания сказать что-то вроде: «А я, я вам что говорила?!».

Только оказавшись на улице, Бэлла поняла, что, во-первых, они поедут на машине Гройсмана. А во-вторых, что эта машина — довольно-таки дорогой внедорожник.

— Что? — поинтересовался он в ответ на её взгляд и захлопнул переполненный их вещами багажник.

— Медиаторы так хорошо зарабатывают?

— Дался тебе мой доход!

— Вообще не дался. Считай, это праздный интерес. Такую профессию не сразу встретишь, любопытно, что и как там устроено.

— Ясно. Ну, раз так, то отвечу. Я веду в том числе и бизнес-переговоры. В таких случаях мне отходит процент от сделки. Маленький, но…

— Но учитывая сумму сделки, весьма и весьма существенный?

— Так точно.

И ведь это его «так точно» не прошло мимо её внимания! Но Давид, сев в машину, спросил:

— Ты мне адрес скажи. В какую деревню едем? — и Бэлла тут же о том забыв, назвала адрес, а Гройсман возмутился: — Так это же на реке!

— И что? — хлопнула ресницами.

— Как — что?! Сказала — я бы удочки взял! Блесна… Ну ёлки!

Бэлла растерянно растерла виски. Блесна? Удочки?

— Извини. Я… как-то совсем не подумала.

Ещё бы. Откуда ей знать, чем занимаются мужики на отдыхе? Её девочки хоть и выезжали на «рыбалки», до рыбной ловли там на самом деле не доходило. И уж точно никому из собравшихся на очередной шикарной яхте не пришло бы на ум возмущаться по поводу отсутствия блёсен.

— Хм…

— Может, вернёшься? Ну, возьмёшь это всё добро. Мы подождём.

— Ты что? К рыбалке неделю готовиться надо. Всё перебирать. С катушками морока… Может, у твоей подружки найдётся удочка?

— Ой! Точно… Я ведь забыла Ольгу предупредить о том, что мы едем! Заодно и про удочки спрошу. Может, у неё от мужа что-нибудь осталось. Или отец поделится.

— Нас точно будут ждать? — засомневался Гройсман.

— Конечно. Не волнуйся. Оля сама меня приглашала. Я не очень большой любитель такого отдыха, но что уж, — затараторила Бэлла, доставая из сумочки телефон. Оставалось только надеяться, что Ольга ей ответит, иначе… Иначе и впрямь может оказаться, что они нагрянут как снег на голову. Интересно, почему ей даже в голову не пришло той позвонить раньше. Дела-а-а…

К счастью, Оля трубку взяла буквально через пару гудков.

— Оль, привет. Слушай, мы решили всё-таки воспользоваться твоим предложением. Будем часов через…

— Пять, — подсказал Давид.

— Пять. Найдёшь, куда нас троих пристроить? Да-да, я с сыном и… хм… молодым человеком.

Глава 18

Ольга жила в большом одноэтажном доме из белого кирпича, что возвышался над широкой-широкой рекой с многочисленными островами, островками и заводями. По крайней мере, об этом свидетельствовала табличка с номером и названием улицы, прикреплённая на фасаде. Сама Бэлла была здесь в первый раз и могла ориентироваться лишь по адресу.

— Красота какая! — заметил Гройсман, выбираясь из машины. С этим было не поспорить. Последовав его примеру, Бэлла тоже открыла дверь. В салон тут же ворвался разогретый на солнце, напитанный влагой воздух. Такой чистый, что у неё закружилась голова.

— Надеюсь, мы не ошиблись адресом.

— Ты что же, впервые у подружки?

— Она раньше в городе жила, — отмахнулась Бэлла. В этот момент дверь, ведущая в дом, открылась и на крыльцо вышла…

— Ольга?

— Да. Не узнала? Я так сильно изменилась? — иронично улыбнулась та, видно понимая, что выглядит и впрямь совсем не так, как раньше. Всегда фигуристая, сейчас Ольга ещё больше поправилась. Но дело было даже не в этом, а в том, что она вообще, похоже, махнула на себя рукой. На отросших корнях давно не крашеных волос проступила ранняя седина, брови потеряли всякую форму, на лице — ни грамма косметики. Ну и наряд — рубашка с коротким рукавом, шорты… Всё в том, как она выглядела, оставляло желать лучшего. Бэлла нахмурилась.

— Нет, нет, что ты… Привет! Это Давид. Давид, это Оля.

— Очень приятно. А сынок твой где?

— Уснул в машине. Сейчас разбужу.

— Нет. Не надо. Поезжайте сразу к домику. Я вам ключ дам. Там чуть ниже по грунтовке увидишь флигель с красной крышей. Пока устроитесь, я на ферму мотнусь. А вечером организуем посиделки с шашлыками. Что скажешь?

— Звучит отлично, — растерялась Бэлла.

— Да ты поднимайся, вот ключ! На берегу есть лодка. Можете покататься, она старая, но надёжная.

— А снасти есть?

— Удочка что ли? — свела брови Ольга.

— Ага. Давид не прочь порыбачить.

— Найдём. Не знаю, какой сегодня клёв, но вчера Никита натаскал много рыбы. Я засолила. Никита — это мой сын. А вот и он. Ник, познакомься с тетей Бэллой и дядей Давидом. И покажи им здесь всё, хорошо?

Никита оказался долговязым нескладным парнем. Молчаливым, но приветливым. Когда Ольга умчалась на ферму (как поняла Бэлла, она вернулась лишь только для того, чтобы их встретить), Ник проводил их с Давидом к флигелю и пообещал вернуться через час, чтобы показать самые красивые места. Хотя здесь, куда ни глянь, красиво было. Так красиво, что захватывало дух.

— Ого. Да нам просто царские палаты предоставили. Посмотри, здесь даже спаленка есть.

Бэлла протиснулась мимо Давида и заглянула в комнатку, в которую еле вместилась кровать да древнее резное трюмо с выдвижными шухлядками.

— Какая красота… А вид! Ты только глянь!

— Прям с кровати можно любоваться закатом, — заметил Гройсман. — Если ты не выселишь меня на диван.

Бэлла взволнованно облизала губы. Нет… Нет, она не собиралась его отселять. Но и обсуждать это пока была не готова.

— Откуда ты знаешь?

— Что именно?

— Что отсюда открывается вид на закат?

— Солнце садится на западе.

— А компас, надо полагать, встроен в твою голову? — поморщилась Бэлла, а Гройсман хохотнул. Чуть приподнял руку, демонстрируя ей часы на широком мужицком запястье.

— Нет, всё гораздо проще. Но мне нравится, что в твоих глазах я выгляжу кем-то вроде супергероя.

Бэлла смутилась. К счастью, проснулся и закряхтел оставленный в переноске Родька. И это стало неплохим предлогом для того, чтобы смыться.

Потом они перекусили оставленным для них супом и пошли гулять. У реки, на узкой песчаной отмели, и впрямь стояла древняя, некогда синяя лодочка. Несмотря на то, что краска почти вся выгорела и отшелушилась, выглядела посудина довольно крепкой. И когда Давид предложил их покатать, Бэлла с радостью согласилась. Им только пришлось вернуться в домик, чтобы достать для Родьки предусмотрительно купленный спасательный жилет. Для Ника, который обещал прийти, они оставили короткую записку.

Прогулка вышла изумительной. Изрезанная островами разного размера река была тихой-тихой. Течение не ощущалось, здесь его скорость сводилась почти к нулю многочисленными препятствиями. Можно было запросто плыть в любом направлении. Заходить в самые узкие заводи, тенистые от нависающих сверху ивовых ветвей и оттого будто бы сказочные.

— Посмотри! Это, кажется, аист!

— Нет. Цапля. Видишь, на одной ноге стоит?

— Да… — благоговея, прошептала Бэлла, — Точно. Давай не будем туда плыть, не то спугнем.

— Смотри, а вон там кувшинки…

— Боже мой!

И она, привыкшая к отдыху на Лазурном берегу, зашлась от восторга, увидев поросшую кувшинками речную глажь. Потом, вспоминая тот день, Бэлла так и не смогла определиться, что же ей понравилось больше — заводи под крышей из ивняка, озеро кувшинок, цапля, или… Давид, который в этих первозданных локациях выглядел так органично и правильно. Он медленно грёб, от чего мышцы на руках напрягались, демонстрируя его отличную форму, которую Бэлла и без того уже не раз для себя отмечала.

— Кажется, Родион в полном восторге. Он обожает воду. Спасибо.

— А ты? Тебе понравилось? — поинтересовался Давид будто бы между делом, вытаскивая лодку на берег.

— Очень, — тихо заметила Бэлла и коснулась его плеча, через это прикосновение надеясь передать ему всю силу своей благодарности. — Спасибо.

— Я заслужил поцелуй?

Давид присел, чтобы привязать лодку, и поэтому смотрел на Бэллу снизу вверх.

— Ты обгорел!

— У тебя тоже нос красный. Так что там с поцелуем?

Недолго думая, Бэлла спустила сына на землю, села рядом с Гройсманом на траву, не боясь испачкать шорты, и, глядя ему в глаза, медленно наклонилась. Поцелуй получился сладким-сладким. Глубоким. Взрослым. Неторопливым. Призванным максимально растянуть удовольствие. Хотя, конечно, очень быстро захотелось всего и сразу.

— Кхе-кхе. Добрейший вечерочек.

Бэлла отпрянула от Гройсмана, чувствуя, как заливает краской лицо, будто ей вновь пятнадцать.

— Привет, Оль. Освободилась? Я думала, нам тебя ещё ждать и ждать.

— В любой другой день так бы и было. Но ради гостей освободиться пораньше — святое дело. Ник уже мангал разжигает. Так что давайте, собирайтесь… Будем ужинать.

От флигеля до большого дома пешком было минут семь. Давид с Родькой на плечах ушёл вперед, видно догадавшись, что Бэлле с Ольгой нужно поговорить без свидетелей.

— Серьёзно у вас? — полюбопытствовала Ольга.

— Нет! — выпалила Бэлла и, поморщившись, уже спокойней добавила: — Нет, что ты. Он ничего обо мне не знает.

— Ну и что? Кого волнует чужое прошлое?

— Всех. Ты сама-то не потому ли одна?

— Не знаю. Мне вообще как-то не до мужиков.

— Совсем?

— Это вопрос с подвохом?

Подул ветерок, обдавая абрикосовым цветом и ароматом дымка. Может, из того самого мангала, что растопил Никита. Бэлла поёжилась, кутаясь в теплую вязанную кофту.

— Да нет, никакого подвоха. У меня есть к тебе предложение. Я готова его озвучить, как есть.

— Что ж… Давай.

Рассказ вышел удивительно коротким. Ольга была женщиной понятливой, схватывала всё налету. Ей не приходилось разжёвывать детали. И за одно только это Бэлла Ольге была страшно благодарна. Она вообще очень ценила людей, которые не растрачивали её драгоценное время впустую.

— Мне не нужны деньги. И я не хочу возвращаться к прошлому.

— Я понимаю. Но ведь это… это не эскорт, Оль. Это совсем другое. Ты могла бы помочь. Я знаю, что у тебя получится.

— Может быть. Но вот скажи, мне это на кой? Чужие проблемы, чужая боль… Ты ж сама в курсе, что такое поломанный жизнью мужик. И ты предлагаешь мне ввязаться в это по доброй воле? Да, конечно, это не эскорт. Ко-неч-но. В эскорте всё намного проще и понятней, тут же… да что я тебе рассказываю?

— Ясно. Переубеждать не стану. Я и сама не знаю, почему в это всё ввязалась.

— Всё ты знаешь, Бэлла.

— Да нет же! Правда, я…

— Ты хочешь отмыться от грязи. Как и все мы. А тут подвернулся такой случай!

— Возможно, ты и права. Ладно, что мы всё об этом? Раз ты не согласишься, то и разговаривать не о чем. Лучше расскажи, как ты тут живёшь?

— Прекрасно! В прошлом году взяла ещё немного земли в аренду. Голова кругом, но и результат налицо. Жаль, на себя времени не остаётся совершенно. Ты видишь, в кого я превратилась.

Бэлла была не из тех, кто для поддержки подруги стал бы ей врать в лицо. Поэтому она тактично промолчала. В сгущающихся сумерках послышался Ольгин тихий смех. Видно, та раскусила её тактику.

— Ржёт она… — беззлобно фыркнула Бэлла.

— А что ещё делать? Думаю, со мной такой даже калеки не захотели бы иметь дел.

— Думаю, им гораздо важней, что у тебя внутри, чем снаружи.

— Да брось. Все мужики ведутся на внешность. Я сейчас, мягко говоря, не в форме.

— При желании ты бы могла привести себя в порядок хотя бы для себя.

За время разговора они дошли до дома Ольги, прошмыгнули в беседку и взялись накрывать на стол. У мангала Давид о чем-то болтал с Никитой, взяв приготовление шашлыка в свои руки. Родька играл тут же на подстилке. Бэлла бросала на сына полные тревоги взгляды, боясь, как бы тот не обжёгся, пока не поняла, что у Гройсмана всё под контролем. Давид хоть и был занят готовкой, за Родионом бдел зорко.

А через некоторое время к дому стали подтягиваться и другие гости. Свёкры Ольги, которым та представляла Бэллу как свою бывшую начальницу из столицы, соседи. Бэлла, не привычная к таким семейным посиделкам, жадно впитывала происходящее. Наверное, было действительно круто иметь столько близких по духу людей. Друзей, тех, кто готов протянуть тебе руку, что бы ни случилось. А ещё она гадала, как много из них отвернулись бы от Ольги, если бы вдруг узнали, каким образом та заработала свои деньги. И жалела, что Ольга отказалась помочь в проекте. Потому как более подходящих кандидаток у неё на примете не было.

— Так значит, это благодаря вам карьера нашей Олюшки пошла в гору? — поинтересовался у Бэллы сухонький, невысокого роста мужичок с лицом, изборождённым морщинами.

— О, нет. Если я и помогла, то совсем немного.

— А с чем конкретно вы ей помогали?

— Эм… С логистикой, — усмехнулась Бэлла, вспомнив своё недавнее прошлое. И чтобы не дать развить эту тему, вышла из-за стола — проверить прикорнувшего в старой коляске сына.

— Неудобно ему. Может, отнесём в дом?

— Нет, Оль, мы пойдём. Устали с дороги.

— Не забудь, завтра едем показывать вам округу!

— Хорошо.

Раз уж поездка не дала того результата, на который Бэлла рассчитывала, нужно было выжать из неё максимум в остальном. Новые места, новые впечатления — не такая уж плохая идея. Тем более оказалось, что местный отдых ей вполне по душе. В общем, Бэлла старалась думать о чём угодно, лишь бы только не о предстоящей ночи. Но всё равно разнервничалась, стоило им с Давидом остаться наедине.

— Бэлла…

Она вздрогнула, когда тот вошел в спальню, с головой выдавая свое волнение.

— Что?

— Я могу лечь в гостиной, если ты хочешь. Не обязательно спешить. Это… тебя ни к чему не обязывает, понимаешь?

Наверное, это были те самые слова, которые ей нужно, которые ей важно было услышать. Бэлла чуть перевела дух, сжала и разжала пальцы…

— Не выдумывай. Мы взрослые люди. На вот, — ткнула ему в руки полотенце, опять же скрывая в этой суете собственное волнение, — иди в душ, а я пока Родьку уложу. И не вздумай выплескать всю горячую воду. Ольга предупредила, что бачок здесь совсем крохотный.

— Так точно, — послушно кивнул Давид. Бэлла слабо улыбнулась, а когда он ушёл, принялась готовить сына ко сну. Сделала ему смесь, уложила на диване, заботливо придвинув стул, чтобы тот не свалился на пол. По ночам Родька так крутился, что мог уснуть головой в одну сторону, а проснуться — в противоположной. Нужно было перестраховаться.

— Я всё…

Бэлла обернулась. Гройсман стоял в намотанном на бёдра полотенце и искрящихся в лунном свете каплях воды … Во рту моментально пересохло, и быть может поэтому желание слизать влагу с его кожи стало болезненно-острым.

— Я в душ. — Хоть Бэлла и откашлялась, вышло всё равно сипло.

— Потереть тебе спинку? — так же сипло поинтересовался он.

Глава 19

Бэлла, как он и думал, отказалась. Зря он вообще это ляпнул, заставляя её напрячься ещё больше. Глупенькая. Откуда ей было знать, что он скорее сдохнет, чем её обидит? Её, похоже, здорово обидел кто-то другой в далёком (он мог поклясться, что именно в далёком) прошлом. Знал бы он — кто… убил, уничтожил бы. И рука б не дрогнула. В конце концов, там, где он провёл свои лучшие годы, никого убийством было не удивить. Как бы цинично это не прозвучало.

А впрочем, почему он вдруг решил, что его лучшие годы были тогда? Ну что он по большому счёту видел? Кровь, горе и слёзы. Нет… Однозначно, нет. Лучшее у него впереди. Давид это лучшее по кирпичику строил. Прикупив домик на Лазурном берегу, в котором мечтал провести остаток жизни, рыбача, прогуливаясь по окрестностям и захаживая в любимый бар, которому, если не врали, было уже лет триста. В тех его мечтах о тихой спокойной жизни, к удивлению, места женщине не было. Впрочем, он для себя это объяснял довольно просто. Слишком его помотала жизнь, чтобы верить в подобные чудеса. А они, оказывается, случаются. Может, он заслужил? Своё чудо. И теперь главное было его не спугнуть. Другой вопрос — как? Если она такая недоверчивая и настороженная, как птица.

В голове Гройсмана кружились миллионы вопросов, фактов, предположений… Единственное, на чём он не мог позволить себе зацикливаться, буквально на физическом уровне не мог, потому как в противном случае, не было никакой возможности обуздать рвущегося изнутри зверя, так вот единственное, на чём он не мог позволить себе зацикливаться, — на тех событиях, что сделали Бэллу такой. Давид даже о них гадать боялся. Стоило мыслям принять ход в том самом направлении — и внутри будто начинало что-то беспокойно ворочаться… Кто-то. Вероятно, тот самый зверь, о котором Давид уже вспоминал. Зверь, который рычал и скалился. Зверь, который рвался с цепи.

Давид сел на кровать, щёлкнул выключателем. Подождал, пока глаза привыкнут к сумеркам. Всё он верно просчитал. Отсюда действительно можно было любоваться закатами. Жаль, солнце давно село. Впрочем, выкатившаяся из-за фиолетовых туч луна тоже являла собой удивительно красивое зрелище. А по лунной дорожке, что, подрагивая, искрилась на воде, казалось, можно было пройти от берега аж до самого большого острова, виднеющегося вдалеке и напоминающего по форме затаившуюся черепаху.

Погрузившись в себя, в свои мысли, Давид упустил момент, когда в крохотной ванной установилась тишина. Вскинул взгляд, а она в стоит в дверном проёме… Хотел опять предложить ей уйти. Но язык будто прилип к нёбу. А потом в один момент его слова утратили всякую актуальность, когда Бэлла, решившись, пошла к нему и скользнула под одеяло.

— Холодно.

— Да? Может быть, затопить печь?.. Я видел поленья и…

— Просто обними меня, — усмехнулась Бэлла. Он не мог этого видеть, просто чувствовал, что, не смотря на обуявшую их двоих нервозность, она улыбается. Хмыкнул в ответ. Давно он так не межевался. Даже в первый раз, кажется, не волновался настолько. Смешно.

Отбрасывая в сторону посторонние мысли, Давид занёс руку над Бэллиной головой, та юркнула к нему, прижалась ухом к местечку, где колошматилось сердце. Он обхватил её плечико, сжал легонько, а свободной рукой успокаивающе провёл по волосам. Бэллу и впрямь знобило. На коже выступили мурашки и побежали кто куда, Гройсман чувствовал их пальцами.

— Ты трясёшься.

— И ты. Вот будет потеха, если у нас из-за этого ничего не выйдет.

Давид хотел Бэллу рассмешить, и у него это вышло.

— Боишься, что не попадёшь, куда надо? — тихо рассмеялась она, а он тряхнул головой, в попытке прийти в себя, потому что одновременно с этим Бэлла стала водить холодными влажными пальцами по его груди.

— Я уже попал, — просипел, зарываясь лицом в волосы на её макушке. — Так попал… что охренеть просто.

Он, конечно, перефразировал и сильно так завернул, но она всё поняла, Гройсман был уверен. И опять затаилась и смеяться перестала, может быть, готовая пойти на попятный. Нет… ну, нет! Так дело не пойдёт. Давид решил, что надо, по крайней мере, ей показать, от чего она хочет отказаться. Он медленно приподнялся. Удерживая её за плечи, уложил на подушку, а сам навис сверху, меняя положение. Бэлла не возражала. Лежала, не шевелясь, и только дышала часто.

— Хочешь что-нибудь мне сказать?

Бэлла с каким-то непонятным ему отчаянием затрясла головой, касаясь то одним, то другим ухом подушки.

— Попросить о чём-то? Обозначить границы?

На этот раз Бэлла помедлила. И с гораздо меньшей уверенностью, но все-таки отказалась.

— Так и будешь болтать? Или, может, приступишь к делу? — выпятив вперед подбородок, поинтересовалась она, скрывая за этой бравадой свои настоящие чувства.

— Уже. Секс — это ведь не только возня под одеялом, знаешь ли.

— Да неужели? — Бэлла явно хотела, чтобы её голос звучал насмешливо, но ни черта у неё не вышло. Её голос срывался и звенел от волнения. И ещё чего-то… может быть, предвкушения?

— Можешь мне поверить. Самое сладкое — это прелюдия.

— Так оказывается, это она? А я-то думала…

Она могла язвить сколько угодно. Но Давид не собирался поддаваться на провокации. Вместо этого он поглаживал её по волосам, невинно соскальзывал пальцами на шею и отступал, когда от этой незатейливой ласки она начинала дрожать сильнее.

— Обратила внимание, какая луна? Моя бабка по отцу была знахаркой из тех, к кому обычно обращались, когда традиционная медицина не помогает. Так вот она утверждала, что в полнолуние все проведённые ритуалы имеют большую силу…

— Она умерла?

— Давно… Родители тоже. А твои?

— Отца я не знала. А мама… да, умерла. Я одна.

Давид рассчитывал на то, что разговор её немного успокоит. Да и его тоже, чего греха таить. Но если Бэлла и впрямь немного расслабилась, он сам, поглаживая её, напротив, ещё сильнее завёлся, позволяя пальцам заходить всё дальше и дальше. Перетекать с шеи по горлу в ямку между ключиц, где частил пульс, скользить по груди. Отступать, когда её дыхание прерывалось, и снова возвращаться к своему… Труднее стало, когда Бэлла, разгадав его тактику, обернула ту против него. Сначала Гройсману на грудь легла её маленькая ручка, потом она ласково и ненавязчиво стала водить вверх-вниз. Будто вскользь задевая ноготками соски… Опускаясь ниже и ниже, по косым мышцам пресса к резинке на боксёрах, в которых он улёгся в кровать.

Давид шумно выдохнул. Перехватил её ладошку, что, кажется, была готова двинуться дальше, поднёс к губам, поцеловал. Глядя Бэлле в глаза, взял в рот каждый её пальчик по очереди. А после сполз вниз и то же самое повторил с её сосками.

— О господи…

Давид улыбнулся. Медленно потянул вниз сначала одну бретельку и следом другую. Бэлла дышала часто и шумно. И будто ей было тесно в собственном теле, она ёрзала и вертелась. То ли подставляясь, то ли, напротив, избегая ласки, которой… не знала? Может ли такое быть? Нет-нет, об этом точно лучше не думать. Гройсман попытался сосредоточиться на другом. Осознать, что вот она — в его постели. И теперь только от него одного зависит, как всё дальше пойдёт. Он опустил взгляд, жадно разглядывая её голую грудь. Чертыхнулся. Вспомнил, что где-то тут на стене точно видел ночник. Нащупал выключатель. Лампочка была маломощной, но её света было вполне достаточно, чтобы удовлетворить его интерес. Он взвесил её грудь в ладонях, потёр большими пальцами соски… Срывая с её губ тихие всхлипы и стоны и совершенно неразборчивое бормотание.

— Давай уже!

— Что?

Бэлла пошевелилась. Гройсман понял, что она приглашающе раздвинула ноги, и плотно сжал челюсти.

— Ты знаешь!

— Разве мы куда-то спешим?

Бэлла моргнула. По-детски так. Совершенно непонимающе. У него от вида её, такой, что-то в голове хрустнуло. Может, зубы, что он сжимал как никогда плотно. Понимая, что вообще себя не контролирует, Давид отвернулся. Коснулся лбом собственного плеча, считая про себя, — сказал же какой-то дурак, что это помогает!

Кто с ней так? За что…

Выругался. Грязно выругался, как умел, но, в общем-то, сто лет уже не практиковал. Потому как с момента увольнения на гражданку у него и поводов не было.

— Давид…

— Я сейчас. Помолчи.

Тут же понял, что если что-то и сможет его переключить, то только сама Бэлла. Вернулся. Снова над ней навис, глядя совершенно дико. Пу-га-я… Вон какие глазищи у неё стали! Круглые… что лучше не смотреть. А делать что-нибудь. Все эти гляделки, слова — они ничего не значили. И только поступки — всё.

Поцеловал за ухом, прикусил мочку, спустился по шее. Не позволяя ни силе, ни резкости, ни страсти вырваться из-под контроля. А только нежности, которой в нём к Бэлле выше крыши было. Взял в рот вершинку груди, приласкал, подул, с удовольствием наблюдая за тем, как сосок от холодка и желания вытягивается и твердеет. И ещё, и ещё… Пока она не стала под ним метаться, что-то бессвязно шепча и хныча. Гладил её бедра. От попки к коленям, с внутренней стороны. Замирая в каких-то миллиметрах от их соединения. Возвращался обратно, выбивая её полные отчаяния:

— Нет… нет… Ну, что ты…

Улыбаясь куда-то ей в висок, потому как только этого он и ждал. Чтобы она просила… И потом совсем уж по другому поводу, испуганно вскрикнула: «Нет! Что ты делаешь?!», когда он, опустившись ещё ниже, попытался закинуть её ноги на плечи.

— А на что это похоже? — усмехнулся, впервые касаясь большим пальцем влажной сердцевины, сминая спелую налитую плоть.

— Ты не можешь… — растерянно прошептала она.

— Почему это? Кто мне запретит?

— Но… зачем?

И снова у него в голове хрустнуло. Давид понял, что если они продолжат болтать, он просто не вынесет этих мыслей, предположений…

Что значит — зачем? Какого чёрта?

Затем, что именно так нормальные люди занимаются любовью.

Он приблизился.

— Нет! Так не надо. Я так не хоч-у-у.

— Как не хочешь? Так? — Давид лизнул её. Приподнявшаяся на локтях Бэлла без сил откинулась на подушки. — Или так? — он медленно ввёл в неё палец, боясь причинить боль, потому что она была невероятно, ненормально узкой для своего возраста. И снова прошёлся языком, ударил в самый центр. Бэлла тоненько захныкала. Мелькнула мысль, что, может, он передавил. Давид сипло переспросил: — Ты уверена, что хочешь, чтобы я остановился? — Она молчала и плакала… Да-да, в самом деле плакала. — Бэлла…

— Я не знаю… — протянула та на выдохе. По-девичьи упругая грудь дрогнула, когда из неё вырвался очередной жалобный всхлип. — Нет! Я… сделай с этим что-нибудь…

Ох, он, кажется, знал, чего она хотела. Кончить. Однако понимала ли это сама Бэлла? Удивительный, наверное, для взрослой состоявшейся женщины вопрос, но оттого не менее актуальный.

Давид кивнул. Опустил ладонь на её коленку, прижав ту к постели и открывая для себя Бэллу чуть больше. Наклонился. И с нескрываемым удовольствием, энтузиазмом вернулся к прерванному занятию. На этот раз вообще её не щадя. Не отвлекаясь, не давая спуску, чтобы перевести дух. Широкими мазками языка завершая начатое. Втягивая её напряжённую плоть, как насос, и как поршнем работая пальцами. Чувствуя, как она всё сильней и сильней напрягается, вслушиваясь в тишину, которая пришла на смену хриплым, просящим ещё большего стонам, когда она, наконец, дошла до той самой точки и замерла в миллиметре от финиша. И как она сорвалась с этой высоты. Вниз ли, вверх ли, наплевав на законы физики. Как закричала в испуге и как затихла потом, пережив, быть может, самое больше потрясение в своей жизни.

Гройсман прижался лбом к внутренней стороне Бэллиного бедра, ощущая с каким остервенением сокращаются её мышцы. Он целовал её, тёрся носом, впитывая мускусный запах полностью удовлетворённой женщины. Прислушивался к сорванному дыханию. И погрузившись в это, упустил момент, когда та уснула, здорово его обломав. В ответ на такой произвол Гройсман тихо хохотнул. Вытянулся с ней рядом и, полностью довольный собой, беспечно закинул руки за голову. Он был уверен, что теперь всё будет хорошо.

Глава 20

Спал как убитый. Хотя уже отвык спать с кем-то. Да и обычно его мог разбудить каждый шорох, а тем более незнакомый звук, которых тут, в деревне, было хоть заслушайся. Орали петухи, жужжал каким-то образом проникший через сетку шмель, гудел двигатель — кто-то вышел на реку на моторке, и во всю глотку заливались птицы. Но это он уже потом расслышал. Когда сон ушёл. Открыл глаза, вспоминая всё, что накануне было, и, улыбаясь, как дурак, скосил взгляд на спящую Бэллу.

— Па-па-па-па.

Ах, вот что его разбудило. Родька. Голос которого звенел тем сильнее, чем дольше его игнорировали. Давид осторожно высвободил руку. Сокрушаясь, что его замечательный план заняться сексом с Бэллой, тёплой со сна, пошёл крахом, спустил ноги с кровати — с настоящей периной поверх вполне хорошего современного матраса. Может, из-за неё и спалось хорошо… Как в детстве. Он помнил те ощущения. Когда его под вечер загоняли с гулек домой, мыли в большом жестяном корыте и отправляли спать. В такую же высокую, но узкую кровать. Перины и подушки, вышитые вручную гладью, громоздились на скрипучей панцирной сетке. Разгорячённой за день от беготни и солнца коже простыни казались ужасно холодными, и нужно было некоторое время выждать, чтобы нагреть их своим телом и перестать дрожать.

— Ну, ты чего орёшь? Маму разбудишь.

— Мама!

— Вот именно. Ты, наверное, хочешь на горшок? В штаны не наделал?

Родька глянул на Давида так, словно тот сказал ужасную глупость. Гройсман усмехнулся. Помог мальчишке с утренним туалетом, умылся сам. И чтобы не мешать Бэлле, тихонько подхватил Родьку и выскользнул из дома.

— Будем рыбу ловить? Смотри, нам Никита одолжил удочку.

Конечно, в любой другой раз место для поклёвки Гройсман искал бы не один час. Но тут для него был важен не сам процесс охоты, а то, что за этим самым процессом можно всё хорошенько обдумать, проанализировать, разложить по полочкам в голове. Вопросы на повестке стояли всё те же… Но за вчерашний вечер он получил некоторые новые вводные. Например, Давид удостоверился, что Бэлла и впрямь была какой-то начальницей. Да и то, что она в принципе позвала его сюда, в дом своей подруги, тоже ему говорило о многом. Например о том, что она не собиралась скрывать его от своих знакомых, превращая их связь в маленький грязный секрет. Это было важно. Себе-то Давид мог признаться, что несколько беспокоился на этот счёт. В принципе не имеющий комплексов, он в глубине души волновался, что не дотягивает до уровня Бэллиного мужчины. Точнее, чужого представления об этом самом уровне. Вот такая небывалая херня с ним случилась, считай, на старости лет.

Давид подхватил удочку, достал из багажника Родькины игрушки — ведёрко, лопаточки, какие-то формочки, игрушечную удочку (ну, надо же!) и рыбки на магните к ней.

Вспомнил о телефоне, который оставил в бардачке, чтобы тот им не помешал. Решил проверить журнал входящих. Пропущенный от Лильки его не удивил, а вот сразу три попытки дозвона от бывшей жены насторожили. Гройсман поколебался, думал перезвонить. Потом опомнился — была ужасная рань и Любка наверняка спала, поэтому он с чистой совестью вернул телефон на место и захлопнул дверь.

— Ну что, ты готов к приключениям?

— Па-па-па.

— Отлично. У нас с тобой серьёзная миссия. Нужно добыть пропитание на завтрак.

— Па-па-па… — тараторил Родион, несясь вперёд, не разбирая дороги. Хотя той здесь как таковой не было. Лишь к реке вытоптана тропинка. А там крутой спуск, узкая полоска песка и вода, вода…

— Да. Папа. Папа будет удить большой удочкой. Ты — маленькой. Но сначала на вот, держи. Нужно творожок съесть. На природе-то аппетит будь здоров, а, Родька?

Родька послушно схватил протянутый ему завтрак. Тот был в тюбике, как еда для космонавтов. Чего только не напридумывают… В пору его отцовства таких чудес не было. Только-только памперсы пошли, но стоили так дорого, что он со своей зарплатой их покупать не мог. По крайней мере, упаковками. Брали поштучно в аптеке. Так сказать, на выход. Так что быть современным родителем оказалось намного проще. Удивительно всё же складывалась его жизнь. Уж чего-чего, а снова становиться отцом Гройсман определённо не собирался. Да видно, его планы никого там сверху не интересовали. Давиду за один только вчерашний вечер сказали несколько человек, что с «сынком» он ну просто на одно лицо. Так что тут он даже если захотел бы — не открутился. А впрочем, у него и не было такого желания. Ну, похож и похож. Хорошо же, что так подфартило. Тем более, что и пюрешки, как у космонавтов, и памперсы — покупай не хочу, и машинки стиральные. В таких шикарных условиях рожать можно сколько угодно. Поймав себя на этой мысли, Давид хмыкнул. Эк его понесло! Скосил взгляд на Родьку, потрепал его по тёмной макушке.

— Нам тебя и одного хватит, да, сынок?

— Синок! Синок!

— Вот-вот. Ну, давай, что ли, закинем удочку.

Родька не мешал ему совершенно. Наблюдал за тем, что он делает, пытался повторить, сосредоточенно закусив язык. И от этого в груди Гройсмана щемило. А ещё очень хотелось обнять что есть сил. Зацеловать. Но он позволил себе лишь однажды прижать пацаненка к ноге. И похвалить — мол, да, вот так! Ничего себе, какая рыба! Тот и впрямь умудрился подцепить пластмассовую щуку, которую Давид бросил на отмель, чтобы парню было веселей. От похвалы Родька откровенно зазнался. Ходил петухом, выпятив грудь, задирал нос, пока не споткнулся о выступающий корень ивы и не загремел.

— Не ударился?

Родька ответить не соизволил. Поднялся, сердито сопя, и поплёлся обратно к ведру, где в воде плескались пойманные Давидом караси.

— Вот вы где…

Гройсман обернулся. Бэлла стояла в летнем платье в цветочек, обхватив себя за плечи, будто замёрзла, и выглядела несколько запыхавшейся. И… испуганной.

— Надо было оставить тебе записку. Я не подумал.

— Да нет… Всё нормально. — Бэлла подошла ближе, глядя куда угодно, но не на Давида. — Ого! Это ты наловил?

— Угу. Почистишь?

— Ну уж нет. Чешуя, кровища… Это не моё.

— Лентяйка, — вздохнул Давид, вынимая удочку. — И почему я в тебя такой влюблённый?

Он как-то совершенно не ожидал того эффекта, которые на Бэллу произведут его шутливые слова. А она застыла статуей, округлив глаза и, кажется, готовясь вот-вот заплакать.

— Ты у Ольги муки не попросишь? Пока я разделаю рыбу?

— Муки?

— Ага. Её если в муке обжарить — вку-у-усно!

— Да… Да, конечно. Сейчас.

Бэлла крутанулась на пятках и буквально побежала вверх по крутому берегу. Давид почесал в затылке, раздумывая, уж не поспешил ли он. А с другой стороны — ну, что он такого удивительного ей сказал? Всё ж и так понятно. Ему — уж точно.

— Пойдём, Родь, у нас ответственная миссия.

Бэлла вернулась раскрасневшаяся, но уже чуть более успокоившаяся, как раз когда он выпотрошил рыбёшку.

— Ольга ещё на салат овощей дала. Я порежу.

Так они и готовила в четыре руки. Гройсман, наладив газовый баллон, обжарил рыбу, Бэлла порезала салат из свежих, хрустящих ещё овощей и зелени. И всё это время он чувствовал на себе её взгляд.

— Будешь так смотреть — до завтрака дело не дойдёт.

— А как я смотрю? — несколько заносчиво поинтересовалась Бэлла.

— Голодно. А ведь это я не получил свою порцию, если помнишь.

И вот в ней снова ни капли стервозности, лишь эта странная беззащитная детскость, которую он уже не раз отмечал.

— Извини.

— Не стоит. Я своё возьму. Рано или поздно. В конце концов, у нас впереди вся жизнь.

— Звучит так, будто ты планируешь провести её вместе.

— Именно так я и хочу.

Бэлла моргнула. Обтёрла наверняка влажные ладони о подол платья и тут же, изменившись в лице, выпалила:

— Ой, кажется, Ольга! Я приглашу её на завтрак, ничего? А потом она нам всё в округе покажет.

В ответ Давид лишь пожал плечами. Конечно, он понимал, что Бэлла опять берёт паузу, и приблизившись на шаг, отступает сразу на два. Но ничего другого он от неё не ждал. Без терпения в их ситуации было не обойтись, и, понимая это, Гройсман не упускал случая продемонстрировать Бэлле в ответ, что её уловки не остаются для него незамеченными. Все всё понимали, как говорится…

Как бы то ни было, они вкусно позавтракали и отлично провели день, катаясь по окрестностям, навещая какие-то памятные места, забредая в музеи и просто прогуливаясь по нарядным пёстрым улочкам раскинувшегося на реке города. Впечатлений было море. Устали. Особенно Родион. Давид сам приложил руку к тому, чтобы окончательно вымотать парня. Он и в машинке того катал на набережной, и на карусели, подбрасывал его к небу и бегал с ним наперегонки, надеясь, что сынок, устав, проспит всю ночь до утра. И не станет подскакивать с петухами, как накануне, дав им с мамой чуть больше времени друг для друга.

А ещё он купил вина. Хорошего, если верить Ольге. Понятное дело, что туристам на каждом углу впаривали какой-то суррогат, но их хозяйка знала местечки, где можно было купить чего-то стоящее.

— Из шелковицы… Надо же. Я никогда не пила. А ты? — затараторила Бэлла, когда, наконец, они остались дома наедине. Давид вытащил поближе к речке добротный деревянный шезлонг. Было решено устроить поздний ужин, так сказать, на природе. Пригодилась и толстая-толстая свеча, которую он нашёл в шкафчике за бутылкой нерафинированного подсолнечного масла.

— Не помню.

— Пойду Родьку проверю.

— С ним всё хорошо. Спит без задних ног. Я же только из дома.

Давид чиркнул спичкой, поднёс к свече. Фитиль загорелся с громким треском, и непроглядную практически темень озарило мягкое колеблющееся свечение.

— Ты прямо профессиональный соблазнитель. Вино, свечи… — опять решила спрятаться за бравадой Бэлла.

— Не думаю, что профессиональный. В жизни никого намеренно не соблазнял. Ч-чёрт…

— Что такое?

— Нога. Находились мы — будь здоров.

Давид пригубил вина. Бэлла последовала его примеру. Отставила стакан. Древний такой, еще гранёный. Взволнованно провела по волосам.

— Сказал бы, что больно — вернулись бы раньше.

— Да нет, оно ж не сразу проявляется. Иди сюда…

Она поколебалась, но все же села к нему на колени.

— Разве так не больней? Когда давит…

— Если мне и больно, то совершенно в другом месте. Угадай, в каком, — усмехнулся Гройсман. И, не давая ей испугаться или ещё чего похуже, резко сменил тему: — Обожаю, как ты пахнешь.

— Давид… — она поёрзала аккурат на его стояке, и, осознав это, замерла.

— Продолжай… Это очень приятно.

— Так?

— Если ты меня оседлаешь, будет хорошо и тебе.

Давид не думал, что она решится. Но Бэлла сумела его удивить. Встав с него, будто пьяная, она нащупала забытый на столике стакан, осушила тот одним махом и вплотную к нему подошла. Он сидел. Она стояла. На уровне его глаз был её живот… Давид потёрся о него лицом, открытым ртом, сжал в ладонях её ягодицы. Опустился по ногам, сгрёб в жменю подол платья и потянул вверх. И секундой спустя целовал уже её обнажённую кожу. Нежную кожу на животе, бёдрах, поддел пальцем трусики и с силой потянул вверх, так, что те резко врезались в мягкую плоть, срывая с её губ болезненное шипение.

— Прости… Я сейчас пожалею.

Собственно, ему нужен был предлог!

Бэлла вцепилась в его плечи ладонями. Он ударил точно в цель языком. И ещё, и ещё. Она тоненько заскулила, рефлекторно становясь на цыпочки. От её жаркого шёпота, от её запаха, вкуса, у него к чертям собачьим слетала крыша. Давид резко отстранился. Перевёл дух, понимая, что всё. Нет больше в нём терпения. Да и ей уже вряд ли нужны эти детские шалости, вон как глаза горят.

— Обопрись о стол.

— Что? Зачем?

— Ты мне доверяешь? Ты хочешь быть со мной, Бэлла?

— Д-да, н-навернн-ное. — Её снова колотило.

— Тогда обопрись о стол. — Гройсман встал и сам её развернул. Положил на столешницу руки, прогнул в пояснице и следом накрыл её ладони своими. Потёрся носом о выступающие позвонки на шее с налипшими, мокрыми от испарины волосами. Несколько раз глубоко вздохнул. На миг отстранился, рывком стащил с себя шорты. Приставил головку ко входу. К тому моменту Бэллу трясло так, что до сих пор не собранная посуда на столе позвякивала. — Ничего не бойся. Это я. Я тебя люблю, слышишь?

Бэлла резко обернулась как раз в тот момент, когда он в неё вошел. Их взгляды встретились. Её — удивленный, растерянный, беззащитный. И его, напротив, наполненный силой и знанием.

— Господи… — прошептала она с благоговением. И почему-то совсем не кстати ужасно его этим рассмешила.

— Нет. Это всего лишь я, — заметил он и застонал — так плотно она его сжала. — Как хорошо… А тебе? Тебе хорошо, Бэлла?

— Я не знаю…

— А вот так? — коснулся пальцами её скользкого напряжённого клитора, медленно вышел и так же медленно погрузился. — Так лучше?

— Нет. Мне кажется, я умираю… — прошептала Бэлла, в противовес собственным же словам следуя за ним, как ниточка за иголкой.

— Так и должно быть, милая. Так и должно быть. Ты только дождись меня… Ладно?

Глава 21

— Никогда тебя такой не видела.

Бэлла медленно прожевала клубнику, слизала выступивший на губах сок и уточнила, впрочем, уже зная, куда Ольга клонит.

— Какой?

— Такой расслабленной. И влюблённой.

— Да нет. Я же говорила, у нас ничего серьёзного.

— Ага. Именно поэтому ты смотришь на него, как кошка на сметану. Ну что ты на меня глазищами своими красивыми зыркаешь? Что я, неправду сказала? К тому же, я тебя больше не боюсь. Прошли те времена.

— Как будто ты когда-то боялась! — фыркнула Бэлла, не сумев скрыть всё же уважительных ноток в голосе. С Ольгой у неё и впрямь сложились совсем не такие отношения, как с другими девочками. Те её действительно побаивались, буквально глядели в рот и откровенно заискивали в надежде выбить условия получше. В Ольге же чувствовалось достоинство. Во всём, чтобы она ни делала. Бэлла не знала, как Ольге удавалось его сохранять, барахтаясь в той грязи, что их окружала, но её это безмерно восхищало. И заставляло оберегать Ольгу чуть больше, чтобы ничего в ней не сломалось, как в десятках и десятках других до неё и после. Поэтому клиентов для Ольги Бэлла выбирала с особенной тщательностью и старалась свести их количество к минимуму. Это было, в общем-то, нетрудно — найти той постоянного покровителя и, собственно, всё. Конечно, делалось это негласно и никогда не выпячивалось. Однако Ольга была слишком умной, чтобы не замечать таких поблажек.

— Тебя боялись все девочки. Ты для них была королевой. А твоя жизнь — недостижимой мечтой. Хотя, если честно, я никогда не понимала, чему там завидовать. Мне ты всегда казалась ужасно одинокой.

На «ты» с Бэллой тоже никто не говорил. По крайней мере, пока на неё работали. В своё время Ольга тоже обращалась к ней сугубо по имени-отчеству, пока не сообщила о том, что завязывает. И Бэлла — та Бэлла, которая очень хорошо знала, что выйти из системы для бывшей проститутки практически нереально, — поверила ей безоговорочно.

Кстати, о том, как Бэлла выглядит, ей тоже никто не посмел бы сказать. Никакой другой своей подопечной она этого бы просто не позволила. Высмеяла бы ту, унизила, разнесла в пух и прах. При необходимости Бэлла могла быть очень жёсткой. Собственно, она и выжила только благодаря этому. А тут — вы только посмотрите! — раскисла…

— Вокруг меня постоянно крутились люди, — вяло попыталась возразить Бэлла.

— Так одиночество сильней всего в толпе и ощущается. Ты разве не знала? Я же тебя до этого с мужиком ни разу не видела. У девчонок главным развлечение было — гадать, есть ли у тебя кто-то. И если да, то кто этот человек. Ходило столько мифов… Знала бы ты, какой поднялся кипишь, когда наши барышни прознали о Гройсмане!

— Немалый, судя по тому, что сплетни дошли и до такой затворницы, как ты.

Бэлла знала, что Ольга разорвала все связи с девочками сразу, как только ушла. Общалась лишь с одной, своей бывшей соседкой по квартире. Другие жили на широкую ногу, снимали огромные пафосные квартиры в центре, и только Ольга с Леной экономили каждую копейку, а потому жили вдвоём в крошечной съемной двушке на выселках. Ольга своей цели добилась. Лена, которая собирала на лечение сыну, — не успела скопить нужную сумму.

— Я не затворница. Ты преувеличиваешь.

— Видишь, нам всем свойственно ошибаться, — с намеком заметила Бэлла. — А вообще, знаешь, я хочу тебя поблагодарить.

— За что? Я же отказалась от твоего предложения.

— Ну и ладно. Зато мы отдохнули чудесно. Я даже не ожидала, что будет так хорошо.

— Боюсь, тебе надо хвалить не меня. — Ольга смерила хитрым взглядом Давида, который как раз собирал их с Бэллой вещи в багажник. Щёки той обдало жаром. Потому что намёк хозяйки был понятен и справедлив. Бэлла до сих пор не могла поверить, что между ними всё так… господи, у неё не было слов, чтобы это описать! Так складно, так… сладко. Так… невозможно, как будто бы! Ведь, казалось бы, ну разве можно так совпадать, так тонко и пронзительно друг друга чувствовать?! У неё в груди всё сжималось. Каждый раз… Каждый чёртовый, невозможно прекрасный раз. Давид возносил её к каким-то совершенно запредельным вершинам. И было там, высоко-высоко, хорошо. Но каждый новый пик, каждая взятая высота омрачалась предстоящим с неё падением. Гройсман засыпал, обняв Бэллу, иногда даже не потрудившись из неё выйти, и она оказывалась со всеми своими страхами лицом к лицу. О, сколько в ней было страхов…

Он уйдёт, как только узнает, какая ты шлюха, — пожалуй, главный из них.

Она утешала себя тем, что он никогда, никогда не узнает о ее прошлом. Но мерзкий голос внутри возражал, что всё тайное становится явным, и Бэллу охватывала очередная паническая атака, с которой можно было справиться, лишь крепче сжав Давида в объятьях. Конечно, она этим его будила. Он просыпался, невнятно бормотал во сне:

— Сейчас, Бэлла… Дай мне минутку отдышаться… — и секундой спустя принимался по новой её ублажать. В общем-то, ей хватило бы гораздо меньшего, а такая тактика работала и вовсе «на ура». Короткие яростные толчки Давида, которыми он её накачивал, вытрясали всю дурь из башки. Бэлла хрипела, в агонии впивалась ногтями в его крепкие ягодицы, царапала спину и подавалась навстречу бёдрами, потому что не было ничего слаще, чем ощущать, как от напора Гройсмана расходятся мышцы, как её тело уступает миллиметр за миллиметром и как вместе с лёгкой болью там, нарастает колоссальное сексуальное напряжение и потребность кончить, высушить, выдоить его. Взять всё, что он может ей дать. Но и не только это… Держать его за руку потом, слышать его сбившееся дыхание и рваный ритм сердца, зная, что она этому причина, казалось едва ли не большим удовольствием.

— Провокаторша ты, Ольга.

— Да я же тебе добра желаю. Не позволь прошлому перечеркнуть своё настоящее.

— А ты-то сама его отпустила? Ты шесть лет проработала в эскорте, чтобы вернуть себе бизнес, которого подонки отобрали у твоего покойного мужа! Шесть лет…

— Но я же своего добилась.

— Да. И что? Тебе стало легче? Или, может, ты стала счастливее?

Видно было, что Ольгу задели её слова.

— Не знаю. Я сейчас уже ничего не знаю. Поначалу меня поддерживала жажда мести, а теперь… Я не совсем понимаю, за что мне держаться. У меня нет никакой цели.

— Может, ей может стать моё предложение? — Бэлла оттёрла красные от клубничного сока руки салфеткой. — Я тебя не тороплю. Времени еще полно, но вдруг ты захочешь помочь?

— Я подумаю, — вздохнула Ольга. Встала вслед за Бэллой, чтобы проводить ту до машины.

Прощание вышло тёплым и немного неловким из-за последнего разговора. Тем не менее, Ольга махала вслед их машине рукой до тех пор, пока они не скрылись за насыпью. Родька внимательно следил в окно за проносящимися мимо деревьями и осоловело моргал глазёнками.

— Какая-то ты невеселая, — ободряюще улыбнулся Давид и сжал ладошку Бэллы. — Не хочешь домой?

— Может быть. Здесь так хорошо…

Это было не объяснить, но чем дальше вилась серая лента дороги, тем сильней становился преследующий Бэллу страх. Мистический страх, что на той реке, где всё началось, всё и закончится. Это было их место. Их время. А вне его было ли хоть что-то… их?

Всю дорогу до дома, все пять, нет, почти шесть часов, Давид развлекал её рассказами о своём детстве, передрягах, в которых ему довелось побывать на службе. И хоть он выбирал только весёлые истории, ей за ними виделось больше. Она была одной из немногих, кто знал о жизни секретных спецподразделений не понаслышке. Когда ребята из одного такого отряда вызволяли её из плена, Бэлле удалось поглядеть их работу изнутри. Собачья это была работа, да… Так что Гройсману её обмануть не вышло. А к тому же Бэлла своими глазами видела его раны. Ласкала их пальцами и целовала, зная, что именно эти нехитрые ласки сводят его с ума. И её тоже сводят — мыслью о том, что он ведь мог и не выжить, они могли бы не встретиться. Вообще никогда не встретиться… Гос-по-ди! И как тогда она? И что? И зачем? Жила бы, старела, так и не узнав, что так бывает?

— Эй, ты чего? Бэлла!

— Ничего, — стряхнула сон с лица. — Задремала и какой-то ужас приснился.

— Родька тоже задрых, — сказал Давид и провёл по её щеке пальцами. — Мы уже подъезжаем. Минут пятнадцать — и будем дома.

Да. Он у себя. Она у себя. И может быть, она выспится наконец-то, потому что рядом с ним практически не спала. Так срабатывали защитные инстинкты, видимо. Которые чхать хотели на то, сколько лет прошло с тех пор, когда ей приходилось делить кровать с кем-то чужим, ненавистным и бодрствовать из страха.

Растревоженная, Бэлла первой выскочила из машины, стоило ей остановиться. Как раз в этот момент у Давида зазвонил телефон, он приложил трубку к уху, и до неё донеслось его тихое:

— Да, Люб? Привет… Не слышал, да… И перезванивал, конечно. Что за срочность у тебя? Ах ты узнала… Нет! Я ничего знать не хочу. Да плевать мне… Не смей лезть в мою жизнь! Что ты сказала? Чёрт! Вот же вздорная баба!

Бэлла прислушивалась к чужому разговору, хотя, конечно, делала вид, будто ей до него дела нет. Она открыла дверцу, расстегнула ремни на Родькином автокресле. А у самой в груди — «бум-бум-бум». Что надо этой Любе? Что и про кого она узнала? Могло ли это касаться её прошлого? Нет. Наверняка, нет. Так почему же ей так безумно страшно? И что, если этот страх теперь навсегда? Нет, не того, что её раскроют, что правда станет для него неподъёмной.

— Мы пойдём.

— Куда пойдём? Ты что, сама коляску потащишь?

— Я привыкла.

— Да стой же ты! Что случилось?

— Ничего. — И даже её голос звучал довольно-таки ровно на этот раз, а он всё равно каким-то образом понял… И не понял в то же самое время.

— Ты что, ревнуешь, что ли? Ну-ка посмотри на меня!

— Я? Ревную? — искренне удивилась Бэлла такому предположению. Чтобы ревновать, наверное, нужно кого-то ощущать как своего. Понимать, что у тебя на этого кого-то имеются какие-то права. Не её случай. А эта жгучая мутная горечь в горле… Нет, это никакая не ревность.

— Ревнуешь. — Гройсман заулыбался, нервируя её просто донельзя. — Ревнуешь, Бэлла! Но между нами ничего нет. Уже лет пять официально, а на деле и того дольше.

— Это меня не касается.

— Еще как! Если мы планируем совместное будущее. Она — мать моих дочерей. И нам придётся как-то вместе общаться. Девки у меня хорошие. Ты найдёшь с ними общий язык, я уверен. С Риткой, наверное, будет трудней, но она вообще такая… ершистая. С Лилькой проще. Это та, что нам всё время мешала. Ну, ты чего такая испуганная? Всё же хорошо…

— Я не испуганная. Просто тебе не кажется, что ты слишком торопишь события?

— Нет. А тебе, очевидно, да.

— Мы просто переспали. Не думаю, что это такой уж повод знакомить меня с детьми.

Бэлла задела его своими словами. И пусть он ничего ей в ответ не сказал, всё было понятно по тому, как вмиг изменилось его лицо. Посуровело…

— Коляску всё же понесу я, — отчеканил Гройсман совсем другим, чужим ей голосом. Пу-га-ю-щим. Заставляющим идти на попятный.

— Постой, Давид! Пожалуйста. Не обижайся…

— Разве ты не этого добивалась?

— Нет! Я просто… Ну как ты не понимаешь?! Всё слишком быстро происходит! Я не успеваю за событиями. Не успеваю. Вот и всё. Куда ты коней гонишь?

Прямо сейчас та, прежняя, Бэлла, отвесила бы Бэлле этой подзатыльник. Нельзя перед мужиками стелиться, нельзя им дать почувствовать слабину… Но страх его потерять был сильнее страха вручить против себя оружие. Первое наверняка бы её убило. Второе — всего лишь ранило бы. Если бы Давид в принципе захотел использовать то самое оружие против неё. Что не факт, если всё, что он говорил, — правда.

— Не знаю! Я… — он как будто бы растерялся. — Я не знаю. Вероятно, я боюсь, что ты мне просто снишься… Вот и спешу все успеть к пробуждению.

— Я не сон. Я вполне реальная, — прошептала Бэлла, хотя ей хотелось плакать. — И я буду с тобой столько, сколько ты захочешь.

Глава 22

Любка потом ему ещё несколько раз звонила. Пыталась что-то ему рассказать про Бэллу. А Гройсман это всё пресекал. Злился. Рычал, что если Люба не прекратит, он добавит её номер в чёрный список, а сам… Гнал от себя любопытство. И соблазн узнать, что же его бывшая там такого нарыла. Благо, ему было на что отвлечься. Дел что в мае, что в июне — выше головы. Сессия, вступительная кампания… К тому же его программу окончательно одобрили и нужно было ещё раз по ней пройтись, выискивая слабые места. Всё ж эта самая программа планировалась стать важной частью общей реабилитации. То есть работа предполагалась командной, в тандеме со многими другими специалистами, теми же реабилитологами. По этому поводу у Давида было несколько совещаний. И всё вроде складывалось как надо, за исключением главного!

— Что-то вы чересчур задумчивы, Давид Ефимович. Всё ж гладко идёт, как по маслу.

— Кроме одного. У нас нет ни одной кандидатуры на роль суррогатной партнерши.

— Ах это… Я что, не говорил? Вот дела… Есть у меня на примете один хороший человек, который сможет помочь в этом вопросе. Лучше неё с ним никто не справится.

— Так что же вы молчали, Демьян? Я уже исчесался весь… Что за человек?

— Ну как сказать… Человек из весьма специфичного бизнеса. Сейчас она уже отошла от дел, а раньше поставляла девочек для всей нашей с позволенья сказать элиты.

— Сутенёрша? — брезгливо поморщился Давид, безмерно разочарованный таким ответом. Он-то думал, что Богданов понимает разницу! А вон оно как выходит. Ни черта! — Нам не шлюхи нужны, полковник.

— Это я понимаю. Но эта женщина… Говорю же — специалист. Она очень хорошо понимает наши потребности. И может помочь.

— Мне бы вашу уверенность… — не стал скрывать своего недоверия Гройсман.

— А знаете, что? Полагаю, вам лучше встретиться. Собственно, жаль, что мы не озаботились этим раньше. Думаю, после беседы с ней вы сами не захотите другого специалиста. Кстати, спонсор программы тоже обеими руками за её кандидатуру.

— Неужто он её постоянный клиент? — не слишком удачно пошутил Гройсман и осознав это, поморщился.

— Друг. Они очень хорошо дружат, — отчеканил Богданов, холодком в голосе давая понять, что его собеседник ступил на тонкий лёд. А Давид получил возможность лишний раз убедиться в том, что эта посредница, кем бы она ни была, в определённых кругах личность весьма влиятельная. И если это вообще возможно в её ситуации — пользующаяся уважением. Что само по себе весьма странно.

— Не поймите меня неправильно, Демьян. Это очень важный момент. Ключевой, я бы сказал, если говорить о программе.

— Я понимаю, Давид Ефимович. И в свою очередь почти уверен, что вы не будете разочарованы.

— Что ж… вот встретимся и узнаем, — кивнул Давид. — Лучше бы с этим не затягивать.

— Учтём. Вам позвонят от меня, чтобы согласовать время.

— Отлично. Тогда не буду больше вас задерживать.

Давид уже давно понял, что когда сам куда-то спешишь, важно сделать вид, будто беспокоишься о партнёре. «Не буду вас задерживать» — чудесная фраза на такой случай. В конце концов, уже восьмой час. Они не виделись с Бэллой чёртову кучу времени, а у него от этих встреч, оказывается, жизненно важная зависимость. Как у диабетика от инсулина.

Попрощавшись с Богдановым, Давид подхватил портфель и стремительно ретировался. Если бы это было допустимо в его положении, он бы и побежал, чтобы только быстрее добраться до дома. А так приходилось себя одёргивать и тормозить, повторяя мысленно: «помедленнее, Давид Ефимыч, помедленнее, ну что ты как пацан?!»

— Давид! Вот ты где… — раздался запыхавшийся Любкин голос за спиной.

Гройсман выругался под нос. Обернулся:

— Привет, Люб. Как дела?

— Ничего. Ты куда летишь-то?

— Дела. Извини. Потом поговорим, ладно?

— Интересно, как мы это сделаем, если ты меня избегаешь!

— Я перестану тебя избегать сразу же, как ты перестанешь приставать ко мне со своими расследованиями.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! Ты даже не представляешь, кто она, старый дурень!

— Начинается, твою мать! — рявкнул Гройсман. — Мне это не интересно! Уяснила?! А теперь оставь меня в покое. Не заставляй меня…

— Что?!

— Не заставляй меня быть жестоким. Неужели ты не понимаешь, какими жалкими выглядят твои попытки устранить конкурентку?

— Жалкими?! Устранить конкурентку?! О чём ты, мать его? Да господи боже, я просто хочу открыть тебе глаза! Потому, что ты ни черта дальше своего носа не видишь. Она обычная шлю…

— Заткнись. Просто заткнись, — Гройсман схватил бывшую жену за руку, встряхнул, так что у Любы клацнули зубы. — Я не позволю. Никому не позволю… Это ясно?

Давид чувствовал, как его перекосило от злости. Он шипел, он плевался, он готов был на что угодно, чтобы её заткнуть. И не позволить лить грязь на его женщину. Девочку… Ту, которую он всей душой полюбил.

— Да ты же не в себе! Что она с тобой сделала? — казалось, Любка и впрямь была поражена. Она стояла, с удивлением смотрела на его руки, сжавшиеся на её предплечьях, и никак не могла уложить в голове то, что это в самом деле происходит с ними.

— Она сделала меня счастливым. Ясно? — выплюнул Давид, разжал пальцы и как-то брезгливо обтёр ладони о брюки. — Как я и сказал, я спешу. Привет девочкам, если увидишь.

Давид вышел в душный июньский вечер. Сделал глубокий вдох, который бы позволил ему успокоиться. Не в себе ли он? Может быть. Нет, даже скорее всего. Он не в себе. Он в ней. В Бэлле. В их отношениях. Целиком и полностью. Без этого его нет. Без этого он сам по себе вообще не имеет смысла.

А значит, вообще неважно, что там Любка плела… Но всё же насколько бы было проще, если бы Бэлла хоть чуть-чуть ему доверяла! Он за два месяца, что они вместе, не узнал о её жизни ничего нового. Будто до него у неё вообще никакой жизни не было. Может, нужно было выслушать Любу? Или, что ещё лучше, выяснить всё самому…

Так ничего для себя и не решив, Давид добролся до дому, поднялся на свой этаж. Замер у Бэллиной двери и зачем-то толкнул без всякой надежды, что та откроется. А она возьми и поддайся! Давид нахмурился, тихонько проскользнул внутрь. Из гостиной доносился голос Бэллы.

— Да-да, без проблем. Я возьму на себя все расходы. Главное, чтобы Ника собрала документы, вы уж за этим проследите. Правда? Я очень рада, что она делает такие успехи. Нет, что вы. Мы это обсуждали. Она не должна ничего знать. Пусть и дальше считает, что стипендию ей выплачивает университет. Всего доброго.

Давид застыл в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку и сложив на груди руки.

— И кто такая эта Ника?

Бэлла вздрогнула. Резко обернулась.

— Господи! Ты меня напугал. Как ты вошёл?!

— Дверь была открыта.

— Ах, да. Я хотела закрыть за Мотей с Родиком, да отвлекли… Как прошёл твой день? Ты голодный? Будешь ужинать? Или приготовить тебе ванну?

— Лучше ответь, кто такая Ника? — заведённый донельзя разговором с бывшей женой, в этот раз Гройсман решил не отступать и узнать о Бэлле хоть что-нибудь. А та в момент считав, что он не отступит, взволнованно провела ладонями по бокам. Отвернулась, поправила лежащую на спинке кресла подушку, и всё же тихо ответила:

— Моя племянница.

А вот этого он как-то совершенно не ожидал.

— Племянница? Ты же сказала, что у тебя никого нет.

— А их и нет. С её матерью мы не общаемся. Это… довольно долгая и невесёлая история.

— Я с удовольствием послушаю.

Давид опустился на диван и пригласил Бэллу присоединиться к нему, с намёком похлопав ладонью рядом. Бэлла подошла. Села. И неуверенно, с паузами, будто каждое слово ей давалось с трудом, начала всё-таки свой рассказ.

В одном загибающемся провинциальном городишке жили-были две девочки. Родились они с разницей в полтора года, но были абсолютно разными. Вита, старшая, приземлённая и послушная, младшая же, Бэлла, — мечтательница. Одна стремилась к тому, чтобы всё у неё как у людей было: школа, техникум, свадьба, ребёнок и, если повезёт, должность нормировщицы на заводе — единственном стабильно работающем предприятии в округе. Другая гонялась за мечтой о лучшей жизни. Эта погоня затянулась на долгие семь лет и, в конечном счёте, не принесла никаких результатов. Когда же поверженная Бэлла вернулась домой, оказалось, что её мама не так давно умерла. А сестра… Сестра, дав кому-то на лапу, выписала Бэллу из квартиры (крохотной обшарпанной двушки, в которой прошло их детство) и переписала ту на себя.

— Она обвинила меня в том, что меня не было рядом все эти годы. Что это она ухаживала за мамой, тогда как я где-то прохлаждалась. Но мне кажется, что главная моя вина заключалась в том, что я позволила себе мечту и попыталась её осуществить. Мне кажется она не простила этого, понимаешь?

— Понимаю. В психологии это называется эффектом краба в ведре. Люди нетерпимы к успехам других людей. Потому что на их фоне они чувствуют себя неудачниками. Вот они и спешат обесценить все их достижения.

— Видел бы ты меня в ту пору. Успешной меня и с натяжкой нельзя бы было назвать, — усмехнулась Бэлла с непонятной ему горечью.

— Как ты сама заметила, ненавидеть можно даже за смелость намерения. Ты хотела лучшей жизни — и что-то для этого сделала. Кстати, что?

На миг Бэлла, сидящая в его объятьях, как будто заледенела. Мышцы напряглись, пальцы на его рубашке застыли.

— Да так. Поехала в Турцию в надежде подзаработать танцовщицей в клубе.

— Серьёзно? Не знал, что ты танцевала.

— Десять лет. У меня даже медали есть. Точнее… были. Вита их, наверное, выбросила. Ценности те никакой не имели. Так, региональные соревнования.

— Значит, с тех пор вы не общались?

— Нет. Она от меня отвернулась в самый сложный период жизни. Зла я не держу, но и общаться не горю желанием.

— А племяннице помогаешь?

— Племянница у меня совсем другая! Она… умница. И сама всего бы добилась. Я просто несколько облегчаю ей путь.

— Почему?

— Потому, что могу себе это позволить.

— Нет, почему тайком?

Бэлла пожала плечами:

— Она же ничего обо мне не знает.

— Ты могла бы ей рассказать.

— Я… — Бэлла привстала, заглянула ему в глаза и снова положила голову на грудь. — Может быть когда-нибудь потом.

Гройсман кивнул. Он был необычайно доволен тем, что Бэлла рассказала ему о своём прошлом. Это было так… своевременно. Всё же Любе удалось его здорово накрутить.

— О чём ты думаешь?

— Думаю, как бы тебя уломать станцевать для меня.

— Ты шутишь! — засмеялась Бэлла.

— Почему это?

— Я тысячу лет не танцевала. Да и… думаю, бальные танцы — это не то, что ты хочешь увидеть.

— Ну почему же? Если в перерывах между па ты будешь расстегивать пуговички…

— Это уже будут не бальные танцы, Давид, — улыбнулась Бэлла. — Но я подумаю, что тут можно сделать. Может, подарю тебе приватный танец на день рождения.

— Так это когда ещё будет… — стал торговаться Гройсман.

— Тогда на какой-нибудь другой праздник. Правда, я не помню, чтобы летом были какие-то праздники.

— И правда. Тогда, боюсь, нам ничего не остаётся, кроме как устроить его самим.

— Например?

— Например, мы могли бы пожениться.

И куда только делась смешливая лёгкость их разговора после этой вполне безобидной фразы… Бэлла, вновь задеревенев, слабо улыбнулась бледными как мел губами.

— Ты несерьёзно.

— Почему это?

— Потому, что ты не можешь этого хотеть в самом деле. К тому же необязательно жениться, чтобы увидеть стриптиз, — без особого успеха Бэлла попыталась свести всё к шутке. — Смотри… — плавно покачивая бёдрами, Бэлла отошла на пару шагов, игриво прошлась пальцами по полочке на блузке. Это было красиво, да. Почти так, как он и мечтал. Но отчего-то вместо радости и желания он испытывал лишь пульсирующую в висках злость. К счастью, от необходимости как-то на это всё реагировать Давида избавил звонок телефона.

— Тебе звонят. Наверное, это что-то важное, — бросил он и поспешил скрыться в кухне.

Глава 23

Бэллу колотило. Она захлопнула за собой дверь спальни и, не глядя, приняла вызов.

— Да!

Оказалось, звонят от Богданова с просьбой согласовать время встречи со специалистами, разработавшими ту самую программу, в которой ей отводилась немаловажная роль. Дел у Бэллы запланировано не было, к тому же ей очень хотелось поскорее покончить с этим разговором, поэтому она согласилась на первое же предложение. Звонившая ей девица такого явно не ожидала. Да уж, Бэлла могла представить, как нелегко бедняжке было состыковать остальных участников переговоров.

— Тогда мы свяжемся с другими интересантами, и если они подтвердят время, я вам перезвоню.

— Отлично.

Разговор оборвался. Бэлла отложила трубку и подошла к окну, не торопясь возвращаться к Давиду. Ей нужно было как-то осмыслить то, что он ей предложил. И ещё раз про себя повторить вызубренные наизусть истины о том, почему она ни за что и ни при каких обстоятельствах не может согласиться. Ну какая из неё жена, ей-богу?! Шлюха — да. Мамка. Но не та, с которой можно связать свою жизнь навсегда. Не та, кого можно любить. Не та, кто вообще этой самой любви достойна.

Запертые внутри воспоминания зашевелились, поднажали… Бэлла упёрлась ладонями в подоконник и сделала глубокий-глубокий вдох, всеми силами стараясь затолкать их обратно, не позволив сломать защиту. Впустую… В нос ударил аромат прогорклого масла, пыли, крепкого мужского духа. Перед глазами, как в калейдоскопе, замелькали лица. Разные, а ей ведь казалось, что все они на одно… Смуглые, темноглазые, с длинными бородами и бородами покороче, старые, молодые, жестокие и равнодушные, раз-ны-е… Что-то хрустнуло внутри. Застонал кто-то. Тело пронзила боль. Неужели это она стонет?

Бэлла яростно растёрла лицо ладонями. Что за чёрт? Что с ней? Было и было. Оно уже давно в прошлом. Главное не раскиснуть. Она же сильная!

Лица перед глазами закружились в бешенной скоростью и исчезли в воронке, будто кто-то смыл в унитаз стопку фото. На смену им пришла другая картинка.

— Эй, потеряшка! Глаза открой! Тут к тебе пришли…

— Вита? Витка! — Бэлла вскочила. Скрипучая больничная койка жалобно застонала. После возвращения из плена её, бездомную, отправили в больницу. Стараниями Родиона-старшего — в столичную. За сотни километров от дома. Конечно, она не ждала, что кто-то её навестит, хотя и была в курсе, что родне о её судьбе сообщили.

— Ну, привет. Уж думала, и не свидимся. Столько лет тебя где-то носило. Я мать похоронила одна…

И дальше, и дальше… Обвинения, как будто она не в плену была всё это время, а прохлаждалась на заморских курортах. Стенания сестры так мало имели общего с реальностью, что Бэлла, битая и циничная Бэлла, попыталась той всё объяснить. Но уже очень скоро ей стало понятно — всё Витка про её судьбу знает. Только нет в ней ни сочувствия, ни тем более желания помочь. Только страх, что Бэлла оспорит права на доставшуюся ей от матери квартиру.

— Ты должна понимать! Я эти стены заслужила. Ты же не выносила за мамкой горшки! Кроме того, у нас всё налажено. Мы с мужем живём, с дочкой… У меня, знаешь ли, дочь. Тебе там места нет.

— Ясно. — Бэлла, та Бэлла, что давно разучилась плакать, почувствовала, как от слёз щиплет глаза. Куда ей теперь идти? Что теперь делать? Как жить? Почему её все на свете предали, даже самый, казалось бы, близкий человек? — Ты тогда, Вит, к семье возвращайся. Что толку возле меня торчать.

— Так ты не станешь претендовать на квартиру? У тебя-то и документов нет. Попробуй ещё докажи, что ты нам не с боку припека.

Бэлла про себя усмехнулась. Благодаря Мурадову её документы были в полном порядке. В больничной тумбочке хранились новенький паспорт и дубликат свидетельства о рождении. Но Витке вряд ли стоило об этом знать.

— Нет, я не стану претендовать.

— Ну тогда ладно. Я вот тут тебе привезла апельсинов. И воду. Зарабатываем мы немного. От зарплаты до зарплаты живём, так что чем богаты.

— Спасибо.

— Знаешь, у нас городок маленький, все друг друга знают, сплетни опять же…

— Вит, чего ты хочешь?

— Не надо тебе там показываться. Мне ж потом жизни не будет. Сестра — проститутка. Сама посуди.

Бэлла не была проституткой. Точнее, была поневоле, потому что иначе ей бы просто пустили пулю в голову. Или забили, как скот на бойне.

— Не волнуйся. Ноги моей не будет в этой дыре.

Послышался полный облегчения вздох. Бэлла зажмурилась, потому что от ярости у неё перед глазами расстилалась красная пелена.

— Да ты не обижайся. Сама понимаешь, как мы живём. И это… Я могу для тебя что-нибудь сделать?

— Конечно. Уйди и не возвращайся.

— Нет, вы только на неё посмотрите!

— Уйди! — оскалилась Бэлла, и, наверное, это было страшное зрелище. Или жалкое. Она, в пожелтевших уже синяках, измождённая, с выбитыми зубами… — Пошла вон.

Ну, вот зачем… зачем она об этом вспомнила? Наверное, чтобы напомнить себе, что раз уж её родная сестра не поняла, не приняла, не простила то, что, в общем-то, от Бэллы и не зависело, что уж говорить о других? Как скоро она перейдёт в касту неприкасаемых, когда Гройсман узнает правду? Как скоро нежность на его лице сменится лёгкой брезгливостью? На какой секунде он вспомнит, что они трахались без презерватива, и озаботится вопросом, насколько это было безопасно?

Сгорбившись, как старуха, Бэлла вышла из комнаты. Гройсман ходил туда-сюда по гостиной, одной рукой прижав к уху телефон, а другой удерживая её сына. За время, что Бэлла провела в спальне, Ролька с Мотей уже вернулись домой с прогулки.

— Да, это время мне лично подходит, — согласился с Давид с невидимым ей собеседником.

— Па-па-па… — тараторил в такт Родька. Давид ему улыбнулся, схватил маленький кулачок и прижал к губам. Бэлла пошатнулась, почему-то до нее только сейчас дошло, что под ударом находится не только она, но и Родька! Что будет с ним, когда правда всплывёт наружу? Если это случится… Он же Гройсмана папой зовет!

Бэлла подлетела к Давиду и выхватила сына из его рук.

— Не будем тебе мешать.

— Да я уже всё, — изумился Гройсман, наблюдая за тем, как судорожно конвульсивно сжимаются её пальцы на тельце ребёнка. Не понимая, что с ней происходит, какие демоны ее терзают. Но все же тонко чувствуя, что с ней что-то не так. — Чем займёмся?

— Ничем. Знаешь, я занята. У меня очень важная встреча завтра. Нужно подготовиться.

Это был первый вечер почти за два месяца их романа, который Бэлла захотела провести одна. До этого они старались посвятить друг другу каждую свободную секунду. То время, что Давид проводил на работе, Бэлла откровенно маялась. То и дело глядела на часы, и, казалось, проходила вечность, прежде чем стрелка сдвигалась всего на одно деление.

— Мы могли бы поработать вместе, — нахмурился Гройсман. Он был явно не в восторге от идеи возвращаться домой.

— Нет, я… Это очень ответственная работа. Я не хотела бы отвлекаться.

— Ладно. Но ты позвонишь, если справишься пораньше?

Намёк на то, что он хотел провести ночь вместе, хотел её был весьма прозрачным. И Бэлла тоже этого хотела. Боже, как она этого хотела!.. Может, больше всего на свете. Но потакая своим желаниям, она забывала обо всём. Даже о сыне. И теперь ей предстояло решить, как быть дальше, пока всё не зашло в тупик. Если уже не зашло.

— Па-па! Па-па! — нервируя её ещё больше, орал как резаный Родька.

— Тогда спокойной ночи, — сказал Давид, мазнув по её щеке пальцами. — Пока, сынок!

У Бэллы дёрнулось веко. Давид ушёл. Закрыв за ним дверь, она прислонилась лбом к косяку и со всхлипом втянула воздух.

— А где Давид Ефимыч? Я вскипятила чайку…

— Он ушёл.

— Как ушёл? Только не говорите, что вы поругались!

Нет. Никаких ссор. Все гораздо-гораздо хуже. Так ничего Матрёне и не ответив, Бэлла спустила сына на пол и пошла к себе, абсолютно не чувствуя земли под ногами. И нет, ни к чему она не готовилась. Бэлле это было не нужно. Потому что не ей предстояло работать с клиентами, только все организовать.

Весь вечер Бэлла пыталась решить, как ей поступить. Чем сильней они с Давидом в друг друга погружались, тем невозможней становилось делать вид, будто её прошлое не имеет к ним отношения. Наверное, нет, скорее даже определённо он имел право знать, с кем имеет дело. Но как… как ему об этом сказать? Это же всё равно что подписать им смертный приговор. Вместо пожизненного, который Бэлла отбывала в одиночку в клетке, сплетённой из недосказанности и лжи.

Мыслей в голове, страхов было слишком много. Понимая, что не уснёт, Бэлла выпила снотворного. Но даже под ним ещё долго металась в постели, агонизируя. Боль, что её жрала, была мучительной, и не было от неё спасения. Лишь только если без наркоза рвать… Выдирать его из своего сердца. Ничего не объясняя. Потому как ей не пережить его презрения.

А с утра, чтобы себя занять, Бэлла принялась готовиться к встрече в конторе. Там её привыкли видеть на высоте, и она не собиралась ударять лицом в грязь. Нанесла тщательный макияж, завила и уложила волнами волосы, долго выбирала наряд. В конечном итоге остановилась на летнем, сложного кроя платье от Dior, туфлях на высокой шпильке и контрастной сумочке. Образ дополнила двумя броскими кольцами и серёжками с бриллиантами.

Опоздала ровно на две минуты. Вплыла в кабинет.

— Все уже собрались?

— Ждут только вас.

Бэлла прошла через приёмную к небольшой переговорной. Свет, льющийся из узкого, вытянувшегося от пола до потолка окна ослеплял.

— Добрый день, господа, — поздоровалась Бэлла и зажмурилась, чтобы избавиться от бледно-желтых пятен перед глазами.

— Добрый, — стукнул ладонями по столу Богданов. — Присаживайся, Бэлла Георгиевна.

Зрение, наконец, восстановилось. Бэлла повернулась, чтобы обойти стол, и… застыла, чувствуя, как ужас вколачивает её в пол.

— Познакомьтесь. Гройсман Давид Ефимович. Собственно, он и разработал программу, в которой предстоит поучаствовать твоим девочкам.

Бэлла вскинулась:

— У меня нет девочек.

— Да-да, я в курсе. Главное, что связи остались, — усмехнулся Первый. — Нам они понадобятся сегодня как никогда. Давид Ефимович, наша… эм… палочка-выручалочка — Бэлла Георгиевна…

Рука Гройсмана, лежащая поверх каких-то бумаг на столе, сжалась в кулак. Бэлла сглотнула, бросила на него умоляющий взгляд, который кричал: «Нет, нет, пожалуйста, не надо… дай мне всё объяснить! Ты же ни черта не знаешь, не понимаешь… Не суди меня!»

— Бэлла Георгиевна.

— Давид… — выдохнула она, и всё — спазм перехватил горло, а Богданов подумал, что она просто забыла отчество, и так буднично, так ненормально буднично повторил:

— Ефимович.

— Д-да, конечно. Давид Ефимович.

Пальцы скользнули по его окаменевшей спине прежде, чем Давид, нервно дернув плечом, сбросил с себя её руку. И этим он ей всё сказал и все по местам расставил. Вызывая лютую злость. На то, что всё у нее вот так… Но тем самым прибавляя силы выстоять назло обстоятельствам.

— Теперь мы можем начать? — голосом, от которого у неё выступили мурашки на коже, поинтересовался Гройсман.

— Бэлла, ау!

— Родион? — растерянно хлопнула ресницами Бэлла. Впрочем, её удивление не имело под собой оснований. Логично же было предположить, что человек, финансирующий программу, тоже будет на совещании.

— «Родион»? Ты что, заболела? Куда делся «Родик»?

Она попыталась улыбнуться, но не смогла. И снова бросила полный отчаяния взгляд на сидящего чуть в стороне Гройсмана.

Пожалуйста, Давид, посмотри на меня! Пожалуйста, лю-би-мый, не делай спешных выводов. Пожалуйста, дай мне объяснить. Может, ты поймёшь, если выслушаешь, почему моя жизнь сложилась так по-собачьи. По-жа-луй-ста.

— И всё же я начну, — процедил Давид. — Первое, что нам всем стоит усвоить — речь не о проституции.

Ну конечно. Что он мог ещё подумать и что сказать? Прежняя Бэлла бы непременно в этом месте огрызнулась. Бэлла нынешняя сильнее вжалась в стул, до боли впившись в сиденье пальцами.

— Думаю, это понимают все присутствующие, — заметил Родион-старший.

— Надеюсь. Так вот, что касается основных моментов… Суррогату, кем бы он ни был, — холодный взгляд Давида прошёлся по лицу Бэллы, — нужно понимать, что в связке «он-партнёр» немаловажная роль отводится консультациям с психотерапевтом… У ваших… эм… сотрудниц… с этим не возникнет проблем?

А ведь он не собирался её щадить. Бэлла ещё сильней сжала пальцы:

— Мои бывшие сотрудницы… — слово «бывшие» Бэлла отдельным образом подчеркнула, — …профессионалы своего дела.

— Ну, если вы так говорите…

Глава 24

Нет, он не мог этого предположить. Всех его мозгов не хватило бы, чтобы додуматься до такого. Даже когда Любка назвала Бэллу шлюхой… точнее, почти назвала, — договорить-то он ей не позволил, так вот даже тогда он не счел нужным соотнести это слово с его прямым, так сказать, значением. Думал, мало ли… Может и впрямь у Бэллы богатые любовники были. До него… Ещё до него! Любке же, как и любой бабе, сгустить краски — раз плюнуть. Приукрасить всё, масштабировать. Роль банальной содержанки раздуть до роли чуть ли не плечевой, по-ду-ма-ешь… Кстати, насчет содержанки… У Бэллы ведь была и соответствующая внешность, и лоск. Он не мог представить (потому как это взрывало его мозг), но вполне мог поверить, что это правда. И даже смириться с этим. Но то, что он узнал на самом деле, за секунду до того, как ему пришлось взять слово и связно, вдумчиво о чём-то говорить, было… выше его понимая. Намного больше того, что он мог оправдать. Или простить. Или с чем он бы мог смириться. Он не понимал, застыв в каком-то диком ужасе, не понимал, как такое вообще возможно. Его девочка… Чистенькая такая, ранимая, трогательная. Как она могла?

Гройсман чувствовал, что его прежний мир рушится. Нет, он не был чистоплюем, но… По всему выходило, что он совершенно её не знал. Только думал, что её душу видит, а на самом деле там, может, и вовсе не было души.

Что-то там с умным видом вещая, он перевёл на неё взгляд. Сидит… Как королева, скрестив длинные гладкие ноги в лодыжках. Преисполненная достоинства. Задрав нос. Как будто хоть какое-то право имеет на это. А вырядилась как? Он и сейчас, уже зная про неё самую неприглядную правду, полжизни бы отдал, чтобы, нагнув её над столом, задрать на голову ей платье и в одно движение ворваться, почувствовав трепещущую влажную глубину. Хотя она не для него так хорохорилась, понятно… И камушки на пальцах да в ушах не для него — ого какие. Сколько бабьих судеб ей пришлось загубить, чтобы купить, скажем, вот это колечко от Graff? Он был в курсе того, сколько такое могло бы стоить, потому что сам приценивался к помолвочным кольцам. Ду-рак.

Давид сжал челюсти, зная, что выдаёт себя перекатывающимися под кожей желваками. Ему хотелось Бэллу встряхнуть. Сильно. Чтобы вышибить из неё всю эту надменность. Стряхнуть с лица маску, которую он за время совещания успел возненавидеть. Поймав себя на этой мысли, Гройсман притормозил. А какой, интересно, ей полагалось быть? Униженной? Посыпающей голову пеплом? Раскаявшейся? Ему бы стало от этого легче? Он не знал. Не мог в себе разобраться. И, может, кому-то бы показалось, что случилось не самое плохое. И что, может, у неё есть какое-то оправдание. На секунду Давиду даже показалось, что в глазах Бэллы мелькнула просьба — подожди, не суди! Стальной обруч, сжавший грудь, чуть ослабил хватку. Но сколько он потом на неё ни смотрел, не нашёл в глазах и тени раскаяния. Но ведь ей было за что каяться! Было… Может, он бы легче это всё пережил, если бы своими глазами не видел, что делают с шлюхами в борделях. Однако он однажды имел несчастье с этим дерьмом столкнуться. И представить то, что его женщина хоть как-то способствовала вовлечению глупых, может быть, совсем юных девочек в эту паутину Давид не мог. Хотя хотел и пытался найти какие-то оправдания.

Он не знал, как с этим жить. Он не понимал, что может заставить нормального человека выбрать для себя такой путь.

Жажда лучшей жизни? Так, кажется, Бэлла это называла? Выходит, цена не имела значения, и все способы были хороши?

И тут, когда Давид совсем уж было расклеился, мелькнула спасительная мысль. Она же сотрудничала с конторой! А значит…

— Бэлла, постой! — совещание закончилось, он догнал её у машины. Пафосного «Майбаха», которого он у неё не видел. Какая пошлость… И машина эта, и ситуация. Какая боль. Везде. В висках, в груди, во всём его покалеченном теле. — Стой!

— Да?

— Они заставляли тебя?!

Бэлла откинула за спину роскошные цвета спелой пшеницы волосы. Шикарное, хотя и строгое платье облепило сильней её грудь.

— Кто заставил?

— Я не знаю. Богданов! Конторские… Они заставили тебя этим заниматься? У них что-то на тебя есть?

Бэлла успела нацепить на нос огромные солнцезащитные очки, под непроницаемыми стеклами которых он не мог видеть её глаз. Но её губы, накрашенные ягодного цвета помадой, улыбнулись. Почему-то ему эта улыбка напомнила окровавленную рваную рану.

— Нет, Давид Ефимович. К этому бизнесу меня никто не склонял, если вы об этом.

— Перестань! Что ты за клоунаду устраиваешь? — поморщился Гройсман. — А если не склонял, то что тебя с ними связывает?

Бэлла поиграла брелоком от машины. И снова поправила волосы, хотя это и было довольно неблагодарное занятие — ветер снова их разметал.

— Ты сейчас хочешь найти мне какое-то оправдание? — спросила она тихо, так тихо, что он вообще не понимал, как услышал ее голос шуме городского трафика. Во всех этих сигналах машин, вое сирен, смехе детворы, резвящейся у фонтана и льющейся откуда-то с площади музыки.

— А если так? — просипел Давид.

— А если так — не ищи. — Бэлла захлопнулась. — Здесь всё прозаично. Моему бизнесу, как ты понимаешь, нужна была крыша. Им — информация. Бизнес. И ничего больше.

Он не знал, что сказать. Да, мир был несовершенен. Откровенно говоря, он был насквозь пропитан грязью. И Гройсман на неё насмотрелся до того, что вряд ли что могло его удивить. Или выбить из состояния равновесия. А тут… удалось ведь какого-то хрена. Циничности в её голосе удалось.

— Бэлла…

— Не надо. Всё и так понятно. Избавь…

— Глупо как-то всё складывается. Послушай…

— Без проблем. Я послушаю. Но ты уверен, что знаешь, о чём нам говорить?

Нет, чёрт его дери! В том-то и дело. Его всегда работающий как часы мозг сбоил. Давид не понимал, не мог структурировать. Знал только, что сдохнет от тоски без неё. И что не сможет понять… знал.

— Послушай, у меня ведь две дочки…

Так себе подводка. Слова, которые он сумел из себя выжать и на сотую долю не отображали смысла, которые он в них пытался вместить. У меня же дочки. А тут такие хищницы, как ты. А что, если бы моим девочкам повстречалась такая вот злая тётя? И сбила бы их с праведного пути?

Вот, что осталось невысказанным. Такая глупость на первый взгляд. Понятная любому адекватному родителю глупость.

Яркие пухлые губы Бэллы дрогнули. Гройсману даже показалось, что она вот-вот заплачет. Но вместо этого она опять коротко улыбнулась. И уже открывая дверь машины, которую он с первого взгляда люто возненавидел, заметила:

— Я понимаю. Береги их. И себя…

Чёрт его дери, она прощалась!

— Бэлла!.. — крикнул в закрытую перед носом дверь. Она даже головы не повернула, хотя наверняка слышала, как он её позвал. Машина плавно тронулась с места и покатила прочь со стоянки. Гройсман стоял, как дурак, глядя ей вслед, и рушился, разлетался на атомы.

— Всё нормально? — послышался за спиной голос.

Давид обернулся и уставился в глаза Мурадова. Ревность поднялась изнутри зловонной болотной жижей. Что их связывало? Она с ним была? Родька… Его сынок, он чей? Родионов? Почему он не спросил, когда была такая возможность? Сейчас бы не чувствовал себя дураком, мимо внимания которого прошло вообще всё на свете. Почему не спрашивал? Потому, что казалось, будто у них с Бэллой впереди вечность и некуда им спешить. И незачем пока отвлекаться друг от друга. Казалось… Ему вообще всё на свете казалось.

— Да. Всё хорошо.

— Мне померещилось или вы знакомы с ней?

Огни машины давно скрылись в дорожном потоке. Давид провёл ладонью по голове, отмечая, как отросли волосы. Он рядом с ней забывал даже о настолько плотно вписавшихся в его жизнь вещах, как стрижка раз в три недели.

— Мне тоже казалось, что знакомы, — даже не Мурадову, а скорей сам себе ответил Гройсман.

— О-о-о, батенька… Так значит, сплетни — не сплетни. И как у вас с Бэллой, серьёзно?

— А вас это каким боком, простите?

Не надо было. Мурадов тут же окрысился. Насколько может окрыситься состоявшийся умный мужик.

— Спишу ваш тон на банальную ревность и всё же отвечу — Бэлла мне не посторонний человек.

— Это через вас она снабжала контору информацией?

— А вас только это волнует?

Не в бровь, а в глаз, что тут скажешь? Дерьмовый из него выходил собеседник. Давид растёр грудь, в которой давило. Не хватало только инфаркт схлопотать.

— Да нет. Мне вообще все равно. Разрешите откланяться.

Он даже поклонился, блин. Джентльмен хренов. Сел в машину и пристегнул ремень. В груди давило нещадно. Гройсман даже засомневался, стоит ли ему выезжать на дорогу. Ладно — сам убьётся, если вдруг станет плохо, а если ненароком кого-то за собой потащит? Пришлось даже достать аптечку, в которой закономерно ни черта толкового не нашлось. Да и с чего бы ему, толковому, взяться? Сердцем он никогда не маялся. Наоборот, оно у него как у молодого было — все медкомиссии «на ура». Так может, там в плане здоровья все ок было? Может, оно просто разбилось и теперь осколками давило под рёбра?

Пока он сидел, пассажирская дверь открылась.

— Люба? А ты какими судьбами?

— Да вот. Пришла убедиться, что ты в порядке. С трудом держусь, чтобы не сказать — я тебя предупреждала! Так ты ж и слушать меня не стал.

— А, так ты о совещании прознала?

— Не такая уж это и великая тайна.

— Да, уж. Как оказалось. — Давид с остервенением растёр лицо руками. — Ты всё? Или ещё что-то хотела? Мне надо ехать.

— О чем ты с Мурадовым трепался?

— Да так, о программе. Он взялся её спонсировать, если ты не в курсе. Кстати, что ты о нём знаешь?

— Ничего особенного. Один из «Теней». Когда их разогнали — подался в бизнес. Как я понимаю, он и раньше занимался IT, а тут развернулся по полной. И преуспел. Ты, кстати, мог по молодости с ним пересекаться.

— Да? Где?

— В Пакистане он участвовал в некоторых заварушках.

— Не помню.

Тут Давид не врал. Он сознательно вытер из памяти тот отрезок жизни. Столько в нём было грязи и боли. А всё равно нет-нет да и вспоминал девчонок, которых стараниями их подразделений вытащили из Пакистанского борделя. Особенно одну… Ту, что он своими руками штопал.

Ну вот и как он после этого мог простить Бэлле… Как? Пусть даже у неё всё по-другому было. Не так по-скотски, как в том же Пакистане. Суть-то одна.

— Он на хорошем счету, отмечен наградами.

— Ладно. Это неважно. Главное, что деньги даёт.

— Так ты не откажешься от этой идеи?

— А почему я должен отказываться?

— Ну как… Потому что тогда тебе придётся работать с ней бок о бок.

И видеть её. Мучаться… Хотеть — и не иметь возможности коснуться. Хотеть простить — и не мочь. Потому что не ему её прощать надо. И вообще непонятно, а нужно ли ей это прощение. Может, вовсе и нет. Может, у неё все хорошо. Вон как улыбалась, садясь в свой «Майбах».

И следом мысль — а что, если она тебе, идиоту, своим поведением облегчала жизнь? Что, если так она предоставляла возможность сохранить лицо? И не выглядеть чистоплюем, который сдался, столкнувшись с первым же серьёзным испытанием?

— Не вижу в этом ничего такого.

— Постой! Ты же не собираешься её и дальше трахать?

Если бы его интерес заключался только в этом, всё бы было гораздо проще. Давид же с ней хотел провести остаток жизни.

— Давай, Люб, пока…

— Ну, знаешь, только не вздумай её представлять нашим дочкам!

Давид наклонился и сам открыл бывшей дверь. Та выбралась из салона, напоследок фыркнув. Плевать… Он завёл мотор и поехал домой. Засел за написание новой лекции, но дальше открытия первой страницы дело не шло — Гройсман вслушивался в происходящее за стенкой. Несколько раз хватался за телефон и откладывал его в сторону, подходил к окнам, чтобы, если повезёт, увидеть на детской площадке Родьку. А ближе к ночи не выдержал и пошёл к ней.

Глава 25

Позвонить, как всегда не решился. Все ж даже охваченный безумием, Давид первым делом думал о Родьке. Постучал. В первый раз тихонько, и уже более настойчиво — когда ему не открыли. Затарахтел кулаком. Сработало.

— Какого чёрта?

— Мне нужно было срочно тебя увидеть.

Он всё-таки купил себе сердечное и даже выпил. Но лекарства ни черта ему не помогли, и всё, что он творил сейчас, можно было списать и даже оправдать срочными реанимационными мероприятиями.

— Что ты…

Безошибочно найдя в темноте её губы — Бэлла не потрудилась включить свет — заткнуть. Не до разговоров, те могли всё испортить. Вместо вдохов — поцелуи, но никакого… никакого абсолютно облегчения. Напротив, усиливающаяся агония. Нужно было как-то справиться с ней. И оставить на потом попытки до чего-то договориться. Уже понятно — без неё не сможет. Значит, нужно было как-то договариваться с собой. Как? Как-то… Для начала узнать, что она сама думает по этому поводу. Как это всё она переживала? Гордилась ли собой, ненавидела? Скорей, конечно, второе, ведь почему-то же она отошла от дел. Или он хотел себя обмануть, убедив в этом? И ещё немаловажный момент, о котором он напрочь забыл, когда её в кабинете Богданова увидел: Бэлла была глубоко травмирована. Но они никогда этого не обсуждали. Что, если она уже заплатила самую высокую цену за те неприглядные мерзкие вещи, которыми ей пришлось заниматься?

Непослушными пальцами Давид стащил с Бэллы футболку, в которой она спала. Прошёлся по навершиям сосков, сжал. Хаотично заскользил по телу. Голову окутывал туман… даже не похоти — чего-то большего. Того, с чем невозможно было справиться и прекратить. Потому что иначе — смерть. Это было что-то сродни панической атаке. То есть умом-то Давид понимал, что не умрёт, но всё равно никак не мог остановиться. Будто всё ж от этого зависела его жизнь.

В какой-то момент он оторвался от Бэллиных губ. Сжал её в руках, водя, как слепец, ладонями по спине с выступающими позвонками, бокам, бёдрам. Не лаская — просто не имея возможности её не касаться. В мозгу в абсолютнейшей истерике билось: «Моя, моя, моя…» Хотелось её пометить, хотелось вгрызться в неё и не отпускать. Проникнуть в каждую пору, собой пропитать. Отравить, как она его отравила этой любовью.

— Зачем, Давид? Это ж ничего не решит.

— Ещё как решит! Просто скажи… скажи, что ты меня любишь. Что ничего больше не имеет значения. Никто…

— А когда ты поймёшь, что тебе мало моего слова? Что тогда? Потребуешь доказательств? Что мне нужно будет сделать? Вынуть из груди сердце?

— Нет. Есть масса других способов, — он потёрся носом о её волосы, шею. И будто в полубреду, опустил руки на плечи и надавил. Да, наверное, для кого-то это ничего не значащие глупости. Но для женщины, которая надломлена — весьма говорящий момент. Он, чтобы быть с ней, на все пойдёт. Через себя переступит… А она? На что готова она?

Господи! Что он делает? Давид резко дёрнулся, в темноте наткнулся на комод. Что за истерика с ним приключилась? Какой идиотизм. Так взрослые умные люди своих проблем не решают. С чего он вообще решил, что она ему что-то должна? Нормальные отношения не на этом строятся. Давиду стало мерзко от самого себя. Как хорошо, что ему удалось вовремя остановиться.

— Извини. Я вообще что-то не то делаю.

— Почему же? Всё как всегда. Ничего нового, — говоря это, Бэлла расстегнула его ширинку и так его этим выбила из колеи, что Гройсман вообще соображать перестал. — Ты же этого хотел? — что сказать, когда любимая женщина в первый раз перед тобой на коленях и готова вот-вот… Да, вот так! Сказать — «Нет, брось каку»?

Давид хрипло застонал. Подался бёдрами навстречу её рту. А кто бы на его месте удержался? Господи, господи-и-и. Это было так хорошо, что в самый ответственный момент у него будто что-то в голове взорвалось. Идиотизм, но в памяти тут же всплыла парочка диагнозов. От аневризмы до инсульта. Давид пошатнулся. Упал голой задницей на комод. Задыхаясь, страшно потея и чувствуя какую-то необъяснимую неправильность того, что сейчас случилось.

— Бэлла… Господи… Нам надо поговорить.

— Не сегодня.

— Но…

— Сегодня и так слишком много всего случилось. Иди домой.

Он послушался, пообещав себе прийти к ней прямо с утра. Сплавить Родьку с Мотей куда-нибудь на прогулку и нормально поговорить, да. Хотя бы просто чтобы выслушать её версию происходящего. Что он должен был сделать сразу, а не судить, чистоплюй херов. И ведь не мальчик уже, для которого мир лишь на чёрное с белым делится. А всё туда же… Сплоховал. Подчиняясь каким-то глупым вбитым в башку установкам. Осудил, да, не дав ей слова. Обиделся, что не доверилась? Скорее всего. Но ведь по факту, что он сделал для того, чтобы она ему верила? При первом же случае поступил так же, как и все? Пять баллов, Давид Ефимович.

Позвонил ей в дверь. Никто не открыл. Ещё раз позвонил. И ещё — спустя час, который провёл, меряя шагами комнату. Чувствуя, что это не даст результата, спустился в паркинг. Машины Бэллы стояли припаркованными на своих местах. Это могло бы означать, что она всё-таки дома, просто игнорирует его, но Давид почему-то был уверен — нет её. Она… они далеко. Его чутко настроенный на этих двух приёмник просто не улавливал сигналов. Давид вернулся домой, просидел, глядя в одну точку, до вечера. Время от времени ей звонил, но механический голос робота отвечал, что абонент находится вне зоны.

Два следующих дня прошли будто сквозь него. Гройсман ездил на работу, собрав в кулак волю, что-то делал, куда-то шёл, даже есть себя заставлял, хотя к еде было отвращение. И ругал. Боже, как он себя ругал! Не находя себе никаких оправданий. Если только не оправдывать себя тем, что любовь, последняя любовь, превращает нормального, вроде умного мужика в полнейшего придурка.

Звонила Любка. Приставала со своими идиотскими разговорами. И он ведь ей честно сказал, что не в настроении, а та какого-то хрена пропустила его слова мимо ушей, как заведённая повторяя:

— Вот ты сам подумай, что подумают дочки? Папа на старости лет связался со шлюхой.

— Она не шлюха!

— Разница не сильно большая.

— Нашим дочкам, Люба, это необязательно знать. Они и не узнают, если ты им не скажешь. А если скажешь — я тебя уничтожу. Это понятно? — Давид рявкнул и бросил трубку.

На следующий день после этого разговора примчалась Лилька. Как раз был выходной. Гройсман, заросший и на себя не похожий, вновь и вновь прокручивал записи камер, на которых Бэлла была запечатлена в последний раз. С чемоданами. Грёбаными чемоданами.

— Ого! — прокомментировала Лилька его внешний вид. — Мама мне, конечно, сказала, что ты в печали, но такого я не ожидала. Ты как вообще?

— Нормально. Твоя мать как всегда всё преувеличивает. Кстати, что она тебе наплела? — насторожился Гройсман.

— Да ничего. Сказала, что у тебя какая-то размолвка с твоей этой…

— Бэлла! Её зовут Бэлла! Что, так трудно запомнить?!

— Так ты бы нас представил — я бы запомнила! — заорала в ответ Лилька. И это было так необычно, что Гройсман прямо проникся.

— Познакомлю. Если ты хочешь.

— Хочу. Она, наверное…

— Что? — опять напрягся. Лилька как-то смущённо пожала плечами:

— Ну, не знаю. Наверное, она совершенно необыкновенная, раз такой мужчина, как ты, её полюбил.

Гройсман хмыкнул, хотя, конечно, слова дочери ему были приятны.

— Какой — «такой», м-м-м, Лиль? — спросил, притягивая к себе дочь, коснулся губами лба. — Такой же дурак, как и все мужики.

— Самокритично, — усмехнулась Лиля.

— Как есть.

— Ну что, ты её обидел, что ли? Так извинись.

— Непременно. Если бы я только знал, где её искать.

— А ты у её знакомых поспрашивай. Или подружек. Те наверняка знают.

Он почему-то тогда Лилькиным словам никакого значения не придал. И вспомнил о них, лишь когда совершенно неожиданно для себя увидел в конторе Ольгу.

— Ольга?!

— Давид Ефимович. — Похоже, в отличие от него, Ольга ничуть не удивилась их встрече.

— А ты здесь какими судьбами? — спросил и вдруг понял всё. — Это тебя Бэлла сагитировала быть суррогатом в программе?!

— Меня, да.

Очевидно, они с Бэллой это обсудили до того, как Ольга приехала, чтобы пройти тренинг. Давид взволнованно провёл ладонью по щеке.

— Ты знаешь, где она?

— Нет. А если бы знала, не смогла бы сказать. Извините. Может быть, приступим к работе? Я понятия не имею, с чего начинать, поэтому взяла тетрадь и ручку. Чувствую себя вновь студенткой.

Выходит, Ольга в прошлом — эскортница? Может быть, у неё спросить, что на это толкает женщин? Или выпытать что-нибудь о Бэлле? Эти вопросы не давали Давиду покоя всё время, что они провели вместе, отрабатывая одну модель поведения за другой. Он не сразу понял, что вновь натыкается на те же самые грабли — ищет хоть что-то, что могло бы в его глазах оправдать Бэллу, Ольгу, всех других баб… Тогда как уже давно для себя решил, что не имеет на это морального права. Как понял и то, что отдаст всё на свете за один только шанс вернуть свою женщину. Свою, что бы ей ни пришлось пережить в прошлом. Ведь, может, это и сделало её такой, какой он её знал, подогнав под одному ему подходящие масштабы.

В сонном мареве лета проходил один день за другим. На носу был отпуск, который Давид планировал провести вместе с Бэллой и Родиком в своём домике на Средиземноморье до того, как его мечты пошли прахом. И от этого он был в ужасе. Отвлекаясь на работу, он хоть как-то поддерживал в себе жизнь. Теперь же не было никакого спасения от тоски. Та смыкалась вокруг его ног и утягивала за собой в бесконечную, бездонную прорву отчаяния. В один из таких непроглядно-чёрных дней он сидел в баре. Точнее, это был отличный ресторан, просто дальше барной стойки его интерес не распространялся. А зря. Встав отлить, Давид заметил Мурадова. Непривычно улыбчивый, тот о чём-то переговаривался с сидящей напротив женщиной и гладил её пальцы, лежащие на столе. Не раздумывая ни минуты, Гройсман подошёл к парочке.

— Родион…

— Давид Ефимович? Вот так встреча! Я могу вам чем-то помочь?

— Если вы знаете, где мне найти Бэллу и Родика, я буду очень признателен.

К чёрту гордость! Тут хотя бы выдержать тон. И не начать его умолять.

— А вы с какой целью интересуетесь?

— Да вот, домой хочу вернуть беглянку. Хватит уже бегать.

— Так ведь от хорошей жизни разве станешь бегать?

Давид резко кивнул, признавая справедливость вопроса, хотя, конечно, нелегко ему было перед этим молодым кобелём своё нутро выворачивать.

— Сглупил. Виноват. Но это я с ней буду обсуждать, а не с вами. И извинения просить у неё, если придётся.

Мурадов всё же тоже был мужик что надо. Залупаться не стал. И то, что Давид, пусть и тактично, поставил его на место, воспринял как должное. Даже больше:

— Она, наверное, тоже хороша. Ничего, небось, не сказала?

На щеках Гройсмана выступили желваки, он резко мотнул головой, признавая справедливость замечания.

— Это не баба — заноза!

— Родион, — мягко заметила сидящая рядом с ним девушка.

— Прости, милая. Но с тех пор, как я её вытащил из того Пакистанского ада, она именно так себя и вела. Ах, да, я же вас не представил. Давид Ефимыч, Дарина — моя жена.

Как будто ему до этого было дело! Давид сделал шаг, опускаясь на свободное кресло между супругами. Ноги ослабели, отказывали держать…

— Пакистанского ада? — просипел он. И ведь Мурадов мог говорить о чём угодно. Его Пакистан, и всё, что было в Пакистане, могли вообще не иметь никакого отношения к Пакистану Давида. Но… Он каким-то совершенно необъяснимым образом понял, что всё это — об одном. По телу пронеслась молния. Как-то неправильно, снизу вверх — с ног перекинулась на тело и взорвалась в голове ослепляющей вспышкой.

— Та фурия, которую мне пришлось штопать… Господи… Это она?.. Бэлла?

Глава 26

На побережье было жарко, несмотря на приближение календарной осени. В зыбком дребезжащем мареве, где лазурь неба сливалась с насыщенной морской синью, угадывались паруса яхт. Это мельтешение, равно как и жара, размеренный плеск волн, разбивающихся о валуны, что опоясывали небольшую лагуну, и гудение пчёл в буйно разросшемся садике вокруг дома навевали сон. Даже всегда активный Родька сдулся. Прилёг на свободный шезлонг и задремал не по режиму. Бэлла зевнула. Привстала, чтобы накрыть сына ситцевой пелёнкой, — обгореть здесь можно было даже в тени, — да так и застыла, глядя на стоящего буквально в нескольких шагах от неё Давида.

Неужели перегрелась? Теперь попробуй, пойми. Нет, однозначно у неё подскочила температура. Но когда это случилось — до его появления или же после? В первом случае — галлюцинации объяснимы, а во втором…

Нечеловеческим усилием воли Бэлла спустила ноги на песок. Подтянула к груди парео, чтобы прикрыться. Почему-то она чувствовала себя ненормально уязвимой в открытом купальнике, который позволила себе надеть лишь потому, что здесь её никто бы в нём не увидел. И это чувство уязвимости напомнило ей о другой ситуации. Их последней встрече. Когда она сидела перед Гройсманом на коленях с обнажённой, истекающей кровью душой.

Ну, вот зачем он приехал? Она же почти смирилась. Почти пережила их расставание. Наполнив вены вместо крови морской водой и горько-солёным бризом. Узнал, что это она арендовала его домик? Приехал выгнать? Так у неё ещё неделя оплачена. Или нет? Мог ли риелтор перепутать даты? Или это она что-то… попутала?

А между тем Давид приближался. Как будто похудевший. Недавно постриженный, выбритый, в белых брюках и такой же тенниске, плотно обтянувшей подкачанный торс. Настоящий пижон.

— Ты правда здесь, — пробормотал Гройсман, глядя на песок под босыми ногами. И сел, словно эти самые ноги его больше не держали. Опустил голову.

— Давид…

— Я тебя искал, — потёрся щекой, кажущейся непривычно прохладной на её разгорячённой, поцелованной солнцем коже. И очень… очень бледной. Просто до синевы. Хотя тут, может, дело было в наметившейся щетине, которая у Давида отрастала с какой-то невероятной скоростью.

Чувствуя, как внутри дрожит каждый нерв, каждая жилочка, Бэлла нерешительно коснулась этой щеки пальцами. Колючая, да… Если он не перестанет об неё тереться, на коже останутся следы. Уж это они много раз проходили.

— Зачем?

— Зачем… — отозвался эхом Давид. — Зачем? Даже не знаю, что на это сказать. Ты-то сама как думаешь?

— Я не знаю.

— Врёшь ты всё. Знаешь. Иначе бы не ждала меня здесь.

— Я тебя не ждала!

— Ага. Именно поэтому из тысяч домов на побережье ты сняла именно мой.

Господи, он что, приехал, чтобы ввязаться с ней в спор?

— Ну и что? Ты против? Я хоть сейчас съеду…

— Я тебе съеду! Я тебе… так съеду… — усмехнулся Гройсман и сжал в кулак руку, что, вероятно должно было её испугать. Но нет. У Бэллы не было сил бояться. И сомневаться — тоже. У неё больше в принципе не было сил.

— Чего ты от меня хочешь?!

— О, на самом деле много чего. Но для начала просто ответь. Себе… Мне не надо. Почему из тысячи мест на земле, куда ты могла убежать, ты выбрала это?

Бэлла задохнулась. Влажный раскалённый воздух наполнил лёгкие тяжестью, но не жизнью. Она хватала его ртом, но один чёрт не могла надышаться.

«Ответь себе. Мне не надо…»

— Бэлла…

— Я хотела быть поближе к тебе. Хоть так. Ясно? Ты доволен?!

— Очень, — скупо улыбнулся Давид, но было в этой скупой улыбке столько медовой нежности, что Бэлла в ней увязла, как муха. И только зачарованно на него смотрела. — А почему?

— Что — почему?!

— Почему тебе было так важно быть поближе ко мне?

Бэлла открыла и закрыла в бессилии рот.

— Глупый какой-то разговор.

— Ответь. Я уверен, ты достаточно смелая. Ну же, Бэлла. Почему тебе было так важно быть поближе ко мне?

— Потому, что без тебя я умирала! — заорала Бэлла, и даже ей самой это показалось излишне мелодраматичным. Киношным даже. Но что поделать, если она так чувствовала? Если бурлящие внутри эмоции, вскипев, сорвали крышку цивилизованности и вбитых в голову правил о том, как должна себя вести каждая приличная понимающая, всепрощающая и всё умеющая суперженщина. Выпуская наружу живущую в каждой такой суперженщине вздорную хабалистую истеричку, изголодавшуюся по старому доброму скандалу. С битьём посуды и прочими страстями.

Бэлла даже вскочила и оттолкнула сидящего на корточках Гройсмана, от чего тот упал на задницу. Вскочила — и заметалась туда-сюда по песку. И металась так до тех пор, пока он её не остановил, зайдя бесшумно со спины и прижавшись к затылку губами.

— Почему? — повторил Давид. И так он ей надоел со своими вопросами, что Бэлла тихо ответила:

— Потому что я тебя люблю.

На «люблю» голос предательски сорвался. И в этом сорвавшемся голосе утонуло его «О боже»… Бэлла попыталась избавиться от рук Гройсмана, но он ей не дал. Напротив, сильней сжал, смирительной рубашкой. И хоть был он невероятно силён, но, что интересно — его сила никогда не вызывала в ней страха. Она боялась лишь одного — и это случилось — что Давид разобьёт ей сердце.

— Прости меня.

— За что? — всхлипнула Бэлла.

— За идиотскую реакцию. За эти недели порознь. Их не должно было быть. И больше не будет. Ни дня. Всё, Бэлла, хватит. Мы поженимся.

У неё голова шла кругом! Ещё совсем недавно о таком Бэлла не могла даже мечтать, тоскуя о нём, воя в пропитанную ароматами кедров и оливы подушку.

— Нет. Я не могу. Сначала… — выдохнула, — …сначала я должна рассказать тебе о своей жизни. Так будет правильно.

За два месяца, что они были вместе, Бэлла несколько раз пыталась. Но… Вы хотя бы представляете, как нелегко рассказать человеку, которого любишь, которым восхищаешься и которого всем естеством желаешь, что долгие-долгие годы ты была… нет, не шлюхой даже. Гораздо, гораздо хуже. Как рассказать такому мужчине, как тебя опускали, били, как перестать испытывать чёртову вину за то, в чём твоей вины не было?! Господи, это просто невозможно! Не-ре-аль-но. Как? У вас есть рецепт? Подскажите! Её от одной только мысли начинало колотить. А слова, так и не высказанные слова, острыми краями рвали ей глотку. Во рту ощущался металлический вкус крови, и казалось, ещё немного — она ей захлебнется.

— Тш-ш-ш. Нет. Послушай, тебе не нужно ничего говорить! — Давид встряхнул Бэллу за руки. Обхватил голову, взглядом приказывая охватившей её панике отвалить. — Я всё знаю! Ты меня слышишь, Бэлла? Я всё знаю…

Да, да. Она слышала. Звук доносился как будто сквозь воду, кубометры… кубометры воды.

Это правда? Это, мать его, правда? Но… как? Откуда? И точно ли он всё знает, если всё ещё здесь, рядом?.. Нет. Не может такого быть.

— Вряд ли.

— Я всё знаю. — Гройсман упрямо стоял на своём. Играл желваками, едва сдерживая ярость, сипел, может быть, проникнувшись ее болью и не имеющий возможность хоть что-то изменить. Сильным людям смиренье всегда труднее всего даётся. — Я был там. Я был с тобой в Пакистане. Ты просто не помнишь.

Был?! Почему-то первым делом Бэлла подумала, что Давид был с ней как клиент. И от этого она пришла в такой дикий ужас, что забилась в его руках, захрипела в агонии. Но он удержал. Не дал вырваться ни ей самой, ни ломающей кости боли.

— Я же врач, Бэлла. Был, по крайней мере. Ну же, вспоминай!

И всё. Она обмякла. Повисла на нём, как птица, сломавшая крылья. Врач… Врачи… Их по возвращении домой было столько, что она забыла того самого, первого, которого к ней прислали ещё в Пакистане. Он оказывал ей первую помощь, да… А теперь вспомнила. В выворачивающих душу, кромсающих нервы деталях.

Это сейчас он наполовину седой (может, её случай, кстати, тому поспособствовал), а тогда он был чёрным-чёрным. И заросшим, как моджахед. А у неё мужики такой масти ничего, кроме страха, кроме лютой ненависти не вызывали. Теперь-то понятно, что ему просто некогда было бриться, а тогда у неё был разрыв шаблона. Его глубокий успокаивающий голос и нежные пальцы — на контрасте со всем другим, что ей довелось пережить.

— Сейчас я уколю анестезию. Разговаривай со мной, хорошо?

— Зачем?

— Так надо. Расскажи что-нибудь.

— Рассказать? Доктор любит ужасы? — Бэлла оскалилась, демонстрируя отсутствие парочки зубов, вместо которых потом вставит импланты.

— Не обольщайся. Твои ужасы меня вряд ли напугают. Не забывай, я видел их результат.

Даже под усиливающимся воздействием наркоза Бэлла уловила мрачные нотки в его голосе. Снова хохотнула, скрывая за смехом собственную дичайшую растерянность. Её тысячу лет никто не жалел, и никто ей не сочувствовал. Кроме желторотого спецназовца, вытащившего её на волю, и вот теперь — проверяющего подключенную к ней капельницу врача. И почему-то (кто знает, может, Бэлле захотелось произвести на него впечатление?) она стала рассказывать… Обо всех ужасах, да. Теперь-то, конечно, было не вспомнить, как долго она говорила перед тем, как отключиться, и насколько связно, но…

— Давид… — проскулила жалобно. — Это был ты?

Он. Как тут перепутать? Те же яркие глаза… Он ведь в маске оперировал. И может быть, поэтому глаза Давида ей запомнились особенно хорошо. Бэлле его радужки напоминали спиралевидные галактики, звёзды-точки в которых сгущались ближе к центру и образовывали тёмную воронку-зрачок. Она в них потерялась, отключившись. А когда очнулась, те смотрели на неё.

Это он ей сказал, что детей, похоже, ей не видать… Вызвав дикий-дикий хохот.

— И слава богу, док. И слава богу.

Наверное, он не понял, что она просто не хотела рисковать, воспроизведя в этот сраный мир ещё одну потенциальную жертву. Уже потом, обретя влияние, стабильность и связи, Бэлла захотела ребёнка. Но в то время, лёжа на больничной койке, истерзанная и почти сломленная, она и впрямь не считала бесплодие такой уж большой проблемой.

И что в итоге? Он, тот, кто видел её оскверненную, кому она без ума поведала, может, о самых страшных моментах той жизни… он оставался рядом?

— Не может быть… — прошептала запёкшимися губами, не веря, что такое возможно. — Я всё-таки перегрелась. Чего только в бреду не увидишь… — отстранилась, тряхнула головой в полной уверенности, что с ней таки случился солнечный удар. Отошла, проверила на всякий случай Родьку. Порадовалась, что строго-настрого запретила ему расхаживать без панамки. Вот если бы сама ещё не снимала шляпу! А тут… что делать? Пить жаропонижающее или сразу звонить в больницу? Бэлла даже вернулась в дом и открыла аптечку, без которой ни одна приличная мать из дома не выезжает. Выдавила на ладонь пилюлю. И тут же, будто пронзённая молнией, дёрнулась. Отшвырнула от себя блистер и помчалась из дома прочь. Шлёпая голыми пятками по нагретым каменным ступенькам, пронеслась под аркой из разросшейся неухоженной бугенвиллии на пляж. В ужасе от того, что может не успеть, что он может исчезнуть в зыбком мареве лета. Перевела дух Бэлла, лишь когда снова его увидела — сидящим у шезлонга, на котором спал Родька.

— Как ты нас нашёл?

— Да вот… Ходил-бродил по земле пятьдесят два года и как-то сподобился, — усмехнулся Гройсман.

— Я серьёзно! Как ты нас нашёл?

— Дружка твоего, Мурадова, припёр к стенке. Хороший он всё-таки мужик, — ответил Давид и, опершись на одну руку, поднялся на ноги.

— Значит, будем дружить семьями? — наконец осознав, что это ей не снится, и испытывая ранее не ведомую ей лёгкость, шепнула Бэлла. И, чтобы не заплакать, улыбнулась дрожащими губами. Он все-таки настоящий…

— Значит, будем. Я ему по гроб жизни должен.

— За то, что он сказал, где нас искать?

Давид отрицательно мотнул головой. И она без слов поняла то, что так и не услышала.

«За то, что он тебя спас».

И уже у обоих перехватило горло. И не было слов, не было таких выражений, да они были и не нужны — всё как-то очень быстро им двоим стало понятно, чтобы не мусолить эту тему и дальше.

— Может быть, пойдём в дом? Жара к обеду неимоверная.

Давид протянул руку, Бэлла вцепилась в ладонь и прошептала ему, двинувшемуся забрать с лежака их сына, но он услышал:

— Куда угодно. За тобой.

Конец

Примечания

1

Родион Мурадов — герой книги «А если это любовь?»

Content

За тобой
Юлия Резник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания