Румаан Алам

Оставь мир позади

© Новикова К., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Симону и Ксавье

Любовь, как птичий щебет, продолжается,

Едва затихнут звуки бомб.

Билл Кэллехен, «Анджела»

1

НУ ЧТО Ж, СВЕТИЛО СОЛНЦЕ. Им казалось, это доброе предзнаменование – люди любую фигню превращают в примету. А попросту говоря, на небе не было облаков. Солнце находилось там же, где и всегда. Солнце, настойчивое и равнодушное.

Две дороги сливались в одну. Движение застопорилось. Их серая машина была как купол с собственным микроклиматом: кондиционер, подростковый запашок (пот, ноги, кожный жир), французский шампунь Аманды, шорох мусора, потому что он вечно тут валялся. Автомобиль был вотчиной Клэя, а тот был таким неряхой, что в машине скопились зернышки овса, осыпавшиеся с закупленных оптом батончиков мюсли, спортивный носок неизвестного происхождения, подписка-вкладыш на журнал «Нью-Йоркер», скомканный носовой платок, затвердевший от соплей, клочок белого пластика, отклеенный с обратной стороны лейкопластыря неизвестно когда. Детям вечно нужен пластырь, их розовая кожица лопается как у спелого фрукта.

Солнечный свет на руках успокаивал. Окна были затонированы защитным слоем, чтобы уберечь пассажиров от рака. По радио передавали новости про набирающий силу сезон ураганов, про шторма с причудливыми именами из предварительно утвержденного списка. Аманда выключила радио. Можно ли считать сексизмом, что за рулем был Клэй? Что Клэй вечно за рулем? Ну что ж, у Аманды не было терпения к сопутствующим вождению таинствам чередования-сторон-улицы-для-парковки или техосмотра-раз-в-двенадцать-тысяч-миль. Кроме того, Клэй гордился всем этим. Он был профессором, и это, казалось, соотносилось с его увлечением полезными житейскими делами: увязывать старые газеты в пачки на переработку, разбрасывать химические гранулы по дорожке, когда становилось скользко, менять лампочки, прочищать забитые раковины миниатюрным вантузом.

Автомобиль был недостаточно новым, чтобы считаться роскошным, и недостаточно старым, чтобы считаться богемным. Транспортное средство среднего класса для людей из среднего класса, спроектированное скорее так, чтобы никого не оскорбить, нежели чтобы кого-то привлечь, купленное в автосалоне с зеркальными стенами, полусдувшимися воздушными шариками и продавцами, числом превосходящими клиентов и болтающимися по двое или по трое, позвякивая мелочью в карманах брюк из магазина Men’s Wearhouse. Иногда на парковке Клэй подходил к другому воплощению этой же машины (это была популярная модель в цвете графит), и смущался, когда система дистанционного открывания дверей не срабатывала.

Арчи было пятнадцать. Он носил уродливые кроссовки размером с буханку хлеба. От него пахло молоком, как от младенца, а еще – потом и гормонами. Чтобы скрыть эти запахи, Арчи распылял в кустики волос под мышками что-то химическое: аромат, не похожий ни на один естественный запах в природе, но, согласно мнению фокус-группы, соответствующий идеалу мужчины. Роуз была более аккуратной. Сень девушки в цвету[1]: собака-ищейка, вероятно, сможет учуять металлический запах под слоем косметики для девочек: ох уж это подростковое пристрастие к искусственным яблокам и вишне. От них попахивало, от всех, но по шоссе нельзя ехать с открытыми окнами – слишком громко.

– Мне надо ответить, – Аманда подняла телефон вверх, словно предупреждая их, хотя никто ничего не сказал. Арчи смотрел в свой телефон, Роуз – в свой, оба в играх и одобренных родителями соцсетях. Арчи переписывался со своим другом Диллоном: два его отца пытались искупить свой идущий полным ходом развод и позволяли ему тратить лето, накуриваясь травой на верхнем этаже их браунстоуна[2] на Берген-стрит. Роуз уже выложила кучу фотографий из поездки, хотя они едва пересекли границу округа.

– Привет, Джослин…

То, что телефоны знали, кто звонит, избавляло от вынужденной любезности. Аманда была менеджером по работе с клиентами, Джослин – руководителем группы и одной из трех ее непосредственных подчиненных, говоря языком современного офиса. Джослин родилась в Южной Каролине, но у нее были корейские корни, и Аманда никак не могла избавиться от ощущения, что расхлябанный акцент южных штатов не подходил этой женщине. Это было так по-расистски, что она никогда и никому не смогла бы в этом признаться.

– Мне так жаль беспокоить тебя… – прерывистое дыхание Джослин. Дело было не столько в том, что ее пугала Аманда, сколько в том, что власть сама по себе устрашала. Аманда начинала свою карьеру в студии темпераментного датчанина со стрижкой в форме тонзуры. Она как-то столкнулась с ним в ресторане прошлой зимой, и ее тут же начало мутить.

– Ничего страшного – Аманда не отличалась великодушием. Этот звонок был облегчением. Она хотела, чтобы коллеги нуждались в ней, как бог хочет, чтобы люди продолжали ему молиться.

Клэй постукивал пальцами по кожаному рулю и заработал за это косой взгляд жены. Он посмотрел в зеркало, чтобы удостовериться, что дети на месте, – привычка, сформировавшаяся со времен младенчества. Ритм их дыхания был ровным. Телефоны действовали на них, как толстенькие дудочки факиров на кобр.

Никто из них толком не замечал ландшафта вдоль шоссе. Мозг управляет взглядом; в конечном итоге ожидания от чего-либо вытесняют то, чего ты ждешь. Желто-черные пиктограммы, бугорки-бордюры, сливающиеся со сборными бетонными стенами, изредка мелькающие многоуровневые развязки, железнодорожный переезд, бейсбольное поле, поднятый над землей бассейн. Аманда кивала во время звонка – не ради человека на другом конце телефонной линии, но чтобы доказать себе, что она вовлечена в разговор. Иногда за всеми этими кивками она забывала слушать.

– Джослин… – Аманда пыталась казаться мудрой. Джослин не нуждалась ни в участии Аманды, ни в ее согласии. Офисная иерархия – концепция произвольная, как и все остальное. – Хорошо. Думаю, это разумно. Мы только выехали на скоростную магистраль. Можешь звонить, не переживай. Но когда отъедем подальше, связь будет пропадать. У меня была эта проблема прошлым летом, помнишь? – Она замолчала и смутилась; с какой стати ее подчиненной помнить планы прошлогоднего отпуска Аманды? – В этом году мы едем еще дальше! – Она превратила это в шутку. – Но ты звони или пиши на почту, все нормально. Удачи.

– Как там в офисе, все в порядке? – Клэй никогда не мог устоять перед искушением произнести слово «офис» с особой интонацией. Это была синекдоха ее профессии в целом, как он ее по большей части – но не совсем – понимал. У супругов должна быть своя жизнь, и у Аманды она была, совершенно отличная от его. Возможно, это могло служить объяснением их счастья. Как минимум половина знакомых им пар была в разводе.

– Все в порядке.

Одна из прописных истин, к которым она прибегала чаще всего, заключалась в том, что некоторые должности были неотличимы друг от друга, поскольку все они подразумевали рассылку электронных писем с оценкой собственно работы. Рабочий день состоял из нескольких коммюнике по вопросам этого самого дня, кое-какой бюрократической вежливости, семидесяти минут ланча, двадцати минут хождения по опенспейсу, двадцати пяти минут на кофе. Иногда ее участие в этом спектакле казалось глупым, а иногда – очень важным.

Пробок было не так уж и много, но затем, когда шоссе превратилось в улицы, двигаться стало трудно. Сродни заключительному, самому сложному этапу возвращения лосося домой, только с пышно-зелеными разделительными полосами и мини-торговыми центрами с залитой дождем штукатуркой. Вокруг были либо городки синих воротничков, полные выходцев из Центральной Америки, либо процветающие города, населенные белым полусветом вроде слесарей, дизайнеров интерьеров и риелторов. Настоящие богачи жили в каком-то другом царстве, вроде Нарнии. В это царство можно было попасть, проследовав по дорогам с лежачими полицейскими до неизбежного конечного пункта, до тупика, до особняка с крышей из деревянной черепицы и видом на пруд. Воздух тут был сладким коктейлем из океанского бриза и счастливых случайностей, полезным для помидоров и кукурузы, а еще казалось, что можно уловить в нем нотку роскошных автомобилей, искусства и мягких тканей, которые богатые люди оставляют сложенными на диванах.

– Остановимся перекусить? – в конце фразы Клэй зевнул, вышел придушенный звук.

– Умираю от голода, – гипербола от Арчи.

– Давайте в «Бургер Кинг»! – Роуз заметила ресторан фастфуда.

Клэй почувствовал, как напряглась жена. Она предпочитала, чтобы они ели здоровую еду (особенно Роуз). Он умел улавливать ее неодобрение как эхолокатор. Оно напоминало набухание, которое предвещало эрекцию. Они были женаты шестнадцать лет.

Аманда ела картофель фри. Арчи попросил гротескное количество маленьких брикетов жареной курицы. Он вывалил их в бумажный пакет, перемешал с картофелем фри, вылил туда содержимое небольшой покрытой фольгой емкости со сладким и липким коричневым соусом и удовлетворенно жевал.

– Мерзость. – Роуз не одобряла своего брата, потому что он был ее братом. Она ела гамбургер менее утонченно, чем думала: майонез окаймлял ее розовые губы. – Мама, Хейзел кинула геолокацию – может, посмотрите и скажете, как далеко от нас ее дом?

Аманда вспомнила, что была шокирована тем, какими громкими младенцами были ее дети, когда она прикладывала их груди. Втягивание и сосание, похожие на звуки канализации, бесстрастная отрыжка и приглушенный метеоризм, словно неразорвавшийся фейерверк, животный и бесстыдный. Она отклонилась назад к телефону дочери, жирному от еды и пальцев, горячему от чрезмерного использования.

– Дорогая, он точно не может быть рядом с нами. – Хейзел была не подругой, а скорее одной из навязчивых идей Роуз. Роуз была слишком юна, чтобы это понять, но отец Хейзел был директором в «Лазарде»[3]; отпуска двух семей вряд ли были похожи.

– Ну посмотри. Ты же говорила, что мы, возможно, сможем туда съездить.

Она могла предложить что-то в этом роде, когда не особо вникала в разговор, и потом раскаивалась, потому что дети запоминали ее обещания. Аманда посмотрела на телефон. – Это Ист-Хэмптон, милая. Как минимум час. Больше часа, зависит от того, в какой день ехать.

Роуз откинулась на спинку сиденья с явным раздражением.

– Можно мне обратно телефон, пожалуйста?

Аманда повернулась и посмотрела на дочь, расстроенную и красную.

– Извини, но я не хочу проторчать два часа в летних пробках ради детского утренника. Не в собственном отпуске.

Девочка скрестила руки на груди: сердитая гримаса как оружие. Детский утренник! Она была оскорблена.

Арчи жевал, глядя на свое отражение в окне.

Клэй ел за рулем. Аманда была бы в ярости, если бы они погибли в аварии из-за того, что его отвлек сэндвич в семьсот калорий. Дороги сузились еще больше. Фермерские киоски – на принципе доверия: войлочные зеленые лотки-пинты, полные пушистой малины, плесневеющей от сока, и деревянный ящик для пятидолларовых банкнот – на некоторых съездах, отходящих от главной дороги. Все было таким зеленым, что откровенно говоря, немного сводило с ума. Эту зелень хотелось съесть: вылезти из машины, встать на четвереньки и впиться в саму землю.

– Давайте подышим воздухом. – Клэй открыл все окна, изгоняя вонь своих пукающих детей. Он сбросил скорость, потому что дорога соблазнительно изгибалась, словно двигающееся туда-сюда бедро. Дизайнерские почтовые ящики как коды бродяг-хобо[4]: хороший вкус и богатство, проезжайте мимо. За густыми деревьями ничего не было видно. Знаки предупреждали об оленях, тупых и привыкших к присутствию людей. Они уверенно расхаживали по улицам, косоглазые и поэтому подслеповатые. Повсюду были видны их трупы, орехово-коричневые и надутые смертью.

Они свернули за поворот и наткнулись на автомобиль. Арчи в возрасте четырех лет знал бы его название: это был прицеп на гусиной шее – огромное, пустое транспортное средство, которое тянул прилежный трактор. Водитель игнорировал машину позади с безразличием аборигена к знакомому инвазивному виду, пока прицеп пыхтел на холмах дороги. Только больше чем милю спустя он свернул к себе домой, и к этому моменту нить Ариадны или то, что связывало их со спутниками над головой, порвалась. Навигатор понятия не имел, где они, и им пришлось следовать указаниям, которые Аманда, адептка планирования, озаботилась записать в свой блокнот. Налево, затем направо, затем налево, затем налево, затем еще милю или около того, затем снова налево, затем еще две мили, потом направо, не совсем потерялись, но и не совсем не потерялись.

2

ДОМ БЫЛ КИРПИЧНЫЙ, ВЫКРАШЕННЫЙ В БЕЛЫЙ ЦВЕТ. В красном цвете, преображенном таким образом, было что-то заманчивое. Дом казался старым, но и новым. Массивным, но и легким. Возможно, таково было исконно американское желание, или же просто стремление нашего времени, – хотеть, чтобы дом, машина, книга, пара обуви объединяли в себе эти противоречия.

Аманда нашла место на Airbnb. «Идеальное место для побега от мира», – гласило объявление. Дружелюбная реклама-описание вызывала ее уважение. Войдите в наш прекрасный дом и оставьте мир позади. Она передала Клэю ноутбук, достаточно горячий, чтобы спровоцировать опухоли в ее брюшной полости. Он кивнул, сказал что-то неопределенное.

Но Аманда настояла на этом отпуске. Повышение в должности сопровождалось повышением зарплаты. Уже скоро Роуз растворится в презрительности, свойственной старшеклассникам. Но в этот мимолетный момент дети все еще были скорее детьми, хоть Арчи и вымахал ростом около шести футов. Аманда могла если и не воссоздать, то хотя бы вспомнить высокий девчачий голос Арчи, пышечку-Роуз на уровне своего бедра. Банальность, но что ты вспомнишь на смертном одре: тот вечер, когда привела клиентов в старый стейк-хаус на Тридцать Шестой улице и справлялась об их женах, или же то, как вы плескались с детьми в бассейне и их темные ресницы были все в бусинках хлорированной воды?

– Выглядит красиво. – Клэй заглушил двигатель. Дети отстегнули ремни безопасности, распахнули двери машины и выпрыгнули на гравий – ретивые, как Штази.

– Не уходите далеко, – сказала Аманда, хотя это был вздор. Уходить было некуда. Ну, может, в лес. Вот насчет болезни Лайма она беспокоилась. Это была привычка матери – вскользь давать указания. Дети давно перестали слушать ее ежедневные сетования. Гравий издавал звук гравия под кожаными лоферами Клэя.

– А как мы попадем внутрь?

– Тут есть сейф. – Аманда сверилась с телефоном. Сети не было. А они даже не были на дороге. Она подняла телефон над головой, но маленькие штрихи пойманной сети отказывались появляться. Она сохранила информацию заранее. – Сейф… на ограде, около обогревателя бассейна. Код шесть два девять два. Ключ внутри, он открывает боковую дверь.

Дом закрывала постриженная изгородь: чья-то гордость, она была как сугроб, как стена. Палисадник обрамлял забор из штакетника, белый, без тени иронии. Еще одна ограда, теперь уже из дерева и проволоки, окружала бассейн: с ней страховка была дешевле, а еще хозяева дома знали, что порой на этот привлекательный источник опасностей могут набрести олени, и если никого не будет дома пару недель, тупая скотина успеет утонуть, раздуться и лопнуть – устрашающее месиво. Клэй принес ключ. Аманда стояла в ошеломлении от послеполуденной влажности дня и прислушивалась к странному звуку почти полной тишины, по которому она скучала, или утверждала, что скучала, ведь они жили в городе. Было слышно гудение какого-то насекомого или лягушки, а может, их обоих, движение ветра сквозь листья, отзвук самолета или газонокосилки, или, может быть, это было движение машин по шоссе где-то далеко, и звук от него доносился, словно настойчивое биение волн, когда находишься близко к океану. Они не жили близко к океану. Нет, такого они себе позволить не могли, но почти могли слышать его, усилием воли, как справедливую награду.

– Ну вот и мы. – Клэй отпер дверь, озвучивая это непонятно зачем. Порой он так делал и со стыдом ловил себя на этом. В доме стояла тишина, свойственная дорогим домам. Тишина означала, что дом был добротным, массивным, что его органы работали в счастливой гармонии. Дыхание центрального кондиционера, бдительность дорогого холодильника, надежный интеллект всех этих цифровых дисплеев, почти синхронно отмеряющих время. В заранее запрограммированный час включится внешнее освещение. Дом, который почти не нуждался в людях. Полы из широких досок, добытые на старой ткацкой фабрике в Ютике, так плотно подогнанных, что не доносилось ни скрипа, ни стона. Окна настолько чистые, что каждый месяц или около того какая-нибудь птица, промахнувшись, врезалась в них и погибала в траве со сломанной шеей. Тут побывали какие-то умелые руки, они закрыли жалюзи, выключили термостат, протерли каждую поверхность со спреем «Виндекс», прошлись пылесосом «Дайсон» в расщелинах дивана, собрав кусочки органических чипсов из синей кукурузы и заблудившийся десятицентовик.

– Славно. – Аманда сняла обувь у входа; она была решительно убеждена, что обувь нужно снимать у входа. – Прекрасно.

Фотографии на сайте были обещанием, и обещание было выполнено: подвесные лампы, парящие над дубовым столом, на случай, если захочется собрать пазл посреди ночи, серый мраморный кухонный остров – сразу воображаешь, как будешь месить на нем тесто, двойная раковина под окном с видом на бассейн, плита с медным краном, чтобы можно было наполнить кастрюлю водой, не таская ее. Люди, которые владели этим домом, были достаточно богаты, чтобы все продумать. Она будет стоять у раковины, намыливая посуду, а Клэй на улице будет жарить мясо на гриле и пить пиво, внимательно следя за тем, как дети играют в жмурки в бассейне.

– Я за вещами. – Подтекст был ясен; Клэй собирался выкурить сигарету: грешок, который должен был быть секретом, но не был.

Аманда бродила по дому. Гостиная с телевизором, с французскими окнами, выходящими на террасу. Две маленькие спальни: одна цвета морской волны, другая темно-синяя, а между ними общая ванная. Чулан с пляжными полотенцами, стиральной машиной и сушилкой. К хозяйской спальне вел длинный коридор, обрамленный безобидными черно-белыми пляжными сценами. Даже если не брать в расчет хороший вкус, все было продумано: деревянный ящик, чтобы спрятать пластиковую бутылку со средством для стирки, огромная ракушка – колыбель для куска мыла, еще упакованного в бумажную обертку. Хозяйская кровать размера кингсайз была такой массивной, что никогда не вписалась бы в пролет лестницы на третий этаж, где располагалась их квартира. Ванная, смежная со спальней, была полностью белой (плитка, раковина, полотенца, мыло, белая тарелка с белыми ракушками), словно фантазия о чистоте, предназначенная для того, чтобы ты мог сбежать от реальности собственных экскрементов. Необыкновенно, и всего за 340 долларов в день, плюс плата за уборку и возвращаемый депозит. Из спальни Аманда увидела своих детей, которые уже натянули быстросохнущую лайкру и понеслись в направлении безмятежной синевы. Арчи – длинные конечности и острые углы, на едва выпуклой груди у розовых сосков прорастают коричневые завитки, Роуз – пышненькая и активная, с детским пушком, ее лайкра в горошек натянута на ногах, но на промежность не давит. Издав вопль предвкушения, они с восхитительным плеском встретились с водой. Звук что-то потревожил в лесу – оно появилось в поле зрения на общем коричневом фоне: две толстые индейки, тупые и дикие, раздраженные вторжением. Аманда улыбнулась.

3

АМАНДА ВЫЗВАЛАСЬ СЪЕЗДИТЬ ЗА ПРОДУКТАМИ. Они проезжали мимо магазина, и она доехала туда по памяти. Она ехала медленно, стекла машины были опущены.

В магазине было холодно, ярко светили лампы, проходы были широкими. Она купила йогурт и чернику. Купила нарезанную индейку, цельнозерновой хлеб, зернистую горчицу цвета грязи и майонез. Купила картофельные чипсы, кукурузные чипсы и банку соуса с кинзой, хотя Арчи не ел кинзу. Купила органические хот-доги, и недорогие булочки, и такой же кетчуп, который покупали все. Купила холодные, крепкие лимоны, газированную воду, водку Tito’s и две бутылки красного вина за девять долларов. Купила сухие спагетти, и соленое масло, и головку чеснока. Купила толсто порезанный бекон, и двухфунтовый пакет муки, и кленовый сироп за двенадцать долларов в граненой стеклянной бутылке, похожей на флакон низкопробных духов. Купила фунт молотого кофе, такого ароматного, что она чувствовала его запах через вакуумную упаковку, и кофейные фильтры 4-го размера из переработанной бумаги. А вам не все равно? Ей – не все равно! Она купила три упаковки бумажных полотенец, и солнцезащитный крем-спрей, и алоэ, потому что дети унаследовали от отца бледную кожу. Купила стильные крекеры, которые выкладывают, когда приходят гости, и крекеры Ritz, которые всем нравились куда больше, купила рассыпчатый белый сыр чеддер, и хумус с добавлением чеснока, и палку жесткой салями, и морковь, которую чистят так усердно, что она становится размером с детские пальчики. Купила печенье из кондитерской Pepperidge Farm, и три пинты политически сознательного мороженого Ben&Jerry’s[5], и смесь для приготовления бисквитного торта Duncan Hines в коробке, а еще тюбик шоколадной глазури, тоже Duncan Hines, с красной пластиковой крышкой – родительство научило ее, что в один из неизбежных дождливых дней отпуска можно скоротать часок, приготовив торт из коробки. Она купила два пухлых цукини, пакет сахарного горошка, букет капусты кейл, такой зеленой, что она выглядела почти черной. Она купила бутылку оливкового масла, и коробку пончиков Entenmann’s с посыпкой, и связку бананов, и пакет белых нектаринов, и две пластиковые упаковки клубники, дюжину коричневых яиц, пластиковую коробку мытого шпината, пластиковый контейнер с оливками, несколько зеленых помидоров, завернутых в мятый целлофан, мраморно-зеленый и шокирующе оранжевый. Она купила три фунта говяжьего фарша и две упаковки булочек для гамбургеров, испачканных в муке, и банку солений местного производства. Купила четыре авокадо, и три лайма, и пучок испачканной в песке кинзы, хотя Арчи не ел кинзу. Вышло больше двухсот долларов, ну да ладно.

– Мне понадобится помощь.

Парень, что складывал покупки в коричневые бумажные пакеты, возможно, учился в старшей школе, а может быть, и нет. Желтая футболка, каштановые волосы, а сам он весь какой-то квадратный, как будто его вырезали из куска дерева. В том, как работали его руки, было что-то волнующее, но отпуск на то и отпуск – он возбуждает, в отпуске все кажется возможным, жизнь полностью отличается от той, которой ты живешь обычно. Она, Аманда, может быть мамочкой-искусительницей, посасывающей горячий юношеский язык на парковке супермаркета Stop & Shop. Ну или она может быть просто очередной женщиной из города, что тратит слишком много денег, покупая слишком много еды.

Мальчик, а может быть, уже мужчина, сложил сумки в тележку и последовал за Амандой на парковку. Он загрузил пакеты в багажник, и она дала ему пять долларов.

Двигатель работал на холостом ходу, она сидела в машине и проверяла, ловит ли сеть. Прилив эндорфинов от поступающих электронных писем – от Джослин, Джослин, Джослин, от директора их агентства, от одного из клиентов, два послания на весь офис от ведущего менеджера проекта – имел почти такой же сексуальный эффект, как трепет от парня-упаковщика.

На работе не происходило ничего важного, но приятнее было знать это наверняка, а не беспокоиться о том, не происходит ли. Аманда включила радио. Она смутно припомнила играющую песню. Она остановилась на заправке и купила Клэю пачку «Парламента». Они были в отпуске. Этой ночью, после гамбургеров, хот-догов, цукини на гриле, после мороженого, посыпанного печеньем, и, возможно, порезанной на ломтики клубникой, они, может быть, трахнутся – не займутся любовью, как дома: в отпуске люди трахаются, потные, влажные и соблазнительно незнакомые друг другу – на чужих простынях из Pottery Barn. Затем они выйдут на улицу, скользнут в бассейн с подогревом, позволят воде отмыть их дочиста, выкурят по сигарете и поговорят о том, о чем говорят люди, женатые так давно, как они: деньги, дети, горячечные мечты о недвижимости (как хорошо было бы иметь свой собственный дом вроде этого!). Или вообще ни о чем не будут говорить – еще одна прелесть долгого брака. Посмотрят телевизор. Она двинулась обратно в крашеный кирпичный дом.

4

КЛЭЙ ПОВЯЗАЛ ПОЛОТЕНЦЕ НА ТАЛИИ. Жест, открывающий двойные двери, был грандиозным сам по себе. Внутри было холодно, а на улице – очень жарко. Деревья были подрезаны, чтобы не бросать тень на бассейн. От всего этого солнца кружилась голова. Его влажные ноги оставляли следы на деревянном полу. Они исчезли за секунды. Клэй прошел наискосок через кухню и вышел через боковую дверь на улицу. Достал свои сигареты из бардачка, морщась от колкого гравия. Сел на лужайке перед домом в тени дерева и закурил. Ему следовало бы чувствовать себя плохо из-за этого, но табак был скрепой нации. Курение связывало его с самой историей! Это был акт патриотизма, во всяком случае когда-то, – как владеть рабами или убивать индейцев чероки.

Приятно было сидеть на улице почти голым, кожей ощущая солнце и воздух, напоминающие, что ты просто еще одно животное. Он мог бы сидеть и полностью голым. Других домов рядом не было, не было признаков человеческой жизни, не считая фермерской палатки у дороги в полумиле от них. Когда-то они могли быть голыми все вместе: Арчи, сгусток косточек и смешков, сидящий в одной ванне с родителями, – но из такого вырастаешь, если только ты не хиппи.

Он не слышал, как дети плавают в бассейне. Дом между ними был не такой уж большой, но деревья поглощали шум, как вата – кровь. Клэй чувствовал себя в безопасности, любимым, обласканным, массив изгороди отрезал его от внешнего мира. Как будто наяву он вообразил Аманду, как она дрейфует на надувном матрасе и старается делать это с достоинством (дело сложное: даже уткам это почему-то не удается, покачивание на воде – это всегда смешно) и читает журнал Elle. Клэй развязал полотенце и откинулся назад. Трава покалывала спину. Он смотрел в небо. Не особо задумываясь об этом – но вроде как и задумываясь, – он заскользил правой рукой вниз по телу, нащупал пенис, холодный и сморщенный от воды. Отпуск – он возбуждает.

Клэй чувствовал себя легким, раскованным, хотя его и так сковывало немногое. Ему нужно было написать рецензию на книгу для «Литературного обозрения “Нью-Йорк таймс”», и он привез с собой ноутбук. Требовалось всего девятьсот слов. Через пару часов он уложит семейство спать, наполнит стакан водкой со льдом и сядет на террасе без рубашки. Ноутбук будет освещать ночь, он будет курить сигареты, и мысли придут, а за ними – и девятьсот слов. Клэй был усердным, но еще (он знал это) немного ленивым. Он хотел, чтобы его просили писать для «Литературного обозрения “Нью-Йорк таймс”», но собственно писать ему ничего не хотелось.

У Клэя была постоянная ставка профессора, у Аманды – должность директора, но у них не было таких ровных полов и центрального кондиционера. Ключ к успеху заключался в том, чтобы иметь преуспевших родителей. Тем не менее на неделю они могли изобразить, что они тут хозяева. Его пенис, дрожа, дернулся к солнцу, как приветствие в йоге, а затем застыл, очарованный домом. Мраморные столешницы, стиральная машина Miele, и член Клэя полностью встал, навис над животом, как стрелка компаса.

Клэй виновато затушил сигарету. Он никогда не обходился без мятных леденцов или жевательной резинки. Он повязал полотенце вокруг талии и вошел в дом. Из-под столешницы выскользнуло мусорное ведро на роликах. Клэй поместил окурок под кран (что, если бы он сжег дом?) и закопал в мусоре. Стеклянный диспенсер у раковины было наполнен лимонным мылом. Из окна было видно семью. Роуз была занята какой-то своей игрой. Арчи подтягивался на трамплине, поднимая тощее тело к небу, – его костлявые плечи розовели, как полусырое мясо.

Иногда, глядя на семью, он чувствовал всепоглощающее желание что-то совершить для них. Я построю вам дом или свяжу вам свитер, чего бы мне это ни стоило. Нас преследуют волки? Я превращу свое тело в мост, чтобы вы могли пересечь овраг. Они были для него важнее всего, но, конечно, они этого не понимали, потому что таков родительский договор. Клэй нашел бейсбольный матч по радио, хотя бейсбол его не интересовал. Трансляция убаюкивала – все равно что слушать сказку на ночь. Клэй бросил две упаковки сырого мяса в большую миску – Арчи съест три гамбургера, – нарезал кубиками белый лук, смешал его с мясом, добавил щепотку соли и молотого перца, капнул вустерширского соуса, как капают духами на запястье. Он слепил гамбургеры и выложил их на тарелку. Клэй нарезал сыр на ломтики, разрезал булочки пополам. Полотенце сползало с талии, поэтому он смыл сырое мясо с рук и завязал потуже. Наполнил стеклянную миску картофельными чипсами и отнес еду на улицу. Каждый шаг ощущался знакомым, как будто он готовил летние ужины на этой кухне всю свою жизнь.

– Скоро ужин, – позвал он. Никто не принял этого к сведению. Клэй включил газ и щелкнул длинной зажигалкой, чтобы разжечь огонь. Полуголый, он занимался сырым мясом, думая, что в этот момент он, должно быть, похож на пещерного человека, на какого-то давно забытого предка. А кто сможет опровергнуть, что тот никогда не стоял на этом самом месте? Тысячелетия назад или даже несколько столетий, какой-то ирокез без рубашки и в набедренной повязке из шкур разжигал огонь, чтобы плоть от плоти его вкусила плоти. При мысли об этом он улыбнулся.

5

ОНИ ЕЛИ НА ТЕРРАСЕ НЕОДЕТЫЕ. Куча полотенец ярких цветов и бумажные салфетки в пятнах кетчупа. Гамбургеры размером с хоккейную шайбу внутри воздушного хлеба. Роуз была особенно падка на терпкие чары картофельных чипсов с уксусом. Крошки и жир на подбородке. Аманде нравилось, что Роуз все еще могла вести себя как маленькая девочка. Ее разум был одно, ее тело – другое: дело было в гормонах из молока, или же в пищевой цепочке, или в водоснабжении, или же в воздухе, или кто знает в чем.

Было так жарко, что родители даже не отправили детей принять душ, прежде чем те плюхнулись на клетчатую обивку дивана всей тяжестью своих тел. Арчи худосочный – Роуз пышненькая: торчащие ребра и созвездие родинок – ямочки на локтях и мягкий подбородок. Роуз хотела посмотреть мультики, а Арчи был втайне рад этому: он тосковал по собственному детству! Его кожу покалывало от холода в кондиционированном помещении, незнакомый диван был мягким, его разум и речь, казалось, были невнятными и заторможенными от дневной жары или физического напряжения. Он слишком устал, чтобы подняться еще за одним гамбургером, остывшим, залитым кетчупом, который он съел бы на кухне, стоя на холодной плитке. Еще минутку, думал он, но тело ныло от голода после часов, проведенных в бассейне, или, может быть, его тело всегда чувствовало себя так после часов, проведенных взаперти в машине.

Аманда пошла принять душ. Разбрызгиватель был закреплен на потолке, и вода падала сверху как дождь. Она включила воду погорячее, чтобы смыть остатки солнцезащитного лосьона. Эта штука всегда ощущалась, как нечто смутно ядовитое, поэтому унция профилактики и все такое[6]. Волосы ее были ни короткие, ни длинные, без челки, которая придавала бы ей моложавость того рода, который был не очень хорош в офисной среде. Два разных вида тщеславия шли вразрез – желание выглядеть профессионально было сильнее желания выглядеть женственно. Аманда знала, что соответствовала образу той женщины, которой являлась. Это можно было понять издалека. Посадка головы и осанка, одежда и внешний вид – все говорило о том, кто она такая.

Ее тело все еще хранило остаточное тепло от солнца. Вода в бассейне почти не принесла облегчения, она была тепловатая, как в ванне. Конечности Аманды казались отяжелевшими и одновременно великолепными. Она хотела лечь и провалиться в сон. Ее пальцы блуждали по тем участкам тела, где ощущения были лучше всего, ища не какого-то внутреннего удовольствия, но чего-то более интеллектуального: подтверждения того, что она, ее плечи, ее соски, ее локти – все это существовало. Какое чудо иметь тело – вещь, внутри которой находишься ты сам. Отпуск существовал для возвращения к собственному телу.

Аманда замотала волосы в белое полотенце, как женщины в фильмах определенного жанра. Намазала лосьоном кожу, натянула свободные хлопковые брюки, в которых любила спать летом и старую футболку с логотипом, который уже ничего для нее не значил. Было невозможно отследить происхождение вещей, которыми они владели. Хлопковая футболка была так заношена, что просвечивала. Она чувствовала себя живой, и если не сексуальной, то чувственной; обещание имело больше значения, чем сама сделка. Она все еще любила его, без всякого, и он знал ее тело – прошло восемнадцать лет, конечно же знал, – но она была человеком и была бы не против чего-нибудь новенького.

Она выглянула из-за двери в гостиную. Ее дети на диване были похожи на одурманенных, откормленных одалисок. Ее муж склонился над телефоном.

– В постель через двадцать минут. – Аманда бросила на Клэя многозначительный взгляд, затем закрыла за собой дверь. Она выскользнула из штанов в прохладный перкаль кровати. Шторы не задернула – пусть смотрят: олени, совы, глупые нелетающие индейки – и восхищаются все еще впечатляющими широчайшими мышцами спины Клэя (он занимался греблей в Спортивном клубе Нью-Йорка два раза в неделю), в которые она любила погружать пальцы, вдыхая приятный запах его волосатых подмышек, аплодируя отработанным движениям его языка по ее телу.

Дом был слишком далеко от мира, чтобы предоставлять услугу сотовой связи, но там был Wi-Fi с нелепо длинным паролем (018HGF234WRH357XIO), чтобы помешать подключиться кому – оленям, совам, глупым нелетающим индейкам? Она постучала по стеклу, проговаривая пароль, произвольный набор символов как на спиритической доске или четках, после чего появилась связь, и письма посыпались одно за другим. Сорок одно! Она чувствовала себя такой необходимой, такой незаменимой, такой любимой.

В персональном аккаунте она прочла о распродажах, о том, что книжный клуб, в который она хотела вступить, запланировал осеннюю встречу, что в «Нью-Йоркере» написали о боснийском режиссере. В рабочем аккаунте были вопросы, заботы, люди нуждались в участии Аманды, ее мнении, ее руководстве. Все они получили автоматический ответ про ее отсутствие в офисе, солнечный и непререкаемый, но она нарушила собственное обещание выйти на связь после возвращения. Нет, не делайте X. Да, отправьте письмо Y. Спросите такого-то вот об этом. Просто напоминаю о том, что нужно повторно поговорить с этим человеком по этому поводу.

Руку начало покалывать от усилия, с которым она держала над собой слишком маленький телефон. Она перевернулась на живот. Простыни нагрелись от тела, поэтому переходное тепло, к которому прижалась ее вульва, было теплом ее собственного тела, и ерзанье в постели было актом мастурбации. Она чувствовала себя чистой и готова была ощутить себя грязной, но продолжала работать, развлекаясь чтением электронных писем, пока наконец не придет Клэй, пахнущий украдкой выкуренными сигаретами и дольками лимона, которые он добавлял в водку.

Тепло душа размягчило позвоночник, как комнатная температура растапливает ломтик масла. Эпизодические занятия йогой сделали ее более внимательной к своим костям. Она позволила им лечь как удобно. Разрешила себе отступить от своего обычного правила не заниматься самыми грязными вещами, которые они могли творить друг с другом. Позволила ему погрузить пальцы в ее волосы и крепко, но нежно прижать ее голову к подушке, ее горло стало проходом, пустотой, которую нужно заполнить. Позволила себе стонать громче, чем дома, потому что между ними и комнатами детей был длинный коридор. Двигала бедрами назад и вверх, чтобы встретить его рот, а потом – ощущалось как вечность, но прошло всего двадцать минут – взяла его опадающий пенис в рот, восхищаясь вкусом собственного тела.

– Господи, – хрипел Клэй.

– Тебе надо бросать курить, – она беспокоилась из-за сердечного приступа. Они были уже не так молоды. Любой матери приходила мысль о потере ребенка; у Аманды не осталось больше эмоций по поводу теоретической смерти мужа. Она бы снова полюбила, говорила она себе. Он был хорошим человеком.

– Да-да, – Клэй говорил не всерьез. В современной жизни осталось не так уж много удовольствий.

Аманда стояла, потягиваясь, счастливо-липкая, и сама хотела сигарету; эффект головокружения отвлечет ее от того, что они только что делали: это требуется после секса даже с родным человеком. Это была вовсе не я! Она открыла дверь, и ночь шокировала ее своим шумом. Сверчки или какие-то другие жуки, разные и возможно зловещие шаги по сухим листьям в лесу за лужайкой, незаметный, все шевелящий ветерок, а может, это даже растущие растения издавали звук, легчайший скрип, скрип ползущей вверх травы, сердцебиение дубовых листьев, налитых хлорофиллом.

У Аманды было чувство, будто за ней наблюдают, но за ней некому было следить, разве нет? Непроизвольная дрожь от самой идеи, затем отступление во взрослую иллюзию безопасности.

Они оба, голые, как неандертальцы, прокрались по террасе, единственный свет – луч, падающий через стеклянную дверь. Клэй поднял крышку с джакузи, и они погрузились в пену. Пар затуманил его очки, удовлетворенная чувственная ухмылка. Ее глаза привыкли к темноте. Отчетливо высветилась его бледная плоть. Она видела его таким, каким он был, но она любила его.

6

ХЛОПЬЯ НИКТО НЕ КУПИЛ. Арчи не столько хотел определенный вид хлопьев, сколько ощущения обработанных зерен, размягченных в молоке. Он зевнул.

– Извини, чемпион. Я приготовлю тебе омлет. – Его отец играл в глупую игру «я готовлю завтраки лучше всех». Хотя он и правда хорошо готовил – всегда добавлял масло в тосты, а затем клал их обратно в тостер, чтобы оно растаяло на хлебе, пока весь бутерброд не размякнет, словно кто-то уже его пожевал, – было что-то грустное в том, как он жаждал привлечь к этому внимание.

Аманда мазала спину Роуз солнцезащитным кремом. Телевизор был включен, но его никто не смотрел. Она вытерла руки о свои голые ноги и положила флакон в большую сумку.

– Роуз, ты что, возьмешь три книги? На один день на пляже?

– Нас не будет весь день. Что, если мне нечего будет читать?

– Сумка уже очень тяжелая…

Роуз не хотела хныкать, просто так получилось.

– Можешь положить их в эту сумку. – Клэй подумал, что любовь дочки к книгам хорошо отражается и на них. – Арчи, сможешь взять эту сумку?

– Мне нужно в туалет.

Арчи торчал перед зеркалом. Он был в своей футболке для лякросса, у которой он отрезал рукава, потому что хотел, чтобы люди видели его мускулы, и теперь оглядывал их, довольный увиденным.

– Давай быстрее, – крикнул Клэй сыну с раздражением, которое неизбежно влекла за собой эта расслабленность.

– Тут у меня ланч. И вода. И одеяло, и полотенца.

Аманда показывала на сумки, уверенная, что они все равно что-то забыли, как бывает с самыми продуманными планами.

– Да я понял, понял, – и еле слышное «Господи» про себя, куда более рефлекторное, чем он сам осознавал. Арчи взял сумку, которую отец оставил лежать у дивана. Она ничего не весила! Он был таким сильным.

Они вышли, загрузили вещи и свои тела в машину и пристегнулись. Навигатор сбился, не в состоянии определить местонахождение себя самого, их, да и всего остального мира. Не особо задумываясь об этом, Клэй нашел дорогу к шоссе, спутник вернул себе контроль над ними, и они поехали под его покровительственным взором. Шоссе превратилось в мост, который, казалось, вел в никуда, который вел к концу самой Америки. Они свернули на пустую парковку (было рано) и заплатили пять долларов одетому в хаки подростку, который, казалось, весь состоял из песка – золотые кудри, веснушки, загорелая кожа, зубы как ракушки.

От парковки к берегу вел туннель, который проходил мимо парка. Флагштоки возвышались, как секвойи, флаги стран стрекотали в воздухе океана.

– И что это? – Арчи был саркастичен, даже если сам того не хотел.

Они стояли в шлепках в маленьком каньоне из бетона, и Аманда прочитала надпись: «Посвящено жертвам рейса 800». Рейс Trans World Airlines летел в Париж. Никто не выжил. Иногда о погибших говорили «души», это звучало более грандиозно, или старомодно, или священно. Аманда вспомнила – адепты конспирологии говорили, что всему виной американская ракета, но логика подсказывала, что дело было в механической поломке. Мы можем делать вид, что это не так, но подобное случается.

– Пойдемте! – Роуз потянула за пляжную сумку, висящую на плече отца.

Было жарко, но ветер был неумолим, принося прохладу из пустоты океана. В нем было что-то арктическое, и кто мог бы поспорить, что в буквальном смысле это не так. Мир был огромен, но одновременно с этим – мал, и подчинялся логике. Аманда с трудом расправляла одеяло, найденное в интернете, раскрашенное неграмотными индийскими крестьянами. Она поставила по сумке в каждом углу, чтобы придавить эту штуковину.

Дети сбросили слои своих одежек и бросились бегом, словно газели. Роуз исследовала выброшенный на песок мусор, ракушки, пластиковые стаканчики и переливающиеся шарики, с которыми кто-то отмечал выпускные вечера и шестнадцатилетия во многих милях отсюда. Арчи сидел на коленях в песке немного в стороне от их места, делая вид, что не пялится на спасательниц, крепких девиц с выгоревшими на солнце локонами и в красных купальниках.

У Аманды был с собой роман с утомительной центральной метафорой, включавшей в себя птиц, она с трудом следила за тем, что в нем происходило. У Клэя была одна из тех книг, что он обычно читал: тонкая и неклассифицируемая критика того, как мы живем в наши времена. Такие вещи невозможно читать лежа голым на солнце, но прочитать нужно – для работы.

Его взгляд все время соскальзывал на девушек-спасателей. И взгляд Аманды тоже. Как было удержаться? Это куда менее утомительная метафора – что же еще встанет между тобой и смертью от рук природы, как не красивая молодость, плоский живот, соски размером с четвертак, накачанные бицепсы, безволосые ноги, смуглая кожа, сухие волосы, рты, доведенные ортодонтами до совершенства, лишенный сомнений взгляд за дешевыми пластиковыми очками от солнца?

Они ели бутерброды с индейкой и чипсы, которые все время ломались в пасте гуакамоле (порция поменьше, без резкого привкуса зелени, для обожаемого сына), затем арбуз, бодрящий и холодный. Арчи спал, а Роуз читала один из своих графических романов. Арчи проснулся и загнал отца в устрашающие волны. Аманда следила, чтобы не появились акулы, потому что слышала, что на этом пляже бывали акулы. Что сделает одна из этих подростков-спасательниц, если появятся акулы?

Это было приятно, это развлекало, это утомляло. Солнце не ослабевало, но ветер побеждал.

– Пора уходить.

Аманда упаковала пустые пластиковые контейнеры обратно в герметичный пакет, который нашла на кухне. Он был именно в том месте, куда любой убрал бы герметичный пакет (шкафчик под микроволновкой).

Роуз дрожала, и отец завернул ее в полотенце, как делал раньше, когда она была малышкой и выбиралась из ванны. Семья поплелась к своей машине, странным образом разбитая, и поехала обратно через мост.

– Там «Старбакс», – Аманда воодушевленно положила ладонь на правое предплечье мужа.

Он остановился на стоянке, и Аманда вошла внутрь. С подветренной стороны, там, куда не добирался бриз, воздух все еще был горячим. Кофейня оказалась такой же, какими обычно были все остальные заведения сети, и разве это не радовало? Фирменные цвета, эти надежные коричневые салфетки – в машине всегда был их запас, чтобы высморкаться зимой или протереть что-нибудь разлитое, – зеленые пластиковые трубочки, плотненькие поклонники, готовые платить по семь долларов за молочные коктейли со взбитыми сливками в стаканах размером со спортивные трофеи. Она заказала им черный кофе, хотя уже миновало три пополудни, и теперь ей не удастся уснуть допоздна, а может быть, и удастся, потому что близость океана всегда ее изнуряла.

Потом была беспорядочная очистка конечностей от песка с помощью шланга на заднем дворе. Арчи направил воду прямо на переднюю часть плавок, и его яйца облупились крошечными частичками налипших ракушек. Потом он решил, что отмылся достаточно хорошо, и нырнул в бассейн. Поскреб кожу головы и почувствовал, как песок отклеивается и смывается водой.

Аманда вымыла ноги, а затем вошла в душ. Дом казался успокаивающе знакомым – меньше чем за двадцать четыре проведенных в нем часа. Она включила на компьютере подкаст – чтобы чем-то занять голову, она почти не обращала на него внимания – и снова намылила волосы, она терпеть не могла то, какими они становятся от соленой воды. Она оделась и нашла Клэя, который, насвистывая, ополаскивал контейнеры от песка.

– Сделаю пасту, – сказала Аманда.

– Дети в бассейне. Я сбегаю в магазин и куплю хлопья для Арчи. – Он имел в виду, что сбегает в магазин, выкурит сигарету на парковке, зайдет внутрь, вымоет руки и вернется домой с едой на несколько сотен долларов. – Говорят, завтра может пойти дождь.

– Это почти что чувствуется. – В воздухе было обещание, а может быть, и угроза. Она принесла с собой компьютер на кухню, чтобы продолжить слушать подкаст. Поставила его на стойку.

– Купишь что-нибудь сладкое? Типа… пирог. Возьми пирог. И, может, еще мороженое? – Накануне вечером, одуревшие после секса и джакузи, они вдвоем съели целое ведерко. – Может быть, помидоры. И еще один арбуз. Какие-нибудь ягоды. Не знаю, те, что хорошо выглядят.

Он поцеловал ее, что было непривычно, когда он уходил по простому делу, но приятно.

Окно означало, что она могла наблюдать за детьми, пока занималась чем-то другим. Она сняла цедру с лимона, бросила ее в размягченное сливочное масло, порубила чеснок и добавила его тоже. Она использовала кухонные ножницы, чтобы порезать петрушку, от нее пошел острый и удивительный запах. Она соединила все ингредиенты в густой соус. Горячая паста притупит вкус чеснока.

Она использовала кран над плитой, чтобы наполнить кастрюлю, раздобыла в кладовой поваренную соль, налила бокал красного вина. У нее забурлило в животе: красное вино после черного кофе. Вода закипела. Она отвлеклась. В лесу на участке за бассейном Аманда увидела оленя, затем присмотрелась и увидела еще двух, поменьше. Мать и дети! Разве это не совпадение. Животные были осторожны, тыкались носами в мелколесье в поисках… а что ели олени? Она устыдилась своего невежества.

Слила воду из приготовленной пасты, бросила масло с зеленью в гнездо из макарон, закрыла крышку и распахнула стеклянную дверь. Воздух стал прохладнее. Пойдет дождь, или что-нибудь случится, и им придется провести следующий день в доме. Там были настольные игры, был телевизор, может, они посмотрели бы кино, в кладовой стояла стеклянная банка сушеной кукурузы: может, они сделают попкорн и будут валяться целый день.

– Пора в дом, ребята.

Арчи и Роуз были в джакузи, розовые, как лобстеры в кипятке.

Аманда настояла, чтобы дети помылись и избавились от запаха хлорки. Она налила себе еще один бокал вина. Клэй вернулся с поразительным количеством бумажных пакетов.

– Я немного переборщил. – Он выглядел смущенным. – Подумал, что может пойти дождь. Не хочу завтра выходить из дома.

Аманда нахмурилась, потому что чувствовала, что должна. Они не разорятся, если потратят на продукты немного больше, чем обычно. Или, возможно, дело в вине.

– Ладно-ладно. Убери все и давай есть? – Она не была уверена, что ее язык совсем чуть-чуть не заплетается.

Она накрыла на стол. Дети, благоухающие марципаном (Dr. Bronner’s, в зеленой бутылке), сели. Уставшие, послушные, почти вежливые, без отрыжки и обзываний, они были лучшими детьми. Арчи даже помог отцу убрать со стола, а Аманда лежала на диване рядом с Роуз, ее голова на теплых коленях ребенка. Она не собиралась засыпать, но уснула, полная вина и пасты и заскучавшая от болтовни телевизора. Аманда была озадачена, когда через двадцать минут ее разбудил особенно пронзительный рекламный ролик, а Роуз нужно было сходить по нужде. Во рту у нее пересохло.

– Хорошо выспалась? – Клэй дразнился, не настроенный на любовные игры (он был еще сыт), но романтичный – даже лучше или реже. Они организовали себе хорошую жизнь, не так ли?

Аманда разгадывала кроссворд «Нью-Йорк таймс» на телефоне – она боялась деменции и считала кроссворды ее профилактикой, – и время текло странно, как когда измеряется в минутах перед телевизором. Если накануне вечером ей хотелось проверить, как там работа, и трахнуть мужа, то сегодня вечером было важно задержаться на диване с детьми: с Арчи, осоловевшим в своем слишком большом свитшоте с капюшоном, с малышкой Роуз, завернутой в колючую шерстяную ткань, оставленную на подлокотнике дивана. Клэй принес миски с мороженым, затем забрал их, и посудомоечная машина заработала с успокаивающим бульканьем. Глаза Роуз были пусты, а Арчи внезапно громко зевнул, совсем как мужчина, и Аманда отправила детей спать, велев им почистить зубы, но не утруждаясь тем, чтобы убедиться в этом.

Она зевнула, достаточно усталая, чтобы лечь спать, при этом зная, что если она пошевелится, то не уснет. Клэй переключал каналы, сделав паузу на Рэйчел Мэддоу[7], а затем переключился на триллер о детективах и их добыче, за ходом которого никто из них не мог уследить.

– Телевидение – это идиотизм. – Клэй выключил телевизор. Лучше бы он поиграл в телефон. Он бросил лед в стакан. – Хочешь выпить?

Аманда покачала головой.

– С меня хватит.

Она еще не знала, какой выключатель за что отвечает. Щелкнула одним из них, и бассейн и территория за ним осветились: чистые белые лучи пробивались сквозь зеленые ветки над головой. Она выключила свет, вернув все вокруг во тьму, которая казалась правильной, казалась естественной.

– Мне надо попить воды, – сказала или подумала она и пошла на кухню. Она наполняла стакан из «ИКЕА», когда услышала царапанье, шаги, голос – что-то странное или неправильное. – Ты это слышал?

Клэй что-то пробормотал; на самом деле он не слушал. Он проверил кнопочки сбоку телефона, чтобы убедиться, что звук выключен.

– Это не я.

– Нет. – Она сделала глоток. – Это было что-то другое.

Вот оно снова: шарканье, голос, тихий шепот, присутствие. Нарушение, изменение. Нечто. На этот раз Аманда была более уверена. Ее сердце забилось чаще. Она почувствовала себя трезвой, проснувшейся. Поставила свой стакан на мраморную стойку, тихо – внезапно ей показалось правильным двигаться незаметно.

– Я кое-что слышала, – прошептала она.

В такие моменты она призывала Клэя. Он должен был быть мужчиной. Он не возражал. Может, ему это нравилось. Может, это заставляло его почувствовать себя нужным. Из дальней части коридора он почти мог слышать Арчи, храпевшего, как спящий пес.

– Наверняка это просто олень в палисаднике.

– Это что-то, – Аманда подняла руку, чтобы заставить его замолчать. Во рту появился металлический привкус страха. – Я знаю, я что-то слышала.

Он был там, его невозможно было отрицать: шум. Кашель, голос, шаг, колебание, неопределимое животное осознание, что поблизости есть еще кто-то одного с тобой вида, и напряженная пауза, чтобы понять, несет ли этот кто-то зло. Раздался стук в дверь. Стук в дверь этого дома, хотя никто, даже глобальная система позиционирования, не знал, что они в нем были, в этом доме недалеко от океана, но затерянном в полях, в этом доме из выкрашенного в белый цвет красного кирпича – материала, который выбрал самый умный поросенок, потому что такой дом защитит его лучше всего. Раздался стук в дверь.

7

ЧТО ИМ БЫЛО ДЕЛАТЬ?

Аманда замерла – инстинкт жертвы. Соберись с мыслями.

– Возьми биту. – Старое доброе решение: насилие.

– Биту? – Клэй не понял. – Биту?

Потом до него дошло, но где взять биту? Когда он в последний раз держал ее в руках? Была ли у них дома бейсбольная бита, а если и была, взяли ли они ее с собой в отпуск? Нет. И когда они решили забросить это истинно американское развлечение? В прихожей на Болтик-стрит у них имелся склад зонтов разной степени поломанности, запасной скребок для лобового стекла, клюшка Арчи для лякросса, какие-то проспекты, которые они никогда не просили, пачка купонов из непромокаемого пластика, который никогда не разложится. Ну, лякросс пришел от индейцев, возможно, он был более исконно американским. На консоли, под фотографией Кони-Айленда в рамке, был хитросплетенный, маленький и закрученный медный предмет, что-то вроде сделанной в Китае безделушки, призванной добавить душевности в гостиничные номера или образцовые апартаменты. Он поднял ее, но оказалось, эта штука ничего не весила. Да и опять же, что бы он с ней сделал, обхватил пальцами и ударил незнакомца по голове? Он же профессор.

– Не знаю. – ее шепот был создан для сцены. Без сомнения, кто бы ни был по ту стороны двери, он ее услышал. – Кто это может быть?

Это было нелепо.

– Не знаю, – Клэй положил маленький арт-объект обратно на место. Искусство не могло их защитить.

В дверь снова постучали. На этот раз мужской голос:

– Извините. Ау?

Клэй не мог представить, что убийца может быть таким вежливым.

– Ничего. Я разберусь.

– Нет! – у Аманды появилось ужасное ощущение-вспышка, предчувствие, что сейчас произойдет что-то плохое, или что придет паранойя, если плохого не произойдет. Это было ей совсем не по душе.

– Давай просто успокоимся. – Возможно, он бессознательно транслировал поведение, которое видел в фильмах. Он смотрел на свою жену, пока она, казалось, не успокоилась, как это делали дрессировщики со своими львами, с помощью доминирования и зрительного контакта. Он не совсем верил в это. – Возьми телефон. Просто на всякий случай.

Это было решительно и умно; он гордился, что подумал об этом.

Аманда пошла на кухню. Стол, беспроводной телефон, номер начинается с 516[8]. На ее веку беспроводные телефоны успели пройти путь от инновации до устаревания. У них дома такой тоже еще был, но им никто никогда не пользовался. Она взяла трубку. Что, если она нажмет кнопку, нажмет девять, потом один, а потом будет ждать?

Клэй отпер замок и распахнул дверь. Чего он ожидал?

Вопрошающий свет на крыльце осветил мужчину: черного, красивого, хорошо сложенного, хотя, возможно, немного низковатого, лет за шестьдесят, с теплой улыбкой. Забавно, как быстро глаз смог это считать: неопасный, или безобидный, или мгновенно обнадеживающий. Он был в помятом пиджаке, ослабленном галстуке, полосатой рубашке и коричневых брюках, что носит каждый мужчина старше тридцати пяти. Он поднял руки в жесте, который был либо успокаивающим, либо говорил: «Не стреляйте». К его возрасту черные мужчины становились искусны в этом жесте.

– Мне очень жаль вас беспокоить, – он звучал так, как редко звучат люди, которые произносят эти слова: искренне. Он знал, как разыграть свои карты.

– Здравствуйте? – Клэй сказал это так, словно отвечал на телефонный звонок. Открыть дверь для нежданного гостя – это не имело прецедентов. В городской жизни им мог быть только парень, что пришел доставить коробку с «Амазона», да и то он должен был сначала позвонить. – Привет?

– Мне очень жаль вас беспокоить, – голос мужчины был хрипловатым, солидным, как у ведущего новостей. Он знал, что это качество помогало ему звучать более искренне.

Рядом, позади мужчины, была женщина, тоже черная, тоже неопределенного возраста, в льняной юбке свободного кроя и жакете.

– Нам очень жаль, – поправила она, и «нам» выделила курсивом; прозвучало настолько отработанно, что она, должно быть, была его женой. – Мы не хотели вас напугать.

Клэй засмеялся, как если бы эта идея была нелепой. Испуганный, он не испугался. Она была похожа на женщину, которая могла появиться в рекламе лекарства от остеопороза.

Аманда задержалась между прихожей и кухней за колонной, как будто это давало некоторое тактическое преимущество. Ее все это не убедило. Возможно, стоит позвонить 911. Преступниками могут быть и люди в галстуках. Она не пошла запирать двери детской спальни: что она за мать?

– Я могу вам помочь? – Люди ведь говорят что-то вроде этого в таких обстоятельствах? Клэй понятия не имел.

Мужчина прочистил горло.

– Нам так жаль вас беспокоить, – в третий раз, как заклинание. Он продолжил: – Я знаю, что уже поздно. Стук в дверь, в такой глуши. – Он представлял, как будет развиваться беседа. Он отрепетировал свою роль.

Теперь подхватила женщина:

– Мы не могли решить, куда стоит постучать: в главную или боковую дверь. – Она засмеялась, чтобы показать, как это было абсурдно. Ее голос увлекал, намекал на взятые давным-давно уроки ораторского искусства. Отголосок Хепберн, который звучал как аристократизм. – Я подумала, это не так вас напугает…

Клэй принялся слишком активно возражать:

– Ничего пугающего, просто неожиданно.

– Конечно-конечно. – Мужчина ожидал этого. – Я сказал, нам надо попробовать постучать в боковую дверь. Там стекло, вы бы увидели нас и поняли, что мы просто… – Он умолк, пожал плечами, словно говоря «Мы не собираемся причинять вам вред».

– А вот я подумала, что это может показаться более странным. Или страшным. – Женщина попыталась поймать взгляд Клэя.

Этот их едва ли не унисон казался очаровательным, почти как в комедии, как у Пауэлла и Лой[9]. Адреналин Клэя вылился в раздражение.

– Мы… можем вам как-то помочь? – Он даже не слышал их машину, если они приехали на машине, а как бы еще они здесь оказались?

Клэй сказал «мы», поэтому Аманда вышла в прихожую, сжимая телефон в руке, как ребенок – любимую плюшевую игрушку. Вероятно, они заблудившиеся автомобилисты, или у них спустило колесо. Бритва Оккама и все такое.

– Привет, – она выдавила что-то похожее на радушие, будто бы она ждала их.

– Добрый вечер, – мужчина хотел подчеркнуть, что он джентльмен. Это было частью плана.

– Вы напугали нас. Мы никого не ждали, – Аманда была не против это признать. Она рассчитывала, что это может дать ей преимущество. Подумала, что это скажет им: «Это наш дом, что вам нужно?»

Дул ветер и походил на хор голосов. Деревья покачивались, их кроны отчаянно склонялись вниз. Гроза надвигалась или уже разразилась где-то вдалеке.

Женщина дрожала. Льняная одежда не могла ее согреть. Она казалась жалкой, пожилой, неподготовленной. Она была умна, она рассчитывала на это.

Клэй невольно чувствовал себя злым или грубым. Женщина была достаточно пожилой, чтобы годиться ему в матери, хотя его собственная мать давно умерла. Хорошие манеры были тем инструментом, который помогал справляться с такими странными моментами.

– Вы застали нас врасплох. Но что мы можем для вас сделать?

Черный мужчина посмотрел на Аманду, и его улыбка стала еще теплее.

– Что ж, вы, должно быть, Аманда. Правильно? Аманда. Простите, но… – Бриз кружил вокруг них, проникал сквозь летнюю одежду. Он назвал ее по имени в третий раз, потому что знал, что это подействует.

– Аманда, как вы думаете, мы можем войти внутрь?

8

УЗНАВАТЬ ЛЮДЕЙ БЫЛО ОДНИМ ИЗ ТАЛАНТОВ АМАНДЫ. Она покупала коктейли для аппаратчиков из Миннеаполиса, из Колумбии и Сент-Луиса, которые ей платили. Она помнила, кто есть кто, и спрашивала об их семьях. Это было предметом ее гордости. Она смотрела на гостя и видела только черного мужчину, которого никогда раньше не встречала.

– Вы знаете друг друга! – Клэй успокоился. Бриз поднял дыбом волосы на его ногах.

– Мы не имели удовольствия встретиться лицом к лицу, – мужчина владел приемами продавца: в конечном счете, он им и был. – Я Д. Х.

Эти буквы ничего для нее не значили. Аманда не могла понять, не пытается ли он что-то произнести по буквам.

– Джордж. – Женщине показалось, что имя будет звучать более человечно, чем инициалы, а это был тот самый момент, когда им нужно было казаться человечными. Никогда не знаешь, у кого есть оружие и кто готов постоять за себя. – Он Джордж.

Он думал о себе как о Джордже. Он говорил о себе как о Д. Х.

– Джордж, точно, я Джордж. Это наш дом.

Владение чем-либо было юридической категорией, и Аманда сама себя ввела в заблуждение. Она-то делала вид, что это их дом!

– Простите?

– Это наш дом, – повторил он. – Мы переписывались – про дом? – Он пытался говорить твердо, но в то же время и мягко.

И тут Аманда вспомнила: GHW@washingtongroupfund.com – размытую официальность этих инициалов. Дом был удобным, но достаточно безликим, чтобы она не удосужилась попробовать представить себе его владельцев, и теперь, видя их, она знала, что если бы все-таки удосужилась, картина оказалась бы неправильной. Этот дом не казался ей местом, в котором могли бы жить черные. Но что она под этим подразумевала?

– Это – ваш дом?

Клэй был разочарован. Они платили за иллюзию собственности. Они были в отпуске. Он закрыл дверь, оставив мир снаружи, там, где ему и место.

– Нам очень жаль беспокоить вас. – Рут все еще держала руку на плече Джорджа. Ну, они были внутри: это уже что-то.

Почему Клэй закрыл дверь, пригласил этих людей в дом? Это было очень в его духе. Он всегда хотел заниматься житейскими делами, но не был полностью готов к ним. Аманде нужны были доказательства. Она хотела рассмотреть документы на ипотеку, удостоверение личности с фотографией. Эти люди в неопрятной одежде могли быть… ну, они больше походили на евангелистов, чем на преступников, на полных надежды памфлетистов, что приходят свидетельствовать об Иегове.

– Вы нас немного напугали!

Клэй был не прочь признаться в собственной трусости, раз уж она миновала. «Немного» не считается, а еще, что важно, это была их вина.

– Боже мой, так резко стало холодно.

– О да, – Д. Х. не хуже других умел предсказывать, как поведут себя другие люди. Но на это требовалось время. Они оказались внутри. Только это и имело значение. – Летняя гроза? Может, пройдет мимо.

Четверо взрослых стояли неуклюже, как в последние минуты ожидания перед оргией.

Аманда злилась на них всех, и больше всего на Клэя. Она дернулась, уверенная, что кто-нибудь из этих людей сейчас предъявит пистолет, нож, требование. Хотела бы она по-прежнему держать телефон в руках, хотя кто знает, сколько времени потребуется местной полиции, чтобы добраться до их прекрасного дома в глубине леса. Она даже ничего не сказала.

Д. Х. был готов. Он подготовился заранее, попытался угадать, как эти люди могут отреагировать.

– Я понимаю, как это должно быть странно для вас, что мы вот так заявляемся без предупреждения.

– Без предупреждения. – Аманда изучила эти слова, и они не выдержали тщательного рассмотрения.

– Видите ли, мы бы позвонили, но телефоны…

Они бы позвонили? У этих людей был ее номер?

– Я Рут.

Она протянула руку. Каждая пара распределяла труд по силам, даже или особенно в такие моменты. Ее задача была пожимать руки, быть милой и успокоить этих людей, чтобы они смогли получить то, что хотели.

– Клэй. – Он пожал ей руку.

– А вы Аманда. – Рут улыбнулась.

Аманда взяла незнакомку за ухоженную ладонь. Если мозоли означали честный труд, то подразумевала ли мягкость рук нечестность?

– Да, – сказала она.

– А я, опять же, Д. Х. Приятно познакомиться, Клэй.

Клэй пожал руку Д. Х. с большим усилием, чем делал обычно, точно стараясь ему что-то доказать.

– И Аманда, приятно встретиться лично.

Аманда скрестила руки на груди.

– Да. Хотя должна признаться, я совсем не ожидала встречи с вами.

– Нет, разумеется, нет.

– Может, нам стоит… присесть?

Это был их дом, что Клэй мог поделать?

– Было бы здорово. – У Рут была улыбка жены политика.

– Присесть? Да. Хорошо. – Аманда пыталась намекнуть на что-то мужу, но одного взгляда было недостаточно. – Может быть, на кухне. Но нужно быть потише, дети спят.

– Дети. Конечно. Надеюсь, мы их не разбудили. – Д. Х. должен был догадаться, что будут дети, но, может быть, это помогло в их ситуации.

– Арчи может проспать ядерный взрыв. Я уверен, у них все в порядке. – Клэй, как обычно, шутил.

– Думаю, я просто пойду их проверю. – Аманда была холодна как лед и старалась дать им понять, что у нее имелась привычка время от времени поглядывать, как там спящие дети.

– Они в порядке. – Клэй не мог взять в толк, что она задумала.

– Я просто схожу проверить их. Почему бы тебе не… – она не знала, как закончить эту мысль, поэтому не стала утруждаться.

– Давайте присядем, – Клэй указал на табуреты у кухонного островка.

– Клэй, я должен объяснить. – Д. Х. взял на себя это мужское бремя, как задачу по аренде автомобилей для поездок за город. Он думал, что другой муж сможет его понять. – Как я уже сказал, я бы позвонил. Вообще-то мы пытались, но сети не было.

– Мы останавливались недалеко отсюда пару лет назад, – Клэй хотел подчеркнуть, что немного владел местной географией. Что он знал, каково это – иметь загородный дом. – Большую часть времени невозможно поймать сеть.

– Это правда, – сказал Д. Х. Он сел, положил локти на мрамор, наклонился вперед. – Но я не уверен, что сейчас происходит именно это.

– Как это? – Клэй почувствовал, что должен им что-то предложить. Но были ли они гостями? Или гостем был он? – Могу я предложить вам воды?

В темном коридоре Аманда использовала телефон в качестве фонарика. Убедившись, что Арчи и Роуз все еще существуют, затерянные в не тронутом заботами детском сне, она пряталась вне поля зрения в попытке расслышать, что они там обсуждают, и пытаясь активировать телефон. Она смотрела на него, как в зеркало, но оно не узнавало ее – может быть, в коридоре было слишком темно, чтобы распознать лицо, – и он не ожил.

Аманда нажала кнопку «Домой», и экран засветился, показывая ей оповещение: трудночитаемый логотип «Нью-Йорк таймс» в форме буквы «T» и всего несколько слов: «Блэкаут[10] на Восточном побережье США». Она ткнула в оповещение, но приложение не открылось, был виден только белый экран думающей машины. Специфический привкус раздражения. Она не могла злиться, но злилась.

– Сегодня вечером мы были на симфонии, – Д. Х. находился в разгаре своего объяснения. – В Бронксе.

– Он член правления филармонии… – Супружеская гордость, ничего не поделаешь. Они с Джорджем верили в то, что нужно отдавать что-то миру. – Это побуждает людей проявлять интерес к классической музыке… – Рут вдалась в излишние объяснения.

Аманда вошла в комнату.

– Дети в порядке? – Клэй не понимал, что это было только притворство.

– Они в порядке. – Аманда хотела показать мужу свой телефон. У нее не было новостей, кроме этих восьми слов, но это было хоть что-то и давало некоторое преимущество перед этими людьми.

– Мы ехали обратно в город. Домой. А потом что-то случилось.

Он не пытался быть неопределенным. Даже в машине они с Рут не говорили об этом, потому что боялись.

– Блэкаут, – триумфально произнесла Аманда.

– Как вы узнали? – Д. Х. был удивлен. Он ожидал, что придется объяснять. Всю дорогу они не видели снаружи ничего, кроме тьмы, а затем свет из их собственного дома, льющийся сквозь деревья. Они не могли в это поверить, это не имело смысла, но им было плевать на смысл. Свет давал облегчение и безопасность.

– Блэкаут? – Клэй ожидал худшего.

– Мне пришло оповещение. – Аманда достала из кармана телефон и положила его на стол.

– И что там пишут? – Рут хотела больше информации. Она видела это собственными глазами, но ничего не знала. – Говорят из-за чего?

– Только это. Блэкаут на Восточном побережье, – она снова посмотрела на телефон, но оповещение пропало, и она не знала, как к нему вернуться.

– На улице ветрено. – Клэй чувствовал, что причинно-следственная связь была очевидна. – Сейчас сезон ураганов. Об урагане новостей не было?

Аманда не могла вспомнить.

– Отключение электричества, – Д. Х. кивнул. – Так мы и подумали. Мы живем на четырнадцатом этаже.

– Погасли бы все светофоры. Начался бы хаос. – Рут не хотела вдаваться в подробности. Город был настолько неестественным, насколько это возможно: нарост из стали, стекла и капитала – и свет был основой его существования. Город без электричества был похож на нелетающую птицу, ошибку эволюции.

– Блэкаут? – Клэй чувствовал себя так, словно подсказывает слово тому, кто его забыл. – Произошел блэкаут. Вроде ничего ужасного.

Аманда на это не купилась. Это не было похоже на правду.

– Кажется, здесь свет горит.

Конечно, она была права. Тем не менее все четверо посмотрели на подвесные лампочки над кухонным островом, словно в ожидании гипноза. Электричество никак нельзя объяснить, ни его наличие, ни его отсутствие. Были ли ее слова проявлением гордыни? Ветер ударил в окно над раковиной. Сразу после этого свет начал мигать. Не один раз, не дважды; четыре раза, как сообщение на языке Морзе, которое они должны были расшифровать – но в итоге свет выровнялся, удержал курс, отогнал ночь. Все четверо сделали резкий вдох; все четверо выдохнули.

9

– ИИСУСЕ, – произносить имя Господа всуе было богохульством, а еще бессмыслицей. Иисусу не было дела до Клэя, но электричество не отключилось. Клэй уже представил, как Аманда и та другая женщина (как ее звали?) закричат. Может, было и нехорошо – уравнивать женственность со страхом. Ему пришлось бы урезонивать их – ветреная ночь, медвежий угол Лонг-Айленда. Мир так велик, что большая его часть так или иначе дистанционна. Слишком долго живя в городе, об этом легко забыть. Электричество было чудом. Они должны быть благодарными.

– Все в порядке, – сказал себе и своей жене Д. Х.

– Значит, случился блэкаут, и вы проделали весь этот путь сюда?

Аманда не могла этого понять. Манхэттен был так далеко. В этом не было никакого смысла.

– Эти дороги – они нам знакомы. Я даже не раздумывал. Мы увидели, как погас свет, и я посмотрел на Рут. – Д. Х. не знал, как он объяснит то, что и сам не совсем понимал.

– Мы думали, что сможем остаться, – сказала Рут. Нет смысла ходить вокруг да около. Рут всегда была прямолинейна.

– Вы думали, что останетесь… здесь? – Аманда знала, эти люди чего-то хотят. – Но здесь же мы.

– Мы знали, что нельзя ехать в город. Знали, что не сможем подняться четырнадцать пролетов. Вот мы и поехали сюда и подумали, что вы сможете нас понять.

– Конечно, – Клэй понял.

Аманда посмотрела на мужа.

– Он имеет в виду, конечно, мы понимаем… – Она и правда понимала? Что, если это был какой-то обман? Совершенные незнакомцы, пробравшиеся в этот дом, в их жизнь.

– Я понимаю, это неожиданно. Но, может быть, вы сможете… Это наш дом. Мы хотели быть в нашем доме. В безопасности. Пока не выясним, что там происходит. – Д. Х. был честен, но все равно было ощущение, что он что-то продает.

– Хорошо, что у нас был бензин, – кивнула Рут. – Честно говоря, не знаю, как далеко мы смогли бы уехать.

– Разве нет отелей… – Аманда старалась не грубить, но она знала, что это прозвучало грубо. – Мы ведь арендовали этот дом.

Клэй обдумывал это. Он начал что-то говорить. Они его убедили.

– Конечно! Вы арендовали этот дом. – Д. Х. знал, что они заговорят о деньгах, потому что большинство разговоров в конце концов приходят именно к ним. А деньги были его коньком. Проблемой они не были. – Мы, разумеется, могли бы вам кое-что предложить. Мы понимаем, как это неудобно.

– Знаете ли, мы в отпуске, – Аманда думала, что «неудобно» – слишком мягкое слово. Оно ощущалось как эвфемизм. То, что он так быстро добавил к нему деньги, казалось еще более нечестным.

У Д. Х. были тронутые серебром волосы, черепаховые очки, золотые часы. У него была харизма. Он уселся на своем стуле повыше.

– Клэй. Аманда. – Он научился этому в бизнес-школе (в Кембридже): когда нужно прибегать к именам. – Я абсолютно готов вернуть вам ваши деньги.

– Хотите, чтобы мы уехали? Посреди ночи? У меня дети спят. А вы просто приходите сюда и начинаете говорить о возврате денег? Мне нужно позвонить в компанию, вы вообще имеете право так делать? – Аманда пошла в гостиную за компьютером. – Может быть, на сайте есть номер телефона…

– Я не говорил, что вам нужно уезжать! – Д. Х. засмеялся. – Мы можем вернуть, скажем, пятьдесят процентов от того, что вы заплатили? Вы знаете, это дом на две семьи. Мы остановимся внизу.

– Пятьдесят процентов? – Клэю понравилась перспектива менее дорогого отпуска.

– Я действительно думаю, что нам следует ознакомиться с условиями… – Аманда открыла ноутбук. – Конечно, сейчас он не работает. Может, нужно сбросить Wi-Fi?

– Дай мне попробовать. – Клэй потянулся к компьютеру жены.

– Мне не нужна твоя помощь, Клэй. – Ей не понравился подтекст, намекающий на ее неспособность. Они оба были близки к молодежи: Клэй – к студентам колледжа, Аманда – к своему ассистенту и младшему персоналу. Они оба подвергались этой унизительной инверсии: смотреть, собирать, подражать – как малыши, играющие в переодевание. Когда достигаешь определенного возраста, так ты и учишься – либо осваиваешь новые технологии, либо они осваивают тебя. – Нет связи.

– Мы слышали систему экстренного вещания. – Рут считала, что это многое объясняло. – Я решила включить радио. «Это система оповещения о чрезвычайной ситуации», – ее тон не был насмешливым, он был полон убежденности, с нужными ударениями и интонациями. – Не «учебная тревога». Понимаете? Не «Это учебная тревога». Такое сообщение я раньше слышала, поэтому сначала даже не обратила внимания, но потом продолжила слушать и слышала это снова, снова, снова: – «Это система оповещения о чрезвычайной ситуации».

– Чрезвычайной ситуации? – Аманда пыталась быть логичной. – Ну конечно, отключение электричества – это своего рода чрезвычайная ситуация.

– Конечно. Это одна из причин, по которой мы решили, что будет лучше просто поехать домой. Там, снаружи, может быть небезопасно, – Д. Х. продолжал свою мысль.

– Что ж, у нас есть договор аренды, – Аманда прибегла к закону. Ладно, в данный момент этот документ хранится где-то в киберпространстве: на полке, до которой им не дотянуться. Кроме того, все происходящее каким-то необъяснимым образом заставляло ее чувствовать себя не в своей тарелке.

– Позвольте? – Д. Х. отодвинул табурет и подошел к столу. Он вынул ключи от машины из кармана пиджака и отпер ящик. Достал конверт вроде тех, что выдают в банке, и отсчитал наличные внутри. – Мы могли бы сейчас отдать вам тысячу долларов – за эту ночь? Это бы покрыло почти половину того, что вы заплатили за неделю, я думаю?

Клэй старался сдержаться, но он всегда чувствовал себя по-особенному взволнованным при виде больших денег. Ему захотелось их посчитать. То есть конверт все это время лежал в ящике на кухне? Ему захотелось курить.

– Тысячу долларов?

– Там, снаружи, чрезвычайная ситуация, – Рут хотела им это напомнить. Ей казалось аморальным платить им, но ничего иного она не ожидала.

– Вам решать. – Д. Х. знал, как убеждать людей. – Конечно. Мы были бы очень признательны. Могли бы показать вам, насколько мы благодарны. А завтра мы узнаем немного больше. Разберемся во всем.

Он не обещал, что они уедут, что было важно.

Клэй не оставлял в покое компьютер жены, который ей выдали на работе:

– Кажется, ответа нет.

Его намерения были чисты. Он хотел быть тем, кто покажет им, что Земля все еще вертится и люди все еще фотографируют свои коктейли «Апероль Спритц» и строчат в «Твиттере» злобные посты о плохо работающей системе общественного транспорта. Через несколько минут после того, как было выпущено экстренное сообщение, какой-то бесстрашный репортер, вероятно, во всем разобрался. Все еще был слышен ветер, который Клэй винил в происходящем. В конце концов всему обычно находится невинное объяснение.

– Тем не менее. Думаю, одна ночь…

– Возможно, нам стоит обсудить это наедине. – Аманда не хотела оставлять этих людей без присмотра.

– Разумеется. Конечно. – Д. Х. кивнул, как будто это было самое разумное решение. Он положил пухлый конверт на стол.

– Ну да. – Клэй был взволнован. Он не знал, что тут обсуждать, помимо этой пачки денег. – Может, мы просто отойдем в другую комнату?

– Слушайте, вы не против, если мы выпьем?

Клэй покачал головой.

Д. Х. снова воспользовался ключами, отпер высокий шкафчик рядом с раковиной. Порылся внутри.

– Мы сейчас вернемся. Чувствуйте себя…

Аманда не закончила предложение, потому что это показалось глупым.

10

В ХОЗЯЙСКОЙ СПАЛЬНЕ БЫЛО ПРОХЛАДНО, или это они принесли с собой холод.

– Почему ты сказал им, что они могут остаться? – Она была зла. Клэй думал, что это совершенно очевидно.

– Произошло отключение электроэнергии. Они испугались. Они старые, – это слово он прошептал, чувствуя, что подчеркивать это неуважительно.

– Это же незнакомые люди, – сказала она, словно он был идиотом. Неужели никто никогда не предупреждал Клэя насчет незнакомых людей?

– Ну, они же представились.

– Они просто постучали в дверь посреди ночи. – Аманда не могла поверить, что они всерьез говорят об этом.

– Ну это лучше, чем если бы они просто вломились в дом… – Разве это было не их право?

– Они напугали меня до усрачки. – Теперь страх прошел, и Аманда могла его признать. Это было оскорблением. До чего же наглые эти люди – напугать ее!

– Меня они тоже напугали. – Клэй снижал накал. Все было позади. – Но, думаю, они сами немного напуганы. Они не знали, что им еще делать.

Психотерапевт, к которому они когда-то давным-давно ходили, уговаривал Аманду не злиться, когда у Клэя не получалось действовать так, как действовала бы она сама. Людей нельзя винить за то, кем они являются! Тем не менее она его винила. Клэя слишком легко увлечь, он не был готов постоять за себя.

– Пожалуйста, вариант. Поехать в отель.

– Это их дом. – Казалось, эти красивые комнаты принадлежали Аманде и Клэю, но это было не так. Приходится это уважать, подумал Клэй.

– Но мы арендовали его, – Аманда все еще шептала. – И что скажут дети?

Клэй не мог представить, что скажут дети или скажут ли они вообще хоть что-то. Детей заботило только то, что непосредственно их касалось, и они не позволяли мало чему себя касаться. Присутствие незнакомых людей могло бы привести к тому, что они будут лучше себя вести, но даже на это не стоило рассчитывать. Дети могут ссориться, ругаться, рыгать, петь, и не имеет значения, кто может их услышать.

– Что, если они убьют нас? – Аманда чувствовала, что ее муж отвлекся.

– Зачем им убивать нас?

На это было труднее ответить.

– А зачем кто-то кого-то убивает? Я не знаю. Сатанинский ритуал? Какой-то странный фетиш? Месть? Не знаю!

Клэй рассмеялся.

– Они здесь не для того, чтобы нас убить.

– Ты что, не читаешь новости?

– А это было в новостях? Пожилые черные убийцы бродят по Лонг-Айленду и охотятся на ничего не подозревающих отпускников?

– Мы не попросили никаких доказательств. Я даже не слышала, как подъезжает их машина, а ты?

– Я не слышал. Но там ветрено. Мы смотрели телевизор. Может быть, мы просто не слышали?

– А может быть, они прокрались сюда от дороги. Чтобы… не знаю. Перерезать нам глотки.

– Думаю, нам нужно просто успокоиться…

– Тут какой-то подвох.

– Думаешь, они отправили тебе на мобильный телефон фальшивые новостные оповещения? Они более изощренные преступники, чем я предполагал.

– Это просто кажется какой-то импровизацией, вот и все. И это подозрительно. Они хотят остаться здесь, с нами? Мне это не нравится. Роуз спит здесь, в конце коридора. Незнакомый мужчина. Что, если он проникнет к ней… Я даже не хочу думать об этом.

– Однако ты не думаешь, что он может надругаться над Арчи. Аманда, послушай себя.

– Она девочка, ясно? Я мать, я должна их защищать. И мне просто не нравится, как все это звучит. Я даже не думаю, что это их дом.

– У него были ключи.

– Это да, – она понизила голос еще больше. – Что, если он присматривает за этим домом? Что, если она горничная? Что, если это просто какой-то развод, а отключение электричества или что там случилось – просто совпадение? – Ей было, по крайней мере, закономерно стыдно за ее предположение. Но эти люди не были похожи на тех, кто может владеть таким красивым домом. А вот убирать его они могли.

– Он вынул конверт из того ящика.

– Ловкость рук. Откуда ты знаешь, что ящик был заперт? Может, он просто позвенел ключами.

– Не могу понять, какой им прок с того, что они отдадут нам тысячу долларов. – Аманда взяла телефон, чтобы погуглить мужчину. Название сайта washingtongroupfund.com казалось слишком невнятным: вероятно, это сайт мошенников. Телефону было нечего ей предложить. Но ее дочь спала в конце коридора! – Кроме того, он кажется мне знакомым. Ну правда.

– А я никогда его раньше не видел.

– У тебя ужасная память на лица. – Клэй никогда не узнавал учителей их детей и часто на улице случайно проходил мимо давних соседей, не здороваясь. Она знала, что ему нравилось думать, что это оттого, что он погружен в свои мысли, хотя на самом деле он просто был невнимателен. – Я не верю в эту чушь про систему экстренного оповещения. Мы же только что смотрели телевизор!

– Это как раз просто. – Клэй прошелся по короткому коридору. Он направил пульт на экран, закрепленный на стене. Он слегка надеялся (чуть больше, чем слегка), что там окажется порно. Оно внесло бы в ситуацию определенную перчинку, но технологии поддавались ему с трудом – нужно было заставлять телевизор и компьютер сотрудничать. Телевизор засветился. Экран горел пустым цифровым синим светом.

– Это странно.

– Ты на рабочем канале?

– Смотрел его сегодня утром. Думаю, он не работает.

– Но это не система экстренного вещания. Может быть, спутник отключился. Наверное, из-за ветра. – Аманда не собиралась позволять себя убедить, потому что чувствовала, что эти люди как раз и пытаются это сделать. Они были неискренни.

– Хорошо, это глюк. Но они сказали, что слышали оповещение по радио. Одно другое не опровергает.

– Почему ты так стараешься верить всем, кроме собственной жены?

– Я просто пытаюсь тебя успокоить. Я не говорю, что не верю тебе, но… – Он колебался. Он ей не верил.

– Тут что-то происходит.

Разве это не сюжет «Шести степеней отчуждения»[11]? Они с Клэем впустили этих людей, потому что те были чернокожими. Это был способ заявить, что они не верят, что все чернокожие – преступники. Хитрый чернокожий преступник мог бы воспользоваться этим!

– Или они напуганные старики, которым нужен ночлег. Мы отправим их восвояси утром.

– Я ни за что не смогу уснуть с незнакомцами в доме!

– Да ну, – Клэй действительно удивился. Может быть, тысяча долларов была уловкой, или в доме было что-то дороже этого. Он не мог мыслить ясно.

– Я думаю, что видела его раньше, говорю тебе.

Аманда чувствовала раздражение, как когда не получается вспомнить какое-то слово. Что, если это убийство из мести? Мужчина, которым она пренебрегла много лет назад.

Клэй знал, что у него плохо с лицами. И еще он знал, что, возможно, в некотором роде у него было особенно плохо с черными лицами. Он не собирался говорить: «Они для меня все на одно лицо», но ведь были доказательства, реальные, биологические, научные доказательства того, что люди более успешны в распознавании людей одной с ними расы. Типа, это же не расизм – признать, что миллиарды китайцев, вероятно, выглядели для него более похожими друг на друга, чем для самих китайцев.

– Я не думаю, что мы знаем его, и я не думаю, что он собирается нас убить. – Тут была заноза сомнения, острая как иголка. – Я думаю, нам нужно позволить им остаться. Это правильный поступок.

– Я хочу увидеть доказательства. – Она не имела права выдвигать такое требование. – То есть у нас ведь тоже есть ключи! Может, они его снимали перед нами.

– Это их загородный дом. Он не будет указан в их водительских правах. Я поговорю с ними. Если у меня возникнет плохое предчувствие, мы скажем: нет, извините, нам некомфортна такая ситуация. Но если я ничего плохого не почувствую, думаю, мы позволим им остаться. Они же старые.

– Хотела бы я иметь твою веру в людей. – Аманда на самом деле вовсе не завидовала этому качеству Клэя.

– Это правильный поступок. – Клэй знал, что это сработает: его жене было важно – может, и не поступать высокоморально, но быть человеком, который так поступил бы. В конце концов, мораль – это тоже тщеславие.

Аманда скрестила руки на груди. Она была права в том, что не знала всей истории, как и Клэй, как и люди на кухне, и младший редактор, который, увидев новость, выпустил предупреждение, которое получили люди с установленным на телефон приложением «Нью-Йорк таймс». Ветер был сильный, да даже если бы он и не был сильным, они, вероятно, находились слишком далеко от траектории воздушных маршрутов, чтобы услышать, как первые самолеты поворачивают к побережью, согласно протоколу в подобной ситуации.

– Будем добрыми самаритянами. – Клэй выключил телевизор и встал, решив не упоминать о тысяче долларов в этот момент.

11

УТРО ЭТОГО ДНЯ КАЗАЛОСЬ ТАКИМ ДАЛЕКИМ, как история о ком-то другом, которую кто-то рассказал Клэю. Он почти что видит те пляжные полотенца, сушившиеся на перилах снаружи, – они были словно щипок, который нужно себе поставить, когда думаешь, что спишь. Аманда последовала за ним, они вышли в кухню к этим незнакомцам, которые расхаживали по ней, словно хозяева, и возможно, ими и были.

– Я приготовил напитки. Мне показалось, это будет кстати. – Д. Х. указал на стакан в руке. – Наш личный погребок. Буду рад поделиться им с вами.

Мужчина оставил шкафчик приоткрытым, и Клэй заметил внутри несколько бутылок виски Oban, вино, дорогую текилу в фарфоровом сосуде. Он же осматривал кухню. Он это пропустил или шкаф был заперт?

– Знаете, можно и выпить.

Д. Х. наполнил бокал.

– Вам со льдом?

Клэй покачал головой и взял предложенный стакан. Он присел у кухонного островка.

– Прекрасно, спасибо.

– Это самое малое, что мы можем сделать! – Мужчина невесело рассмеялся.

Повисла временная тишина, как будто они решили почтить память умершего.

– Прошу меня извинить, – сказала Рут.

– Конечно. – Клэй не знал, что от него требовалось. Она не спрашивала у него разрешения, да он и не вправе был его давать.

Аманда смотрела, как женщина выходит из комнаты. Она налила себе бокал вина, которое открыла ранее, потому что не была уверена, чем еще заняться. Ее вино, вино, за которое она заплатила. Она села рядом с мужем.

– Какой красивый дом. – Что за бред сейчас затевать светский разговор.

Д. Х. кивнул.

– Нам нравится. Я рад слышать, что вам тоже.

– Вы давно здесь? – Аманда пыталась устроить допрос, надеялась поймать его.

– Купили его пять лет назад. Потратили довольно много времени на ремонт, почти два года. Зато теперь это наше пристанище. Наш дом вдали от дома.

– А где вы живете в городе? – Клэй тоже умел участвовать в светских разговорах.

– На Парк-авеню[12], между Восемьдесят первой и Восемьдесят второй улицами. А вы?

Клэй был устрашен. Верхний Ист-Сайд – не крутое, но все же священное место. А может, оно настолько не крутое, что было по-своему крутым. Они так давно не переезжали, что он разучился разбираться в рынке недвижимости, в этом местном виде спорта. Тем не менее он бывал в апартаментах на Парк-авеню, верхней Пятой авеню, Мэдисон. Они всегда казались нереальными, как в каком-то фильме Вуди Аллена.

– Мы живем в Бруклине. Кэрролл Гарденс.

– Вообще-то Коббл-Хилл, – сказала Аманда. Она подумала, это будет респектабельнее. Лучший ответный выпад на его адрес в центре города.

– Думаю, именно там сейчас все хотят жить. Люди помоложе. Я полагаю, у вас больше места, чем у нас.

– Что ж, у вас есть это место, здесь, за городом, – сказала Аманда, напоминая ему о том, что, как она считала, было прикрытием.

– В основном поэтому мы и купили дом здесь. Выходные, праздники. Выбираться из города на свежий воздух. Он тут совсем другой.

– Мне нравится, как вы все тут устроили. – Аманда погладила столешницу, как будто она была домашним животным.

– У нас был отличный подрядчик. Много всяких мелочей придумал именно он.

Вернувшись из ванной, Рут остановилась в гостиной включить телевизор. Экран светился винтажным оттенком синего из какой-то более простой технологической эпохи, белые буквы важно сообщали: «Система оповещения о чрезвычайной ситуации». Раздался гудок, затем тихое шипение, звук чего-то, не имевшего звука, затем еще один гудок. Они все продолжались, эти гудки. Не было ничего кроме гудков, ровных, но не обнадеживающих. Остальные трое вошли в гостиную, чтобы убедиться в этом самим.

– Итак, никаких новостей, – сказала Рут, в основном самой себе.

– Вероятно, это просто проверка системы экстренного вещания, – Аманда была настроена скептически.

– Если бы это было так, было бы написано, – сказала Рут. Это был здравый смысл. – Вы же видите.

Они все видели.

– Смените канал. – Клэй сохранял веру. – Мы как раз смотрели какое-то шоу!

Рут пролистала все доступные каналы: 101, 102, 103, 104. Потом быстрее: 114, 116, 122, 145, 201. Все синие экраны, везде те же бессмысленные слова. «Вот тут у нас система экстренного вещания».

– Я уверен, ничего страшного. – Клэй посмотрел на встроенные полки с книгами по искусству и старыми настольными играми. – Нам бы сказали больше, если бы было что сказать. – В силу самого факта.

– Спутниковое телевидение такое ненадежное. Но было невозможно заставить их протянуть кабель так далеко, так что это единственный вариант. – Рут хотела, чтобы дом был подальше от всех и вся. Это она написала объявление на Airbnb, и она верила в свои слова. Лучшим в этом месте было то, что оно находилось вдали от остального мира.

– Чтобы его сбить, хватит и ветра. – Д. Х. сел в одно из кресел. – Дождя. Трудно поверить, что дождь может повлиять на спутники. Но это правда так.

Клэй пожал плечами.

– Итак, возникла чрезвычайная ситуация. И чрезвычайная ситуация состоит в том, что в Нью-Йорке нет электричества. Но у нас оно по-прежнему есть, даже если нет телевидения или интернета. Так что от этого нам должно стать легче, я полагаю? Вы были правы, уехав за город – там, должно быть, творится полный бардак.

Аманда в это не верила, но тоже задумалась. Не следует ли наполнить ванну водой? Найти батарейки, свечи, припасы?

– Думаю, вам нужно остаться здесь на ночь. – Клэю хватило доказательств. – Завтра разберемся, что происходит.

Аманде нечего было сказать про систему экстренного оповещения.

– Отключение электричества может что-то значить. Может быть знаком чего-то большего. – У Рут было девяносто минут на то, чтобы все обдумать, и она хотела высказаться. – Это может быть последствием какой-то катастрофы. Это мог быть терроризм. Это могла быть бомба.

– Не стоит нам давать разыгрываться воображению. – Рот Клэя был сладким от напитка.

– Бомба? – недоверчиво переспросила Аманда.

Д. Х. не хотел просить, но был вынужден сделать это.

– Послушайте, мне жаль доставлять вам неудобства, но мы не ужинали. Съели только немного сыра и крекеров перед концертом.

Их вечеринка – вечеринка ли? – вернулась на кухню. Клэй достал из холодильника остатки пасты, все еще в кастрюле. Он внезапно осознал, какой бардак царит в помещении, как основательно и неряшливо они тут устроились, словно у себя дома.

– Давайте что-нибудь съедим, – он сказал это так, как будто это была его идея. Преподаватели это умели: улавливать случайные проницательные комментарии во время занятия и превращать их в факты.

Рут обратила внимание, что в раковине полно грязной посуды. Она сделала вид, что ей не противно.

– Грязная бомба на Таймс-сквер? Или какие-то скоординированные нападения на электростанции? – Она никогда не считала себя человеком с хорошим воображением, но теперь вошла во вкус. Это звучало как паранойя, но только если она ошибалась. Достаточно вспомнить о том, что было совершено и забыто за время их жизни – да даже за последнее десятилетие.

– Нам не стоит строить домыслы, – Д. Х. говорил разумные вещи.

Кто-то оставил щипцы внутри кастрюли. Металл был холодным на ощупь. Клэй наполнил пастой четыре миски и по очереди разогрел их в микроволновке.

– Где в Нью-Йорке находятся электростанции? – В жизни было столько всего неизвестного даже такому умнику, как он. Клэю казалось, что в этом кроется чудо или некий смысл. – Думаю, они должны быть в Квинсе. Или у реки?

– Какой-то парень взрывает чемодан на Таймс-сквер. Его друзья делают то же самое на электростанциях. Синхронизированный хаос. Даже «Скорая помощь» не сможет проехать по улицам, если весь свет погаснет. Есть ли в больницах генераторы? – Рут взяла миску с пастой. Она не знала, что еще делать, поэтому она ела. А еще она была голодна. Паста была слишком горячей, но вкусной, и она не могла понять, почему это будило в ней недовольство. – Вы очень добры.

Аманда случайно чавкнула. Она внезапно почувствовала жуткий голод. Чувственные удовольствия напоминают тебе, что ты жив. Помимо этого, ее голод подпитывало и то, что она много выпила.

– Не за что.

Д. Х. чувствовал, как еда влияет на химические процессы у него в организме.

– Очень вкусно, спасибо.

– Это соленое масло. – Аманда почувствовала необходимость объяснить, потому что было неясно, была ли она гостем или хозяином. Ей нравилась ясность в отношении роли, которую ей предстояло играть. – То, европейское, в форме цилиндра. Это очень простой рецепт.

Она думала, что болтовня поможет избавиться от дискомфорта. Ей было неудобно предлагать незнакомым людям это блюдо. Оно появилось как импровизация и постепенно стало частью ее репертуара. Ей нравилось представлять какое-нибудь лето в будущем, в каком-то другом арендованном доме: как дети, вернувшиеся из Гарварда и Йеля, будут выпрашивать это особое блюдо, которое напоминало им о залитом солнцем детстве. – В отпуске я предпочитаю, чтобы все было просто. Бургеры. Блинчики. Такого рода еда.

– Я помою. – Рут подумала, что успокоится, если приведет в порядок свою кухню. А еще это была простая вежливость.

– Мы здесь сейчас. Мы благодарны вам обоим. Я настолько лучше себя чувствую, поев. Думаю, я бы еще выпил. – Д. Х. налил себе еще виски, достаточно старого, чтобы голосовать на выборах. Он хранился для особых случаев, а это, безусловно, был один из них.

– Я присоединюсь к вам. – Клэй подтолкнул к нему свой стакан. – Понимаете, тут не о чем беспокоиться.

Cтакан-тамблер оказался к месту; стекло было тяжелым и дорогим и не давало ему упасть на пол.

Эти незнакомцы не знали его, поэтому они не знали, что Д. Х. не был склонен к преувеличениям. За полтора часа дороги его страх вырос вдвое, как тесто на дрожжах.

– Ну, это было тревожно. – Он получил то, чего хотел, но теперь он хотел, чтобы этот мужчина и эта женщина его поняли. Он чувствовал их подозрительность.

Пена, желтая губка, лимонный запах, скрип чистой, горячей плиты приносили успокоение Рут. В предшествующие девяносто минут она была заторможена и тороплива одновременно – современная жизнь шла в сверхъестественном темпе, который не был предназначен для человека. Машины и самолеты превратили всех нас в путешественников во времени. Она выглянула в темноту ночи и вздрогнула. Положила руку на колено Д. Х. Она думала об этом месте, об этом доме, построенном на совесть и обставленном со вкусом, прекрасно расположенном и абсолютно безопасном, не считая осложнения в виде вот этих людей на ее кухне.

– Это преуменьшение.

– Отключение света. Как во время урагана «Сэнди». – Клэй вспомнил о недостоверных сообщениях про какой-то взрыв, о нефтепродуктах из канала Гованас[13], попавших в водопровод, – канцероген в каждом глотке. Они прожили без электричества полтора дня. Это была восхитительная чрезвычайная ситуация: они засели за игральные карты и книги. Когда дали свет, он испек яблочный пирог.

– Или в 2003 году, – сказала Аманда. – Электросеть, помните?

– Я шел по Манхэттенскому мосту. Не удавалось связаться с ней по телефону. – Клэй с ностальгией и собственническим чувством положил ладонь на руку своей жены. – Я так волновался. Конечно, мы все вспоминали 11 сентября, но это было намного лучше, чем в тот день.

Это было местечковое ощущение превосходства, которое жители Нью-Йорка считали своей личной прерогативой, хотя собственническое чувство к месту, в котором живешь, свойственно каждому человеку. Ты перечисляешь бедствия, чтобы продемонстрировать свою преданность. Уж ты-то повидал эту старушку в ее худшем виде.

– Я, конечно, подумала про 11 сентября. – Рут смыла остатки еды в слив и включила измельчитель. – Что, если прямо сейчас умирают люди? Помните, несколько лет назад тот парень выехал на своем грузовике на велосипедную дорожку в Вест-Сайде? Просто арендовал грузовик в Нью-Джерси и убил всех этих людей? Это было даже не сложно. Ну правда, что там планировать?

– Огни. Все эти огни… – Д. Х. знал, что людям не интересно слушать про сон, который приснился кому-то ночью. То, что происходило, не было сном, но, возможно, некоторые вещи нужно увидеть собственными глазами.

Клэй верил, что если что-то сказать вслух, оно станет правдой.

– Думаю, что утром…

– Сейчас уже утро. – Рут встретилась взглядом с Клэем в отражении окна, изящная уловка.

– Я имею в виду, что в дневном свете все выглядит иначе. Думаю, что мотивационные клише имеют под собой основания, – Клэй говорил извиняющимся тоном, но он верил в свои слова. Мир был не таким страшным, как думали люди.

– Не знаю, как это объяснить. – Рут вытерла руки о полотенце и повесила его на место. Освещенное здание было живым, было маяком; без света оно исчезало, как однажды исчезла статуя Свободы в фокусе Дэвида Копперфилда. Внезапное отсутствие света ассоциировалось у Рут с уничтожением, с щелчком выключателя, с изменением, и это порождало вопрос: что было уничтожено, какой выключатель щелкнул, что изменилось?

– Вы были напуганы, – понял Клэй.

Рут извлекла из текущей реальности лишь один урок, и он заключался в том, что все держалось на молчаливом соглашении, что все будет держаться. Для разоблачения было достаточно, чтобы одна из сторон на него решилась. Реальной структуры для предотвращения хаоса не существовало, существовала лишь коллективная вера в порядок.

– Я была напугана. Я и сейчас напугана, – эту последнюю часть она прошептала невнятно. Ей было не стыдно, но неловко. Значит, вот оно как происходит: неужели она теперь испуганная старуха?

– Завтра мы узнаем больше, – Клэй верил в это.

– А что, если это северокорейцы? Тот толстый, который скормил своего дядю собакам, – Рут не могла остановиться. – Что, если это бомба? Ракета?

Где-то с год назад случилась ложная тревога на Гавайях, и на какой-то ужасный отрезок времени отдыхающие, молодожены, бросившие учебу студенты, домохозяйки, инструкторы по серфингу и кураторы музеев поверили, что пришел конец, что ракета с Корейского полуострова уже в пути, чтобы стереть их с лица земли. Как бы ты потратил последние тридцать две минуты: искал бы подвал, писал бы друзьям, читал сказку своим детям или лежал в постели с супругом? Люди, вероятно, будут следить за своим собственным уничтожением по Си-эн-эн, смотря трансляцию с места событий. Или местные станции не прервут программу вещания, и ты умрешь во время передачи «Угадай цену».

– Северокорейцы? – Аманда сказала это так, будто никогда не слышала об их стране. Что, если это были внешние монголы? Лихтенштейнцы? Жители Буркина-Фасо? Есть ли вообще бомбы у них в Африке? Она смотрела по телевизору, как Лорин Маазель[14] дирижировал в Пхеньяне. Корреспондент какого-то кабельного канала обещал разрядку политической напряженности, какой-то предыдущий президент обещал всем мир. У Аманды не было времени думать о северных корейцах, и она понятия не имела, что имела в виду Рут, когда говорила о скармливании людей собакам; она думала, что корейцев порицают из-за того, что это они едят собак.

– Это не северокорейцы, – Д. Х. покачал головой, но ровно настолько неодобрительно, насколько мог себе позволить. Одергивать Рут не стоило. Она была девушкой из Барнарда[15]: у нее были готовые ответы. Он поигрывал тяжелыми часами на запястье: нервный тик. Он знал, что это тик. Он ставил на Иран, может быть, на Путина. Не буквально: это было противозаконно. Но он не был дураком.

– Откуда ты знаешь? – Теперь, когда они были в безопасности – но тут еще стоял вопросительный знак – Рут могла поддаться панике, которая билась у нее в горле, пока они ехали. Теперь она могла произнести то, что не могла сказать в машине, боясь накликать пустой бак или проколотую шину. Она хранила молчание и представляла лица дочери и внуков в молитве атеиста. Мусульманские фундаменталисты! Чеченские правоверные! Повстанцы в Колумбии, Испании, Ирландии – в каждой стране были свои безумцы.

– Разве не должен был тогда быть какой-то бабах? – Это было знакомое Клэю чувство, когда ему приходилось собирать мебель, или машина начинала издавать странные звуки: как же мало он знал. Возможно, поэтому, по его оценке, истинный ум заключался в том, чтобы признать, насколько интеллект всегда ограничен. Эта философия позволила ему сорваться с крючка. – Вы бы… что-то услышали. Если бы это была бомба.

– Я завтракал в «Бальтазаре»[16] 11 сентября. – Д. Х. вспомнил шелковистый омлет, соленый картофель фри. – Это не дальше двадцати кварталов от башен, верно? Я ни черта не слышал.

– Можно, пожалуйста, не говорить об 11 сентября? – Аманде было некомфортно.

– Я услышал сирены, а потом люди в ресторане заговорили, так что…

Рут лениво побарабанила пальцами по столешнице. Невозможно объяснить, что загвоздка темноты в том, что темнота редка. Всегда есть какой-то рассеянный свет. Всегда есть контраст, который помогает понять: тут темно. Уколы звезд, полоска света под дверью, свечение бытовой техники, что-то в этом роде. Разве не способность заявить о себе, причем с головокружительной скоростью, является самым замечательным качеством света?

Клэй бессознательно отдал телефону отпечаток пальца. Телефон показал ему фотографию детей: на ней Арчи было одиннадцать лет, Роуз всего восемь – округлые, маленькие, невинные. Поразительно было смотреть на свидетельство того, какими они больше не были, хотя он часто не замечал эту фотографию за маленькими квадратиками информации, за соблазнительным свечением самого телефона. Он чувствовал фантомное покалывание, когда телефона не было рядом. Клэй вспомнил, что в январе, на волне новогодних резолюций, он пытался оставлять телефон в другой комнате, пока спал. Но именно с телефона он в основном читал газеты, и оставаться в курсе событий было равноценной резолюцией.

– По-прежнему ничего, – сказал он, отвечая на вопрос, который все хотели задать, даже если ни один из них не потрудился это сделать. Они решили пойти спать.

12

ОНИ ЗАКОНЧИЛИ ПОДВАЛ ДЛЯ МАТЕРИ РУТ, величавого, иссохшего существа в шелковых шарфах и подобранных по цвету костюмах. Она переехала к ним жить, когда ей исполнилось девяносто – с кучей жалоб, но зимы в Чикаго были ужасными, и там не было никого, чтобы приглядывать за ней. Рут занялась продажей ее дома, отправила выплаты сестре и брату, затем перевезла маму в гостевую комнату. Маме нравилось ходить в Метрополитен-музей, смотреть на картины импрессионистов, затем садиться в закусочной с чашкой чая и манхэттенским клэм-чаудером[17]. Если бы она не умерла, сейчас бы она застряла в темноте трех спален на четырнадцатом этаже. Маленькая удача.

Д. Х. пошел вниз по лестнице, куда они почти никогда не ходили, – мечта заядлого горожанина: комнаты, которые вам не нужны, – включая свет по ходу движения. Он раньше не понимал, насколько свет означает безопасность и насколько тьма – ее противоположность. Даже мальчиком он не боялся темноты, поэтому это стало сюрпризом.

– Спускайся аккуратно, – сказал он: немного нежности к жене.

– Это же мой дом. – Рут крепко держалась за перила. Она посчитала важным подчеркнуть этот факт.

– Ну, они за него заплатили.

Д. Х. ехал сюда быстро, но некоторые вещи невозможно обогнать. Его молчаливость была продиктована тем особым бременем, что он нес: он знал, что что-то не так, всерьез не так.

– Я не могу их просто взять и выгнать.

Д. Х. не хотел говорить, что знал, что что-то приближается. Его бизнес был ясновидением. Он смотрел на кривую доходности, выгибающуюся и падающую, словно гусеница пяденицы, что непродуктивно ползет вперед, и она рассказывала ему все, что нужно было знать. Он знал, что этой конкретной параболе нельзя доверять. Это было больше, чем предзнаменование, это было обещание. Что-то на них надвигалось. Приговор подписан.

– Ты видел, как они испачкали кухню. – Рут не было необходимости говорить «Что бы подумала об этом мама?», потому что мама парила вокруг. Подвал предназначался для нее: внешний спуск-рампа вокруг задней части дома был более удобным, чем лестница, – но она умерла раньше, чем смогла приехать в дом. Рут знала, что превращается в бледную имитацию этой женщины. Еще один способ сказать, что она старая. Это просто случается. Ты обнаруживаешь, что держишь на руках своих внуков – близнецов! – а еще ничего не говоришь о том, что у них две мамы. Клара преподавала античность в колледже Маунт Хольок. Майя была директором школы Монтессори. У них был большой, холодный дом из вагонки с башенкой. Мама была бы в восторге от кожи своих правнуков оттенка мокко, созданных из генетического материала брата Клары, Джеймса, который работал кем-то там в Кремниевой долине. Мальчики были похожи на обеих матерей, что казалось невозможным, но все же вот они, черно-белые, ха-ха-ха.

Д. Х. зажег свет, забыв сделать торжественную паузу в благодарность за то, что тот все еще работал. Внизу был большой чулан: запас батареек «Дюраселл», упаковка воды «Вольвик», несколько пакетов бобов Rancho Gordo, коробки с энергетическими батончиками Clif и пастой-фузилли Barilla – в сверхпрочных пластиковых контейнерах, потому чт4о здесь, за городом, были мыши. Банки с тунцом, оливковое масло в жестянке размером с канистру для бензина, ящик дешевого, но вполне неплохого вина сорта «Мальбек», постельное белье в вакуумных пакетах, из которых высосан весь воздух. Вдвоем они могли бы комфортно просидеть в этом доме целый месяц, если не дольше. Д. Х. практически призывал сюда метель, но ни одной метели еще ни разу не было. Говорили, что этому виной глобальное потепление.

– Все в порядке.

Она пробормотала что-то, чтобы показать, что слышит его. Они потратили слишком много на ремонт. Улучшение становилось зависимостью. Бизнес Д. Х. заключался в сохранении денег. Фактические расходы были для него такой абстракцией, что он делал все, что ему говорил подрядчик. Дэнни был одним из тех мужчин, перед которыми другие мужчины не хотели показаться дураками. Он имел над мужчинами какую-то власть, которая была почти сексуальной, как всегда и бывает с властью в конечном итоге. Они делали то, что он говорил, и, возможно, в худшие моменты жизни переживали, что Дэнни над ними смеялся. Чеки Д. Х. и Рут определенно покрыли год обучения дочери Дэнни в частной школе. Поэтому они и сдавали дом: чтобы возместить расходы.

– Здесь попахивает. – Рут скривилась, но запаха не было. Дом убирала Роза, за газоном ухаживал ее муж, а их дети приезжали и помогали. Это было семейное дело. Они были из Гондураса. Роза не допустила бы запаха. По ворсу ковра было видно, что она пылесосила даже неиспользуемый подвал. В подвале была спальня с диваном, столом и подвесным телевизором, кровать заправлена и ждет хозяина. Рут села и сняла туфли.

– Это не так. – Д. Х. сел на край кровати тяжелее, чем ему хотелось бы. Он не мог удержаться от вздоха, когда делал что-то подобное. Он попытался представить себе утреннее облегчение. Забавные новости по радио – банда енотов ворвалась на подстанцию в Делавэре и вырубила электричество по всему Восточному побережью, или у самого младшего сотрудника какого-то субподрядчика был ужасный первый день. Из-за чего же мы волновались, чего боялись? Уверенный настрой участников рынка будет восстановлен: к некоторым стойким игрокам придет неожиданная удача.

Рут растерялась. Их обычный распорядок заключался в том, чтобы сначала отпереть шкафы, наполненные особенными и необходимыми вещами: купальниками и шлепанцами, солнцезащитным кремом Shiseido, шерстяным одеялом для пикников от Hermes, а в кладовой – банка соли Maldon, бутылка оливкового масла из Eataly, ужасно острые ножи Wusthof, четыре банки вишен Luxardo, текила Clase Azul, виски Oban, джин Hendrick’s, вино, которое гости привозили в качестве подарков хозяйке, сухой вермут, биттеры. Они воссоединились бы с этими вещами: прижали бы их к коже, разбросали по комнатам и почувствовали бы себя дома. Сбросили бы одежду – какой смысл иметь дом в деревне, если не можешь ходить по нему голышом? – делали бы коктейли «Манхэттен» и ныряли бы в бассейн, или джакузи, или просто в кровать. Они все еще спали друг с другом при помощи тех самых эффективных синих таблеток.

– Мне страшно.

– Мы здесь. – Он сделал паузу, потому что это было важно помнить. – Здесь безопасно.

Он подумал о своих консервированных помидорах. Их там было достаточно, чтобы продержаться несколько месяцев.

В ящике ванной были нераспакованные зубные щетки. Были свежие полотенца, аккуратно свернутые и сложенные в небольшую пирамиду. Рут приняла душ. Ей было очень важно чувствовать себя чистой.

В комоде спальни была старая футболка с благотворительного забега, который она не могла вспомнить, и пара шорт, которые она не могла опознать. Она надела их и сразу почувствовала себя смешной. Она не хотела, чтобы люди наверху увидели ее в этой дешевой одежде.

Д. Х. попробовал включить телевизор в спальне, потому что ему было любопытно. На экране ничего не было, лишь синий фон, канал за каналом. Он снял галстук. Пока мама была жива, Д. Х. чувствовал ее присутствие, словно некий обвинительный акт. Д. Х. так привык быть тем, кем он был, и привык думать, что достиг успеха. Когда мама приехала посмотреть на Майю, она устроила ему выговор за четырнадцатичасовые рабочие дни, за то, что он живет на таком высоком этаже (это неестественно!), за наваждения их нью-йоркской жизни. Это его потрясло. Они изменили свою жизнь. Купили квартиру на Парк-авеню, отправили Майю в Долтон[18] и зажили благоразумно. Иногда он действительно скучал по земле под ногами. По мудрости старших.

Рут вернулась в облаке пара.

– Я попробовал телевизор. То же самое, – он должен был поделиться этим с ней, хотя и не ожидал ничего иного.

Она поерзала и примостилась в чистом постельном белье. Шумел ветер.

– Ну что, как думаешь, что это? – она не хотела, чтобы ее утешали. Д. Х. знал ее. Они были вместе несколько десятков лет!

– Я думаю, что мы будем смеяться, когда услышим, что это было. Вот что я думаю. – Он так не думал. Но порой солгать было правильно. Он посмотрел на себя в зеркало и подумал об их квартире, об их доме, о костюмах в гардеробной, о кофемашине, на которой он остановился после нескольких недель изучения вариантов. Он думал о самолетах над Манхэттеном и о том, как остров должен был выглядеть для пассажиров, когда он весь внезапно погас. Он думал о спутниках над самолетами над Манхэттеном, о фотографиях, которые они сделали, и что они покажут. Он думал о космической станции над спутниками, над самолетами и задавался вопросом: что многорасовая, многонациональная команда ученых получит из этого уникального стечения обстоятельств. Иногда лучше всего видно на расстоянии.

Д. Х. понимал электричество как товар. Это не какое-то там колебание рынка. Нельзя просто взять и перекрыть финансовый капитал нации. Страховые компании будут судиться десятилетиями. Если в Нью-Йорке гаснет свет, то это должно быть что-то вроде божьего вмешательства. Деяние Господне. Так выразилась бы его теща.

13

ТЕБЯ МОЖЕТ РАЗБУДИТЬ ГОЛОС ТВОЕГО РЕБЕНКА, тебя может разбудить присутствие твоего ребенка. Аманда почувствовала, как толстое маленькое тельце Роуз запрыгивает в щель между ней и Клэем, еще до того, как ощутила мокрое дыхание девочки слишком близко к уху.

– Мам, мам. – Мягкая ладошка на ее руке, нежная, но в то же время настойчивая.

Она села.

– Рози. – В прошлом году девочка заявила, что с уменьшительным «-и» в конце ее имени покончено. – Роуз.

– Мама. – Роуз была бодра. Роуз, освеженная ночью. Роуз, роза в цвету. Так было всю ее жизнь. По утрам она изнывала от желания что-нибудь делать. Она раскрывала глаза и спрыгивала на пол. (Миссис Уэстон, соседка снизу, вырастила двух дочерей на таких же одиннадцати сотнях квадратных футов, поэтому она никогда не жаловалась.) Роуз не понимала, как ее брат мог спать до одиннадцати, двенадцати, часу дня. По утрам ей все казалось увлекательным – умыть лицо, выбрать одежду, почитать книгу. Роуз была полна энтузиазма. Все было возможно. Когда вы младший ребенок, вы учитесь защищать себя.

– Что-то не так с телевизором.

– Дорогая, это же не чрезвычайная ситуация. – А потом она вспомнила: это система оповещения о чрезвычайной ситуации. Аманда призвала к порядку в слишком дряблые подушки.

– Все сломалось. – Первые несколько каналов показывали черно-белые танцы света. Потом – все белое, просто ничто.

Они забыли задернуть жалюзи. Снаружи было светло, но солнце не светило. Не из-за облаков, просто час был ранний. Гроза, которая, как они думали, должна была прийти, так и не пришла. Когда она посмотрела на прикроватные часы, они сменили 7.48 на 7.49. Итак: электричество. Блэкаут.

– Милая, я не знаю.

– Вы не можете его починить? – Роуз была еще достаточно маленькой, чтобы верить, что родители могут все. – Так нечестно, это же каникулы, и ты сказала, что на каникулах нам можно смотреть телевизор сколько захотим. И что у нас будет неограниченное экранное время.

– Папа спит. Подожди в гостиной, я скоро приду.

Роуз потопала прочь – так она ходила, – и Аманда взяла телефон. Экран проснулся, он был рад ее видеть, и она тоже была счастлива: не одно новостное оповещение, а целых четыре. Но, как и в прошлый раз, ей не удалось увидеть ничего кроме анонса. Она нажала на новость, телефон попытался, но так и не смог подключиться к сети. Тот же заголовок «Блэкаут на Восточном побережье Соединенных Штатов», затем «Ураган “Фарра” обрушился на Северную Каролину», затем «Срочные новости: на Восточном побережье Соединенных Штатов сообщается об отключении электроэнергии», затем последнее: «Срочные…», а потом – бессмысленные буквы. Она надеялась, что телевизор будет работать. Но они перестали слушать национальное радио NPR, когда четырехлетняя Роуз продекламировала: «Я – Дэвид Грин»[19], а семилетний Арчи спросил про Pussy Riot. От скольких вещей они защищали своих детей!

Аманда разгладила простыню под рукой, хлопнула Клэя по заднице.

– Клэй. – Он забормотал, и она тряхнула его за плечо. – Вставай. Смотри.

Во рту у него было кисло, взгляд был расфокусирован. Аманда поднесла телефон к его лицу. Он издал неразборчивый звук.

– Посмотри. – Она снова встряхнула телефон.

– Не вижу. – В моменты пробуждения невозможно ничего увидеть. Приходится заставлять глаза фокусироваться. Но на самом деле он имел в виду, что экран погас. Она ткнула в телефон.

– Ой, вот.

– Что? – Он вспомнил прошлую ночь, но не смог заставить себя перейти из сна в бодрствование так быстро. – Похоже, никто нас не убил.

Она проигнорировала это.

– Новости.

Экран перед ним молчал.

– Аманда, тут ничего нет. – Просто дата и фотография: снимок детей, который они использовали на рождественских открытках два года назад.

– Они только что тут были. – Ей нужен был Клэй, чтобы разделить бремя этой информации.

Он зевнул; это заняло какое-то время.

– Ты уверена? Что там было сказано?

– Конечно, я уверена. – А была ли она уверена? Аманда изучила телефон. – Как можно увидеть оповещения? Само приложение не открывается. Но их было четыре. То самое про блэкаут, потом еще про блэкаут, и что-то про этот ураган, и еще одно, в нем говорилось «срочные», и оно было…

– Срочные что?

– Потом шла какая-то абракадабра.

– Они злоупотребляют словом «срочно». Срочно, опросы показывают, что либеральные демократы лидируют на предвыборной гонке в австрийском конгрессе. Срочно, Адам Сэндлер говорит, что новый фильм – его лучшая работа. Срочно, Дорис Хрен-знает-как, изобретательница автоматической мороженицы, умерла в возрасте девяноста девяти лет.

– Нет, если бы так. Даже не было слов. Просто буквы. Это, должно быть, какая-то ошибка.

– А может, дело в сети. Сотовой сети? Может быть, с ней что-то не так? Повлияло бы на нее отключение электроэнергии?

Клэй не знал, как устроен мир. Да и кто на самом деле знал?

– Думаешь, что-то не так с мобильниками? Или все оттого, что мы здесь? Потому что мой телефон теряет сеть с тех пор, как мы тут. Он работал в городе, когда я ездила в магазин.

– Мы вроде как далеко. В прошлом году было так же, помнишь? А дом, который мы тогда арендовали, был вовсе не в такой глуши.

Или, не произнесла она, произошло что-то настолько плохое, что оно повлияло даже на «Нью-Йорк таймс». Аманда встала и принялась пить из бутылки на прикроватной тумбочке. Вода была комнатной температуры, а ей так хотелось холодной.

– Четыре оповещения. Я столько не получала даже в ночь выборов.

Она пошла в ванную и, пока мочилась, изучала телефон. Больше он ей ничего не сказал.

Клэй надел шорты-боксеры, которые потерял в ночи, и выглянул на задний двор. Несмотря на предвестье грозы, казалось, что на улице очередное летнее утро. Даже ветер, казалось, утих. На самом деле, если бы он всмотрелся – внимательнее, чем было возможно, – он понял бы, что тишина была ответом на вчерашний ветер. Он заметил бы, что насекомые притихли; что птицы не кричали. Если бы он заметил, то отметил бы, что все это похоже на те странные моменты, когда луна проходит перед солнцем – животные не понимают временную тень от затмения.

Она вышла из ванной и прошла мимо мужа, ожидавшего своей очереди.

– Я сделаю кофе. – Телефон казался тяжелым в тонком хлопковом кармане.

Роуз сидела у кухонного островка с миской хлопьев. Аманда вспомнила (это было так недавно), как девочка нуждалась в помощи взрослых, чтобы достать миску, наполнить ее, нарезать банан, налить молоко. В то время она старалась не раздражаться от этого: она старалась помнить, какими скоротечными окажутся эти дни. И вот теперь они миновали. Как и последний раз, когда она спела своим детям, последний раз, когда вытерла фекалии в углублениях их тел, последний раз, когда видела сына голым и совершенным, каким он был в тот первый день, когда она его встретила. Ты никогда не знаешь, когда наступит последний раз, потому что если бы ты знал, то не смог бы продолжать жить.

– Привет, детка.

Она насыпала сухой кофе в бумажный фильтр. Еще один нормальный прекрасный день, правда?

– Можно посмотреть фильм на твоем компьютере?

– Интернет отключен, дорогая, а то я разрешила бы тебе посмотреть Netflix. Слушай. Я должна тебе кое-что рассказать…

– Эти каникулы – отстой, – Роуз нужно было сделать заявление. О несправедливости.

– …прошлой ночью эти люди – Вашингтоны – те, что владеют этим домом, им пришлось сюда заехать, у них было… – какое слово ей использовать? – …была проблема. С машиной. И они были недалеко отсюда, так что они приехали, хотя и сдали дом на неделю нам. – Чтобы быть матерью, нужно быть готовой солгать, а может, нужно быть готовой просто быть человеком. Иногда ты вынужден лгать.

– О чем ты говоришь? – Роуз уже было наплевать. Она хотела написать Хейзел и узнать, что та делает. Хейзел, вероятно, смотрела телевизор прямо в эту самую минуту.

– Возникла проблема с машиной, и они были недалеко, и они знали, что мы здесь, но подумали, что, может быть, смогут просто заехать и объяснить, и…

Сочинять было вовсе не сложно. Дети не умели удерживать сложные вещи – в общем-то, даже и простые – в голове, и им было наплевать, этим прекрасным нарциссам.

Клэй в боксерах и с сонными глазами.

– Я бы выпил кофе.

Аманда наполнила кружку.

– Я как раз рассказывала Роуз о Вашингтонах.

– Папа, телевизор не работает. – Роуз потянула его за руку. Папе на это точно не будет наплевать. Папа ей поможет. Горячая жидкость брызнула ему на правую ногу.

– Полегче, детка.

– Ты что, забыла поставить свою миску в раковину? – Аманда когда-то читала книгу о том, как разговаривать, чтобы дети прислушивались. – Клэй, тебе нужно одеться. Здесь эти люди. – Она услышала в своих словах грубость, – Вашингтоны. Они прямо внизу.

– Пап, ты можешь это починить?

– Давай-ка просто притормозим. – Может, они были слишком снисходительны насчет экранного времени, разделенного на порции, словно наркотик, которым оно и являлось. Клэй не мог сопротивляться ее мольбам. В раннем детстве она звала папу особенным образом. Девочка нуждалась в своем отце. Он отставил свой кофе и завозился с пультом. Снег из помех: немного поэзии в том, что ты видишь, когда сигнал нарушен.

– Да уж. Он, похоже, не работает.

– А ты не можешь, не знаю, перезагрузить его или еще что? Или подняться на крышу или типа того?

– Никто не полезет на крышу, – сказала Аманда.

– Я не полезу на крышу.

Он почесал живот, испещренный волосами, раздувшийся от полночной пасты.

– Кроме того, я даже не уверен, где проблема: здесь, на крыше или где-то еще, – жестом он очертил все вокруг. Кто мог отвечать за весь мир? Был ли мир вообще… до сих пор там?

– Может, выйдешь посидеть на улице? Я приду к тебе – мне нужно всего секундочку поговорить с мамой.

Роуз предпочла бы посмотреть телевизор, но еще ей было нужно хоть какое-то задание. Она бы приняла внимание отца.

– Выходи.

– Дай мне две минуты.

Он бросил взгляд мимо нее на утро, бледно-желтое и неохотное. Она сказала «Ладно» так, как это умеют подростки, со всем пылом слова, состоящего из пяти букв. Утро было тихим. Красивым, но не таким интересным, как телешоу.

Роуз хлопнула дверью, не вполне намеренно. Там, где сейчас Хейзел, было определенно лучше. Ее телевизор никогда бы не сломался. Родители разрешили ей создать аккаунт в «Инстаграме». Роуз села на один из белых металлических стульев и посмотрела на лес.

Там, где двор отдалялся от дома, трава росла клоками, а затем начинались пыль, листья и сорняки по краю леса, или диких земель, или чего бы там ни было. И там, в этом диком лесу, за пределами двора, Роуз увидела оленя с укороченными бархатными рогами и осторожным, но одновременно каким-то скучающим видом. Он изучал ее темными и странно человеческими глазами.

Она хотела сказать «Олень», но никого не было рядом, чтобы ее услышать. Она заглянула через плечо в дом и увидела, что родители разговаривают. Ей нельзя было в бассейн, но она и не собиралась в нем плавать. Она спустилась по ступенькам на сырую траву, а олень просто следил за ней, почти без любопытства. Она сперва даже не заметила, что рядом стоял еще один – нет, больше. Пять оленей, семь; каждый раз, когда Роуз приглядывалась, чтобы попытаться понять, что именно она видела, она замечала что-то новое. В лесу прятались десятки оленей. Если бы она была повыше, она бы поняла, что их там сотни, больше, тысячи, даже больше того. Она хотела забежать внутрь и рассказать все родителям, но еще ей хотелось просто стоять и смотреть.

14

РУТ ПРОСНУЛАСЬ С ЯСНЫМ ВЗГЛЯДОМ И ВНЕЗАПНЫМ ВОСПОМИНАНИЕМ.

Знакомое ощущение резкого пробуждения во время того, как погружаешься в сон, – то, что ты принимаешь за свою личную идиосинкразию, а потом узнаешь, что это нормальное состояние человека. Обыденные звуки утра: вода в трубах, чужие шаги, разговор из другой комнаты. Ей отчаянно не хватало Майи. Она лежала в постели, но при этом все еще ехала в машине, думая о своей девочке: о младенце у груди, о малышке на коленях, о десятилетней с толстенькими ручками, ножками и афрокосичками, о немногословном подростке во фланелевой рубашке и с кучей сережек, о студентке, о краснеющей жене, о сияющей матери. Каждая версия Майи накладывалась в сознании Рут на другие. Зеленый огонек на коробке из-под кабелей дал ей понять, что электричество все еще есть. Ее мобильный телефон по-прежнему не мог достучаться до мира, но она этого и не ожидала. Она позволила Джорджу спать дальше и прокралась наверх.

На кухне Рут взяла телефон, который предложил установить Дэнни. Этот человек, их подрядчик, имел какое-то влияние на Джорджа. Мужчины поколения Д. Х. не думали о симпатии к другим мужчинам. И когда Д. Х. попадал под чары Дэнни, это казалось даже более очаровательным и раздражающим. Дэнни был простым рабочим: Д. Х. учился в Гарвардской школе бизнеса. Но Дэнни, с его рубашками из шамбре, с закатанными рукавами на твердых предплечьях, с солнцезащитными очками на затылке, был таким мускулистым и умелым. Она прижала трубку к уху. Услышала не ровный низкий звук телефона, готового набрать номер, но погребальную песнь, означавшую, что он уже мертв. На какой-то ужасный миг Рут не смогла восстановить в памяти голос дочери. Как звучит Майя, сегодняшняя Майя, настоящий человек?

Взрослая Майя была такой же, как и в детстве, она ошарашивала своих родителей. Она предпочитала странные длинные платья с хаотичными цветами и узорами. Ее детей звали Беккет и Отто, и они бродили голышом по лужайке за домом. Рут не понимала их имен и того факта, что им не обрезали крайнюю плоть, но сохраняла это при себе. Она повесила трубку, возможно, слишком громко.

Пара была в гостиной. Полуголый мужчина, женщина в домашнем.

Аманда старалась скрыть свое ошеломление.

– Доброе утро.

Рут ответила на любезность, словно все нормально. Это было неискренне или неточно, а возможно, и то и другое.

– Телефон все еще не работает.

– Мы как раз… Аманде утром пришли оповещения на телефон.

– Что там было? – Рут удивилась, почему ее телефон промолчал. Она никогда не могла совладать с этой чертовой штукой.

– Все то же, блэкаут. Потом что-то про ураган. Потом какое-то обновление, потом что-то бессмысленное.

Она уже в третий раз это объясняла, и информация теперь казалась еще более бессмысленной.

– Позвольте я принесу вам кофе, – сказал Клэй. Ему было неловко, что он раздет.

– Ураган. Это уже что-то, – Рут пыталась придать всему смысл.

– Да ну? – Клэй протянул ей кружку (ее кружку).

– Ну да, может быть, тут есть связь. С отключением электричества. Такое возможно. Конечно, был ураган «Сэнди». Не помню, слышала ли я, что конкретно этот движется к Нью-Йорку, но я особо и не обращала внимания, честно говоря.

Она знала, они все это слышали раньше: эти бури века превратятся в бури десятилетия. Возможно, потребуется ввести новую категорию для точного описания штормов разных видов, теперь, когда человечество так сильно изменило океан.

– Я не знаю, что сказать детям. – Аманда посмотрела на незнакомку, как будто та могла дать ей совет, затем повернулась к французским окнам, как и остальные, и все они посмотрели на Роуз, стоявшую внизу, во дворе.

– Сколько ей лет? – Много лет назад Рут попросили помочь в школьной администрации. В Долтоне хотели способствовать росту разнообразия. Так что Рут выработала иммунитет к детским микробам и была в большой степени невосприимчива к детским чарам.

– Только исполнилось тринадцать. В прошлом месяце. – Аманда заняла защитную позицию. – Но все равно она еще ребенок в душе. Так что я бы хотела сохранить… все между взрослыми.

– Не стоит их беспокоить. – В школе Рут относилась к детям как к тем личностям, которыми они неизбежно станут. Мальчики, которые вырастут красавчиками, и поэтому все их будут ублажать; девушки, которые вырастут хорошенькими и поэтому станут жестокими; богатые детки, которые станут республиканцами, богатые детки, которые станут наркоманами, богатые детки, которые превзойдут ожидания родителей; бедные дети, которые станут процветать, и бедные дети, которые сбегут из Принстона обратно в Восточный Нью-Йорк. Она знала, что детство – это временное состояние. Но роль бабушки ее смягчила.

– Я не хочу, чтобы дети паниковали без причины. – Аманда пыталась не подразумевать, что именно это и делали Рут с мужем.

Мать Рут воззвала бы к Господу. Смысл жизни был в том, чтобы сделать так, чтобы твои дети преуспели больше тебя, и атеизм Рут определенно был успехом. Нельзя прожить жизнь, сбрасывая со счетов все непостижимое как божественное.

– Я не хочу никого пугать, – но она была испугана. – Спасибо за кофе.

– У нас… тут есть яйца, хлопья, ну, знаете. – Клэй держал банан, не подозревая, что выглядел в тот момент как примат. – Пойду оденусь, – сказал он, совершенно забыв о своем обещании дочери. У него был план.

Рут села. Она чувствовала себя в безопасности в рамках светской беседы.

– Итак. Чем вы занимаетесь?

Аманда это поняла.

– Занимаюсь рекламой. На стороне клиента. Отвечаю за взаимодействие.

Она тоже села, закинув одну ногу на другую.

Рут приняла пас.

– А я сейчас на пенсии. Работала в приемной комиссии. В школе Долтон.

Аманда невольно уселась немного ровнее. Это новый поворот. Ее дети не исключительные (но все же прекрасные, по ее оценке!), но с некоторой помощью смогли бы пробиться. Она знала, что обучение было предложением. Такие семьи, как они, полагались на щедрость более удачливых людей.

– Это так интересно.

Из своего старого офиса Рут иногда видела Вуди Аллена, копошащегося в доме напротив. Это была одна из трех или четырех интересных вещей в ее работе. Она была счастлива освободиться.

– А ваш муж?

– Клэй? Он профессор. Английский язык, а также курс медиа.

– Не уверена, что понимаю, что это значит, – она сказала это, немного подшучивая над собой.

Аманда тоже никогда не понимала этого полностью.

– Фильмы. Медийная грамотность. Интернет. Правда и все такое.

– В Колумбии?

– В Сити-колледже. – Это казалось разочарованием, поскольку собеседница первым делом предположила колледж из Лиги плюща, но Аманда гордилась и этим.

– Я училась в Барнарде. Потом в Тичерс-колледже[20], – Рут вела этот банальный разговор, потому что хотела немного лучше понять этих людей. Ты – мне, я – тебе.

– Настоящая жительница Нью-Йорка. Я училась в Пенн[21]. Филадельфия казалась мне такой урбанистичной. Такой экзотичной. – Она вспомнила, как ехала в кампус: в «Королле» ее родителей были плотно уложены покрывала из джерси, настольная лампа, подставка для банных принадлежностей, постер с Тори Амос. Город выглядел плоским. Она слышала слово «сити» и воображала здания, тянущиеся к небу. Тем не менее там было лучше, чем в Роквилле. Группа REM была права: никто не скажет тебе «привет», никто не говорит с незнакомцами[22]. – Хотела бы я учиться в колледже в Нью-Йорке.

– Ну, я из Чикаго, – Рут сказала это так, словно это лучшее место, откуда только можно быть родом. – Но теперь я полагаю, что я настоящий житель Нью-Йорка. Прожила там дольше, чем где-либо еще.

Д. Х. оделся, пропустив грязное белье и потные носки, не утруждая себя галстуком, и заправил кровать. Не заправлять кровать – это не жизнь. Он пытался подготовить себя с помощью обычных омовений, но не вполне понимал, к чему именно он себя готовил.

– Доброе утро.

Аманда встала, чтобы поприветствовать его: церемония, которую она и не подозревала в своей природе.

– Что новенького? – Он слушал отчет Аманды о том, что они и сами особо не знали, и желал видеть новости, а еще желал изучить рынок. Он хотел информации, но также и подтверждения. – Гроза, я уверен. Какая-нибудь упавшая ветка.

– Стационарные телефонные линии проложены под землей. Поэтому Дэнни и велел его установить. – Рут не возражала, чтобы ее успокаивали, но не хотела, чтобы ей лгали.

– Электричество все еще есть. – Д. Х. не хотел, чтобы это упускали из виду. – Может, сегодня нам стоит поехать к Дэнни.

Оказавшись в зоне террористической атаки, ты бы хотел быть с Дэнни.

– Кто такой Дэнни? Есть ли рядом соседи? Мы проезжали фермерскую палатку, прямо перед поворотом на подъездную дорожку. Там должен кто-то быть. Может, они что-то знают. – Аманда не знала, что зуд, который она чувствовала, был очень похож на зуд, который мучил ее мужа, когда он слишком долго оставался без никотина. Ей хотелось уехать прочь.

– А что, если… Коллективная истерия. Некоторые группы людей охватывает какое-то заболевание, которое потом оказывается просто общим помешательством. Сотни людей с тремором и лихорадкой, воображающие у себя сыпь. Они даже могут заставить кожу порозоветь, – Д. Х. лишь предлагал теорию.

Рут принесла мужу кофе.

– Ты сейчас собираешься назвать меня истеричкой – ведь это слово люди, мужчины, используют по отношению к женщинам.

Кассандра, конечно, была права насчет Трои.

– Мы видели одно и то же. Что-то случилось, я думаю, в этом мы можем согласиться.

Но это была формальность, для мира вообще характерно, что в нем что-то происходит.

– За рулем был ты, – она имела в виду, что он бежал. – Ты был напуган не меньше меня.

– Ну, из-за лифта.

Их этаж назывался четырнадцатым, но он им не был. В здании отсутствовал тринадцатый этаж, потому что это было несчастливое число. Просто притвориться, что его не существует, было лучше.

Аманда чувствовала смущение. Она не знала этих людей и не могла наблюдать, как они препираются.

– А где живет Дэнни?

– Недалеко. Ничего в жизни нельзя делать без достоверной информации. Я поеду туда. – Д. Х. посмотрел на дневной свет. Утро показалось ему странным, но он не мог объяснить почему, не был уверен, что дело не в контексте.

– Не хочу, чтобы ты куда-то уезжал. – Рут посмеивалась над идеей искать убежища у Дэнни, как будто он был их сыном, а не человеком, которому они платили. Она прорабатывала все возможные сценарии. Какой-то мусульманин, которому незачем жить, привязанный к взрывчатке. Еще одна авиакатастрофа – и почему они не случаются чаще? Это же была блестящая идея – превратить самолет в оружие.

Этот маленький дом казался безопасным. Аманда поняла.

– Мне нужна моя одежда. Мне нужна чистая одежда. – Рут посмотрела в сторону Аманды.

– Ой. Конечно.

– Мне нужно зайти в гардеробную. – Они сдавали дом, но никогда не видели в нем посторонних. У них всегда убиралась Роза перед тем, как они выезжали. Они всегда видели дом безупречным и идеально чистым, проветренным и готовым их принять.

– Клэй как раз одевается, я попрошу его поторопиться.

Рут не нужно было ничего говорить о выражении их лиц, когда они открыли им дверь. Угадай, кто придет к обеду?[23]

– Спасибо.

Рут было шестьдесят три года. Она была воспитана не действовать – хотя это и ожидалось – но убеждать. Именно так, считала ее мать, женщины и пробиваются в мире: убеждая мужчин делать то, что они хотят.

– Мне страшно, – призналась она, – Майя и мальчики. Она, наверное, пытается дозвониться до нас.

– Наша дочь, – пояснил Д. Х. Он положил руку на плечо жены. – Не беспокойся об этом сейчас.

Ей в целом удавалось не думать про таянье льдов или про президента. Она могла сдерживать страх, сосредоточившись на мелочах собственной жизни.

– Помнишь тот год, когда мы ездили в Италию?

Сухая жара, роскошный отель, Майя в косичках. Они пили сладкий сок из стаканов, ели пиццу с розмарином и картошкой, арендовали машину, остановились на вилле за городом. Это было ровное место почти без деревьев и даже без спасительного бассейна. Осмотрев развалины, которые оказались Форумом, Майя спросила, зачем они приехали увидеть настолько сильно разрушенное место. История ничего для нее не значила. В девять лет время невозможно представить. Может быть, и в шестьдесят три тоже. Был только этот момент, настоящий момент, эта жизнь.

– Почему ты это вспомнила?

– Я не знаю, о чем еще думать, – сказала Рут.

15

РОУЗ КРУТИЛА И ВЕРТЕЛА СЕКРЕТ ПРО ОЛЕНЕЙ ТАК, словно это был леденец на языке. Она была еще недостаточно взрослой, чтобы ее словам поверили. Они сказали бы, что она это выдумала. Сказали бы, что она преувеличила. Сказали бы, что она ребенок. Но Роуз почувствовала перемену в этом дне, даже если никто другой не почувствовал. Для начала, было жарко, невозможно жарко, учитывая, что солнце еще не встало. Воздух казался искусственным, как в теплице или на какой-нибудь выставке в ботаническом саду. Утро было слишком тихим. Оно что-то ей говорило. Она пыталась услышать, что именно.

На кухне ее отец разговаривал со стариком, которого она никогда раньше не видела. Роуз не сочла нужным напомнить отцу, что он должен был выйти к ней на улицу. Даже лучше, что он забыл. Он представил их друг другу.

– Очень приятно, – Роуз была хорошо воспитана.

– Взаимно, – Д. Х. не мог не думать о собственной дочери. Он вспомнил, что использовал ее имя для комбинации от сейфа.

– Ты почистила зубы? – Клэй хотел избавиться от девочки.

– На улице супержарко. Можно поплавать?

– Я разрешаю. Только сначала найди свою мать. Скажи ей, что я сказал, что разрешаю. Мне нужно поговорить с мистером Вашингтоном.

Почему-то за ночь каждый из мужчин забыл другого и не смог бы описать его полицейскому художнику. Говорят, очевидцы в любом случае ненадежны: большинство людей волнуют только они сами. Это было верно в отношении обоих мужчин, не имевших понятия, как себя вести, без прецедента, описанного этикетом, в доме, на который претендовал каждый из них.

Увидеть этого человека вновь при дневном свете – было все равно что увидеть незнакомца, с которым ранее занимался сексом.

– Д. Х., вы не против, если мы выйдем? – это звучало так мужественно и решительно, если не знать, что Клэй хотел сигарету.

– Давайте, – Д. Х. слегка усмехнулся. Трудно было не принять роль добродушного соседа из ситкома. Телевидение создало контекст, и чернокожим приходилось подыгрывать. Но это был его дом. Это он был главным героем истории.

Они вышли через боковую дверь. Д. Х. ощущал себя хозяином даже леса. Ему скорее подходило слово «чаща» – лужайка исчезала у стены деревьев. Иметь дом у леса – это другое, чем иметь дом у моря. Океан грозил. Деревья защищали.

– Жара. – Он посмотрел на небо и заметил, насколько оно было бледным.

Клэй достал из кармана сигареты.

– Маленький грешок – я извиняюсь.

Д. Х. понял: как мужчина мужчину. Мужчины больше такого не говорят, они просто подразумевают. Когда-то это было одной из секретарских обязанностей – опорожнять пепельницы на рабочем столе. Теперь нельзя даже сказать слово «секретарь», только «ассистент».

– Я понимаю.

Они прошли мимо живой изгороди. Гравий приятно хрустел под ногами. Клэй прошел дальше, чем необходимо, – живая изгородь скроет их от детей – потому что чувствовал, что это было уважительно.

– Знаете, я не стал бы курить в доме.

– Это причина, по которой мы просим залог.

Им вполне везло с арендаторами. Разбитый бокал, разболтавшаяся дверная ручка, пропавшая мыльница, которую Рут заменила большой морской раковиной.

– Аманда рассказала вам, что видела? Новостные уведомления. – Они его не беспокоили, не считая того, что было тарабарщиной. Он беспокоился о технологиях больше, чем о нации.

Д. Х. кивнул.

– Знаете, чем я зарабатываю на жизнь? Управляю деньгами. И знаете, что нужно для этой работы? Информация. И все. Ну и деньги. Но все-таки информация. Нельзя сделать выбор, нельзя оценить риски, если чего-то не знаешь.

Но Клэй хотел быть тем самым. Клэй хотел всех успокоить. Клэй был достаточно эгоистичен.

– Я съезжу в город. Это единственный вариант.

– Подозреваю, что это терроризм. Но меня пугает не это. Террористы – тупые лопухи. Поэтому и удается убедить их сжечь себя во имя бога. Они марионетки. Но вот что будет дальше? – Д. Х. когда-то верил в институты американской жизни, но теперь веры у него поубавилось. – Допустим, что-то происходит в Нью-Йорке. Думаете, этот наш президент поступит правильно в этом случае? – Такого рода вещи раньше звучали как паранойя, но теперь это был простой прагматизм.

– Что ж, я собираюсь разобраться в этом. – Клэй гордился собой. Его грудь раздулась от какого-то инстинкта примата.

– Мой подрядчик живет всего в нескольких милях вниз по дороге. Он хороший человек. Я доверяю ему. Мы могли бы отправиться туда. – Д. Х., скорее, думал вслух.

Клэя расслабил никотин.

– Думаю, здесь мы в безопасности.

Д. Х. был менее уверен.

– Похоже на то. В данный момент.

– Не думаю, что стоит беспокоить вашего друга. Я собираюсь съездить в город. Купить газету. Найти того, кто знает больше, чем мы.

– Я бы сказал, что присоединюсь к вам, но не уверен, что Рут одобрит.

Он был прирожденным переговорщиком. Он не хотел никуда ехать.

– Оставайтесь здесь. – На каком-то уровне Клэй думал о своем отце. – Бывают такие виды аренды, когда домовладельцы остаются в доме. Хозяева. Это действительно не так уж и странно. – Он беспокоился о том, чтобы они больше не вели машину. Он думал, что это было порядочно с его стороны. Он хотел, чтобы его воспринимали хорошим.

Д. Х. снова посмотрел на небо.

– Похоже, будет хороший денек. Уже очень жарко. – Становясь старше, ты учишься знать такие вещи наверняка, словно каким-то образом синхронизируешься с тайными ритмами природы: будто Д. Х. провел всю жизнь на рыболовном траулере, а не в небоскребе в Мидтауне. Может, он немного поплавает.

Клэй тоже поднял глаза. Желтый переходил в синий. Он думал, что пойдет дождь, но теперь ощущалось лето. Как они ошибались!

16

ОН НАЖАЛ НА КНОПКУ ДВАЖДЫ, ЧТОБЫ ОПУСТИТЬ ВСЕ ЧЕТЫРЕ СТЕКЛА ОДНОВРЕМЕННО. Клэй оценил эту особенность, достижение мозгового штурма какого-то особенно проницательного инженера, который понял, что в жаркий день первое, чего хочется, – это воздуха. Однако было и нечто похожее на удовольствие в тесном сухом жаре машины, в пылинках, в том, что можно было почти почувствовать запах солнечного света. Колеса на гравии издавали особенный шум, потом звук стал чище и плавно перешел на асфальт. Он вел машину медленно, беспечно, чтобы почувствовать себя более смелым. Кроме того, он полагал, что чем дольше эти люди оставались в доме, тем больше прав он имел на тысячу долларов.

На поле что-то выращивали, но Клэй понятия не имел, что именно. Соя – это то же самое, что эдамаме, или что-то другое, и для чего ее можно использовать? Он медленно проехал мимо маленькой палатки, в которой продавались яйца. Дорога была второстепенной, еще узкой, не совсем реальной; он ждал, когда очнется навигатор, но разве вчера утром он не нашел путь к берегу сам? Клэй знал, что делает.

Кто-то однажды сказал ему, что считается, будто курение успокаивает людей, потому что по сути это глубокое дыхание. Обочины не было, поэтому он просто остановился на дороге, выключил двигатель, отжал кнопку, чтобы вернуть окна обратно в совершенном синхронном движении. Он стоял в десяти футах от машины, потому что не хотел, чтобы ее пропитал запах дыма.

Он ощутил знакомый чистый прилив насыщения. Почти обморок. Ему не на что было опереться, поэтому он просто вытянулся вверх и посмотрел на мир, который был тих. У него возникла мимолетная жажда прозрачности холодной кока-колы, чтобы стряхнуть смутное похмелье. Вот что он сделает. Он проедет по этой дороге, свернет на главную, пройдет все повороты и окажется на крестообразном перекрестке, и вместо того, чтобы поехать направо, в сторону моря, поедет налево, в сторону города. Заправка, публичная библиотека, барахолка, кафе-мороженое, мотель, а дальше по дороге – один из тех угнетающе низких торговых комплексов с продуктовым магазином, аптекой, химчисткой и сетевым магазином сэндвичей, аккуратно выстроенный перед автостоянкой, такой большой, что она никогда не заполнялась. Вот куда он отправится в поисках знаний: не в библиотеку, а в место, где продают вещи. Кока-колу можно достать практически где угодно.

Клэй посмотрел на свой телефон. Привычка была сильна. Телефон ничего ему не сказал. Он уронил сигарету и наступил на нее, затем залез обратно в машину. Мозг – это чудо. Можно вести машину, совершенно не думая о вождении. Конечно, знакомые маршруты, повседневная рутина: завести машину, найти шоссе, маневрировать через полосы движения, выбрать привычный съезд, проскользнуть до остановки на красный свет, двинуться вперед на зеленом – и слушать, не совсем слыша, как повторяются главные новости на радио NPR, или думать о какой-нибудь обиде в офисе, или вспоминать постановку «Пиратов Пензанса»[24], которую видел летом между шестым и седьмым классами. Вождение было механическим. Ты просто вел машину.

На самом деле Клэй не думал о постановке «Пиратов Пензанса», которую видел летом между шестым и седьмым классами, хотя он и запомнил то лето как золотой, временный сезон, в котором он все еще был любимым ребенком своей матери. Но должно быть, он все же о чем-то думал, потому что в какой-то момент повернул и проехал какое-то расстояние – он считал, что расстояние и объем на глаз оценить невозможно – и осознал, что хотя он определенно был на дороге: более серьезной, двухполосной дороге, такой дороге, которую узнает и назовет навигатор – он не мог быть уверен, полностью уверен, что это та самая дорога, которая была ему нужна. Конечно же, в блокноте Аманды были записаны инструкции, но блокнот Аманды был дома, в сумочке Аманды от Vuitton. Во всяком случае, способность проложить маршрут к одному пункту назначения, а потом просто повернуть обратно было устаревшим искусством. Как опускать стекла машины с помощью крутящейся ручки. Человеческий прогресс. Клэй потерялся.

Все было очень зеленым. Зацепиться было не за что. Деревья. Поле. Проблеск крыши и обещание какой-то постройки, но он не мог понять, был ли это сарай или дом. Дорога свернула, а потом он оказался где-то еще: там было еще одно поле, еще деревья и еще один кусок крыши сарая или дома, и Клэй подумал о тех старых мультфильмах, которые закольцовывали фон, чтобы создать иллюзию движения. Невозможно было решить, что разумнее – остановить машину и отступить или продвигаться вперед, как если бы он понимал, куда едет.

Он даже не знал, как долго едет, и узнает ли поворот обратно на дорогу, которая вела к гравийной дорожке до дома, где ждала его семья. Он не знал, была ли эта дорога обозначена знаком и что на нем говорилось. Может быть, ему следовало обратить на это более пристальное внимание, возможно, ему следовало воспринять это дело более серьезно.

Звук ветра и его ощущение на лице отвлекали. Клэй немного замедлил машину и поднял стекла, затем стал нажимать на центральную панель, пока не ожил кондиционер. Он продолжал ехать прямо, но это было не совсем правильно, так как дорога петляла и извивалась, и возможно, он сделал полный круг, и поэтому деревья и случайные постройки выглядели такими знакомыми: это были те же самые деревья и постройки. Он нашел кусок жевательной резинки и положил ее в рот. Ладно.

Других машин не было, и он не знал, странно это или нет. Во всяком случае, дорога была без знаков остановки. Местные планировщики доверяли жителям. Он притормозил на пыльной обочине, развернул машину и двинулся в том направлении, откуда приехал. Теперь ничто не выглядело знакомым, хотя он только что тут проезжал. Все было вывернуто задом наперед, и он заметил кое-что на левой стороне дороги, чего не замечал, когда ехал по правой стороне: самодельную вывеску с надписью «Фермы МакКиннон», одинокую лошадь, стоявшую в поле, останки сгоревшего здания. Он поехал дальше, а затем притормозил, потому что почувствовал, что должен быть недалеко от поворота обратно к дому. Но он туда не свернет, он поедет в противоположном направлении, где его ждет город.

Справа от него была дорога, и когда он проезжал мимо, он повернулся, чтобы бросить на нее взгляд, но это была не та дорога, что вела к дому. На той дороге стояла маленькая раскрашенная палатка, в которой можно было купить дюжину яиц за пять долларов. Он ускорился и поехал дальше. Еще один поворот, но опять же без разрисованной палатки. Затем он задумался, не поворачивал ли дважды, чтобы добраться до дороги, на которой оказался сейчас, и поискал ориентир, которого не было. Клэй достал телефон, хотя знал, что нельзя смотреть в телефон за рулем, и удивился, что тот не работал. Потом он вспомнил, что, конечно же, телефон не работал и что в этом и была его настоящая цель, а не в ледяной коле. Он уехал, чтобы показать всем, что он мужчина и у него все под контролем, а теперь он заблудился и чувствовал себя смешным.

Он бросил телефон на сиденье рядом с собой. Конечно, других машин не было. Эти сельские дороги существовали для удобства горстки людей. День казался странным только потому, что ночь была странной. Он немного запутался, но он найдет дорогу: он уехал не так далеко, что его нужно будет спасать. Он подумал о том, как правительство отправляет вертолеты за антисоциальными чудаками, которые упрямо оставались жить в горах, подверженных пожарам. Люди думали, что огонь – это катастрофа, не понимая, что он был важной частью жизненного цикла леса. Старый сгорал. Новый вырастал. Клэй продолжал вести машину. Что еще ему оставалось делать?

17

СОЛНЦЕ ПОЛЗЛО ПО НЕБУ, КАК И ВСЕГДА. Они приветствовали его, они поклонялись ему. Покалывание на коже было похоже на наказание. Пот казался добродетелью. Чашки собраны на столе. Полотенца использованы и заброшены. Вздохи и маневры в сторону разговора. Всплеск воды, звук открытия и закрытия двери. Стояла такая жара, что ее почти можно было услышать, а что еще делать в такую жару, как не плавать?

Аманда втирала свежую порцию солнцезащитного крема в грудь, ощущая собственную плоть, вязкую и волокнистую под кожей. Это была какая-то импровизация. Кто-то выкрикнул сценарий из тени аудитории. Он не имел смысла, но ей велели играть, словно смысл был. Клэй уехал в город. А она вот чем занималась. Ей вспомнился фильм, в котором мужчина притворялся перед сыном, что жизнь под властью нацистов нормальна, даже красива. Кое-что из этого теперь, когда она подумала об этом, казалось пророческим. Можно до многого допритворяться.

Рут сказала детям, что в гараже есть надувные игрушки для бассейна. Они вернулись с маленькими сдувшимися пластмассовыми штуками в стиле Ольденбурга[25]. Арчи приложил небольшой ком к губам (он должен был выглядеть как надкусанный пончик с посыпкой), усилие выдоха обнажало филигрань его ребер.

Как же несправедливо, насколько Арчи был ловчее. Три года преимущества. Роуз не могла сделать ни единого выдоха в клапан своего матраса, который оказался обычным круглым плотом, но выглядел удобным. Это раздражало. Арчи был уже по большей части взрослым, а она застряла, оставаясь самой собой.

– Я его надую, дорогая. – Аманда поместила сдувшийся матрас между ног и, присев на край деревянного шезлонга, придала ему форму.

– Мне больше нравится тот, который пончик. – Все шло не так, как хотелось Роуз, и она не могла удержаться и не отметить это.

– Тормозишь, тупица. – Арчи бросил свой круг на поверхность бассейна. Оттолкнулся от трамплина и приземлился на пончик только половиной тела, словно так было задумано. Его не волновали протесты сестры, он давно научился игнорировать большинство вещей, которые она говорила.

– А тот, который плот, удобнее. – Роуз была из тех простых, пухлых девочек, которых Рут не могла не жалеть. Рут подумала, что Арчи так похож на любого из парней, что болтались по коридорам ее школы, убежденные в своем очаровании. Возможно, это в сыновьях взращивают матери. Она беспокоилась за своих внуков – у них было две матери, а значит, и опекать/допекать их будут вдвойне.

Роуз была достаточно взрослой, чтобы уметь симулировать хорошие манеры. Тем не менее она ныла:

– Но пончик смешной, – Роуз говорила тем тоном, который используют дети, когда обращаются ко взрослым, которые им не родители.

– В долгосрочной перспективе в смешном толку нет. – За столом под зонтиком Рут скрестила ноги. Она была в чистых вещах. Ранее она прокралась в хозяйскую спальню, морщась от неубранной кровати, использованных мочалок на полу в ванной, разбросанного грязного белья. Теперь она чувствовала себя лучше. Почти расслабленно.

– Это сложнее, чем кажется. – Переводя дыхание, Аманда подумала о сигаретах Клэя. Она знала, не иметь пороков – несправедливо. Современный мир был таким безрадостным. Когда они превратились в родителей друг для друга?

Роуз была нетерпелива, как любой тринадцатилетний ребенок:

– Мам, давай быстрей.

Она вытащила изо рта полупрозрачный клапан, блестящий от слюны.

– Ну вот. – Этого было достаточно.

Роуз стояла на ступеньках, ее голени омывала тепловатая вода. Они с Арчи растворились в игре, их личном заговоре детства. Дети встали на одну сторону: будущее против прошлого.

Аманда часто думала, что братья и сестры – они как давно женатые пары, со всеми этими короткими ссорами. Такое переживается только в детстве. У нее самой было мало общего с братьями, помимо нерегулярных слишком длинных электронных писем от старшего брата Брайана, да редких сообщений с опечатками от младшего брата Джейсона.

– Как давно его нет? – Аманда проверила свой телефон. Часы, по крайней мере, работали.

– Двадцать минут? – Д. Х. посмотрел на свои часы. Именно столько времени занимала дорога до города, больше, если ехать медленно, как ехал бы человек, который не знает местность. – Он скоро вернется.

– Мне приготовить обед? – Аманда испытывала не столько голод, сколько скуку.

– Я могу помочь. – Рут уже была на ногах. Даже ей самой было сложно понять, правда ли она хочет помочь или чувствует, что должна. Она вообще любила готовить, но не потому ли, что на кухню ее отправлял общественный договор, пока она не научилась получать удовольствие от проведенного там времени?

– Чем больше народу, тем веселей. – Аманда не жаждала общества этой женщины, но, может быть, это отвлечет ее от мыслей о муже.

Внутри было прохладнее, хотя Рут отрегулировала термостат, чтобы было не слишком холодно. Она чувствовала, что это расточительство.

– Знаете, вам не стоит волноваться…

Аманда понимала, что это из доброты.

Клэй купил сыр бри и шоколад. Для бутербродов, которые особенно любила Роуз: этот рецепт он почему-то готовил на Новый год – традиции просто как-то начинаются, а потом заканчиваются.

– Предупреждаю, этот рецепт звучит странно, но это так вкусно. – Она выложила ингредиенты.

Рут была из тех, кто вымачивает индейку на День благодарения[26] в рассоле. Из тех, кто разглаживает бекон на решетке и поджаривает его до хруста в духовке. Из тех, кто очищает мякоть грейпфрута от оболочек с помощью ножа. Это была ее вотчина.

– Шоколад?

Аманда посмотрела на продукты, разложенные на столешнице: каждый из шоколадных хлопьев – прелестен, каждый мягкий ломтик сыра – замечателен.

– Соленое со сладким, а дальше – волшебство.

– Думаю, противоположности притягиваются.

Флиртовала ли Рут? Может быть, и да. Правда ли они с Амандой были противоположностями? Случайное обстоятельство свело их вместе, но не все ли на свете в итоге было случайным обстоятельством? Она нарезала базилик.

Рут наполнила ведерко льдом. Извлекла текстильные салфетки, сложила их в ровные квадраты и разложила на подносе.

Аманда понюхала ароматные кончики пальцев.

– Вы занимаетесь садоводством?

– Джорджа не поймать за такими стариковскими занятиями.

Рут считала, что ее склонности, скорее присущие бабушкам, – кроссворды, садоводство, истории про Тюдоров в мягкой обложке – это не свидетельство чего-либо. Она была просто женщиной, которой нравилось то, что ей нравилось. Она не была старой.

Аманда попыталась угадать:

– Он юрист? Нет, финансист. Нет, юрист.

Она подумала, что его дорогие часы и аккуратно подстриженные волосы цвета перца с солью, красивые очки и роскошные ботинки ясно говорили, какого типа человеком был Д. Х.

– Частные инвестиции. Мне нарезать этот сыр?

Рут объясняла это раньше много раз. Это по-прежнему мало что для нее значило. Ну и что? Д. Х. не понимал особенностей того, что она делала в Долтоне. Возможно, никого, как бы сильно он ни любил, не волнуют мелочи жизни другого человека. – То есть, можно сказать, финансы. Но не в большом банке. В маленькой фирме, как в бутике.

Это был ее способ объяснять его работу людям, которым, как и ей, она была неясна.

– Просто нарежьте его тонкими ломтиками, как для сэндвича на гриле.

Еды хватало на четверых, но было недостаточно для шестерых. Один она приготовила бы и оставила для Клэя. Без всякой причины при мысли о нем к ее глазам подступили слезы. Она хотела услышать новости, которые он принесет, а еще она просто хотела, чтобы он вернулся.

– По крайней мере, детям весело. – Рут не хотела, чтобы эти люди здесь были, но не могла не ощутить некую человеческую связь с ними. Рут беспокоилась из-за всего мира, но забота о других людях ощущалась как нечто близкое к сопротивлению. Может, это все, что им оставалось.

Аманда растопила масло в черной сковороде.

– Вот так.

Арчи был почти мужчиной. Сто лет назад его отправили бы в окопы Европы. Стоит ли ей рассказать ему, что происходит, и что бы она сказала ему, если бы решила рассказать?

– Я нашла луковый соус. Может, в качестве закуски? – Рут достала миску и большую ложку, и они работали в тишине. Аманда не могла это вынести и поэтому прервала ее:

– Как вы думаете, что там происходит?

– Ваш муж скоро вернется. Он что-нибудь узнает.

Рут попробовала соус мизинцем, элегантный жест. Она не хотела играть в угадайку. Она подозревала, что Аманда им не верила. Рут не хотела позориться.

Аманда достала готовый бутерброд.

– Мои дети полагаются на свои телефоны, чтобы узнать погоду. Чтобы узнать, который час, чтобы узнать все об окружающем мире, они даже не видят этот мир, кроме как через призму мобильного телефона.

Но и Аманда поступала так же. Она издевалась над телевизионной рекламой, в которой Зоуи Дешанель, казалось, не знала, идет ли дождь, но сама делала то же самое.

– Без наших телефонов оказывается, что мы, по большому счету, заброшены здесь.

Вот что это было. Чувство заброшенности. В самолетах она отключала режим полета и пыталась проверить электронную почту, как только слышала звук, который означал, что самолет оказался на высоте менее десяти тысяч футов. Бортпроводники были пристегнуты и не могли ее отругать. Она обновляла, обновляла и обновляла экран, ожидая установления соединения, ожидая увидеть, что пропустила.

– Вы поверите, когда увидите это в вашем телефоне. – Рут даже не стала винить ее в этом. Годы дискуссий об объективности фактов что-то сделали с мозгом каждого человека.

– Мы просто ничего не знаем. Когда узнаем, мне станет лучше. Вам не кажется, что Клэй как-то надолго застрял?

Рут бросила грязную ложку в раковину.

– Есть такая старая идея: вы застряли в ловушке на необитаемом острове. Вы далеко от общества, от людей, и вам вроде как нужно выбрать десять книг или записей, которые вы можете взять с собой. И получается рай, а не ловушка. – Рут нравилась идея необитаемого острова, хотя уровень Мирового океана поднимался: возможно, все такие острова исчезнут.

– Но у меня нет десяти книг. Если бы у нас был интернет, я могла бы войти в свой аккаунт и скачать все книги, которые я купила для Kindle. Но у нас его нет.

Она не сказала: у нас есть бассейн и эти бутерброды с бри и шоколадом, и хотя мы не знакомы друг другу, конечно же, мы друг у друга есть.

18

АМАНДА ВЫНЕСЛА ВИНО. ЭТО ЖЕ БЫЛ ОТПУСК. А еще – способ опохмелиться. Когда дети возмутились, что обедать еще рано, Аманда с облегчением позволила им раствориться в их игре. Она разлила бледно-розовое вино по акриловым бокалам и церемонно, почти религиозно передала их по кругу. Кто-то внимательный и терпеливый расправил тканевые салфетки. Она задумалась, не была ли это Рут.

– Ваши дети такие вежливые. – Д. Х. считал это высшей формой похвалы.

– Спасибо. – Аманда не была уверена, сказал он это из любезности или просто чтобы что-то сказать, но ей было приятно. – У вас дочь?

– Майя. Она преподает методику Монтессори[27] в Массачусетсе. – Д. Х. по-прежнему не совсем понимал, что это, но он обожал дочь.

– Она руководит школой. Не просто преподает. Она там главная.

Рут надкусила маленькую морковку. Она чувствовала легкость. Может быть, какая-то ее часть вспомнила, как она читала, что люди со смертельными диагнозами вступали в период ремиссии, в нечто вроде затишья, и почти хорошо себя чувствовали, когда диагноз был установлен. Медовый месяц. Интерлюдия радости.

– Это прекрасно. Мы водили Арчи в школу Монтессори, когда он был маленький. Это было потрясающе. Они переобувались. Мыли руки. Здоровались, как коллеги в офисе. – Ей нравилось, что он называл игру «работой». Эти неуклюжие малыши готовились ко взрослой жизни, поднимая стеклянные бусинки чайной ложкой и протирая пролитое во время обеда.

– Говорят, это важно для развития. Майя очень верит в это. Мальчики тоже скоро начнут, боже, всего через пару недель, я так думаю. – Рут заняла оборонительную позицию.

– Не может быть так скоро! – Д. Х. знал, что каждое клише оказывается правдой: дети и правда слишком быстро растут.

– В сентябре. – Рут сказала это с надеждой. Ее мать тут воззвала бы к Богу: к воле Господа – это был рефлекс, вроде способа перевести дух. Они над этим не насмехались, но так и не научились истовости этой женщины. Может, она кое-что понимала. Может, глупо было предполагать, что все произошло без участия кого-то – Бога, конечно, почему бы и нет, – кто этого желал.

Почему Аманда подумала о песне группы Earth, Wind and Fire[28] – и почему эта мысль показалась расистской? Ну да, не все их лучшие друзья были черными[29]. Их друг Питер был женат на женщине по имени Мартика, чья мать была известной чернокожей моделью в 1970-х. Их сосед с первого этажа был чернокожим, а еще – трансгендерной или небинарной персоной, или… Аманда на всякий случай всегда обращалась к этому человеку по имени: Джордан, я так рада тебя видеть; Джордан, как твое лето? Джордан, в последнее время так жарко.

– Время действительно летит слишком быстро. Пожилые родители всегда говорили мне это, когда Арчи был младенцем, а я думала: не могу дождаться, когда оно уже пролетит. Потому что была вымотана. Но теперь я понимаю, что они были правы, – болтала она.

– Я хотел сказать вам то же самое. Вы меня обогнали. Я помню Майю в этом возрасте. – Д. Х. был задумчив, но и взволнован. У них была прекрасная жизнь, долгая жизнь, счастливая жизнь. Майя и ее семья – это, конечно, единственное, к чему она сводилась, но это чего-то да стоило. Долг отца – защищать, и пока он вел машину накануне ночью, он раздумывал над тем, что может сделать для Майи, находясь на Лонг-Айленде, и осознал, что немного. Но Майя не нуждалась в помощи – это они в ней нуждались. Майя и мальчики были в порядке.

Рут было интересно, какая версия их дочери пришла в голову мужу. Она не хотела спрашивать. Это было слишком личное для ушей незнакомца. При этом, как ни странно, все они сидели в плавках.

– Наверное, быть бабушкой и дедушкой весело. Можно баловать их вовсю, и не нужно вставать ночью, или ругать их за плохие оценки, или еще что. – Родители Аманды равнодушно самоустранились от этой обязанности. Арчи и Роуз не вызывали у них неприязни, но и обожания не вызывали. Они были двумя из семи других внуков. Родители Аманды ушли на покой в Санта-Фе, где ее отец рисовал ужасные пейзажи, а мать работала волонтером в собачьем приюте. Они намеревались насладиться свободой своей старости в этом странном месте, где вода закипала дольше.

– Вкусные сэндвичи. – Рут сомневалась, что они будут вкусными. А еще она хотела сменить тему. Дело было в том, что Майя стояла на страже Беккета и Отто. Она считала, что ее родители слабохарактерные или консервативные, неспособные понять философию того, к чему пришли они с Кларой. Рут приезжала с пакетами из магазина «Книги чудес», а Майя изучала их, словно раввин, выискивающий в книгах грехи. Это делалось из лучших побуждений. Ее недоверие было направлено не на родителей, но на мир, который они создали, и, возможно, она была права. Рут не могла удержаться и не покупать для них всякие очаровательные вещицы – вроде тех маленьких клетчатых рубашечек, как для плюшевого мишки, – а Майя пыталась скрыть пренебрежение. Неважно, Рут просто хотела, чтобы ей уступали и прижимать пахнущие чистотой тела мальчиков к своему собственному. От этого она чувствовала себя замечательно. Чувствовала себя непобедимой.

– Они хороши, – согласился Д. Х.

– Ну, мы балуем их немножко, – проронила Рут. – Когда выдается возможность.

Только этого она и хотела – возможность увидеть свою семью.

Аманда больше не считала их мошенниками, но не одолела ли их ранняя деменция, и не был ли это первый звоночек: вроде ключей, оставленных в холодильнике, или носков, не снятых перед душем, или убежденности, что Рейган до сих пор президент? Разве не так это работает: сначала фантазии, потом паранойя, затем болезнь Альцгеймера? У нее было такое же чувство насчет родителей – их решение казалось подозрительным. Они переехали в Санта-Фе после того, как покатались на лыжах в Нью-Мексико разок или два за десять лет до этого: это казалось бессмысленным, и их удовлетворенность немного напоминала бред.

– В этом весь смысл быть бабушкой и дедушкой.

– Джордж хуже, чем я…

– Стойте, – вышло грубее, чем она хотела, и она робко взглянула на собеседников. – Я только что поняла. Вас зовут Джордж Вашингтон?

Особого стыда тут не было. Он объяснял это уже шестьдесят с лишним лет.

– Меня зовут Джордж Херман Вашингтон.

– Простите. Это было грубо с моей стороны, – может, дело в вине? Просто оно вам как-то подходит.

Она не могла этого объяснить, но, возможно, это было самоочевидно: когда-нибудь все происходящее превратится в занимательную историю – как она сидела у бассейна с черным мужчиной по имени Джордж Вашингтон, а в это время ее муж ездил выяснять, что в мире пошло не так. Накануне вечером они обменивались историями о катастрофах, и это была просто еще одна из них.

– Не стоит извиняться. Это одна из причин, по которым в начале карьеры я решил использовать свои инициалы.

– Это хорошее имя. – Рут не обиделась, просто ее удивляла фамильярность, с которой разговаривала эта женщина. Она осознавала, что эти слова прозвучали еще более по-старушечьи, но она скучала по чувству уместности в разного рода вещах.

– Конечно! Прекрасное имя. И чудесные инициалы. Думаю, Д. Х. звучит как имя финансового магната, мастера своего дела. Я могла бы доверить свои деньги человеку с инициалами Д.Х. – Теперь Аманда переигрывала, но она была немного навеселе: от вина, от жары, от странностей. – Клэю уже пора бы вернуться, вам так не кажется? – Она посмотрела на запястье, но на нем не было часов.

19

ДЕТЕЙ ПРЕСЫТИЛ ОТДЫХ. Оставшись лишь вдвоем, Арчи и Роуз заново установили некую связь, опять стали пятилеткой и двухлеткой, которые сообща движутся к неизвестной общей цели. Они вышли из бассейна, оставили взрослых, сели в траве – тень давала облегчение, которого не давал бассейн.

– Пойдем в лес, Арчи. – Она подумала о том, что видела. Даже ей самой было тяжело это осмыслить. – Я кое-что видела сегодня утром. Оленей.

– Они тут везде, тупица. Как белки или голуби. Всем плевать.

Его сестра не была ужасной, но она все еще была немного ребенком, так что не могла не быть тупицей. А он сам был таким глупым в тринадцать?

– Нет. То есть. Пошли. – Роуз через плечо глянула, как взрослые обедают. Она не могла сказать «пожалуйста», потому что просьба вызвала бы у него отторжение. Она должна была сделать так, чтобы это прозвучало привлекательно. Она хотела притвориться, что они устроят исследование, и они на самом деле устроят исследование, так что это будет даже не игра. – Посмотрим, что там.

– Там ничего нет.

И все же ему вроде как было интересно, что там. Наконечники индейских стрел? Деньги? Незнакомцы? В лесах, которые он посетил в своей жизни, он находил всякое странное дерьмо. Три страницы, вырванные из грязного журнала: дама со старомодной прической, загорелой кожей и огромными сиськами, надувшая губы и извивающаяся в разные стороны. Долларовая купюра. Банка, наполненная какой-то не совсем прозрачной жидкостью: он был уверен, что это моча, но не знал, как это доказать, потому что не хотел открывать банку, в которой может оказаться чья-то моча. Мир полон загадок, об этом Рози и говорила, и он это знал, но не хотел слышать это от нее.

– А что, если есть? Может, там дом.

Она воображала что-то пока непонятное даже ей самой.

– Поблизости нет ни единого дома, – Арчи сказал это с недоверием и даже как будто сожалением. Он понимал. Ему тоже было скучно.

– Там есть ферма. Мы видели, там продавали яйца, помнишь?

Возможно, у фермеров были дети, возможно, у них была дочь, возможно, ее звали Кайла, Челси или Мэдисон, и возможно, у нее был собственный телефон, и возможно, у нее были деньги или идеи чем заняться. Возможно, она пригласит их к себе, и там будет кондиционер, и они будут играть в видеоигры и есть чипсы Fritos и пить диетическую колу с кубиками льда.

Роуз горела и зудела. Она хотела пойти в лес с братом, отправиться туда, где взрослые не смогут их увидеть, не смогут побеспокоить. Она представляла, что в лесу найдутся какие-нибудь улики. Следы. Тропинки. Доказательства.

Арчи поднял палку с земли и метнул ее в деревья, словно копье. Дети любят палки, как собаки. Отведи ребенка в парк, и он найдет себе палку. Какая-то животная реакция.

– Там качели. Круто. – Качели висели на высоком дереве. Рядом стоял небольшой сарай. Это мог быть домик для игр или для инструментов. Дальше трава кончалась, и были только земля и деревья. Роуз подбежала к качелям рысцой и села.

Арчи выругался и, жалуясь на сучки и камешки под ногами, почувствовал себя мужчиной.

– Дерьмо.

– Что там? – Что-то в этом сарае заставило Роуз насторожиться. Внутри могло быть что угодно. Роуз начала что-то воображать, или же она никогда не переставала воображать.

– Давай откроем и посмотрим, – Арчи говорил уверенно, но в глубине души разделял трепет сестры перед сараем. Это мог быть домик для игр какого-то ребенка, который уже умер. Внутри мог быть человек, который дожидался, когда они откроют дверь. Этот сарай был как из фильма или истории, которую им не хотелось бы видеть частью их собственной жизненной истории. Взрослые остались за забором и будто перестали существовать. Роуз спрыгнула с качелей и подошла к маленькой постройке. Наткнулась на паутину, невидимую до самого последнего мига, и почувствовала ужасную дрожь, которую человек испытывает в такой момент. Тело знало, что делало. Оно пугало тебя, на случай если паук ядовит. Она приказала себе не кричать – ее брат не терпел этих девчачьих штук. Звук все-таки вырвался, что-то вроде придушенного отвращения.

– Что такое? – Арчи посмотрел на сестру с беспокойством, смешанным с презрением. Это тоже была животная реакция, реакция старшего брата.

– Паутина. – Она вспомнила детскую книжку «Паутина Шарлотты». Она знала, что пауки не наделены человеческой личностью и голосом, но переживала за паука, которого могла стряхнуть, и при этом не могла не воображать его как радушную паучиху. Она не знала, что наделяла великодушие женскими чертами, и это было частью морали этой конкретной сказки. Она не знала, что ее мать была против этого, перечитывая вслух эту историю несколько лет назад, когда они были достаточно маленькими и им можно было читать на ночь.

Мальчик и девочка вместе двинулись по густой траве: почти обнаженные и розовеющие от солнца тела, кожу покалывает более прохладный воздух под сенью ветвей, и от паутины на ней выступили мурашки. Страх был лучшей частью исследования. Издалека они выглядели как оленята, замеченные рано утром: молодые, нерешительные, неуклюжие, но изящные, потому что они были сами собой.

Арчи подумал, но не сказал: Ссыкло. Это был рефлекторный ответ на проявление слабости, но ведь она была его младшей сестрой.

– Открывай.

Роуз заколебалась, но потом отбросила сомнения. Она должна быть храброй, в этом и заключалась игра. На ручке была выемка, на которую нужно было нажать большим пальцем – она ухватилась за ручку, но не крепко. Прикосновение к потертому металлу ощущалось точно разряд. Роуз распахнула дверь с громким скрипом. Внутри не было ничего, лишь россыпь засохших листьев в углу, которая выглядела так, будто ее собрали почти намеренно. Сердце Роуз колотилось с такой силой, что она могла его слышать.

– Ой. – Хотя она была немного разочарована, она не могла понять, что именно ожидала там найти.

Арчи засунул голову внутрь здания, но не вошел.

– Это гребаное место такое скучное.

– Да уж. – Роуз ковыряла землю пальцем ноги, ноготь был выкрашен в бледно-голубой цвет за несколько недель до этого.

Теперь Арчи понял, что это игра-импровизация.

– Может быть, он тут спит. Прячется тут по ночам.

Мгновенный испуг.

– Кто?

Он пожал плечами.

– Тот, кто оставил этот отпечаток.

Арчи указал на листья, которые когда-то были влажными, но засохли, образовав плотную поверхность, образовавшую контур.

– Я имею в виду, если бы ты оказалась в этих лесах и тебе было некуда идти и негде спать – что бы ты сделала?

Она не хотела об этом думать.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты же не смогла бы, типа, залезть на дерево и спать там. Ну а на земле было бы… небезопасно. Змеи и всякое такое дерьмо. Бешеные животные. Четыре стены! И крыша. В целом роскошно. А еще это окно…

Арчи указал на грязное оконное стекло, врезанное в стену сарая, которое они не заметили, пока не открыли дверь.

– Да, наверное, – она определенно не хотела бы спать на улице. Она не могла представить, как спит на ветвях дерева, и думала, что не сможет даже залезть на него. Они занимались скалолазанием в однодневном лагере в Парк Слоуп пару лет назад. Ее привязали за талию, она была в шлеме и наколенниках, но все равно отказалась лезть выше середины стены и повисла там, визжа, пока вожатый Дарнелл не потянул за веревку, чтобы спустить ее обратно вниз.

Арчи многозначительно помолчал.

– …Чтобы он мог смотреть.

– Смотреть куда?

Арчи снова, нагнувшись, заглянул в сарай и посмотрел в окно.

– На дом, естественно. Посмотри сама. Прекрасный вид.

Роуз шагнула вперед, испытывая легкое отвращение от грязи под ногами. Она могла не пригибаться – она была не такой высокой, как брат, но она все равно это сделала, положив руку ему на предплечье: для поддержки. На самом деле она могла осмотреть дом и из этого безопасного положения.

Он продолжил:

– Разве это не… комната, в которой ты спишь? Вау. Поправь меня, если я ошибаюсь. Но я почти уверен, что это так. Представь, здесь темно, а весь дом освещен. Твоя маленькая лампа на прикроватной тумбочке горит, а ты читаешь, тебе славно и уютно под одеялом. Он мог бы просто проследовать за этим светом прямо до тебя. Бьюсь об заклад, в окна можно заглянуть, даже не вставая на цыпочки.

Она рванулась назад, ударившись головой о косяк.

– Заткнись, Арчи.

Он подавил смех.

– Просто заткнись. – Она скрестила руки на груди. – Слушай. Этим утром я видела оленей. Не одного. Много оленей. Сотню. Может быть, больше. Прямо здесь. Это было так странно. Разве они бродят такими большими стадами?

Арчи подошел к дереву, в тени которого притулился маленький домик для игр. Он протянул руку и чуть-чуть подпрыгнул, схватился за нижнюю ветку, подтянул колени к груди и принялся качаться, как озорное животное. С глухим звуком спрыгнул на землю. Сплюнул в пыль.

– Я, блин, ничего не знаю о гребаных оленях.

Персиково-розовые, пушистые, липкие, их тела растворялись в листве. Нельзя было ни увидеть, ни услышать, ни проследить за ними во время их исследования.

Они хотели, чтобы что-то произошло, но кое-что и так происходило. Они этого не знали, и на самом деле это их не касалось. Но, разумеется, коснется: мир принадлежал молодым. Они были младенцами в лесу, и, если верить сказке[30], они умрут, и птицы позаботятся об их телах и, возможно, сопроводят их души на небеса. Зависит от того, какая версия сказки тебе известна. Тьма, обосновавшаяся на Манхэттене, это осязаемое нечто, могла иметь объяснение. Но кроме тьмы было все остальное, и оно казалось более расплывчатым, трудноуловимым, словно паутинка, тут и там, повсюду вокруг них. Они двинулись дальше в лес.

20

ПРОШЛО ЧЕТЫРНАДЦАТЬ МИНУТ С ТЕХ ПОР, КАК ОН ПОКИНУЛ ДОМ. Он помнил, как посмотрел на дисплей, заводя машину. Может, шестнадцать. Может, он неправильно запомнил. Может быть, и меньше! Затем он остановился выкурить сигарету, сигарета обычно занимала семь минут, но на самом деле он ее выкурил скорее за четыре.

Итак, Клэй ехал десять минут, что было не так уж долго, и это означало, что он не мог и вправду потеряться. Он велел себе успокоиться, затем остановил машину на подъездной дорожке к фермам МакКиннон, чтобы покурить. Конечно, он мог бы проехать дальше по дорожке к дому или другому зданию, где были люди, но это означало бы, что он действительно запаниковал, а это было не так.

Поэтому он курил и пытался обрести расслабление, присущее этому акту, но затем в нетерпении затушил сигарету, не докурив. Он не мог вспомнить, была ли их машина единственной на дороге, когда они ехали к дому в тот первый день. Первый день, казалось, был много недель назад.

Он закрыл дверь громче, чем собирался, хотя и не совсем хлопнул ею. Удар был достаточно громким, чтобы подчеркнуть общую тишину. Он сказал себе, что тишина – это нормально, так оно и было. Все вокруг будет казаться спокойным, будь он готов к спокойствию. Оно казалось раздражающим в лучшем случае и угрожающим – в худшем. Символы ничего не значат: это человек вкладывает в них смысл, в зависимости от того, в чем он нуждается больше всего. Клэй закинул в рот жвачку и завел машину. Он повернул налево от подъездной дороги к ферме и ехал медленно, отмечая все возможные повороты направо. Первый, потом второй, потом, наконец, третий, но ни один не выглядел знакомым, и ни у одного из них не было палатки, в которой продавались бы яйца. Был какой-то знак с надписью «Кукуруза», но он, казалось, вообще ни на что не указывал и, наверное, был старым.

Он подумал об умозрительных и реальных тренировках, которые они устраивали, чтобы подготовить Арчи к поездке в подземке в одиночку. О том, как они настаивали, чтобы мальчик запомнил их телефонные номера: на случай, если его собственный потеряется или сломается, – о плане, который они выработали, если он окажется в поезде, перенаправленном в ту часть города, в которой он никогда не был. Теперь он постоянно ездил в метро. Клэй редко думал об этом. Возможно, так это и работало. Ты готовишь своего ребенка спать всю ночь до утра, или есть вилкой, или мочиться в унитаз, или говорить «пожалуйста», или есть брокколи, или относиться ко взрослым с уважением, и потом ребенок оказывается к этому готов. И дело с концом. Он не знал, почему подумал об Арчи, и покачал головой, словно пытаясь прояснить это. Ему придется развернуться и выбрать один из трех, четырех, пяти поворотов, которые он проехал, определить, куда они вели, понять, какой из них верный. Один из них должен быть верным. Ему нужно только оставаться методичным. Он проделает путь обратно до дома, затем начнет снова, осторожнее, внимательнее, и доберется в город, где и намеревался оказаться. Теперь ему действительно хотелось эту колу. Голова болела от недостатка кофеина.

Их отпуск был испорчен. Магия была разрушена. По правде говоря, что ему следует сделать, так это поехать обратно к дому и заставить детей собрать вещи. Они вернулись бы в город до ужина. Могли бы шикануть в том французском заведении на Атлантик-авеню: заказать жареные анчоусы, стейк, мартини. Клэй был полон решимости, но задним числом. А сейчас он был… ну, он бы сказал, в смятении, но он не заблудился. Он испытывал необъяснимо сильное желание увидеть детей.

Он выбрал первый поворот налево и проехал всего несколько ярдов, прежде чем понял, что это не тот путь: дорога шла в гору, а он знал, что нужная ему была ровной. Он развернулся и поехал назад на главную дорогу, почти не сбавляя скорость, зная, что машин нет ни в одном направлении. Второй поворот налево – казалось, этот мог быть верным. Он проехал по дороге, затем повернул направо, потому что была такая возможность. Возможно, так оно и было, и раскрашенная палатка с яйцами была дальше по дороге. Все выглядело знакомо, потому что деревья и трава всегда выглядят именно так, как от них ожидают.

Он снова развернул машину, вернулся на дорогу, на которую свернул с главной, и там, на другой стороне дороги, он увидел женщину. На ней была белая рубашка-поло и брюки цвета хаки. На ком-то этот наряд смотрелся бы как одежда для отдыха, но на этой женщине с ее широким лицом коренной американки (древняя кровь, вневременное достоинство) он выглядел как униформа. Женщина увидела его, подняла руку, помахала, показала на него, поманила к себе. Клэй выехал на дорогу, теперь уже медленнее, и скользнул к остановке. Он опустил пассажирское окно и улыбнулся женщине такой улыбкой, которой учат улыбаться собакам, чтобы не выдать страх перед ними.

– Привет! – Он не знал, что сказать. Признаться, что потерялся?

– Привет. – Она взглянула на него и начала очень быстро говорить – на испанском.

– Извините. – Он пожал плечами. Он ненавидел признаваться в этом даже в собственных мыслях, но испанский звучал как тарабарщина. Клэй не говорил на иностранных языках. Он не собирался даже пытаться выучить их. Это заставляло его чувствовать себя дураком или ребенком.

Женщина продолжала. Слова лились из нее. Она едва успевала вдохнуть. Она хотела сказать что-то важное и, возможно, забыла по-английски даже то, что знала: «Привет», «Спасибо», «Все окей», «Windex»[31], «телефон», «сообщение», «Venmo»[32] и дни недели. Она говорила. Она все продолжала говорить.

– Извините. – Он снова пожал плечами. Он, конечно, не понимал.

Но, возможно он ухватил смысл. О, вот и слово: «comprende»[33]. Так говорили в фильмах. Нельзя жить в этой стране и не знать испанский хоть немного. Если бы у него было время подумать об этом, если бы он заставил себя успокоиться, он смог бы пообщаться с этой женщиной.

Но она была в панике, и она передавала эту панику ему. Он заблудился и хотел к своей семье. Хотел стейк в ресторане на Атлантик-авеню.

– Не. Говорю. По-испански.

А она все говорила. Что-то и что-то. Он слышал «пиво», но она сказала «олень»: они звучат похоже и в английском, и в испанском. Она все говорила. Сказала «телефон», но он не понял. Сказала «электричество», но он не услышал. В уголках ее маленьких глаз навернулись слезы. Она была невысокой, веснушчатой, широкой. Ей могло быть четырнадцать или сорок. Из носа у нее текли сопли. Она плакала. Говорила громче, торопливо, сбиваясь, возможно, полностью отказавшись от испанского языка, на каком-то диалекте, на чем-то еще более древнем, на арго давно умерших цивилизаций, груды руин в джунглях. Ее люди открыли кукурузу, табак, шоколад. Ее люди изобрели астрономию, язык, торговлю. А потом перестали существовать. Теперь их потомки чистили кукурузу, о которой узнали первыми, пылесосили коврики и поливали декоративные клумбы лаванды у бассейнов в особняках Хэмптона, которые не использовались большую часть года. Она забылась, даже положила ладони на его машину, что, как они оба знали, было неприемлемым посягательством. Она держалась за двухдюймовую полоску стекла, которая торчала из двери. У нее были маленькие коричневые ладони. Она все еще продолжала говорить сквозь слезы; она задавала ему какой-то вопрос, вопрос, который он не мог понять и на который в любом случае не смог бы ответить.

– Извините. – Он покачал головой. Если бы его телефон работал, он, возможно, попробовал бы Гугл-переводчик. Он мог бы убедить ее сесть в машину, но как дать ей понять, что он заблудился, а не ездил кругами, потому что хотел убить ее или усыпить, как деревенские родители усыпляют своих младенцев? Другой человек ответил бы по-другому, но Клэй был тем, кем был, – тем, кто был не в состоянии дать то, что нужно этой женщине. Он боялся ее торопливости, ее страха, который не нуждался в переводе. Она боялась. Ему стоило бояться. Он боялся.

– Извините, – он сказал скорее себе, чем ей. Она отпустила стекло, когда он начал его поднимать. Он поехал дальше по дороге, быстро, хотя намеревался исследовать все повороты. Ему нужно было оказаться подальше от нее даже больше, чем быть рядом со своей семьей.

21

В ЛЕСАХ ВОЗНИКАЕТ ЧУВСТВО ПРИСУТСТВИЯ ЧЕГО-ТО НЕВИДИМОГО, КАК БЫ ТЫ НИ ВГЛЯДЫВАЛСЯ. В нем были жуки, замершие серовато-коричневые жабы, грибы причудливых форм, которые казались случайными, сладкий запах гнили, необъяснимая сырость. Ты чувствуешь себя маленьким, как многое другое, и совсем незначительным.

Возможно – возможно, – с ними что-то произошло. Возможно, что-то происходило с ними прямо сейчас. Веками не существовало слов, описывающих то, как в легких словно растения-самосевы распускаются опухоли, похожие на цветы, что прорастают в самых неожиданных местах. То, что люди не знали, как это назвать, ничего не меняло: когда грудь заполнялась жидкостью, приходила смерть от утопления.

Роуз чувствовала на себе взгляды, но потом притворилась, как часто делала, что за ней наблюдают. Она вообразила себя в фокусе камеры мобильного телефона. Она была еще мала и не понимала, что каждый видит себя именно так: главным героем истории, а не одним из прозаичных нескольких миллиардов – пока легкие медленно наполняются соленой водой.

Свет в лесу был иным. Ему мешали деревья. Деревья были живыми и казались волшебными созданиями Толкина. Деревья наблюдали, и не беспристрастно. Деревья знали, что грядет. Деревья разговаривали между собой. Они были чувствительны к сейсмическим отголоскам далеких бомб. За многие мили отсюда – там, где океан врезался в сушу, – деревья умирали, хотя пройдут долгие годы, прежде чем они превратятся в выбеленные бревна. У деревьев было все время мира, а вот у остальных – нет. Мангровые заросли могли перехитрить время, приподнять свои корни, как викторианская леди – юбки, глотнуть соли из земли, и возможно, с ними все будет хорошо, с аллигаторами и крысами, с тараканами и змеями. Возможно, без нас им будет лучше. Иногда – иногда, – самоубийство приносит облегчение. Это было подходящее слово для происходящего. Болезнь в земле, воздухе и воде – все было отлично продумано. В лесу таилась угроза, и Роуз ее чувствовала, а какой-нибудь другой ребенок назвал бы эту угрозу Богом. Важно ли, что гроза метастазировала в нечто, для чего еще не существовало имени? Важно ли, что электросеть развалилась, словно построенная из конструктора лего? Важно ли, что детали лего никогда не подвергнутся разложению, переживут Нотр-Дам, пирамиды Гизы, пигмент, нанесенный на стены в Ласко? Важно ли то, что какая-то нация взяла на себя ответственность за отключение света, важно ли, что это расценили как объявление войны, важно ли, что это стало предлогом для долгожданного возмездия, важно ли, что доказать, кто и что сделал с помощью проводов и сетей, стало физически невозможно? Важно ли, что женщина-астматик по имени Дебора умерла через шесть часов в поезде F, застрявшем под рекой Гудзон, а другие люди в метро шли мимо ее тела и ничего особенного не чувствовали? Важно ли, что машины, созданные для поддержания жизни, прекратили свое трудное дело после того, как резервные генераторы в Майами, Атланте, Шарлотте и Аннаполисе вышли из строя? Важно ли то, что болезненно тучный внук Вечного президента действительно сбросил бомбу, или же важно лишь то, что он мог ее сбросить, если бы захотел?

Дети не могли знать, что кое-что из этого произошло. Что в старом доме в приморском городке под названием Порт Виктории ветеран Вьетнама по имени Питер Миллер лежал лицом вниз на поверхности воды глубиной в два фута. Что во время сбоя системы управления воздушным движением авиакомпания Delta потеряла самолет, летевший из Далласа в Миннеаполис. Что сырая нефть пролилась на землю из трубопровода в безлюдной части Вайоминга. Что крупную телезвезду сбила машина на перекрестке Семьдесят девятой и Амстердам-авеню, и звезда умерла, потому что «Скорая помощь» не могла никуда доехать. Они не могли знать, что тишина, которая казалась такой расслабляющей за городом, в городе казалась угрожающей: в нем было жарко, неподвижно и как-то бессмысленно тихо. Детям не важно ничего, кроме их самих, или, возможно, это свойственное человеку состояние.

Босиком, с непокрытой головой и открытой грудью дети двигались осторожно: колени согнуты, пальцы ног поджаты. Кожу задевали ветки, оставленные ими отметины были не видны. Болезнь планеты никогда не была секретом, природа этой болезни никогда не вызывала сомнений, и если что-то изменилось (а оно изменилось), тот факт, что они этого не знали, не имел никакого отношения к делу. Что бы это ни было, теперь оно было внутри их. Мир подчинялся логике, но логика уже некоторое время эволюционировала, и теперь им приходилось считаться с этим. Все, что, как они считали, они понимали, не было неверно – оно не имело значения.

– Арчи, смотри, – получился шепот. Она понизила голос, подразумевая уважение, как в святом месте. Она указала. Крыша. Поляна, ставшая лужайкой. Кирпичный дом, как тот, в котором они остановились, бассейн, крепкие деревянные качели.

– Дом, – прозвучало даже не как насмешка, просто как констатация. Арчи не ожидал что-то увидеть. Рут сказала им, что здесь ничего нет, но они зашли дальше, чем когда-либо ходила Рут, они интересовались миром так, как Рут не интересовалась. Это было приятное открытие. Другие люди. Арчи оставил свой телефон заряжаться в спальне. Он пожалел, что не захватил его и не попытался узнать у этих людей пароль от Wi-Fi.

– Может, сходим туда? – Она думала о качелях и о том, что, возможно, дети их переросли. Она думала, что правило «не разговаривать с незнакомцами» действовало только в городе.

– Не-а. Пошли. – Арчи повернулся к тому, что, по его мнению, было тем направлением, откуда они пришли. Он не чувствовал, как клещ вгрызается в его лодыжку, точно так же, как не мог осознавать ежедневное вращение Земли. Он ничего не чувствовал в воздухе, потому что казалось, что воздух не изменился.

Они шли, не медленно, но и не торопясь. Время в лесах текло иначе. Они не знали, как долго их не было. Они не знали, что собирались делать. Не знали, почему им было приятно просто гулять в тени деревьев, приятно от воздуха, солнца, насекомых и пота на коже. Они не знали, что их отец как раз тогда проезжал мимо, менее чем в полумиле, менее чем в четверти мили, достаточно близко, чтобы они могли подбежать к нему, спасти его. С того места, где они стояли, они не слышали дороги, не думали ни об отце, ни о матери, ни о ком.

Арчи и Роуз шли, раскидывая листья, почти не разговаривали и немного дрожали. Их тела знали то, чего не знал их разум. У детей и древних стариков есть нечто общее. Родившись, ты кое-что смыслишь в мире. Вот почему малыши сообщают о том, что они разговаривали с призраками, и нервируют родителей. Древние старики начинают это вспоминать, но редко могут сформулировать, да и в любом случае никто не прислушивается к старикам.

Они, дети, не боялись, не особо боялись. Они были спокойны. В них произошла перемена: она произошла во всем. Неважно, как ее назовут. Листья над головой шевелились и вздыхали. Было слышно, как Арчи и Роуз что-то говорили друг другу, что-то неразборчивое, что-то, существующее только между ними, на их собственном языке юности. И кроме этого звука был лишь легкий шелест деревьев, покачивающих ветвями, и шорох невидимых насекомых. Скоро все затихнет, как перед внезапным летним ливнем, потому что жуки что-то знали: они крепко прижимались тельцами к рельефной коре деревьев и ждали того, что грядет, чем бы оно ни было.

22

ИТАК, ЕГО НЕ БЫЛО УЖЕ СОРОК ПЯТЬ МИНУТ. Это означало, что он останавливался покурить. Это означало, что он останавливался купить продуктов. Аманда: «Что, мне пора беспокоиться?»

Рут поставила на стол миску с вишнями, скорее черными, чем красными. Она придала атмосфере церемонности.

– Спасибо. – Аманда не знала, почему благодарит эту женщину. Разве не она потратила на эти вишни одиннадцать долларов?

Одно из мягких, хлопковых, округлых, как на рисунке ребенка, облаков проскользнуло по небу. Перемена была настолько резкой, что Д. Х. вздрогнул.

– Я готов посидеть минутку в джакузи.

Аманда приняла это за приглашение. Она вышла из-за стола, погрузилась в пену рядом с незнакомым мужчиной. Вода выталкивала, поэтому сидеть было трудно. Аманда наклонилась вперед, чтобы посмотреть на деревья. Ей больше не было видно детей.

– Думаю, с ними все в порядке, – понял Джордж. Когда у тебя ребенок, ты всегда настороже. – Там нет ничего, кроме деревьев.

Рут посмотрела на них. Выпитое за обедом вино вызывало сонливость.

– Я могу приготовить кофе.

– Было бы хорошо, дорогая, спасибо.

Аманда улыбнулась.

– Вам чем-нибудь помочь?

– Расслабляйтесь. – Рут вернулась в дом.

– Бассейн. Джакузи. Они стоят целое состояние в счетах за электричество. Мы собираемся установить солнечные батареи. Я не хотел заниматься этим в сезон, когда мы используем дом. Жду до сентября-октября. Мой подрядчик сказал, что у него самого они вырабатывают столько электричества, что он продает его электросети. Больше людей должны так поступать. – Д. Х. почти начал получать удовольствие от компании этой женщины. Ему нравилась публика.

– Чистая энергия. Нужно спасти планету. Нужен такой закон. – Иногда в кинотеатре или на прогулочных дорожках Аманда видела проповедников энергии ветра с брошюрами и бесплатными значками, но это всегда казалось мошенничеством. – Как вы попали в вашу сферу деятельности? – еще немного светской беседы.

– У меня был наставник в колледже. Это он сделал меня – я имею в виду, я не знал, чем люди зарабатывают на жизнь. У моей матери была парикмахерская. – Его тон выражал уважение к работе матери. Его мать умерла от рака – печени, желудка и поджелудочной железы – наверное, из-за работы с химикатами, которыми пользовались такие женщины, как она, чтобы придать прическе респектабельности. – Стивен Джонсон. Он умер, но какая у него была жизнь.

– Я думаю, это похоже на дар к садоводству. Или на умение собирать кубик Рубика. Некоторые люди умеют зарабатывать деньги, некоторые не умеют. – Она знала, какими людьми были они с Клэем.

Это была одна из излюбленных тем Д. Х.

– Это общепринятое мнение. Вы должны спросить себя, почему так говорят. Кто хочет, чтобы вы верили, что невозможно если не стать богатым, то хотя бы жить комфортно? Это навык. Вас можно научить ему. Это просто информация. Нужно читать газеты. Нужно слушать, что происходит в мире. – Конечно, он думал, что еще нужно быть умным, но он воспринимал это как данность.

– Я читаю газеты. – Она верила, что она женщина, знающая жизнь. Ей хотелось рассказать что-нибудь про свою работу, но рассказать было особо не о чем.

– Вам нужно просто понять закономерности, управляющие миром. Вы слышали про того парня, что победил в шоу «Испытай удачу»[34]? – Д. Х. посмотрел на нее сверху вниз поверх оправы очков Ray-Ban. Ему сейчас так хотелось газету. Он думал о числах. Он хотел знать, что изменилось.

– Бац? Не Бац?

– Единственное, что он сделал, – это был внимателен и выяснил, что Бац совершенно не случаен. Он всегда появлялся с определенной последовательностью. Эта информация была на виду, но никто никогда не удосуживался ее поискать.

У богачей не было морального авторитета. Они просто знали, где находится Бац.

– Это интересно, – сказала она, ясно дав понять, что интересным ей это не кажется. Где же дети? – Я рада побыть вдали от работы какое-то время. Не поймите меня неправильно – мне это интересно, то есть помогать людям рассказывать истории их компаний, помогать им находить потребителя, устанавливать эту связь. Но это целая дипломатия. Это утомляет.

Джордж продолжал:

– Мой наставник был одним из первых чернокожих в фирме на Уолл-стрит. Однажды днем мы ели ланч – ланч! Мне был двадцать один год. – Как объяснить, что он раньше и помыслить не мог о том, чтобы есть ланч в ресторане, не говоря уже о таком – с коврами, зеркалами, латунными пепельницами и заботливыми девушками в униформе, с волосами, собранными в высокие хвостики? Он пришел без галстука, и Стивен Джонсон отвез его в «Блумингдейл» и купил ему четыре галстука от Ральфа Лорена. Д. Х. не знал, как их повязывать: те, что он носил на Рождество, пристегивались.

– Мне всегда казалось, что женщинам на работе нужно держаться вместе. А может, и повсюду. Без моих наставниц я бы ничего не достигла.

Это было не совсем так. Аманда работала на женщин, но втайне предпочитала работать с мужчинами. Их побуждения были такими простыми.

– Он сказал мне: «Мы все машины». Вот и все. Ты можешь выбрать суть той машины, которой являешься. Мы все машины, но некоторые из нас достаточно умны, чтобы определять свои собственные программы.

Стивен Джонсон сказал тогда: лишь глупцы верят, что восстание возможно. Капитал определяет все. Можно либо подстроиться под него, либо думать, что ты его отверг. Но второе, сказал Стивен Джонсон, это заблуждение. Ты либо собираешься разбогатеть, либо нет. Нужно лишь выбрать. Они со Стивеном Джонсоном были людьми одного склада. Он был тем, кем был, – патриархом, умницей, мужем, коллекционером изысканных часов, путешественником из первого класса, – потому что он выбрал им быть.

Аманда потерялась. Они говорили про самих себя, а не друг с другом.

– Нужно любить то, что делаешь.

Находил ли он это важным, или же постепенно пришел к этому, как супруги в договорном браке со временем обретают в результате сделки что-то вроде привязанности?

– Я счастливчик.

Жара очищала как оргазм, как высмаркивание носа. Жаркое солнце, горячая вода, но энергия оставалась: она словно вернулась с пробежки по району, или подремала, или сделала несколько подтягиваний. Она ждала, когда Клэй поедет по дороге. Прошел час, верно? Она прислушивалась в ожидании звука машины.

Они должны уехать. Если они правильно рассчитают время, то будут дома к ужину. Могут побаловать себя в одном из ресторанов по соседству, что были немного дороговаты для того, чтобы они стали в них завсегдатаями.

Она, конечно, не знала, что Клэй думал о том же. Не знала, насколько хорошо они подходят друг другу.

Во дворе было тихо, не считая бурления пара в джакузи. Она посмотрела на лес, и ей показалось, что она увидела какое-то движение, но не смогла различить тела детей. Когда-то давным-давно она думала, что мать должна это уметь, но потом она отвела малышей на детскую площадку и сразу же потеряла их в море маленьких человечков, не имеющих к ней никакого отношения. Она была счастлива, что ее дети были друг у друга, что они были достаточно детьми, чтобы заблудиться в своих играх, топая по лесу, как делали деревенские ребята в ее воображении.

Она просто сидела, не делала ничего больше, когда оно случилось, когда что-то произошло. Раздался шум, но слово «шум» не вполне подходило. Оно было недостаточно исчерпывающим, или, возможно, шум никогда невозможно описать словами. Что есть музыка, если не шум: могут ли слова описать Бетховена? Да, это был шум, но такой громкий, что он почти обрел физическое присутствие, и такой внезапный, потому что прецедентов у него, конечно же, не было. Сначала было ничто (то есть реальная жизнь!), а затем прозвучал этот шум. Конечно, они никогда раньше не слышали подобного шума. Ты не просто слышишь такого рода шум; ты переживаешь его, выносишь его, принимаешь его в себя, становишься его свидетелем. Можно было честно сказать, что их жизни разделились пополам: на период до того, как они услышали этот шум, и на период после. Это был шум, но это была и трансформация. Это был шум, но и подтверждение. Что-то произошло, что-то продолжало происходить, оно длилось, и шум был тому подтверждением, равно как и загадкой.

Понимание пришло потом. Так устроена жизнь: меня сбивает машина, у меня сердечный приступ, эта фиолетово-серая штука, появившаяся у меня между ног, – голова нашего ребенка. Епифании. Они были концом цепи событий, невидимых до тех пор, пока не приходило озарение. Приходится возвращаться назад и пытаться понять. Вот что делали люди, вот как люди учились. Да. Так. Это был шум.

Не выстрел, не хлопок. Больше, чем гром, больше, чем взрыв: никто из них никогда не слышал взрыва. Взрывы казались обычным явлением, потому что так часто показывали в фильмах, но взрывы были редкостью, или же им всем повезло, что близость взрывов их миновала. Все, что можно было сказать в тот момент: это был шум, достаточно громкий, чтобы навсегда изменить их представления о шуме. Можно было бы заплакать, если бы не было так страшно, внезапно или непостижимо. Может быть, заплакать можно в любом случае.

Возможно, шум закончился и быстро, но воздух, казалось, еще долго гудел от него. Что это был за шум и каковы были последствия шума? Очередной вопрос без ответа. Аманда встала. Позади них стеклянная поверхность двери между спальней и террасой обзавелась тонкой, но длинной трещиной, красивой и математически точной – и ее пока никто не заметил.

Шум был достаточно громким, чтобы мужчина упал на колени. Так сделал и Арчи вдали, в лесу: упал на голые колени. Шум, от которого человек падает на колени, является шумом лишь номинально. Это было нечто иное, для этого не нужно имя, потому что насколько часто потребуется использовать такое слово?

– Какого хрена? – это была, пожалуй, единственная подходящая реакция.

Аманда не обращалась к Джорджу. Она ни к кому не обращалась.

– Какого хрена? – она сказала это и в третий, и в четвертый, и в пятый раз, это не имело значения. Она продолжала повторять это, и ее вопрос оставался без ответа, как молитва.

Аманда дрожала. Не просто потрясенная, но все еще сотрясаемая, трясущаяся. Она затихла. Шум был такой сильный, как иначе с ним справиться, если не тишиной? Она думала, что кричала. Она хотела кричать, ей казалось, что она кричит, но на самом деле она ахнула, как рыба, выпрыгнувшая из пруда, как делают глухонемые в моменты страсти: тень, силуэт речи. Аманда была зла.

– Что… – она не чувствовала особой необходимости заканчивать предложение, потому что говорила сама с собой. – Что. Что. Что.

Выскочив из ванной, Джордж даже не прикрылся полотенцем. Все в мире затихло, кроме, возможно, ощущения остаточного накала, пустоты там, где только что был шум.

Наверное, у нее повреждены уши и это иллюзия. Наверное, ее мозг поврежден. Была же история про сотрудников консульства в Гаване, у которых развились неврологические симптомы: считалось, что они связаны с шумом. Аманде никогда не приходило в голову, что оружие может быть и звуковым, ей никогда не приходило в голову, что шума стоит бояться. Ведь детям и домашним животным говорят не переживать во время грозы.

Аманда дрожала. Во рту стоял острый привкус, как будто у нее на языке оказался пятидесятицентовик. Если она пошевелится, шум может повториться. Если он повторится, она не уверена, что сможет вынести его. Она больше никогда не хотела его слышать.

– Что это было? – этот вопрос она задавала скорее самой себе. Был ли шум локализован внутри дома, в пределах участка, или же он был как-то связан с погодой или межзвездным пространством, или же это разверзлись небеса, возвещая прибытие самого Господа? Задав этот вопрос, она осознала, что этому шуму никогда не найдется удовлетворительного объяснения. Он был вне логики или, по меньшей мере, вне объяснений.

Сначала все происходило очень медленно. Она сделала несколько шагов, а затем спрыгнула со ступенек. Она как раз смотрела на деревья. Пыталась разглядеть тела детей среди зеленого и коричневого. Она должна была позвать их, и ей казалось, что она это сделала, но она этого не сделала. Ее голос не работал или не мог догнать ее тело. Она просто двигалась. Медленно, затем быстрее, трусцой, затем бегом. Аманда пробежала мимо бассейна и, распахнув калитку, оказалась на газоне. Ее дети, их прекрасные лица, их безупречные тела были где-то там. Она видела только сплошной массив природы. Она казалась себе близорукой, оставшейся без очков, – все было нечетким, ярким, невозможным.

Она побежала дальше. Площадка была не очень большой, бежать было особо некуда. И все же она не звала их, она просто бежала. В тени стоял небольшой сарайчик. Она распахнула дверь: он был пуст. Продолжая движение – не переставая бежать, – она переместилась к краю двора, к мягкой грязи и сухим листьям. Шум кончился, но все еще был там: шум от крови в ее жилах, шум от ее все еще выносливого сердца. Ей нужно было прижать тела детей к своему собственному.

Аманда перепрыгнула через ветку, достаточно низкую, чтобы просто перешагнуть через нее, и ее ноги оказались на ковре из перегноя. Они наступили на камешек, острую кору, шип, что-то влажное и неприятное.

Она должна была позвать их, но не хотела заглушить своим голосом их голоса, если они звали ее, их отчаянное «Мама!», которое, как говорят, шепчут осужденные во время собственной казни.

Дети, где были ее дети? Деревья почти не шевелились. Они просто стояли, равнодушные к ней. Аманда упала на землю. Прикосновение листьев, коры, грязи было почти утешением. Грязь на ее розовых коленях казалась почти бальзамом. Чистые подошвы ног потемнели и были исколоты, но ей было не больно. Наконец она нашла себя. Она хотела позвать детей, выкрикнуть их имена, которые они с Клэем выбирали с такой любовью, но вместо «Арчи» и «Рози» (наверняка вырвалось бы именно это ласковое имя, любовь и тоска), Аманда просто кричала ужасным, животным криком, издавая второй по ошеломительности шум, который она когда-либо слышала в жизни.

23

ОНИ ГОВОРИЛИ ТИШЕ, ЧЕМ ОБЫЧНО. Разумеется, они были преисполнены почтения к шуму. Ждали, что он вернется. Не хотели, чтобы он застал их врасплох, но как к нему подготовиться, даже слышав его раньше? Но все же: они были не согласны друг с другом.

Д. Х. не совсем верил в то, что говорил.

– Я полагаю, это мог быть гром.

Иногда удается заставить себя верить в то, что говоришь.

– Туч нет!

Ярость Аманды была немного притуплена облегчением. Она нашла своих детей: широко распахнувших глаза, грязных, как нищие, – и не собиралась их отпускать. В ее руке была зажата правая ладошка Роуз так же, как много лет назад, когда ее дочь плохо себя вела. На левой ладони девочки был красный след: ровная, непрерывная линия. Ссадины на левом колене, пятна грязи на подбородке, плече и мягком животе – Роуз проводила кампанию за право на раздельный купальник в течение нескольких месяцев, – сальные волосы и красные глаза, но в остальном она была в порядке. Дети выглядели так, словно они были в порядке. Казалось, они были в порядке.

Аманда очертя голову бросилась в лес и нашла их с помощью какого-то инстинкта, про владение которым она и забыла, или, возможно, ей просто повезло. Из-за шума все трое бросились бежать, и их пути случайно пересеклись. Шум заставил Клэя остановить машину на обочине сюрреалистично пустой дороги, открыть дверь и всмотреться в небеса. Шум испугал Рут, наполнявшую кофейник, и она уронила на пол ложку. Шум приказал стаду оленей, которых было уже больше тысячи и которые уже не обращали внимания на границы собственности, проведенные людьми, панически нестись сквозь сады, не останавливаясь даже чтобы перекусить. Домовладельцы были слишком заняты разбитыми окнами и кричащими детьми, чьи младенческие барабанные перепонки были необратимо повреждены, чтобы пялиться на всех этих животных.

Аманда с детьми вышли из леса, и хотя они были чужими для Рут и Д. Х., воссоединение было настоящей радостью. Рут обняла мальчика за голые плечи. Д. Х. сжал предплечье Аманды в отцовском облегчении. Последствия шума – гул, ощущение вибрации – казалось, все еще не ушли. Они были похожи на рой назойливых насекомых: тех кусачих мух, которые иногда водятся на пляжах. Там и тут. Настойчивые. Аманда предложила зайти в дом, сформулировав то, что чувствовали все. Небо было довольно голубым и очень красивым, но на улице все казалось каким-то ненадежным. Шум, казалось, был чем-то природным, но, как выяснила Рут, кирпичи не могли заглушить звук.

– Это была бомба? – Видения грибовидных облаков.

– Где папа? – заторможенный, как после травмы, голос Арчи сорвался, высокий и неловкий, на слове «папа». Где же был папа?

– Уехал по делам, – Аманда была немногословна.

– Я уверена, он вернется в любой момент. – Рут наполнила стаканы водой. Дети были грязные и потные. Она не знала, как помочь, а она хотела помочь. Она не могла прижать к себе внуков. Но могла дать этим незнакомым детям стакан воды.

– Спасибо. – Арчи вспомнил о манерах. Это был хороший знак.

– Почему бы вам не сходить помыться? Я могу остаться с Арчи. – Рут наклонилась поднять упавшую ложку, которой накладывала смолотый кофе. Она хотела помочь, но больше всего она хотела отвлечься.

Аманда отвела Роуз в ванную, промыла ее раны. Ничего серьезного. Ритуал утешил их обеих: влажная туалетная бумага и неоспорин[35], лицо ее ребенка так близко, что она могла почувствовать запах ее горячего дыхания. Руандийцам после геноцида[36] оправиться помогли салоны красоты. Прикосновение к другому человеку исцеляло. Она вытерла лицо дочки влажной тряпкой, одела ее в толстовку и шорты. Роуз, которая раньше не хотела, чтобы ее видели голой, даже не протестовала. Шум испугал ее.

Рут надо было чем-то заняться.

– Попей-ка воды, милый, – ласковые слова не давались ей естественным образом. В школе они звали каждого ребенка «друг». Даже когда они попадали в неприятности, к ним обращались не «девушка» и «молодой человек», а только «друг». Друг, нам нужно поговорить о твоем поведении. Друзья, пожалуйста, потише. Священное, ни к чему не обязывающее обращение.

Безволосая спина Арчи была покрыта слоем пота и пыли. Можно было бы написать какое-нибудь слово поверх грязи на его коже, как шутники писали «Помой меня» на оставленных без присмотра машинах. Он послушно сделал глоток.

– У меня странное ощущение в ушах.

– Наверное, это нормально. – В ушах Рут не было странного ощущения, но оно было во всем остальном. – Это было… громко.

Шум мог повредить их барабанные перепонки.

Аманда вернулась, держа за руку чистенькую девочку, которая снова стала ребенком.

– Ох, Арчи. Ты очень грязный.

Она погладила его испачканную спину, успокаиваясь и успокаивая.

Д. Х. выглядывал в окно, полный подозрений ко всему, что видел: к бассейну, к шелесту деревьев. Это все, что там было, все, что он мог увидеть, да он и не ожидал увидеть – что? Бомбу? Ракету? Или это одно и то же?

– Это был самолет? – Аманда пыталась восстановить в памяти шум, но он был подобен боли: тело не могло вспомнить никаких деталей. Он мог быть механическим, а самолеты казались высшей формой механизмов.

– Самолет разбился? – Рут не знала, что Аманда имела в виду, и понятия не имела, какой звук будет от взрыва самолета, как тогда над Локерби[37], или от падения – как от того, летевшего к Капитолию[38]. Опять же, она могла ссылаться только на голливудские фильмы.

– Или преодоление звукового барьера. Звуковой удар. Это был звуковой удар?

Однажды они летали на «Конкорде»[39]: проказа на их пятнадцатую годовщину. Тогда с ними на одном рейсе летел Франсуа Миттеран[40]. – Мне кажется, им нельзя преодолевать звуковой барьер над сушей. Можно только над океаном. Думаю, это правильно.

– Самолеты обычно не преодолевают звуковой барьер. – Арчи делал об этом доклад в шестом классе. – А «Конкорды» больше не летают.

Он был прав в том, что «Конкорды» раньше распугивали только китов в Северной Атлантике. Но наступили необычные времена. Он не знал, что самолеты, которые вылетели из города Ром, штат Нью-Йорк, обычно двигались на север – это самый прямой путь к открытому морю. Но в этот раз они взлетели, чтобы остановить нечто, что приближалось к Восточному побережью страны. Фронт создаваемой ими звуковой волны составлял около пятидесяти миль – небеса разорвались как раз над их маленьким домиком.

Рут думала об этом во время их трапезы странными бутербродами.

– Я заметила сегодня – а вы? Не было воздушного движения. Ни одного самолета, ни одного вертолета.

Как только его жена сказала это, Д. Х. осознал, что это правда.

– Ты права. Я имею в виду, обычно мы так часто их слышим. Самолеты, вертолеты.

– Что вы имеете в виду? – спросила Аманда. – Должно быть…

– Любители-пилоты берут уроки. Торопыги вылетают с Манхэттена. В местных новостях это большая проблема.

Сама Рут достаточно привыкла к шумовому загрязнению, поэтому и заметила его отсутствие. Она не понимала, что это значит, но подумала, что это может значить что-то.

Аманда хотела отослать детей из комнаты, но не было телевизора, чтобы отвлечь их.

– Арчи, почему бы тебе не пойти одеться. – Ее рука на его твердой спине. Он был горячим. – Пей больше воды. Может, тебе стоит принять душ?

Рут поняла ее: может быть, как и любой родитель.

– Роуз, может, тебе сходить прилечь?

Девочка не знала, нужно ли слушаться эту незнакомую женщину. Она посмотрела на мать, чтобы понять, что ей делать.

– Это хорошая идея, дорогая. – Аманда была благодарна. – Иди свернись калачиком в маминой постели. Почитай свою книжку.

– Схожу в душ.

Арчи внезапно осознал, что он не одет. Он не мог в этом признаться, но когда он услышал тот шум, он описался в плавки, как маленький. Раньше, когда он был помладше, он мечтал понимать взрослые разговоры. Теперь он понимал и осознал, что переоценивал их.

– Пошли, Роуз. – Доброта старшего брата.

Аманда подождала, пока дети уйдут.

– Что это было?

Рут посмотрела мимо мужа в окно, на безоблачное голубое небо.

– Дело не в погоде…

Идеальный день, чтобы позагорать. Да и вообще, такого громкого, такого долгого грома не бывает. Если бы они жили на Гавайях, она могла бы сказать, что это вулкан.

Д. Х. потерял терпение. Ему это надоело.

– Мы можем сойтись на том, что не знаем, что это, – сказал он.

– Где Клэй? – Аманда посмотрела на Рут, как будто старая женщина была за все в ответе. Как шум превратил ее дочку из подростка в ребенка, так и Аманда стала от него мягкой, беспомощной.

Рут потеряла счет времени.

– Он уехал не так давно. Просто так кажется.

– Он скоро вернется, – Д. Х. давал обещания.

– Это ясно. Но что-то… происходит. – Отсутствие сотовой связи было атакой. Отсутствие телевидения было тактикой. – Мы должны что-то сделать!

– Что сделать, милая? – Рут не возражала, но была в недоумении.

– На нас напали. Это нападение. Что нужно делать в случае нападения?

– На нас не нападают. – Хотя Д. Х. не был полностью в этом уверен, и это было заметно. – Ничего не изменилось.

– Ничего не изменилось? – Аманда повысила голос. – Мы просто сидим здесь как не знаю кто. Как страусы – засунули головы в песок? Просто сидим тут и ждем, пока до нас доберутся?

Какое глупое выражение. Зачем страусу совать голову в песок?

– Я имею в виду, мы ведь все еще не знаем, что происходит. Надо просто подождать, пока Клэй не вернется, и мы услышим, что он разузнал.

– Может, мне поехать в город и поискать Клэя? – Она не хотела уходить из дома, но была готова это сделать. Что-то же нужно сделать. – Может, нам наполнить ванны? У нас есть батарейки и обезболивающие? Не нужно ли поискать соседей? Достаточно ли еды? Это же чрезвычайная ситуация?

Д. Х. положил коричневые руки на каменные вермонтские столешницы.

– Это чрезвычайная ситуация. Мы подготовлены. И мы здесь в безопасности.

Это факт: энергетические батончики, ящик вина.

– Есть ли генератор? Есть ли бомбоубежище? Есть ли – не знаю… Радиоприемник с ручной зарядкой? Такие соломинки, через которые можно пить грязную воду?

– Он скоро вернется, я уверен, – Д. Х. пытался убедить и себя тоже. – Мы останемся здесь. Здесь мы в безопасности. Все мы. Мы остаемся тут.

– До города пятнадцать минут. Потом пятнадцать минут обратно. Это полчаса. Как минимум. – Рут заволновалась. Чем они занимались? – Может быть, дольше, если не знаешь дороги. Может, двадцать минут. Сорок туда и обратно.

Аманда злилась на них всех.

– Что, если он не вернется? Что, если машина заглохнет, или этот шум что-то с ним сделал, или…

Что она воображала? Что Клэй пропал навеки.

– Джордж прав. Мы в безопасности. Давайте просто не будем суетиться.

– Как вы можете говорить, что мы в безопасности, если не знаете, что именно с нами случилось? – Аманда надеялась, что дети ее не слышат. Теперь она плакала.

– Мы услышали шум. – Рут была логична. – Нужно просто подождать. Чтобы понять, что нам делать дальше.

Аманда была в ярости.

– У нас нет интернета, нет телефонов, мы ничего не знаем. – Она винила во всем этих людей. Это они постучали в дверь и все испортили.

– Может быть, это было как… как оно называлось? Тен-Майл-Айленд?[41] – Рут хотела выпить, но не могла решить, хорошая ли это идея. – Тут же есть электростанции, не так ли?

– Три-Майл-Айленд. – Д. Х. всегда знал такие вещи.

Аманда читала об этом в учебниках по истории.

– Атомная авария?

Постоянный страх ее молодости: красные президентские телефоны, вспышки света, радиоактивные осадки. В какой-то момент она про все это забыла.

– Боже мой. Нам надо заклеить окна? Мы заболеем?

– Не знаю, могла ли авария быть причиной того шума. – Д. Х. попробовал вспомнить: пар из морской воды, используемой для охлаждения материала, вызывающего реакцию, которая создает энергию. Землетрясение в Японии доказало, что это была ошибка: морская вода может потечь обратно, яд может перемещаться через океан. Обломки тогда нашли в Орегоне. Произведет ли ядерная авария такой шум? Есть ли здесь атомные станции, снабжающие город, и могла ли авария вызвать отключение света?

– Ракета? – Аманда думала вслух. – Северная Корея. Рут, вы упоминали Северную Корею.

– Иран, – сказал Д. Х. помимо своей воли.

– Иран? – Аманда сказала это так, словно никогда не слышала об этой стране.

– Нам не стоит разводить домыслы, – Д. Х. уже пожалел о своих словах.

– Может, это было, знаете… Отключение света, а потом – источник того шума, бомба или что-то еще.

Террористы умели планировать. Основное действие всегда казалось импульсом, потому что телевидение не могло показать, что ему предшествовало: встречи, стратегия, схемы, деньги. Те девятнадцать[42] тогда практиковались на авиасимуляторах! Где вообще найти авиасимулятор?

– Мы только себя накручиваем… – Д. Х. считал важным опираться на то, что можно увидеть.

Рут хотелось выпить. Она нашла штопор. Подошла к шкафу и достала каберне.

– Но… Клэй. Что, если… что, если он что-то нашел?

Что хуже: что он не вернется, или что вернется, обнаружив в мире снаружи что-то поистине невыносимое, хуже, чем они могли даже предположить, вернется с новостями и будет вынужден заставить этих людей разделить их с ним?

Аманда плакала, теперь еще больше.

– Но мы не узнаем, что происходит, пока не узнаем. Мы просто… – Она посмотрела на подвесные светильники, новые, но сделанные так, чтобы выглядеть словно из времен рубежа веков, на искусную мебель, за фасадом которой скрывалась посудомоечная машина из нержавеющей стали, на миску из бутылочного стекла, полную лимонов. Этот дом раньше выглядел таким обольстительным. Он больше не казался безопасным, не ощущался таким, как прежде, ничто больше не ощущалось таким, как прежде.

– Может, телевизор заработает снова, – Рут пыталась звучать оптимистично.

– Или мобильники, – Аманда произнесла это словно молитву.

Она опустила взгляд на столешницу, заметив, возможно, впервые, красивую абстракцию камня. Он не казался крепким или твердым, но выглядел по-новому прекрасным. Это было уже хоть что-то.

24

МУЖСКОЙ ДОЛГ, ОСОЗНАЛ КЛЭЙ, ЭТО ПОЛНОЕ ДЕРЬМО. Он был так тщеславен в желании их спасти! От этого шума он захотел оказаться дома. Он не хотел защищать: он хотел, чтобы его защитили. Шум вызвал слезы, слезы разочарования, раздражения. Он был потрясен и чувствовал себя совершенно потерянным. Он даже курить не хотел, но как раз притормаживал, когда это случилось, когда небо разверзлось и эта неосязаемая штука упала на них. Он не обратил внимания, напугало ли это птиц, белок, бурундуков, мотыльков, лягушек, мух и клещей. Он обращал внимание только на самого себя.

Клэй так и стоял там на холостом ходу, потому что не было машин, которым он мог бы помешать. Он подождал восемь минут, уверенный, что шум вернется. И шум вернулся, но над Квинсом: достаточно далеко, чтобы он не мог его услышать. Одиночество сделало шум невыносимым для Клэя, но он был невыносим и в противоположности одиночества. В Квинсе образовывались толпы, разрастались метастазы паники. Люди бежали. Люди плакали. Полиция даже не создавала видимость деятельности.

А потом Клэй нашел дорогу обратно. Казалось, предыдущих сорока четырех минут никогда не было. Он повернул направо и увидел знак с обещанием яиц. Об этом даже думать было смешно. У Клэя не было ни информации, ни холодной колы. За несколько минут до этого он решил, что когда вернется в дом, то запихнет свою семью в машину и покинет это место. Он никогда больше не хотел видеть этот дом.

А теперь крашеный кирпич встречал его как старого друга. Он заплакал от облегчения, сменившего страх. Заглушил двигатель. Посмотрел на небо. Посмотрел на машину. Посмотрел на деревья. На бегу к дому он начал перечислять то, что знал.

Было известно, что море поднимается. Люди много говорили про Гренландию. Сезон ураганов выдался особенно плохим. У сорок пятого президента США, кажется, было слабоумие. А у Ангелы Меркель – болезнь Паркинсона. Вернулась Эбола. Что-то происходило с процентными ставками. Шла вторая неделя августа. Уроки начнутся достаточно скоро, так что можно было пересчитать дни до школы. Его редактор в «Книжном обозрении “Нью-Йорк таймс”», вероятно, отправил по электронной почте свои комментарии к его рецензии.

Если шум вернется, скажем, сегодня ночью, когда солнце сядет – как только глубокая деревенская тьма вступит в свои права вокруг них, – он не переживет этого. Не сможет. Такова была природа этого шума: это был ужас, квинтэссенция ужаса, в одном очень коротком моменте. Он покрывался мурашками, просто воскрешая его в памяти, пытаясь вспомнить, как он звучал, понять, что это было. Он боялся даже заснуть. Как же ему вести машину прочь отсюда?

Клэй подумал о своем отце. Более чем вероятно, что его отец ничего не знал про загадочный шум над Лонг-Айлендом, сидя дома перед телевизором в Миннеаполисе. Что-то должно быть действительно большим, чтобы повлиять на жизнь. Когда он был подростком, его мать заболела, как она полагала, гриппом, с сонливостью, от которой не могла избавиться. Через несколько месяцев она умерла от лейкемии. Пятнадцатилетний Клэй научился готовить полуфабрикаты Hamburger Helper и отделять белое белье от цветного. Люди умирали, но обедать все равно нужно. Возможно, началась война, возможно, произошла какая-то промышленная авария, возможно, тысячи жителей Нью-Йорка попали в ловушку в вагонах метро под землей, возможно, была выпущена какая-то ракета, возможно, разворачивалось нечто, что они не полагали даже возможным, – все это было более или менее правдой, так как это произошло, – но Клэю по-прежнему хотелось выкурить сигарету, он волновался о манерах детей и думал, что они будут есть на ужин. Обычное дело, работа быть живым.

Аманда, Д. Х. и Рут были внутри. Они смотрели на него как актеры в спектакле, как будто репетировали этот момент: ты стоишь здесь, ты встанешь тут, ты будешь там, ты входишь. Ему показалось, что следует дождаться аплодисментов, а затем их стихания, прежде чем заговорить. В любом случае какая у него реплика?

– Господи. – Аманда не кинулась его обнимать, не закричала, он просто вылетел из нее, этот звук облегчения.

– Я вернулся. – Клэй пожал плечами. – Все в порядке?

Д. Х. выглядел как оправданный. Казался довольным.

Аманда обняла Клэя. Ничего не сказала. Отстранилась, посмотрела на него снизу вверх, затем обняла еще раз.

Он не знал, что еще сказать. Он услышал шум и содрогнулся, а затем шум стих, и он услышал, как кровь пульсирует в его теле.

– Я в порядке. Я здесь. Ты в порядке? Где дети?

– Все в порядке, – заявил Д. Х. – Все тут. Все в порядке.

– Может, вы захотите присоединиться к нам. – Рут махнула бутылкой вина в его сторону, как бармен в кино. Она ощутила большее облегчение, чем думала. Она осознала это со стыдом, а потом с ужасом: она даже не предполагала, что Клэй вернется.

Клэй проскреб ножками стула о деревянный пол и сел.

– Вы слышали это?

– Ты был в городе? Что случилось? – Аманда держала мужа за руку.

Клэю было не до шума; ему нужно было разобраться с собственным позором. Он не знал, сможет ли признать его.

– Не был, – он сказал это ровно, без интонации.

– Не был? – Аманда была сбита с толку, как и они все. – Где же ты был? – Она злилась.

Клэй покраснел.

– Я не особо далеко отъехал. А потом я услышал этот шум…

– Но что же ты делал? – Аманда была сбита с толку. – Мы ждали тебя, я тут с ума сходила…

– Не знаю. Выкурил сигарету. Просто собирался с мыслями. Потом еще одну. Начал ехать, а потом услышал этот шум и вернулся, – он лгал, потому что ему было стыдно.

Аманда засмеялась. Получилось жестоко.

– Я думала, ты там умер!

– Значит, вы никого не видели. Или ничего, что помогло бы нам понять то, что происходит. – Д. Х. хотел, чтобы они оставались сосредоточенны.

– Ты здесь. Пошли. Давай выбираться отсюда. Поехали домой!

Аманда не знала, было ли это всерьез, или она хотела, чтобы ее переубедили, или чего-то еще.

Клэй покачал головой. Это была ложь. Он видел ту женщину. Она плакала. Нашла ли она того, кто ей помог? Он не вынес бы признания в том, каким человеком оказался на поверку. Было достаточно легко сказать себе, что эта женщина не имеет значения. Он едва ли мог вспомнить, как она выглядела. Хотел бы он знать, что она сделала, когда услышала шум.

– Я ничего и никого не видел. Ни машин, ничего.

– Так здесь обычно и бывает. – Д. Х. старался быть рациональным. – Вот почему нам тут нравится. Тут нечасто кого-то увидишь.

Все помолчали.

Рут смотрела в окно на бассейн.

– На улице темно. А было так ясно. – Она встала. – Гроза. Может, это был гром.

– Это был не гром. – Небо и правда набрякло от облаков: серый цвет переходил в черный. Но Клэй знал, что дело было не в грозе.

Рут обернулась, чтобы посмотреть на них.

– Несколько лет назад Д. Х. водил меня на балет. На «Лебединое озеро».

Именно ради таких вещей, по мнению Клэя, в первую очередь и стоило жить в Нью-Йорке. Но это был логистический кошмар. Билеты на тот вечер, который удобен всем, найти место, где поужинать в 6.30, восемнадцать долларов в час за няню. Они были слишком заняты, слишком обязаны перед представлением о своих собственных чрезмерных обязательствах. Неужели они не могли приберечь пару часов ради чего-то высшего?

– Я помню, сначала подумала, о, это так странно. Люди в костюмах с блестками. Они танцевали несколько минут, затем убегали со сцены, а затем повторяли это снова. Я думала, это будет история, но балет – это просто серия коротких вещиц, свободно организованных вокруг некой темы, которая вообще-то не имеет особого смысла.

Как и жизнь, не произнес вслух Клэй.

Она продолжила:

– Птицы в белом и птицы в черном, величественная размашистая музыка. Я заинтересовалась. Думаю, это была самая красивая музыка, которую я когда-либо слышала в жизни. Была одна партия, которую я никогда раньше не слышала, и я не знаю, почему они не используют ее в фильмах и рекламе, она же так прекрасна. Я купила диски. «Лебединое озеро», дирижер Андре Превин. Я помню название. Па д’аксьон, «Одетта и принц». Вы никогда не услышите ничего более величественного и романтичного, а еще – такого милого и живого.

– Наверное. – Аманда ничего не смыслила в балете. Но она была счастлива, что эта женщина говорила, заполняла тишину.

– Чайковскому было тридцать пять, когда он сочинил «Лебединое озеро», вы это знали? Балет сочли неудачным, но знаете – в этом и состоит идея балета: танцор в костюме птицы. – Она заколебалась. – Я помню, думала… ну, это сентиментальная мысль, но полагаю, у всех нас время от времени возникают подобные мысли – если мне суждено умереть, а это суждено нам всем, и если бы, умирая, я могла слушать музыку, или я бы знала, что какая-то музыка станет последним, что я услышу перед смертью, или последним, что придет мне в голову, пока я буду умирать, – даже просто воспоминанием: я бы хотела, чтобы это был он. Чайковский, танец из «Лебединого озера». Вот о чем я сижу и думаю. Хотя, наверное, вы не хотели бы это слышать, но я подумала, черт возьми, у меня же есть диски в квартире.

– Ты не умрешь здесь, Рут.

Тут? В этом очаровательном маленьком доме? Невозможно.

– Здесь мы в безопасности, – сказал Клэй. Это было похоже на детскую игру в испорченный телефон. Они разговаривали друг с другом и потеряли суть беседы.

– Откуда вы знаете? – Она была спокойна. – Факт, пренеприятный факт в том, что вы этого не знаете. Мы не знаем, что случится. Возможно, я никогда больше не услышу па д’аксьон Одетты и принца. Думаю, он у меня тут. – Она постучала по виску. – Думаю, я его слышу. Арфа. Струны. Но я могу ошибаться. Но, впрочем, то, что у меня есть, и так прекрасно.

– Мы не на Марсе. Всего в нескольких милях отсюда есть люди. Что-то, да услышим. Мы кое-что слышали. Может, еще услышим. – Это был Д. Х., который одновременно пытался вести себя и успокоительно, и рационально. – Съездим к соседям. Или кто-нибудь заедет к нам. Это вопрос времени.

– Я больше не хочу слышать тот звук. – Клэю так хотелось бы отрицать, что он слышал тот шум. Он хотел бы представить, как делает то, о чем говорил Д. Х., но не мог. Он был напуган.

Он не хотел уезжать не потому, что это было неразумно, а потому, что он был слишком напуган.

Аманда отстранилась от мужа, руки которого все еще лежали на ней, и с изумленным облегчением посмотрела на Д. Х.:

– Знаете, а вы немного похожи на Дензела Вашингтона.

Д. Х. не знал, что на это ответить, он такое слышал не в первый раз.

– Вам это кто-нибудь говорил? И ваша фамилия Вашингтон! Вы родственники? – Аманда посмотрела на мужа. – Его имя Джордж Вашингтон. Я не знаю, простите, я знаю, что это грубо, – она рассмеялась, и никто из них ничего не сказал.

25

ИЗ ДРУГИХ КОМНАТ ДЕТИ НЕ СЛЫШАЛИ СМЕХ МАТЕРИ. Из других комнат дети не слышали, что вернулся отец. Маленький домик был так хорошо построен (стены такие крепкие!) и так обольстителен, что заставлял вообще забыть о других людях.

Арчи принял очень горячий душ. Его яички плотно прижались к телу, покрытому мурашками, словно он только что вышел из бассейна. Мышцы спины расслаблялись, пока он смотрел, как в канализацию стекает вода, сперва грязная, а потом все чище. Он вытер тело белыми полотенцами. Надел трусы-боксеры и улегся в постель, где, не имея возможности посмотреть сериал «Офис», погрузился в одно важное хранилище – скрытый альбом в телефоне. Фотографии там были в основном красивые. То, что нравилось Арчи, было не так уж страшно. Его сбивали с толку сложные вариации из интернета: три женщины, пять женщин, семь женщин, огромные члены (он волновался, что его член никогда не станет таким большим), двое мужчин, трое мужчин, псевдоинцест, расовое насилие, плевки, связывание, спортивное оборудование, эксгибиционизм, сценическое освещение, размазанный макияж, бассейны, игрушки и инструменты, названия которых он не знал, предполагаемая красота наказания. Ему просто нравились женщины. Темные волосы и загорелая кожа. Он предпочитал, чтобы они были полностью обнажены, а не позировали в одежде, подчеркивающей части тела, которые они подставляли взгляду: шерстяной свитер, приподнятый над тяжелой грудью с шелковистыми сосками, клетчатая юбка на бледных бедрах, не прикрывающая то, что он называл киской, – потому что он был уверен, что не знает точного названия для этого, – джинсовые шорты порезаны или разорваны, губы сложены бантиком. Он любил, чтобы они выглядели красивыми и счастливыми. Арчи хотел радовать и чтобы радовали его.

Роуз натянула пуховое одеяло на родительской кровати до подбородка, затем до носа, вдыхая запах порошка, мыла для ванны, собственной кожи и оставшиеся следы химической подписи ее родителей. Этот запах приносил ей утешение, почти как собаке. Ее книга была не спасительным побегом (испытания подросткового возраста, предательство тела, новые желания сердца), но подготовкой, путеводителем по стране, в которую она планировала прибыть в ближайшее время. Однако книга не могла удержать ее внимания. Она думала о тишине леса, разбитой грохотом над головой. Едва могла представить свою маленькую спальню в Бруклине. Она покачала головой, чтобы картинка прояснилась, но это не помогло.

Она не хотела прятаться в постели. Роуз вообще не хотела прятаться. Она встала и потянулась, как потягиваются после ночи исцеляющего сна. Вытянула руки и ноги и ощутила в них силу и жизнь. Роуз подошла к окну и попыталась заглянуть сквозь гущу деревьев. Она не знала, что ищет, но знала, что поймет, когда оно появится, и знала, что оно появится. Раньше она хотела доказать, что видела тех оленей, но на почве не осталось ни единого их следа. Звери легко ступали по этой земле.

Она стояла перед стеклянной задней дверью, глядя на плоское небо. Тучи были достаточно близко, чтобы их можно было коснуться. Она увидела трещину в стекле и поняла, что раньше ее не было. Это имело смысл. Дождь шел как всегда: сначала нерешительно, потом самоуверенно. Листья на деревьях росли так густо, что всасывали в себя большую часть воды еще до того, как она касалась земли. Ручеек из желоба над дверью превратился в водопад. Что делают олени, когда идет дождь? Переживают ли животные из-за того, что намокают? Роуз хотелось еще разок искупаться или просто посидеть в джакузи. Она хотела еще немного каникул, даже если всего на час.

С телефоном в одной руке и частью себя самого – в другой, тело Арчи не отзывалось так, как отзывалось обычно. Он мог кончить во время утреннего душа и в освещенной ноутбуком ночной спальне, с приглушенным звуком. Иногда и днем: забившись в пахнущую мочой кабинку, поплевав на ладонь. Первые ниточки спермы, затем ее сокращенный толчок, наконец сухая дрожь, покрасневший и усталый член, который, может быть, немного побаливает. Он постоянно зарекался это делать… но оно находило способ. Это была жизнь!

На улице надвигалась буря, и свет был странный, но даже если бы не это, Арчи не знал, как понять, который час. Он понимал: это странно, что владельцы дома в него заявились, но ему было все равно, или они казались нормальными. Мистер Вашингтон задавал ему вопросы, которые всегда задают взрослые, и казался милым. Арчи забросил телефон. Соскользнул в прекрасную пустоту. Если он и видел сны (про шум?), то какой-то настолько глубокой частью разума, что он едва контролировал ее.

Ему было тепло? Ну, он только что принял душ. Когда он подложил запястье себе под щеку, это никак не помогло в диагностике: трогать собственную кожу бесполезно. Тело было великолепной и сложной машиной, которая почти всегда радостно жужжала сама по себе. Когда что-то шло не так, тело было достаточно сообразительно, чтобы приспособиться. Свет был тусклым и жидковатым, комната заполнилась музыкой дождя по крыше над головой и ненавязчивым звуком предметов в пространстве – присутствие тела Арчи, его кровати, подушки, стакана воды, книги «Девять рассказов» в мягкой обложке, скомканного на полу мокрого полотенца, похожего на дремлющее животное. Вроде машинки, создающей белый шум, которую родители использовали, чтобы помочь ему заснуть в детстве.

Рут не слышала дождя, пока мыла руки. Потом она вышла из гостевой ванной, увидела потоки воды и поняла. Вино никак на нее не повлияло. Она не была ни сонной, ни умиротворенной, ни отвлеченной. Она собрала грязную одежду в небольшую кучку. И как ее могло набраться так много? Было что-то утешительное в желтом цвете прикроватных ламп и серости за окнами. Она могла бы лечь в кровать и почитать книгу. Может, она бы даже лениво подремала, как дремлют в отпускном домике – не ради отдыха, но потому что можно себе это позволить.

Вместо этого она зашла в гардеробную дальше по коридору, нашла корзину для белья на полке рядом со всеми продуктами Джорджа: бутылками вина, полезными банками, прочными пластиковыми контейнерами с тысячами и тысячами калорий. Она позволила себе подумать – хорошо. Они были готовы ко всему, чем бы это ни было. Она думала, что это ее утешит, но ей не хотелось банок с помидорами или липких батончиков Kind. Было бесполезно зацикливаться на том, чего ей хотелось, и это, возможно, объясняло ее решимость просто делать хоть что-то. Рут наполнила корзину грязным бельем. Поправила декоративные подушки на кровати. Положила бесполезный пульт от телевизора обратно на комод. Выключила лампы для чтения, которые никто не использовал. Вынесла влажные полотенца из ванной.

Это было слишком интимно, но она знала, что должна предложить Аманде тоже положить ее грязную одежду в стирку. Это было бы более эффективное использование электричества и воды. Было бы по-соседски, хотя это слово не описывало их отношения – может, ни одно слово не могло их описать. Рут знала, что ее предложение оправданно, и знала, что для этого ей потребуется притвориться лучшим человеком, чем она сама себя ощущала. Она думала о приятной тяжести внуков на своем теле.

Роуз приложила ладонь к окну. Оно было холодным, потому что стекло обычно холодное. Было что-то приятное в поверхности бассейна, взбаламученной непрерывным дождем. Грома не было, да и в любом случае Роуз понимала, что шум не был громом. Она чувствовала искушение поверить в это, но знала, по-своему, как подросток, что вера и факты не имеют ничего общего друг с другом.

Вопрос не в том, что это было: вопрос в том, что им делать. Роуз знала, что родители не принимают ее всерьез, не думают о ней как о взрослой. Но Роуз знала, что их проблемы не из-за какого-то звука над головой. Она видела, в чем была проблема, и она попытается ее решить. Потом она вспомнила обещание матери испечь вместе торт, когда пойдет дождь, и, забыв про свою книгу, отправилась заниматься именно этим.

26

ТЕЛЕВИДЕНИЕ УТОЛИЛО БЫ ИХ БОЛЬ. Телевидение ошеломило бы их, развлекло бы, дало бы им информацию или помогло бы забыть. Но вместо этого они втроем сидели у телевизора, который ничего не показывал, приятный оркестр дождя играл на разных поверхностях: на крыше, террасе, брезентовом зонте, верхушках деревьев, а Роуз на кухне грохотала «сама справлюсь!». Затем донесся химический запах ее торта из коробки, что набухал в газовой духовке.

– Нам нужно наполнить ванны. – Аманда не знала, нужно ли это в самом деле. Она просто гадала.

– Наполнить ванны? – Клэй принял ее слова за какую-то метафору.

Она понизила голос:

– В случае, если… вода.

– Разве вода не течет, если отключается электричество? – Клэй понятия не имел.

Не течет. На следующий день, или через день, и уж точно еще через день некоторые жители самых верхних квартир на Манхэттене впадут в помрачение – предвестник неизбежного обезвоживания.

– Думаю, это так. Резервуар наполняется с помощью электрического насоса. Так что если пропадет электричество, то и вода тоже. – Д. Х. удивлялся, что у них до сих пор есть электричество. Он отдавал должное тому, как хорошо построен их маленький дом, хотя и знал, что не имел к этому никакого отношения.

– Как думаете, электричество отключится? – Клэй подумал, что этот день – запах желтого бисквита, перестук дождя – казался почти пугающе нормальным.

– Оно отключается в грозу, не так ли? Типа, упавшие ветки? А еще если что-то не в порядке в городе. А потом этот шум, чем бы он ни был? Думаю, нам повезло, что оно все еще есть, но возможно, не стоит испытывать удачу. – Аманда посмотрела на мужа. – Сходи!

Клэй встал и пошел делать то, что она просила, не упомянув тот факт, что это не его ванны и не его вода.

Аманда наклонилась вперед к Д. Х., сидящему напротив нее.

– Никакого грома. Даже молний. Просто дождь.

– Я все равно не думал, что это был гром.

– Так что это было? – она шептала, потому что не хотела, чтобы их слышала Роуз. Она не считала дочку глупой, она просто думала, что сможет таким образом защитить ее.

– Хотел бы я знать.

– Что мы делаем?

– Я жду торт, который печет ваша дочь.

– Не лучше ли нам уехать? – Она посмотрела на пожилого мужчину так, словно он был отцом, которого у нее никогда не было, к кому она могла обратиться за мудрым советом. – Разве нам не будет лучше… безопаснее… дома, в городе, где вокруг люди?

– Не знаю.

– Мне было бы лучше, если бы я знала, что происходит. – Аманда посмотрела в сторону коридора, услышала плеск воды в ванне. Эти слова были неправдой, но она этого не знала.

Клэй вернулся, вытирая руки о шорты.

– Готово.

– Внизу тоже есть ванна. Наберу и ее. – Д. Х. кивнул с благодарностью.

– Ну вот. – Аманда пыталась себя убедить. – У нас есть вода. А нам она даже не нужна. Может, она нам вообще не понадобится.

– Лучше подготовиться, – согласился Клэй.

– А ты как думаешь, нам стоит уехать домой? – Аманда посмотрела на мужа.

– Или мы можем просто вернуться в город завтра? То есть поехать в первый раз? – поправился Д. Х.

– Извините. – Клэй положил руки на колени. Жест был робкий.

– Что? – спросила Аманда.

– Я должен был… я услышал тот шум и вернулся, я волновался. Но! Я не видел машин. – Клэй не рассказал им про женщину. Он спрашивал себя, не бродит ли она по-прежнему где-то там, под дождем. – Я думал, что вы… я не знал, что с вами случилось.

Д. Х. его понял.

– Тут нечасто увидишь машины. Наверное, это зависит от времени года. Но тут тихо. Поэтому мы и переехали сюда в первую очередь.

– Я думаю, нам следует просто отсидеться. – Клэй не хотел возвращаться на эти запутанные дороги.

– Как ты можешь так говорить? – спросила Аманда. Родительство требовало изображать браваду, отчаянную храбрость, смелость, убежденность. Это был просто инстинкт, это была просто любовь.

– Там льет как из ведра. Может, не лучшая идея выходить на улицу во время грозы.

– Хорошо. Но завтра, – Аманда подсказывала ему.

– Мы поедем в город, – сказал Клэй. – Тогда мы можем… решить. Если в городе нет электричества, может, нам стоит подождать, пока все не рассосется.

– Здесь? – У них действительно продолжалась аренда. Но теперь это не имело такого значения, как раньше. Аманда была готова продемонстрировать свою веру. Она собрала бы вещи, подготовилась бы к отъезду. Это было заявление о цели.

– Завтра. Клэй, мы с вами поедем утром. Я знаю дорогу. – Д. Х. не поверил рассказу Клэя и был прав. – Тогда и посмотрим, как дела. Есть ли электричество, есть ли какая-то проблема, что это был за шум. Мы будем знать больше, и как только мы узнаем больше, то сможем решить, как лучше поступить. – Он посмотрел на девочку, которая приближалась ко взрослым. Д. Х. ощущал то же самое желание, что было у Аманды. – Как вкусно пахнет, – сказал он шутливо, но искренне.

– Ему нужно остыть, прежде чем я положу его в морозилку.

– А он уже готов? – Аманда попыталась определить время. – Нам нужно приберечь его до ужина.

– Я выпекала слоями, чтобы он приготовился быстрее. Два маленьких пирога вместо одного большого. Еще бы украсить его. Посыпкой или типа того.

– Можешь заглянуть в кладовку. Попроси у миссис Вашингтон, чтобы она показала тебе, где хранится все для выпечки. Не удивлюсь, если у нас в закромах найдутся кое-какие запасы.

Девочка вовсе не была похожа на его дочь, но, естественно, он подумал именно о ней.

– Мне нужно приготовить что-нибудь на ужин. – Клэй подумал, что это станет искуплением его прошлой неудачи. Он наполнил водой ванны, он накормит их ужином, он докажет свою ценность. – Роуз, прежде чем ты займешься украшением торта, давай-ка приберемся на кухне.

– Где Арчи? – Аманда хотела, чтобы дети скрылись с ее глаз, но не могла выбросить их из головы.

Клэй пожал плечами.

– Может, он спит.

– Мне лучше разбудить его. – Она знала про опасность слишком долгого сна – потом вялость уже ничто не развеет. Когда он был малышом, он просыпался со складочками от постельного белья на лице, красный от перенапряжения от отдыха, сварливый и не способный сделать ничего больше, чем надуться как минимум на десять минут. Она обратилась к Д. Х.: «Извините», а затем подошла к двери мальчика. Аманда постучала, потому что подросткам в первую очередь необходимо уважение в этом вопросе (она кое-что повидала), затем открыла дверь, произнесла его имя.

Мальчик не шевелился, казалось, он не замечал ее присутствия.

– Арчи? – Она могла видеть очертания его тела, свернувшегося в одеялах. – Милый, ты спишь?

Если он и услышал ее, то ничего не сказал, поэтому Аманда убрала одеяло с его лица, открыв волосы в великолепном беспорядке, усики, торчащие в разные стороны, как корни старого дерева. Она разгладила его локоны, рефлекторно положила ладонь ему на лоб. Он был горячим от жара или горячим от сна?

– Арчи?

Он открыл глаза, не моргая; спящий, а потом разбуженный. Он смотрел на мать, но не фокусировал на ней взгляд.

– Арчи? Ты хорошо себя чувствуешь?

Он выдохнул медленно, долгим и дрожащим вдохом. Он не знал, где он, не понимал, что происходит. Он сел, движение тоже было резким. Открыл рот, не чтобы что-то сказать, но чтобы пошевелить челюстью: она побаливала, или он ее ощущал, и каким-то образом это казалось новым, иным, неправильным.

– Не знаю.

– Что значит не знаешь? – Она стянула одеяло, обнажив его худое тело, высвободив пышущий жар, такой мощный, что она могла его чувствовать, не прикасаясь к нему.

– Арчи?

Он издал звук, похожий на гул. Наклонился вперед, и его вырвало на собственные колени.

27

РОДИТЕЛЬСТВО ЗАКАЛЯЛО. Задача родителя – обслуживание тела, понятно, что это влечет за собой. Вид рвоты когда-то вызывал у нее тошноту, но рвота детей – Аманда была готова с ней столкнуться. Кризис сделал ее рациональной. Она позвала Клэя. Вымыла тело сына так же, как когда он был мальчиком.

Во время младенчества детей Клэй и Аманда распределяли обязанности из расчета «один на один». В ту первую ужасную зиму Клэй вел Арчи в Транспортный музей Нью-Йорка – крытое помещение, но всегда очень холодное, потому что оно было построено на старой станции метро. Аманда ходила по квартире с Рози, отчаянно требующей грудь, и слушала альбом Бьорк о том, как здорово заниматься сексом с Мэтью Барни[43]. Если Аманда вспоминала об этом, то все еще слышала скрип половицы под ногами в одном месте возле кухни. Если Клэй думал об этом, то все еще видел поезда из более невинной эпохи: ротанговые сиденья, потолочные вентиляторы – припаркованные на устаревших рельсах музея. Аманда сняла грязное постельное белье. Клэй отвел мальчика в гостиную.

– У нас есть градусник. – Рут предусмотрительно заполнила ванную комнату полезными вещами. Анальгетики для взрослых и детей, повязки, йод, физиологический раствор, вазелин.

– Это было бы прекрасно. – Клэй помог мальчику натянуть слишком просторный свитшот, пригладил его спутанные волосы. Сел рядом с ним на диван, и они выглянули на задний двор, на драму дождя, наполняющего бассейн.

Материнская мышечная память была сильна. Рут вернулась с лекарствами.

– Давайте измерим его температуру.

Так же было и с отцовским инстинктом. Д. Х. помог Роуз найти припрятанные запасы: сахарную пудру, тюбики декоративных гелей, свечи на день рождения, посыпку, гремящую в пластиковых банках. Роуз не была дурой, но ей хватало и того, что она могла отвлечься. Они осторожно переместили торт на тарелку, и она мастерски повернула его лопаткой: неподвижный, с толстым слоем глазури.

– Спасибо, – сказал Клэй.

Рут взяла мальчика за подбородок и поместила острие стеклянной трубки ему под язык.

– Ты действительно горячий на ощупь. Но давай посмотрим насколько.

– Как сейчас себя чувствуешь, дружище? – Клэй обращался к этим мужским нежностям, когда больше всего волновался. Он уже спрашивал. Арчи уже отвечал. Он хотел обнять его, хотел объять его своим телом, но мальчику это не понравится, потому что мальчик был почти мужчиной.

– Я в порядке, – пробормотал Арчи через градусник, не в силах выразить свойственное ему подростковое презрение.

Рут изучила непостижимый инструмент.

– Сто два[44]. Неплохо. Но и не хорошо.

– Пей воду, приятель. – Клэй сунул мальчику в руку стакан.

– Возьми вот. – Рут вытряхнула две таблетки тайленола[45] так же, как милый маленький дуэт Д. Х. и Роуз посыпал торт сахарным конфетти.

Арчи сделал, как его просили. Удержал во рту глоток жидкости, затем положил туда таблетки. Сглотнул и попытался определить, больно ли его горлу. Он хотел посмотреть телевизор, или вернуться домой, или окунуться в телефон, но ничего из этого не было возможно, поэтому он просто сидел и ничего не говорил.

– Пойду помогу Аманде. – Рут была рада проблеме, которую нужно решить, или проблеме, которую можно решить. – А ты просто отдыхай.

Обнаружив, что ванна наполнена водой, предназначенной для спасения их жизней, Аманда отнесла грязные простыни в хозяйскую ванную комнату, смыла (к счастью, водянистую) рвоту в кафельном душе. Она выжимала их как могла, скручивая хлопок, пока ей не стало страшно, что он порвется. Она была зла, и это было подходящее чувство для такого занятия. Она вытерла руки и пошла в спальню. Как быстро они заняли пространство: клубок грязного белья, использованная бумажная салфетка, журнал, стакан воды, все эти маленькие признаки того, что они существовали и что переживали. Деревья отмечали свою жизнь невидимыми кольцами, а люди – мусором, который оставляли повсюду, – как способ настоять на собственной значимости. Аманда начала приводить комнату в порядок.

– Тук-тук, – Рут сказала это как персонаж телешоу, когда прошла по коридору в комнату, корзина для белья прижата к бедру. – Не хочу мешать. В любом случае я думала устроить стирку.

Аманда почему-то сделала что-то вроде реверанса. Ну, это же была комната Рут.

– Извините. Я могу постирать простыни Арчи.

– Не извиняйтесь. Просто бросьте их сюда. Кажется, он в порядке. Температура сто два.

– Сто два?

– Кажется, высоковато, но вы знаете, у них в детстве всегда высокая температура. Их новенькая иммунная система работает сверхурочно. Я дала ему немного тайленола.

– Спасибо.

– Вы тоже можете сложить сюда одежду. Я просто… пока электричество еще есть.

Это было слишком интимно, но Рут это предвидела. Это спасло бы их от заезда в прачечную по пути домой. Аманда не знала, что прачечная закрыта. Не знала, что китаец, который владел ею, находился в лифте, который перевозил пассажиров между турникетами и платформой поездов ветки R в Бруклин-Хайтс, и что он там уже много часов, и что он там умрет, хотя это случится еще через много часов.

– Это умно. Спасибо.

Они относились друг к другу так, будто им предстоит дуэль. Может, это неизбежно. Рут жалела эту женщину. Она знала, что от нее требовалось, и ненавидела это. Ей приходилось притворяться, что она хороший человек. Но как же Майя и мальчики?

– Знаете, вы можете остаться. Если хотите.

Маленький дом как спасательный плот. Незнание как вид знания. Это не привлекало Аманду. Вечность (как будто она была им дарована) с этими людьми. Часть ее все еще сомневалась, не мошенничество ли это, не заблуждение ли. Это была пытка, вторжение в дом без изнасилований и оружия. Тем не менее эта женщина была самым близким союзником, который имелся у Аманды. Она покачала головой.

– Арчи нужен врач.

– Что, если он нужен всем нам? Что, если это внутри нас? Что, если что-то начинается, что, если все заканчивается? – этот подтекст был неизбежен. Люди по-прежнему называли амазонские леса легкими планеты. Вода по пояс глубиной плескалась над венецианским мрамором, а туристы улыбались и фотографировались. Это было похоже на некое молчаливое соглашение: каждый смирился с тем, что все разваливается. То, что дела плохи, было общеизвестно – и это определенно означало, что на самом деле все еще хуже. Рут не была таким человеком, но она чувствовала, что болезнь расцветает внутри ее тела. Болезнь была повсюду, была неизбежна.

– Я не могу думать о вещах, которых мы не знаем. Мне нужно сосредоточиться на этом. Арчи нужен врач, и завтра утром я отвезу его к врачу.

– Но вы боитесь. Я боюсь.

– Это ни к чему не ведет. Я не могу здесь оставаться. Не могу прятаться. Я его мать. Что еще мы можем сделать?

Рут села на край кровати. Она не могла поехать в город или за его пределы, в Нортгемптон. Ей хотелось просто лежать в постели.

– Думаю, вы правы.

– Скажите что-нибудь, чтобы мне стало легче. – Аманда искала дружбы, или человечности, или утешения, или облегчения.

Рут скрестила ноги и посмотрела на нее.

– Я не умею утешать.

Аманда немедленно разочаровалась.

– Может, мне самой это нужно. Утешение. – Ей очень хотелось постирать одежду. Нейтральный запах мыла, шум воды. – Так что я не могу вам его дать. Но оставайтесь. Думаю, вам стоит остаться. Думаю, это имеет смысл. Даже если я не помогу вам почувствовать себя лучше. Не смогу сказать вам ничего мудрого и набожного.

– Я знаю… знаю, что не можете.

– По крайней мере, с вами здесь дети. А я не знаю, что происходит с моей дочерью. Не знаю, что происходит с внуками. Мы ничего не знаем про мир. Вот так вот.

Аманда знала, что так было всегда. Но она не могла не мечтать, чтобы все было иначе. Ее одежда пахла рвотой сына, а в воздухе пахло пирогом ее дочери.

– Давайте поедим. Я приму душ, а потом нам надо поесть. Думаю, это поможет.

Нет, не совсем то.

– Я не могу придумать, что еще можно сделать.

28

В ЭТОМ БЫЛО ЧТО-ТО ПОЧТИ ПРАЗДНИЧНОЕ. Глоток перед битвой[46]. С виду все было так безмятежно, завлекательно, по-отпускному. Предприимчивая Рут раздобыла банку куриного супа, Арчи неохотно черпал его ложкой. Аманда уложила его в перестеленную кровать. Предприимчивая Роуз вспомнила: в прошлом году она скачала фильм на ноутбук матери. Фильм был не так уж интересен, но это лучше, чем ничего. Аманда отправила ее в кровать с кусочком торта и почти бесполезным компьютером, и четверо взрослых проводили вечер по-взрослому, с откровенностью, которой они не могли насладиться, когда их слушали маленькие ушки. Д. Х. листал старый журнал «Экономист», Рут наполнила фарфоровые миски молодой морковью и хумусом. Аманда цедила бокал вина. Клэй стоял у кухонного островка, сочиняя пасту с фаршем.

Дождь утих, терраса под навесом высохла. Но они ужинали внутри, и не из-за москитов в их агонии перед концом сезона. Их страшил лес. Прибывающая бледно-желтая луна гордо светила сквозь разорванные облака. Последствий от шума не было или были – у них в головах. Может, то, что они слышали, было грохотом самих небес, как предсказывала курица Хенни Пенни[47]. Это казалось вполне вероятным. Никто из них не знал, что с ними происходит, и, возможно, из-за этого церемония была странно радостной, или, возможно, это была коллективная истерия, или, возможно, это было холодное шардоне цвета яблочного сока.

Все ощущалось так привычно и знакомо, как на День благодарения: передача по кругу тарелок с едой, наполнение бокалов, болтовня. Кто-нибудь хотел слушать рассказы Джорджа? Про клиента, что потерял состояние, когда выяснилось, что одна из работ Баския[48] оказалась подделкой, про мужчину, который перевел сотни тысяч долларов на имя своего семимесячного ребенка, чтобы обойти брачный контракт, про человека, потерявшего три миллиона в Макао, про клиента, которому нужны были наличные, чтобы заплатить игроку из «Нью-Йорк Янкиз»[49] за благословение бар-мицвы его сына. Его рассказы были о деньгах, а не о людях: о деньгах – внушающих трепет, иррациональных и почти всемогущих. Джордж думал, что деньги смогут объяснить то, что с ними происходило, и что время покажет, не смогут ли деньги их спасти. Если эти люди завтра уедут, нужно не забыть отдать им тысячу долларов за беспокойство. Однако Д. Х. не был уверен, что они уедут.

Десерт, почему бы и нет? Воцарилось ощущение завершенности, по крайней мере для Клэя. Свежевыстиранная одежда крутилась в горячих объятиях сушилки стоимостью в четыре тысячи долларов. Он думал, что у Арчи спадет жар, думал, что попросит Д. Х. показать, куда им ехать, карандашный набросок, надежный путь. Он думал, что придет утро и удивит их своей красотой, и они поедут домой.

Они нарезали торт Роуз. Рут выставила на стол картонные пинтовые ведерки с мороженым. В хорошо укомплектованной кухне было две ложки для мороженого из нержавеющей стали. Посуды хватало, чтобы заполнить посудомоечную машину.

Это произнесла Аманда:

– Что ж, электричество все еще есть.

Ты перестаешь обращать внимание на электрический ток – который ты не можешь увидеть, но который дает тебе определенный комфорт, почти как Бог. Медленно, очень медленно из ванны в детской ванной комнате утекала вода, но она этого не знала.

Разговор зашел о местах, в которых они бывали. Д. Х. сардонически предположил:

– Должно быть, у вас случались и более приятные каникулы, чем эти.

Аманда подумала о местах, где не темнеет по ночам: Хельсинки, Санкт-Петербург, городки на Аляске, построенные для людей, которым платят за то, что они что-то делают с землей. Она боялась возвращения непостижимого шума, когда стемнеет. Они ничего не знали.

– Дисней? – Она рассмеялась. Тот отпуск она ненавидела, но воспоминания были приятны.

– Арчи тогда тоже рвало, – сказал Клэй. Он хотел думать об этом так – что в каникулы дети естественным образом капитулируют перед вирусами. Арчи всегда тошнит! Арчи, перестань! Это было куда приятнее, чем поверить, что Арчи действительно болен.

Рут говорила о Париже. Они с Майей пили чай в отеле «Георг V», примеряли обувь в «Галерее Лафайет», катались на карусели в садах Тюильри, хотя в тринадцать лет Майя считала, что это ниже ее достоинства.

– Город действительно такой великолепный, как рассказывают.

– Мы должны съездить туда на зимних каникулах. Париж такой красивый, что неважно, холодно на улице или нет. – Клэй вообразил своих детей на площадке Эйфелевой башни, порывы их морозного дыхания, пока они смотрели на мир под ногами. Он вспомнил кадры наводнения в Париже, когда же это было? Лувр убрал тридцать пять тысяч произведений искусства, так, чтобы их не уничтожила Сена. – Увидим «Даму с единорогом».

– Звучит дорого. – Пустые обещания пугали Аманду. Что, если разразилась большая война, способная охватить весь мир, и границы стран стали неприступными, как стены замков? Она не знала, что все еще хуже, что слово «война» не могло этого описать. Те самолеты из Рома, штат Нью-Йорк, поднялись в воздух, чтобы встретить другой, тот, что летел из Западной Африки. Плохая работа разведки: в итоге они загубили четыреста с лишним душ до того, как те оказались достаточно близко к американской границе, чтобы начать заполнять иммиграционные документы. Раньше дела шли медленнее. Теперь фанатику не обязательно стрелять в эрцгерцога: каждый день оказывался мешаниной из почти одновременных происшествий.

Ведерки из-под мороженого опустели. Все восхищались тортом из коробки. На тарелках застыли пятна шоколада. Когда пришла настоящая тьма и ночные крылатые создания стали тихонько биться о стекло, загорелся внешний свет, освещая ветки над головой. Наступила тишина, одна из тех естественных пауз, что иногда образуются в ресторанах или на вечеринках, когда разговор становится расслабленным и собравшаяся компания склоняется друг к другу, словно стараясь расслышать что-то еле различимое. В холодильнике не осталось яиц, но, наверное, они могут поесть хлопья на завтрак.

Не сговариваясь, они решили просто посидеть и почувствовать удовлетворение. Д. Х. поигрывал стаканом. Клэй дрожал от бредового желания выкурить сигарету, настолько сильного, что было немного страшно. Ему пришлось признать тот факт, что он слаб. Рут смотрела в окно и видела лишь свое собственное отражение. Аманда завладела бутылкой водки, которую купила в день их приезда.

Д. Х. нарезал лимоны кружочками, полными вкуса желтыми монетками. Когда Аманда выпила первую стопку, она погрузила пальцы в лед и поместила цитрус на язык, как католики делают с телом Христовым. Пресуществление в нечто новое. Она была пьяна. Ее выдавала громкость голоса.

– Я выпью еще одну, – это была скорее команда, чем просьба.

Д. Х. налил.

– С удовольствием.

Клэй пах сигаретой, которую только что смаковал, хотя смаковать особо было нечего. Сверчки, замышляющие заговор. Возможность присутствия чего-то там, снаружи. Он надеялся увидеть фары или, может быть, самолет в небе. Существовали исследования о том, как одиночное заключение сводит человека с ума. Он скучал по присутствию других людей. Он строил храбрую мину, потому что в этом был его долг как мужчины.

– Джордж, вы нарисуете нам карту? Завтра? Покажете нам путь. Ясно, что мне нельзя доверять.

– Я сам поеду в город. Вы можете поехать за мной.

Рут ничего не сказала.

Аманда боялась, что язык будет заплетаться и она покажется более пьяной, чем, по ее мнению, была. Она была женщиной, которая все контролировала.

– Вы собираетесь вернуться… сюда?

– Да. – Рут поедет с ним. Она не останется тут одна. Она хотела, чтобы они уехали, и хотела, чтобы они остались. Она не могла остаться равнодушной, хотя и хотела. Она не хотела чувствовать вину.

– Вот бы еще знать дорогу в Нортгемптон. – Д. Х. был сдержан. – Это далеко. Будем надеяться, что телефоны… – Он не стал продолжать.

– Нам нужно позаботиться об Арчи… – Аманда неуверенно сказала то, что нужно было сказать. Мальчик был болен. Не имело значения, что вызвало болезнь, важно было лишь то, что им с ней делать. Все эти годы волнений о том, чтобы дорогой шприц с эпинефрином был поблизости от мальчика, как ядерные коды – от президента, и вот, Арчи валит с ног какой-то шум. Родитель никогда не знает, что навредит его детям, но знает лишь, что что-то непременно навредит.

– Прежде чем вы уедете, я верну вам деньги. – Д. Х. был честен, а сделка была сделкой. Он тоже пил водку. Четверо объединились в поисках временного покоя в забвении. Это почти сработало: он почти забыл, из-за чего они вообще оказались вместе.

– Я про это не забуду, уверяю вас. – Клэй пытался обратить все в шутку. Возможно, им потребуются эти деньги, чтобы оплатить медицинские счета. Или чтобы заменить холодильник, полный сгнившей еды. Возможно, его редактору в «Литературном обозрении “Нью-Йорк таймс”» так понравилось его эссе, что она предложит ему контракт. Что угодно, все, что угодно, было возможно. Он положил ладонь на руку своей жены, чтобы сказать ей, что, по его мнению, они делают правильный выбор.

– У нас всех все будет хорошо. – Аманда обращалась не к нему конкретно, достаточно пьяная, чтобы не заботиться о том, что посторонние люди тоже вовлечены в разговор. Теперь они стали семьей или чем-то вроде того.

– Если это ваша последняя ночь в отпуске, вам следует получить от нее удовольствие. – Рут поставила грязные тарелки одна на другую, не говоря о том, что ей нравилось наводить порядок. Эти люди стали их друзьями, их гостями, а Рут была хозяйкой, и ей просто нужно было убрать со стола.

– За удовольствие. За удовольствие от отпуска. За удовольствие, я думаю, в любой момент жизни. Получать удовольствие от каждого момента – это победа. Думаю, нам нужно держаться за них. – Д. Х. поднял свою стопку. Жест был искренним.

– Я получу, получу. – Аманда заняла оборонительную позицию. Словно говоря: я хорошо провожу время, хорошо провожу время. Оптимисты считали, что могут изменить мир. Они думали, что, если смотреть на светлую сторону, менее светлая сторона перестанет существовать.

– Это не приказ, а приглашение. – Д. Х. чувствовал себя непринужденно. Он не мог дождаться, чтобы увидеть рынки. Ему не терпелось выяснить, кто обрел богатство, ведь в такие моменты его всегда обретал кто-то смелый или просто удачливый. Он надеялся, что ночь будет холодной. Хотел встать на улице и дрожать, затем погрузиться в джакузи и смотреть на черные конечности деревьев.

Аманда снова наполнила свою стопку. Она хотела еще мороженого, его щедрой сладости во рту. Мороженого больше не было, но остались пончики, упаковка печенья – у нее были варианты. Она знала, что ночью, перед сном, она прокрадется на кухню и разорвет все, что найдет: наполнит ладони солеными крекерами-рыбками, бледным мягким сыром, окунет палец в хумус. Когда она стояла, комната немного двигалась. Стол под кончиками пальцев придавал ей устойчивости.

– Думаю, я выпью еще одну. – Довольная Рут закрыла дверцу посудомоечной машины.

– Мне нужно сложить белье. И, может, собираться. – Аманда встала.

– Могу вам помочь. С бельем. Можем сложить белье вместе. А собраться – давайте делать по одному делу зараз.

– Думаю, нам стоит подготовиться, – сказала Аманда.

– Может, попозже выпьем на ночь? – Клэй считал, что это хорошие манеры. Может, это была их последняя ночь вместе. Казалось, они вместе уже несколько недель. А прошел всего день.

В спальне они работали молча. Еще теплая одежда была отсортирована в аккуратные стопки, а те – сложены на дно чемодана на колесиках.

– Не забыть бы выйти на улицу и собрать все шлепанцы.

– Давай просто будем благоразумны.

– Я собираю вещи. Мы сюда не вернемся. Мы едем домой.

Клэй понимал ее настойчивость. Что подумаешь, то и случится. Он достал из комода чистые трусы и положил их на кровать.

– Это был странный день. Мне нужна реальная жизнь.

Аманда села на кровать.

– День, который показался неделей.

– Может, у нас зависимость от телефонов? Типа настоящая зависимость? Потому что я плохо себя чувствую. – Клэй заряжал свой телефон: хотел убедиться, что тот будет готов, когда сеть снова появится.

Аманда забеспокоилась.

– Что, если мы заболели от этого шума?

– Это вполне возможно.

Что, если волосы с его головы выпадут, как у пациентов, получающих химиотерапию в телешоу, что, если его крепкие ногти отвалятся, обнажив самую мягкую часть тела, что, если его кости станут полыми и ослабнут, что, если его кровь полна яда, что, если под его глазными яблоками затаились опухоли и медленно росли, словно игрушки для бассейна, надутые легкими Аманды: один вдох, затем следующий – пока не получится мячик для софтбола, что надавит на его глазницы изнутри?

– И эти люди, – эти слова она прошептала. Она их предавала. Она ненавидела Джорджа Вашингтона (что это за имя?), она ненавидела Рут и обвиняла их в том, что они привели внешний мир в этот дом. Аманда хотела надежно пристегнуться на переднем сиденье, ее левая рука бессознательно пыталась сжать правую руку Клэя, лежащую на рычаге переключения передач. Она хотела уехать из этого места и от этих людей.

Страх был чем-то личным. Первобытным. Ты охраняешь его, потому что думаешь, что таким образом сможешь его ослабить. Как они могли продолжать любить друг друга, осознав, что не могут друг друга спасти? Никто не мог остановить решительного террориста или постепенное изменение кислотности океанов. Мир был потерян, и Клэй с Амандой ничего не могли с этим поделать, так зачем это обсуждать?

Другими словами: миру конец, так почему бы не потанцевать? Наступит утро, так почему бы не поспать? Конец неизбежен, так почему бы не выпить, не поесть, не насладиться моментом, что бы он ни принес?

– Знаешь, чем мне хочется заняться? – Клэй стянул рубашку через голову и бросил ее Аманде в кучу грязных вещей, с ухмылкой и набухающим членом.

29

ВОЗМОЖНО, АМАНДА БЫЛА НЕНАСЫТНА. Иногда, если ты не знаешь, чем еще заняться, ты занимаешься сексом. Клэй мог помочь ей почувствовать себя лучше: не психически, но физически. Она позволила ему унести ее от себя самой. Ее тело и разум разделились. Она отдалась этому, хотя, возможно, помогла водка. Она согласилась. Более того. Она хотела этого. Скинула влажное нижнее белье. Легла на кипенно-белое одеяло. Одежда, которую она собирала, упала на деревянный пол.

Рубашка Клэя помнила внезапный пот – реакцию на шум. Аманда уткнулась носом в его подмышку и закрыла глаза. Провела языком по внутренней стороне его бедра и почувствовала соль. Издаваемые ими звуки были близки к крикам. Это не имело значения, ничто не имело значения. Она позволила крикам подняться откуда-то из глубины груди, как у оперных певцов в ее воображении. Удар плоти о плоть. Волосы прилипли к коже от слюны. Возможность забыть.

Аманда думала о самом лучшем из худшего – вот что такое сексуальная фантазия. Один член, два члена, три члена, четыре! Она думала о Д. Х., который наблюдает за ней с порога, затем входит в комнату, дает несколько советов, чтобы помочь Клэю ее трахать, чтобы – конечно, почему бы и нет – трахнуть ее самому. Трахаться, трахаться, забыть. Она кончила один раз, второй. Оставшейся у нее на животе жидкости хватило бы, чтобы наполнить целую стопку – это была работа юнца. Хватило бы, чтобы родить ребенка. Для этого много не нужно. Они могли заделать двоих, троих, десятерых, армию, альтернативные версии тех детей, что у них уже были: розовых и чистых, здоровых и сильных, новый мировой порядок, потому что старый мир был совсем не в порядке. Аманда приподнялась на локтях. Жидкость стекла с нее, как улитка по осоке, на красивое белое одеяло.

Клэй запыхался. Трахать ее вот так было словно надувать пятьдесят матрасов. Порой он мог вообразить распускающуюся опухоль в своих легких, черную и ужасную. И все же без риска жить нельзя. Он лег на живот, затем перекатился на спину. Пот на его коже выполнил свое предназначение – охлаждающий эффект.

– Я люблю тебя, – его голос звучал хрипло после всех их выдохов и призывов. Его не устрашало то, что они только что сделали. Он чувствовал себя обновленным. Он подумал о Рут и поклялся, что, когда они вернутся к себе в квартиру, он послушает «Лебединое озеро». И он правда любил Аманду, он любил ее, он любил. Он будет терпеть столько, сколько потребуется.

Возвращать признание в любви казалось неискренним. Эхо – это просто уловка физики. Она чувствовала себя свободной.

– Я беспокоюсь за Арчи.

Возможно, это был их лучший секс, хотя, конечно, удовольствие, как и боль, быстро забывается.

– Он будет в порядке. Мы вернемся домой, пойдем к доктору Уилкоксу.

Она встревоженно ткнула пальцем в пятно на покрывале.

– А кто вот этим займется? – Он погрузил палец в сперму, как перо в чернила. Написал невидимые буквы на ее животе.

Она снимет с кровати и эти простыни, оставит белье на полу прачечной.

– Может, когда вернемся, займемся чем-нибудь особенным. Это ведь по-прежнему наш отпуск. Мы могли бы поехать в Хобокен и заселиться в отель с бассейном на крыше. Бьюсь об заклад, это будет дешево.

– Хочу заехать в закусочную по дороге домой. – Клэй сразу же проголодался. – В одно из тех старомодных мест. Хром. Музыкальные автоматы. Мясной хеш с кукурузой.

Единственное, что нужно человеку, – это еда и кров.

– Отпуск дома. Фильмы. Сходим в Метрополитен. Поужинаем в китайском ресторане с серебряными чайниками, где приносят дольки апельсина вместе со счетом.

У них была идеальная жизнь.

Клэй представил конец лета в городе: марево жары, капель с оконных кондиционеров, хор грузовиков с мороженым, кондиционеры в офисных зданиях, протекающие на влажные тротуары, по которым ошарашенно бродят толстые туристы. Ему этого хватит. Мраморные столешницы, идеальный бассейн и сенсорные выключатели – это все, конечно, здорово, но дом – он хоть и плохонький, да свой, и все такое.

– Ты же не думаешь, что с Роуз что-то не так? – Момент капитуляции. Мимолетнее, чем оргазм.

Клэй рефлекторно начал говорить, что все в порядке, но он не верил в это, да и на самом деле вера не имела особого значения.

– Мне показалось, она в порядке. Ты что-то заметила?

– Нет. – Аманда сглотнула, прижав руку к горлу. Может, что-то было не так с ней? – А ты хорошо себя чувствуешь?

– Я чувствую себя нормально. Чувствую себя собой. – Клэй никогда не был самым наблюдательным человеком.

Аманда встала. Вытерла живот парой сложенных боксеров. Ее руки, ноги, талия отчетливо демонстрировали, что ей сорок три года. Было это покачивание, нежная дряблость лишней плоти, недостаточная упругость, хоть она и приятно лежала в руке, мягкая на ощупь. Естественно, бывали дни, когда она горбила плечи и не хотела, чтобы ее видели. В основном она была из тех женщин, которым хотелось сливаться с окружающими. То, какую прическу она носила, какую одежду предпочитала. Аманда была типичной. Ей не было стыдно за это. Но случались моменты – и это был один из них, – когда она чувствовала себя уникальной и совершенной. Возможно, в ней просто говорили едва уловимые отзвуки оргазма. Она радовала глаз. Испачканная, потная и в складочках, но при этом гладкая, зрелая и желанная. Люди – чудовища, но при этом – идеальные создания. Она чувствовала то, что называется сексуальностью, но на самом деле является просто удовольствием животного быть животным. Если бы она была оленем, то перепрыгнула бы через ветку. Если бы она была птицей, то поднялась бы в небо. Если бы она была домашней кошкой, то прошлась бы по всему своему телу языком. Но она была женщиной, поэтому она потягивалась и переносила вес с одной ноги на другую, как статуя из древних времен.

– Пойдем покурим. – Клэй по-юношески гордился своим выступлением, как будто толкнул ядро или забросил баскетбольный мяч. Она испачкала его нижнее белье, поэтому он подошел к двери голым. В этом не было грациозности: его член нарушал симметрию, был оскорблением красоты.

– Оденься.

– Что плохого в том, чтобы сидеть голым на ночном воздухе и курить?

– Ну… Рут и Д. Х.

– Какая разница?

Дверь открыл Клэй, но Аманда заметила ее первой: отметину на оконном стекле. Трещину, не просто недостаток. Она была тонкой, но глубокой, растянутой на несколько дюймов, словно разрез, словно раскол.

– Посмотри на это.

Клэй взглянул на стекло. Взял ее за руку.

– Ее раньше не было, – она понизила голос, не желая быть услышанной.

– Ты уверена? – Мычание, губы сжимают сигарету.

Аманда провела пальцем по трещине. Она появилась из-за шума.

Шум, достаточно сильный, чтобы расколоть стекло. Шум как нечто материальное. Она содрогнулась от прохладного воздуха и напоминания. Она закрыла за собой дверь, и встала, голая на холодном воздухе, не защищенная одеждой, с вызовом к ночи и всему, что в ней таилось.

30

ВСЕ ЕЩЕ ГОЛЫЙ, ПОХОЖИЙ НА НЕАНДЕРТАЛЬЦА, ПЕРВОЗДАННЫЙ, КЛЭЙ ПОШЕЛ ДЕЛАТЬ ИМ НАПИТКИ. Они закончат сборы позже. Закончат сборы утром. Они вообще плюнут на сборы и поедут прямиком в супермаркет Target за новыми зубными щетками, купальниками, книгами, лосьонами и пижамами, берушами и носками. Или нет! Им вообще не нужны вещи. Вещи не уберегут их от перебоев в подаче электроэнергии или внезапных шумов, достаточно громких, чтобы расколоть стекло, или любых других необъяснимых явлений. Они были чужеродны: ничто не имело значения.

Аманда откинула тяжелую крышку с джакузи. Пар ждал ее, исчезал в темноте. Свет попадал на деревья, и от этого вид становился еще более приятным. Можно было ощутить, что владеешь ими, хотя никто никогда не может утверждать, что владеет деревом. Ей ничего не было видно. Она нажала там, где, как она знала, были кнопки, и держала их, пока машина не ожила. Агрегат пузырился, как котел Вещих сестер[50]. Ах, если бы это был он. Аманда бы выторговала здоровье для своего бедного, страдающего от жара сына, здоровье для обоих ее детей, хотя, конечно, ей нечего было предложить ведьмам, лишь точно такое же желание, как и у любого живого человека. Ей пришло в голову, что она должна бы встать, натянуть халат, на цыпочках пройти в темную комнату и измерить Арчи температуру прикосновением руки.

Появился Д. Х., как ответ на вызов ее наготы. Он был в купальном костюме, аккуратном и консервативном, вроде тех, что носили в Нантакете белые сыновья, названные в честь своих прадедов. В его улыбке не было и следа чего-либо двусмысленного, словно это было именно то, что он ожидал, – обнаружить эту женщину, которую он едва знал, обнаженную и очевидно после секса, на своей террасе.

– Вижу, у нас обоих возникла одна и та же идея.

Изображать стыд было бы лицемерием. Она была свободна от него. Даже не покраснела.

– А похоже, ночь выдалась славная.

Он указал на джакузи.

– Прошу вас, пожалуйста. Если вы не против компании. – Ему больше ничего не казалось странным. – У нас возникла та же идея. Рут не захотела присоединиться ко мне, но я рад, что я тут снаружи не один, – эти слова были ближе всего к признанию страха.

Вода была очень горячей, а пузыри, которые извергала ванна, – холодными, они касались ее кожи в стаккато облегчения. Д. Х. сел напротив нее на достаточно пристойном расстоянии, хотя какое это имело значение?

Она могла быть его дочерью. Они ничего не значили друг для друга. Голые незнакомцы.

– На двери трещина. – Она сделала жест в сторону. – Я заметила это только сейчас. Думаю, это должно быть…

Он провел собственное расследование.

– Еще одна на двери внизу. Это называют волосяной трещиной, верно? Хорошее выражение. В форме буквы Y. Если я надавлю, действительно надавлю, держу пари, что смогу разбить эту штуку.

Он не стал бы давить на стекло. Не стал бы его разбивать. Он нуждался в нем, хотя стекло создавало лишь иллюзию безопасности.

– Как вы думаете, они появились от…

Он позволил прочитать ответ на своем лице. Почему они все еще обсуждают это?

– Я всегда считал себя опытным человеком. Человеком, который видел мир таким, какой он есть. Но я никогда не видел ничего подобного этому, так что теперь я задаюсь вопросом, не заблуждался ли я в отношении себя?

Их молчание не было недружелюбным. Они сказали все, что нужно было сказать. Это напоминало интрижку, которая закончилась дружбой. Им нужно было просто дождаться, когда взойдет солнце и все закончится – с облегчением и сожалением. Дома Рут лежала на кровати, думая о своей дочери, Арчи спал без сновидений, Роуз спала со сновидениями, а Клэй наполнял стаканы льдом, ни о чем не думая.

– Я просто хочу, чтобы все было хорошо.

Д. Х. посмотрел на звезды. Стемнело достаточно, чтобы они действительно были видны. От этого он не чувствовал себя как-то по-особенному. Ему нравилось бывать за городом, но не потому, что это приносило пользу его душе. Чувствовал ли он себя маленьким, глядя на звезды? Да нет. Он и так знал, что он маленький. Так он и разбогател.

Он просто произнес ее имя, ничего более.

– Я ведь не поверила вам. Я ошибалась. Что-то происходит, правда происходит, что-то плохое. – Она не могла этого вынести.

– Тишина такая шумная. Это было едва ли не первое, что я заметил, когда мы стали здесь ночевать. Мне было трудно заснуть. Дома мы ничего не слышим. Мы же высоко. Иногда сирену, но даже тогда ветер как бы уносит звук.

Мир из их квартиры выглядел как немой фильм.

– У нас все еще есть электричество. – Она могла разглядеть пар, завесу перед темнотой.

– Я уже говорил вам, что с информацией все возможно. Информации я обязан своим скромным состоянием. – Он сделал паузу. В ванне бурлило. – Я видел это, понимаете. До того, как погас свет. Я изучал рынки и понял, что что-то грядет.

– Как такое возможно? – это звучало не как разговор финансистов, но спиритуалистов.

Клэй открыл дверь.

– Вы в порядке?

– Мы просто разговариваем. – Д. Х. помахал Клэю.

Клэй подошел к джакузи, как будто было вовсе не странно, что его видят голым, что он обнаруживает свою обнаженную жену с незнакомцем. Клэй сделал вид, что это не странно.

– Ты учишься читать кривую. Если проводишь за этим столько времени, сколько провел я, то понимаешь. Она рассказывает тебе о будущем. Она устойчива и обещает гармонию. Она идет на дюйм вверх или вниз, и ты понимаешь: это что-то значит. Ты смотришь внимательнее и стараешься понять, что именно. Если у тебя это хорошо получается, ты разбогатеешь. Если же нет, то все потеряешь.

– И у вас это хорошо получается? – Аманда взяла стакан, который предложил ей муж. Клэй скользнул в воду, вызвав слишком сильный всплеск.

– О чем разговариваете?

– Об информации. – Д. Х. сказал это так, словно это было просто.

– Он говорит, он знал, что что-то грядет… – объяснила Аманда. Она ему поверила. Ей нужно было во что-то верить.

– Вы видели… что? Что вообще случилось? Электричество отключилось. Аманда получила несколько уведомлений от «Нью-Йорк таймс». Мы услышали громкий шум, – услышав собственное перечисление, Клэй понял, что этого было достаточно.

– Вы видели конец света?

Могут ли числа действительно предсказать его? Стакан в ее руке был холодным и безупречным.

– Это не конец света, – сказал Д. Х. – Это изменение на рынке.

– О чем это вы? – Клэй подумал, что Д. Х. звучит как сумасшедший с плакатом, марширующий по финансовому кварталу. Частое зрелище на Уолл-стрит, реальной улице, обрамленной столбиками-боллардами[51], способными выдержать попадание бомбы.

– Думаю, я знаю лишь это, – сказал Д. Х. извиняющимся голосом. – Может быть, не все можно узнать.

Пар затуманивал его очки. Он не мог ни видеть, ни быть увиденным. Каждый день – это игра.

– А может быть, все в порядке, – сказал Клэй. Их уносило прочь. Они говорили то, чего не следовало говорить.

– Надеюсь, что это так. – Д. Х. не любил полагаться на одну лишь надежду. Это то, что ему не нравилось в Обаме: туманные, почти религиозные обещания. Он предпочитал иметь план.

Внизу раздался громкий всплеск.

Аманда сразу испугалась. Она села в центре джакузи, повернулась в сторону двора позади них.

– Что это было?

Д. Х. потянулся к кнопкам, чтобы приглушить струи. Агрегат немедленно ответил – тихим гулом вместо бульканья стиральной машины.

От тишины почему-то казалось, что темнота сгустилась. Всплеск, отчетливый, преднамеренный всплеск в бассейне. Всего в нескольких ярдах, но его не было видно.

Это кто-то из детей, утонувших, блуждая во сне. Это был страж из леса, пришедший убить их. Это был зомби, это было животное, это было чудовище, это было привидение, это был инопланетянин.

– Что это…

Джордж шикнул на нее. Он все еще умел бояться.

– Что это? – она не шептала, и она паниковала.

– Может, это олень. – Она вспомнила про ограду. Как кричит олень, попавший в беду, как звучит олений плач?

– Лягушка. – Клэй подумал, что это очевидно. – Белка. Они умеют плавать.

Д. Х. вылез из джакузи и пошел к дому, где находился выключатель для освещения бассейна изнутри. Милый штрих, когда у них бывали вечеринки. Абстракция света из-под воды, танцующая на верхушках деревьев. Там внизу, в бассейне, они оба увидели элегантно плещущегося фламинго: розового и неуместного. Он нетерпеливо бил крыльями по поверхности бассейна.

– Это фламинго, – она все равно произнесла это, хотя это и так было очевидно. Розовая птица – это фламинго. Запятая его клюва, значок «форте» его нелогичной шеи были такими необычными, что даже малыш узнал бы эту птицу.

– Это фламинго?

– Это фламинго. – Кончиками пальцев Д. Х. стер конденсат с очков. Они не знали, что происходило в мире, но хотя бы это они знали.

Фламинго хлопал крыльями все сильнее. Они пригляделись и разглядели другого фламинго, нет, двух, нет, трех, нет, четырех, нет, пять, нет, шесть. Они расхаживали по лужайке своей походкой задом наперед. Подпрыгивающие и жилистые. Две птицы взлетели, как свойственно птицам: словно балерины. Поднялись над оградой, приземлились в воду. Окунули головы. Они вообразили, что там есть еда? В их глазах был обезоруживающий разум. Их крылья оказались шире, чем можно было подумать. В покое они прижимали крылья к мешкам своих тел. Но в развернутом виде они были величественны. Их красота поражала. Логика отпала.

– Почему…

Неважно почему. Значили ли все эти «как?» и «это происходит наяву?» хоть что-то? Аманда понимала, что Джордж Вашингтон тоже видел этих птиц, но существовали документальные свидетельства того, что помутнение сознания может быть коллективным. Она вылезла из джакузи, пластичная от поглощенного тепла. Она стояла обнаженная, как в тот день, когда появилась на этой планете. Она наблюдала, как три фламинго весело скакали в бассейне, а их родственники – на траве за его пределами.

– Просто скажите, что видите это.

Джордж кивнул. Он совершенно не знал эту женщину. Но он знал свой разум и свои глаза.

– Вижу.

Глубоко внутри себя Клэй похолодел. Завтра они отправятся в путь на машине, и это предзнаменование. Их поездка разгневает богов. Им подали знак. Виски выплеснулся в джакузи, когда он встал. Птицы взлетели.

Три фламинго поднялись с поверхности бассейна, по-мужски щеголяя крыльями. Любая самка фламинго, увидев это, захотела бы высидеть от них яйцо. Это были фламинго, лучшие из фламинго, крепкие и мощные. Они поднялись в воздух – простая уловка, потом над деревьями. Фламинго на траве последовали за ними – семь розовых птиц размером с человека, изогнутые и странные, поднялись в воздух посреди ночи на Лонг-Айленде, прекрасные и устрашающие в равной мере.

Некоторое время они молчали. Старый добрый трепет. Религиозное чувство. Звезды наверху их не пугали, но эти странные птицы – да. Аманда вздрогнула. Джордж моргнул под очками. Клэй по-прежнему держал стакан в руке, потому что стакан был холодным и напоминал ему, что он жив.

31

СТАРЫЙ ДОБРЫЙ ХОЛОДИЛЬНИК Д. Х. НЕ ПРЕДЛАГАЛ НИЧЕГО, КРОМЕ СЮРПРИЗОВ. Он бы не заполнил его такими продуктами: завернутая в бумагу мясная нарезка, завитки оставшихся цукини на гриле, твердый белый сыр в жирном целлофане, миска Pyrex с клубникой, у которой кто-то предусмотрительно оторвал плодоножки. Он чувствовал, как сходит с ума от голода, а может, и просто сходит с ума. Он нашел коробку крекеров, открытый пакет чипсов, картонную цилиндрическую коробку печенья. Выложил все на столешницу. Кто-то другой расположил бы это изобилие иначе: подходящие друг другу яства вместе, – однако он не утруждался.

Клэй не спросил, хочет ли он выпить. Просто сунул напиток в черные руки мужчины:

– Джордж.

Он нашел плавки, они сушились на перилах. Нашел футболку Арчи с разрезами, подчеркнувшими вялые мышцы мужчины среднего возраста.

– Мы все это видели. – Аманда надела халат. Она понятия не имела, чей он, и забыла накинуть полы поверх колен.

Джордж поблагодарил Клэя с набитым липким сыром ртом. Он немного кашлянул.

– Я это видел.

– У нас у всех галлюцинации? – Было бы так приятно притвориться, что ты находишься вне происходящего.

– Они из зоопарка. Электрическая сетка вышла из строя и не смогла удержать их в неволе. – Джордж разрезал сыр ножом для стейка.

– Они должны быть помечены, как те невидимые заборы, которые удерживают собак на территории.

– Зоопарки подрезают крылья, не так ли? – Аманда читала об этом в «Лебединой трубе»[52]. Она не была уверена, что это правда. – А эти птицы могли летать. Они были дикими.

Клэй взял у Джорджа нож для стейка и нарезал салями.

– Должно быть логическое объяснение.

– На них не было браслетов или чего-то подобного. – Аманда закрыла глаза, чтобы вернуться к той картине. – Я посмотрела. Я их искала.

Джордж подумал, что это вряд ли нужно говорить.

– В Нью-Йорке не водятся дикие фламинго.

– Мы все только что их видели. Что за херня тут реально происходит? – Грубость не обладала той силой, которую она хотела ей придать. Она хотела выбежать во двор, закричать, чтобы птицы вернулись, чтобы они показались, объяснились.

Рут приняла душ и переоделась в свежевыстиранные дорогие бесформенные вещи, которые она носила дома. Она поднялась снизу и даже не почувствовала себя беззащитной, как если бы в таком виде встретила швейцара. Она смирилась с этими людьми. Теперь они знали друг друга. Внизу она пыталась использовать свой телефон, на всякий случай. Да, она прошлась по фотографиям в галерее, по расфокусированным снимкам, потому что малыши никогда не переставали метаться, хихикать, извиваться. Она заметила, что халат Аманды был распахнут, так что был виден ее лобок.

Джордж включил весь свет в качестве профилактики от страха.

– У нас полуночный перекус.

– Вы кое-что пропустили. – Аманда говорила не сардонически, но искренне.

– Дорогая, присядь. – Д. Х. был переполнен любовью к Рут.

Он приступил к отчету. Он придерживался фактов. Упомянул даже наготу Аманды. Семь фламинго. Если бы его попросили нарисовать фламинго, то он изобразил бы их клювы как треугольники, что было неправильно.

– Я думала, фламинго не летают, – сказала Рут. – Я так считала. Может, я никогда раньше об этом не раздумывала.

– Они были размером с Роуз. – Аманда видела, как они возносились, словно в сказаниях о Христе.

– Я знал, что они розовые, но не знал, что они настолько розовые. Это не похоже на естественный цвет. – Д. Х. налил жене напиток.

– Вы уверены? – Однако Рут не сомневалась в них. Не существовало ничего, с чем можно было сравнить фламинго. Она оставила свои ожидания.

– Фламинго – это фламинго. – Аманде хотелось четкости. – Вопрос не в том, уверены ли мы, а в том, почему…

– Здесь есть богатые люди, – вдохновился Клэй. – Они из чьей-то частной коллекции. Мини-зоопарк. Какое-то владение в Хэмптоне – реальный ковчег. Миллиардеры-выживальщики. У них у всех поселения в Новой Зеландии, куда они планируют отправиться, когда дерьмо полетит на вентилятор.

– Есть что-нибудь сладкое? – Рут пригубила напиток. Ей не очень хотелось его пить.

Аманда подтолкнула к ней печенье.

– Может быть, шум, который мы слышали, все-таки был громом. Какой-то мегашторм. Я слышала, что птиц сбивает с путей миграции. Как тот ураган в Атлантике, когда птицы потерялись.

Клэй пытался вспомнить то, чего никогда не знал.

– А они перелетные птицы? И если да, то пересекают ли они океан? Может, это возможно.

– Разве они не собираются на озерах? Разве они не едят какие-то креветки, отсюда их розовые перья? Думаю, это так, – сказала Рут.

– Мы просто кучка взрослых, которые ничего не знают о птицах, – сказал Джордж. Он привык все объяснять.

Может ли рыночная кривая объяснить птиц? Во всем этом была связь, но ему понадобятся дни, чтобы ее найти. Ему понадобится карандаш, газета, немного тишины. – Мы ничего не знаем о шумах, достаточно громких, чтобы расколоть стекло. Мы ничего не знаем об отключении электроэнергии в Нью-Йорке. Нас четверо взрослых, которые не знают, как поймать сигнал на сотовом, или как заставить заработать телевизор, или сделать что-нибудь вообще.

Комната наполнилась жеванием, лед стучал по стеклу.

– Забавно, я рассказывала вам о «Лебедином озере». – Рут улыбнулась. – Лебеди, фламинго. То же самое, но не то.

– Мне нужно, чтобы наступило завтра, – Клэй взглянул на цифровые часы на дисплее микроволновки. – Нам надо поспать.

– Вы хотите домой, – сказал Д. Х. – Нам повезло, что мы уже дома.

– Если только… – Рут не интересовали банальности и утешения. Она не могла увидеть светлую сторону. – Это был знак. Вы не должны уезжать. Мы не можем поехать с вами.

– Вы сказали, что покажете нам дорогу, – сказала Аманда.

– Это небезопасно. Там, – сказала Рут. Что, если их Майя не приедет в четверг? Что, если что-то идет за ними?

– Мы должны отвести Арчи к врачу! – Аманда ощущала это в своем теле подобно птичьему побуждению к миграции.

– Что с нами, по-вашему, может случиться? – Клэй не хотел уверений – он хотел просто честных догадок. – Мы уезжаем – вы сказали, что поможете нам найти дорогу.

Джордж никогда не верил в неизвестные. Алгебра показывала, что их легко вычислить. Математика больше не работала, или же это была такая математика, с которой он едва ли мог разобраться.

– С нами ничего не случится, если мы просто поедем по дороге, – сказал он жене.

– Вы думаете, что на дороге будут машины. Еда. Вода? Я не доверяю людям. Не доверяю системе. – Рут была уверена. – Может быть, Арчи станет лучше, если мы останемся на месте. Может, завтра он проснется, лихорадка пройдет, и он захочет съесть все, что есть в доме.

– Может, ему просто нужны антибиотики или что-то в этом роде? – Клэй не хотел уезжать сейчас. Он был в ужасе.

– Здесь я чувствую себя в безопасности. – Рут знала, что безопасность этой семьи на самом деле не была ее проблемой. – Все, чего я хочу, это чувствовать себя в безопасности.

– Вы могли бы остаться, – сказал Джордж.

– Мы не можем. – Аманда была полна решимости.

Неужели и правда не могли? Клэй не был так уверен.

– Мы могли бы – мы могли бы спуститься вниз. У вас будет ваша спальня.

Они замолчали, как будто знали: что-то приближается. И оно пришло. Тот же шум? Конечно. Да. Наверное. Почему нет? Кто знал. Раз, два, три раза. Окно над раковиной треснуло. Подвесной светильник над столешницей тоже. Электричество, наверное, должно было выключиться, но этого не произошло. Никто и никогда не сможет точно ответить почему. Шумы накладывались друг на друга, но были дискретными, звук – они этого не знали – американских самолетов в американском небе, что мчались к американскому будущему. Самолет, о существовании которого большинство людей не подозревало. Самолет, созданный для того, чтобы творить непроизносимые вещи, направлялся к ним.

Каждое действие имело равное ему противодействие, и сейчас разворачивалось больше действий и противодействий, чем было пальцев на руках их четверых. Что задумало их правительство, что задумали другие правительства: абстрактный способ говорить о выборе горстки людей. Лемминги не склонны к самоубийству, их ведет инстинкт миграции, и они чрезмерно уверены в своих способностях. Лидер стаи не виноват. Все они погружаются в море, думая, что его легко преодолеть, как лужу: весьма человеческий инстинкт кучки грызунов. Миллионы американцев ютились по домам в темноте, но только тысячи из них слышали эти звуки, утешали детей и друг друга и задавались вопросом, что это такое. Некоторые заболели, потому что такая уж у них была конституция. Другие слушали и осознавали, как мало они понимали мир.

Рут не вскрикнула. В этом не было никакого смысла. Навернулись слезы, но она их сморгнула. Схватившись за край столешницы, она присела, как, наверное, несколько десятилетий назад ее учили делать в случае ядерной аннигиляции. Она парила в полуприседе, и напряжение ее мускулов не было неприятным.

Аманда закричала. Клэй закричал. Закричал Д. Х. Роуз закричала. Дети повыскакивали из кроватей и нашли взрослых, побежали к матери – они всегда бегут к матерям в таких ситуациях – и прижались лицом к чужому халату, который прикрывал ее наготу, и она крепко прижала их к себе, пытаясь закрыть им уши руками, но у них было четыре уха, а у нее – только две руки. Ее на них не хватало.

Опять шум. Последний раз. То был один из последних самолетов. Снаружи замолчали сбитые с толку насекомые. Летучие мыши, которые еще не пали от синдрома белого носа[53], рухнули с неба. А вот фламинго едва ли обратили внимание на шум. У них было достаточно других поводов для беспокойства.

32

ОНИ ПОСТУПИЛИ РАЗУМНО. Уселись все вместе на кровати королевского размера. Кровать для всей семьи – Аманда терпеть такое не могла. Думала, что ее придумали для антипрививочников и матерей, кормящих детей грудью до пяти лет, но не могла вынести мысль, что Арчи и Роуз будут вдали от нее. Они выключили свет, потому что дети устали, но в глубине души предпочли бы оставить его включенным, чтобы сдержать ночь.

– Вы можете… – Клэй хотел пригласить Рут и Д. Х. к ним в постель! Это почти имело смысл.

– Попробовать поспать. – Д. Х. держал жену за руку, и они снова спустились по ступенькам из кухни.

Ни один из взрослых не мог спать. Однако дети вскоре начали похрапывать. Изгиб тела Роуз напомнил Клэю о естественных мостиках на побережье Калифорнии, выдолбленных океаном на протяжении долгих тысячелетий. В конце концов они рухнули. Говорят, что океан придет за всеми. Он восхищался настойчивостью ее легких. Невероятно, что человеку не нужно заставлять себя дышать, ходить, думать, глотать. Когда они решили завести детей, то задавали себе вопросы – есть ли у нас деньги, есть ли у нас место, есть ли у нас все необходимое, – но они не спрашивали себя, каким будет мир, когда их дети вырастут. Клэй не чувствовал себя виноватым. Это все Джордж Вашингтон и люди из его поколения, их страсть к пластику, нефти и деньгам. Ужасно не иметь возможности уберечь своего ребенка. Чувствовали ли это все остальные? Неужели это, в конце концов, и означает – быть человеком?

Он поцеловал истертую хлопковую ткань на плече Роуз и пожалел, что не верит в молитвы. Боже, она была похожа на свою мать. Природа любит повторения. Отличает ли фламинго другого фламинго от третьего фламинго?

Аманда постоянно трогала руку Арчи. Он каждый раз слегка вздрагивал, но не просыпался. Она хотела задать мужу какой-то вопрос, но не могла придумать правильных слов. Вот и все? Вот и конец? Ей нужно быть храброй?

Клэй не мог разглядеть сына в темноте. Он вспоминал, как иногда пробирался в детские комнаты. Они никогда не просыпались во время этих ночных посещений. Ты говоришь себе, что тревогам придет конец. Говоришь себе, что он придет, когда они проспят всю ночь, не просыпаясь, когда отлучатся от груди, затем пойдут, затем завяжут шнурки, затем научатся читать, затем алгебра, затем секс, затем поступление в колледж, и вот тогда ты будешь свободен, но это ложь. Беспокойство бесконечно. Единственная задача родителя – защищать своего ребенка.

Он больше не мог представить свою мать: она была мертва большую часть его жизни. Должно быть, эту должность занял его отец. Это не сходилось с тем, что он знал об этом человеке, но именно такова любовь родителя.

Аманда прикоснулась к щеке мальчика и обнаружила, что она горячая. Она пыталась понять различие между летним жаром млекопитающего подростка и болезнью. Она коснулась лба мальчика, его горла, плеча, сдвинула одеяла, чтобы охладить его тело. Коснулась его груди: ровная барабанная дробь. Кожа Арчи была мягкой и сухой, теплой, как у устройства, которое было включено слишком долго. Она знала, что жар был сигналом бедствия тела, импульсом его системы экстренного вещания. Но мальчик был болен. Может, все они больны. Может, это была чума. Он был ее ребенком. Он был их ребенком. Она не могла вообразить, что мир останется к этому равнодушен.

Их воображение пасовало: два пересекающихся, но разных заблуждения. Д. Х. сказал бы, что информация всегда была в их распоряжении: в постепенной гибели ливанских кедров, в исчезновении речных дельфинов, в эпоху возрождения ненависти холодной войны, в открытии деления атома, в перевернувшихся судах, полных африканцев. Никто не мог сослаться на неумышленное незнание. Не нужно было тщательно исследовать кривую рынков, чтобы это знать: не пришлось бы даже читать газеты, потому что телефоны по многу раз за день напоминали, как плохо шли дела. Как легко притвориться, что это не так. Аманда прошептала имя мужа.

– Я не сплю. – Он не мог ее видеть, но потом разглядел. Нужно было просто присмотреться.

– Нам все еще нужно уезжать?

Он сделал вид, что обдумывает это, но дилемма уже была ясна: нет, не нужно, но да, они должны.

– Я не знаю.

– Мы должны отвезти Арчи к врачу.

– Должны.

– И Рози. Что, если то же самое…

Произнести это – означает накликать это. Она не стала. Роуз понравились бы фламинго. Может, им стоит просто восторгаться загадками жизни, как делают дети.

– Она в порядке. Кажется, она в порядке.

Она и правда была в порядке: старая добрая Роуз. Надежная, воистину суровая сила ребенка, рожденного вторым.

Он даже не выдавал желаемое за действительное. Клэй верил в свою дочь.

– Она вроде в порядке. Я вроде в порядке. Вроде все нормально. Но это все-таки похоже на катастрофу. Похоже на конец света. Нам нужен план. Нам нужно понять, что мы будем делать. Мы не можем просто остаться здесь навсегда.

– Но пока что мы можем остаться здесь. Они так и сказали, – Клэй уловил предложение.

– Хочешь остаться здесь? – Аманда хотела, чтобы он сказал это первым.

Он пытался вспомнить, сколько у него сигарет. Он действительно хотел остаться. Несмотря на больного подростка, несмотря на отсутствие никотина, несмотря на тот факт, что это был не их красивый дом. Клэй боялся, но, возможно, они могли бы собрать все свое мужество, и этого мужества будет достаточно, чтобы сделать что-нибудь, что угодно, чем бы это ни было.

– Здесь безопасно. У нас есть электричество. У нас есть вода.

– Я сказала тебе наполнить ванну.

– У нас есть еда и крыша над головой, у Д. Х. есть деньги, и мы есть друг у друга. Мы не одни.

Они одновременно были и не были одиноки. Судьба у них общая, но остальное всегда индивидуально, неизбежно. Они долго лежали вот так. Не разговаривали, потому что было нечего обсуждать. Звуки, издаваемые спящими детьми, были неумолимы, как океан.

33

СУХАЯ ТЯЖЕСТЬ НА ЯЗЫКЕ И В ГОРЛЕ. Дрожь, которая мешала ей видеть, грубая тупость похмелья, о боже, они были слишком стары для этого. Когда они научатся не быть такими? Аманда выскочила из кровати, чтобы попить из раковины в ванной, случайно лизнула металлический кран. Она знала, что ее стошнит: в определенный момент это всегда становится ясно. Иногда просто нужно признать то, что ты и так знаешь. Соль на языке. Она согнулась в талии как йог, созерцая унитаз, затем последовало что-то вроде отрыжки, но со жжением в задней части горла, и освобождение. Рвота была жидкой и розовой, как фламинго (понятно?). Она позволила рвоте покинуть свое тело. Глаза слезились, но она не отводила взгляда. Живот охватил спазм – один, два, три раза, и рвота вырвалась из желудка в горло и в воду. Как только дело было сделано, она смыла ее, прополоскала рот, и ей стало стыдно. Тем утром так должны были себя чувствовать люди по всему миру.

Клэй слышал ужасные звуки рвоты. Под такой аккомпанемент не подремлешь. В комнате было слишком жарко от слишком большого количества тел. Ночью в какой-то момент кондиционер выключился. Это было такое похмелье, когда хочется распахнуть окна, снять с постели белье и проложить себе путь обратно к добродетели. Шумная, влажная революция в желудке. Это было бы некрасиво.

Арчи сел и посмотрел на отца. Пробормотал, словно с набитым ртом:

– Что происходит?

– Принесу нам воды.

Заметил ли он, что Роуз не было? В тот момент это не казалось странным.

Клэй наполнил стаканы. С облегчением отпил из своего, затем снова наполнил.

– Рози.

Он окликнул пустой дом. Ответа не было. Ледогенератор в холодильнике завибрировал, как он периодически делал. Нести три стакана было непросто, но он справился.

Бледная Аманда сидела на краю кровати. Арчи натянул на голову подушку.

– Выпей все. – Клэй поставил стаканы на стол. Всякий раз, когда болеешь чем-то неизвестным, предполагается, что ты должен пить воду. Вода – это первая линия обороны. А вдруг что-то витало в воздухе – вдруг шторм принес нечто большее, чем тропических птиц, – и что-то было в воде, все стало системой замкнутого цикла, он этого не знал.

– Спасибо, дорогой, – сказала его жена.

Клэй сорвался с места, рысью пробежал по коридору и резко хлопнул дверью. Ванная пропахла рвотой Аманды и его собственным дерьмом: полуночный запой вылился из него за секунды. Душ был как покаяние, анус жгло, он все полоскал и полоскал рот и сердито сплевывал воду на кафельную стену. Знал ли он: это похмелье или симптом чего-то похуже? Он не знал.

За стеной Аманда открыла дверь на задний двор, где сладкий воздух был полон света. Она хотела снять постельное белье, но ее мальчик все еще валялся в кровати.

– Как ты себя чувствуешь, детка? – Она подумала, что он уже больше похож на самого себя.

Арчи пытался найти подходящий ответ. Он чувствовал себя странно, или дико, или сонно, или как-то еще, но именно так он чувствовал себя всякий раз, когда просыпался в районе полудня. В тот момент он ощущал злость или нечто ей подобное, отвернулся от матери и натянул одеяло на голову.

– Нужно померить тебе температуру. Мы так волновались, я хотела отвезти тебя к доктору Уилкоксу сегодня, когда вернемся, но, может быть, не придется.

Арчи раздраженно застонал.

– Мы возвращаемся?

– Давай-ка. Я знаю, тебе хочется спать, но сядь прямо, дай маме на тебя посмотреть. – Аманда села на кровать рядом с сыном.

Он потянулся, чтобы сесть, но медленно: это был одновременно протест и способ продемонстрировать упругую работоспособность подросткового тела – угол, постепенно превращающийся из тупого в острый.

Прижав тыльную сторону ладони к его лбу, Аманда заглянула в глаза сына, бездонно прекрасные, даже слипшиеся и в морщинках после сна.

– Ты уже не такой горячий. – Она прикладывала ладонь к его лбу, шее, плечу, груди. – Горло болит?

Он не знал, болит ли у него горло. Он не думал об этом. Но мать не даст ему спать, пока он не начнет сотрудничать, поэтому он начал – широко открыл рот, словно зевая, чтобы оценить здоровье горла. Вроде нормально.

– Нет.

Хорошая мать, она проигнорировала кислое дыхание мальчика. Заглянула в розовые укромные места его тела, как будто знала, что искать, или как будто то, что в нем затаилось, можно было увидеть.

Арчи закрыл рот, а затем его язык стукнул по зубу. Подергивание, повторное касание, и соль крови залила его вкусовые рецепторы. Знакомый вкус, ты помнишь его несмотря ни на что: вкус крови. Он снова с любопытством провел языком по эмали, и зуб поддался на этот нежнейший толчок. Его рот наполнился слюной.

Арчи открыл рот шире, и теперь она выплеснулась на шею, капнула на грудь: слюна, как у малышей, пузырилась, в ней были включения красного, которые не до конца с ней смешались – как в салатной заправке, если ее недостаточно потрясти. Кровь – это обычно неожиданность. Его рот продолжал истекать водой и кровью. Он засунул в него палец, исследуя проблему, коснулся зуба, и тот, как косточка домино, с сочным хлопком упал на его язык, а затем, к его ужасу, еще дальше, глубже в рот, как почти проглоченная вишневая косточка. Он выплюнул его, и зуб оказался в его ладони. Он вытаращился на него. Зуб оказался больше, чем он думал.

– Арчи! – Аманда сначала подумала, что мальчика рвет. Это имело бы больше смысла. Но рвота поддавалась контролю, ей не придают особого значения. Он наклонился над рукой, и кровь закапала на голую грудь.

– Мам? – Он был сбит с толку.

– Тебя сейчас стошнит, милый? Встань с постели!

Арчи встал и подошел к зеркалу.

– Меня не тошнит! – он вытянул ладонь с зубом вперед, липкую и розовую от крови.

Она не поняла.

Арчи посмотрел на себя в зеркало. Открыл рот и заставил себя противостоять его влажной тьме. Его немного повело, потому что это было противно. Пальцем он коснулся другого зуба, нижнего, и тот тоже шевельнулся. Потом он схватился за него и вытащил прямо из десны, теперь почти черной от крови. Потом еще один. Потом еще один. Четыре зуба, конические у корня, цельные и белые, четыре маленьких улики, четыре маленьких доказательства жизни. Ему следует закричать? Он закрыл рот и позволил жидкости на секунду в нем собраться, а затем выплюнул ее на пол, не заботясь о том, не испачкал ли он ковер, ведь какое это имеет значение? Еще один зуб вывалился и упал на пол, где, конечно, не издал ни звука. В необъятной вселенной это было незначительной мелочью.

– Арчи! – Аманда не знала, что происходит. Конечно, не знала.

Он присел на пол, чтобы подобрать зуб. Он был больше, чем те полые оболочки, которые он оставлял под подушкой, пока ему не исполнилось десять. Он сужался к корню, по-звериному и угрожающе. Арчи держал зубы в ладони, как ныряльщик, гордящийся своим жемчугом.

– Мои зубы!

Аманда посмотрела на своего мальчика, тощего и жалкого в трусах-боксерах из полосатого тика.

– Что это такое?

Мальчик не плакал, потому что был слишком сбит с толку.

– Мама. Мама, мои зубы.

Он протянул руку, чтобы они увидели.

– Клэй! – Она не знала, что делать, и апеллировала к мнению другого человека. – Боже мой, твои зубы!

– Что со мной происходит? – Он смешно говорил, потому что не мог нормально произносить слова, не имея возможности касаться языком зубов.

Аманда взяла мальчика за плечи и повела обратно к постели. Стоя, он был слишком высоким. Она прижала ладонь, затем тыльную сторону руки к его лбу.

– Тебе не жарко? Я не понимаю…

Клэй подошел, когда его подозвали, с полотенцем на талии и обеспокоенным лицом.

– Что происходит?

– Что-то не так с Арчи! – Аманда думала, это очевидно.

– Что это такое?

Мальчик протянул ладонь отцу. Клэй не понял. Да и кто бы понял?

– Малыш, что случилось?

– Я просто… мне показалось, что зуб какой-то странный, я прикоснулся к нему, и он выпал.

Это был тот самый момент. Ущелье. Клэй был готов в него упасть.

– Как это? У него все еще жар? – Клэй протянул руку, чтобы коснуться руки мальчика, его шеи, его спины. – Ты горячий – он горячий?

– Не знаю. Я думала, что все не так уж плохо, но я не знаю. – Аманда не помнила, что говорила эти слова уже много раз. Она не знала, она ничего не знала.

Клэй озадаченно переводил взгляд с ребенка на жену. Может, мальчик болен, может, он заразен?

– Все в порядке. Ты в порядке.

– Я не чувствую, что я в порядке! – Но это была неправда. Арчи чувствовал себя… хорошо? Настолько нормально, насколько это было возможно. Его тело работало, чтобы держать все под контролем. Оно отбрасывало лишнее, чтобы сохранить целое.

Повинуясь какому-то темному порыву, Клэй на секунду замер, чтобы проверить, все ли в порядке с его собственным телом. Откуда ему было знать, что не все в порядке? Потом он проснулся, по-настоящему, посмотрел на своего сына, окровавленного и беззубого, и попытался придумать, что делать дальше.

– Ты наполнил ванну? – Аманда делала то, что была в состоянии делать. – Это чрезвычайная ситуация! Нам понадобится вода!

34

ПЕРВЫМ ИНСТИНКТОМ КЛЭЯ БЫЛО ПРОКОНСУЛЬТИРОВАТЬСЯ С ВАШИНГТОНАМИ. Пораскинуть мозгами вчетвером. Они устроят конференцию: сила – в числе, мудрость – в более преклонном возрасте, но никто из них никогда не видел ничего подобного. Они сбились в кучу и осматривали Арчи, как Фома с друзьями на картине Караваджо. Неверие тут было вполне уместно.

– И ты хорошо себя чувствуешь? – Рут не понимала, как это возможно.

Арчи только пожал плечами. Он повторял это уже не раз.

– Ну что ж. Это хоть что-то. Нам нужно подумать о том, как доставить его к доктору. – Д. Х. чувствовал, что это очевидно. – Не в Бруклине. Здесь.

– У нас есть номер педиатра. – Рут провела исследование, когда приезжали Майя, Клара и мальчики. Им так и не пришлось использовать эту информацию, но она у них была.

– Ему нужно в неотложку, – сказал Д. Х.

Клэй серьезно кивнул. Плавали – знаем, как и любой родитель, достойный называться таковым. Шарик арахисовой пасты, притаившийся в ягодном смузи. Самоуверенный прыжок с высоты на детской площадке. Затрудненное дыхание одной ужасной зимней ночью.

– Вы правы. Ждать нельзя, – Как бы ему хотелось, чтобы было можно.

– Где больница? – Аманда не знала, что делать со своим телом. Она ходила кругами, вставала и садилась, как собака, которая никак не может устроиться поудобнее.

– Это далеко?

– Может, минут пятнадцать…

Д. Х. посмотрел на жену, ища подтверждения.

– Думаю, подальше. Знаешь эти дороги – наверное, ближе к двадцати, а может, и дольше? Думаю, это зависит от того, поедете ли вы по Эбботт или выедете на шоссе… – Рут хотелось, чтобы ей было все равно. Она не хотела того, что последует. Но ничего не могла с собой поделать. Она была человеком.

– Хочешь воды или еще чего-нибудь?

Арчи покачал головой.

– Мне не нужно в больницу. Я чувствую себя хорошо, правда.

– Нам просто нужно убедиться, милый. – Аманда ломала руки, как актриса любительского театра. – Расскажете, как нам ехать? Или вдруг чей-нибудь телефон заработал? Нет?

– Я вам покажу, – сказал Д. Х.

– Нарисуйте нам карту. GPS никуда не годится. Сделайте нам карту, и мы поедем. – Аманда подошла к столу. Конечно же, Рут держала на нем стакан с заточенными карандашами, блокнот с чистой бумагой.

– Я могу нарисовать вам карту. Но это очень просто, как только вы вернетесь к главной дороге…

– Я потерялся. – Клэй положил руку на плечо сына. Он почти не мог смотреть на них. – Я потерялся. В прошлый раз.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Аманда. – Потерялся?

– Это совсем не просто! Я выехал. Съездить и узнать, что происходит. Чтобы добраться до сути… чем бы это ни было. И я поехал по дорожке, проехал палатку с яйцами, и я думал, что знаю, куда ехать, но я ошибался. Я ездил кругами, потом повернул обратно, и тогда действительно потерялся. Не знаю, как мне удалось найти дорогу назад. Я услышал тот шум и подумал, что сойду с ума, и тут появился поворот, который я искал, дорога к подъезду к дому. Она просто оказалась там.

– Значит, ты никого не видел. И ничего. Значит, ты никуда не ездил.

В голосе Аманды прозвучало обвинение, но и облегчение: у него даже не было возможности ничего узнать! Они все слишком остро реагировали. Ничего не было. Промышленная авария, эти звуки – от четырех контролируемых взрывов, отключение электричества легко объяснимо. Нехорошо! Но и не самое худшее.

– Я мог бы показать вам дорогу. Мы тоже поедем. Все мы.

– Нет. – Рут была тверда. Все ее тело дрожало. – Мы не поедем. Мы этого не сделаем. Мы ждем здесь. Пока что-нибудь не услышим. Пока что-нибудь не узнаем. – Она бы позволила им остаться, но не собиралась рисковать ради них жизнью.

– Не о чем беспокоиться. Мы их отвезем. Поговорим с кем-нибудь, выясним, что знают люди, может, заправим машину, вернемся сюда.

– Вы можете остаться. Вы все. Можете остаться здесь, в этом доме, с нами. – Это было все, что могла сделать Рут. – Просто останьтесь тут.

– Остаться тут. – Клэй подумал об этом. Он уже какое-то время думал об этом. – Пока… пока что?

– Но Джордж, ты не можешь уехать. Ты не можешь оставить меня здесь, а я уехать не могу. Мы останемся здесь, – сказала Рут.

– А что, если это навсегда? – Аманда не могла ждать. Ее сын был болен. – Что, если сотовые телефоны никогда не заработают? В смысле, они и так едва работали здесь раньше, когда все было нормально. Что, если электричество отключилось, что, если Арчи всерьез болен, что, если мы все больны, что, если от этого шума нам стало плохо?

– Я не болен, мама. – Почему его никто не слушал? Он чувствовал себя прекрасно! Да, это было странно, у него выпали зубы. Но что с этим сделает доктор – приклеит их обратно? Что-то (инстинкт? какой-то другой очень тихий голос?) говорило ему, что надо оставаться на месте.

Рут хотела знать, что делает Майя. Она задавалась вопросом, почему ей казалось вполне реальным, что ее внуки слышали этот шум в Амхерсте, Массачусетс. У них были только молочные зубы, те вообще едва держались на месте. Может, шум выбил их из привычного ритма и сейчас они доводили своих матерей до истерики? Если ты не можешь спасти своего ребенка, то что тебе делать? Рут знала, что они не могут остаться с ней, не когда их ребенок болен.

– Не думаю, что смогу отправиться туда.

– Все будет хорошо. – Этого Д. Х. обещать не мог. Все они ждали решающего момента. Какой-то точки невозврата. Возможно, это он и был – медленное нисхождение к нелогичности, лягушка в кастрюле наконец обнаружила, что вода стала невыносимо горячей. Самый жаркий год в истории, разве он не читал про это? Но мальчик болен, или что-то с ним не так, и это была единственная информация, которой они владели.

– Вы можете подождать здесь.

– Я не могу остаться здесь одна.

– Соберем вещи, поедем в больницу, а потом вернемся в Бруклин, – подумал Клэй вслух. – Вам не нужно нас туда везти. Карты должно быть достаточно.

Д. Х. начал рисовать.

– Или мы могли бы вернуться. Можем оставить Роуз здесь с Рут и вернуться за ней. – Аманда не хотела, чтобы девочка видела, что происходит с ее братом. Она думала, так ей будет менее тревожно.

– Я могу остаться с Роуз. Могу даже упаковать ваши вещи, а вы поедете прямо сейчас. – Рут понравилась эта перспектива.

– Хорошо. – Клэй встал. В этом было больше смысла. Пусть взрослые делают то, что должны. Они вернутся за Роуз.

Аманда поняла это первой. Или произнесла это первой. Все пятеро были слишком озабочены ситуацией. Так жаль: идеальный день. Свет красиво играет в бассейне, его отражение танцует на задней стене дома, зелень, распушившаяся от дождя, и не видно ни облачка.

– А где Роуз?

35

ОНА СМОТРЕЛА ТОТ ФИЛЬМ, КОТОРЫЙ СКАЧАЛА, А ПОТОМ СОВЕРШЕННО О НЕМ ЗАБЫЛА. Аманда заглянула в спальню девочки, но ее там не было. Она в ванной. Аманда пошла проверить, но девочки не было и там. Обратно в гостиную.

– Я не могу найти Роуз.

Все согласились, что это какой-то бред. Клэй вернулся в хозяйскую спальню – она была пуста. Аманда выглянула во двор – идеальный день в зените. Аманда заглянула в комнату для стирки, затем и сама вернулась в хозяйскую спальню, сомневаясь в тщательности поисков Клэя. Заглянула в гардеробную, посмотрела под кроватью, точно Роуз была домашней кошкой. Заглянула в хозяйскую ванную, которая все еще пахла их яростными испражнениями.

Клэй встретился с женой в коридоре.

– Не понимаю. Где она?

Аманда вернулась в комнату девочки и откинула покрывало, обнажив изножье кровати, не уверенная, что именно ожидала там найти. Поколебалась перед шкафом в спальне, как делают в кино. Придумал ли режиссер какой-то финт (Роуз свернулась в нем калачиком с книгой), или шок (внутри незнакомец с ножом), или головоломку (в нем совсем ничего)? В шкафу был только запах кедровых шариков, чтобы отвадить моль от кашемира. Итак: паника и, наконец, конкретная цель, на которой можно было бы зафиксироваться.

Обратно в гостиную, где Роуз не смотрела телевизор или не сидела над книгой; на кухню, где Роуз не ела или не корпела над слишком сложным пазлом с восточным узором; к двери с видом на бассейн, – но нет, Роуз запретили плавать одной (это просто благоразумно). Аманда открыла входную дверь, как будто ожидала найти девочку за ней: Кошелек или жизнь! Нет. Там лишь трава, темная от проливного дождя, и щебетание птиц.

Девочка внизу, в той части дома, которая принадлежала Вашингтонам. Пошла в гараж, посмотреть, какие в нем могут таиться развлечения. Сидела на заднем сиденье машины, послушная как собака, готовая ехать домой. Ладно, громче: «Рози!»

– Рози, Рози, – Аманда сказала это самой себе. Вернулась в ванную комнату. Когда-то девочка любила прятаться и устраивать им сюрпризы. Аманда отдернула занавеску для душа и обнаружила лишь ванну, наполненную водой всего на дюйм. Она попросила Клэя наполнить ванну, и он сподобился вот на это? Она вернулась в гостиную.

– Я не могу найти Роуз.

Клэй хотел еще стакан воды.

– Ну, она должна быть где-то здесь.

Он указал на спальни.

– Ее там нет…

Почему он не слушал?

– Принимает душ?

– Она не… – Она же не дура!

– Она в… – Он больше не знал, что придумать.

– Ее нет, ее нет, я проверила, ее нигде нет, где она? – Аманда не кричала, но и не шептала.

– Ты смотрела внизу? – Тон у Арчи был вялым.

– Я посмотрю внизу. – Д. Х. встал. – Она, наверное, просто изучает дом.

– Я не могу ее найти? – сказала Аманда с вопросительной интонацией, потому что это казалось таким глупым – я не могу ее найти! Не могу найти своего ребенка! Как сказать, что не можешь найти собственные мочки или клитор.

Аманда пошла и остановилась на кухне, не зная, что делать дальше. Рут последовала за ней, потому что хотела ее успокоить. Этот проклятый инстинкт. Она должна была помочь. Они были коллегами, не как матери, но как люди. Это – все это – было проблемой, которой нужно поделиться.

– Она, должно быть, снаружи. – Рут представила девочку, наблюдающую, как бабочки-монархи шевелят крыльями на молочае.

– Она вышла поиграть.

– Я выглядывала на улицу.

– Давайте выйдем.

Клэй снова сел рядом с сыном.

– Аманда. Успокойся. Давай подумаем. Она может быть в гараже или за живой изгородью. Давай поищем ее…

– А я что, по-твоему, делаю, Клэй? Пытаюсь надеть обувь, чтобы найти ее. – Аманда бросилась в спальню.

– Арчи, ты знаешь, куда ушла твоя сестра? – Клэй сохранял терпение.

Арчи говорил тихо. Знал ли он? У него был инстинкт, но он не имел смысла.

– Нет.

Аманда вернулась в слипонах Keds. У нее даже не было больше слез.

– Я чувствую, что схожу с ума. Где Роуз?

– Уверена, она сейчас на улице. – Рут ни в чем не была уверена.

Аманда должна была закричать, но крика не было. То, что она оставалась такой тихой, тревожило даже еще сильнее.

– Обувайся и помоги мне ее найти, в конце концов!

За стеклянной дверью, у джакузи Клэй заметил свои резиновые шлепанцы.

– Пойду на улицу, к грядкам с травами. Посмотрю за изгородью.

– Она просто где-то заблудилась. – Рут пыталась убедить их. – Телевизора нет, поэтому она играет, как мы когда-то, просто бродит поблизости. Не о чем беспокоиться. – Она имела в виду: тут нет машин, нет похитителей. Нет ни медведей, ни горных львов. Нет ни насильников, ни извращенцев, вообще нет людей. Они умели справляться с определенными страхами. Тут же было что-то иное. Сложно не забывать оставаться рациональным в мире, где казалось, это больше не имело значения, а возможно, не имело никогда.

Внизу Д. Х. обнаружил лишь свой набитый припасами чулан, аккуратно заправленную кровать, ванную комнату, немой и бесполезный телевизор, треснувшую заднюю дверь и сотовый телефон, оптимистично подключенный к белому кабелю. Он положил телефон в карман.

В гостиной Арчи сунул ноги в кеды и ощупал языком нежные пустоты в деснах. Они были мягкими и приятными: как углубления человеческого тела, в которые его собственное тело было создано помещаться – то, чего он никогда не познает сам. Сможет ли он простить Вселенной отказ в осуществлении его желаний? У него не будет шанса. Он открыл заднюю дверь и пошел к отцу. Пошел искать сестру.

– Не о чем беспокоиться? – Истощенное воображение Аманды сдалось. Она вышла на улицу с оставшейся частью своей семьи в этот прекрасный день, слишком растерянная, чтобы заметить, отличается ли он от тысяч других дней ее жизни до сих пор. Ее крики «Роуз! Роуз!» звучали достаточно громко и неистово, чтобы напугать животных, которых она не могла видеть и никогда не узнала бы, что те были вокруг.

У Аманды были теории. У матери они всегда есть. Неверный шаг в заброшенный колодец глубиной в сто футов, притаившийся под разросшимся узкобороздником. Упавшая ветка, отломившаяся из-за шума. Укус змеи, вывихнутая лодыжка, укус пчелы, может, ей просто стало нехорошо. Они не могли позвонить 911! Кто их спасет?

Д. Х. вышел через дверь внизу и осторожно ее закрыл. Трава была влажной и густой.

– Схожу посмотрю в палисаднике. – Клэй так и сделал.

Рут боялась: когда у тебя ребенок, ты знаешь, что бояться нужно.

– Надо заглянуть в гараж. – Рут пошла впереди.

Аманда последовала за ней.

Арчи прошел по двору к маленькому сарайчику. Он знал, что сестры там не было, но должен был проверить. Дверь была открыта, Арчи прислонился к строению и оглянулся на дом. Глупый маленький ребенок. Он знал, что она вернулась в лес. Почему он не может сказать это вслух? И как он это узнал? Это не имело значения. Арчи содрогнулся. Как если бы попал в паутину, как если бы нашел паучье жало под подушкой и потерял его на простынях с мозаичным узором, как если бы паук пополз по плечу, по шее и прижался к утешительной пещере уха, как если бы паук упал с потолка и приземлился на волосы, а затем осторожно пробрался вперед по склону носа, так что его можно увидеть, лишь далеко скосив глаза, как если бы паук испугался и укусил, и его яд попал в кровоток, а затем стал частью ДНК. Он почувствовал что-то странное в левом колене, а потом оно подломилось под ним. Арчи согнулся пополам и начал блевать, но это была не рвота, а просто вода, немного крови. И знаете что? Она была розовая, как…

36

КЛЭЙ ЧУВСТВОВАЛ ГРАВИЙ СКВОЗЬ ШЛЕПАНЦЫ. К концу своей жизни они совсем износились. Если тебе хотелось унять чувство вины за производство отходов, их можно бесплатно отправить обратно производителю, который перебросит их в Эквадор, Гватемалу, Колумбию – в одно из мест, где общественные организации учат местных разрезать их на куски и шить резиновые коврики, которые потом купят белые люди. Перед домом ничего не было, за живой изгородью ничего не было – тот же вид, что дразнил его накануне. Это было только вчера?

– Роуз!

Его голос не разнесся эхом. Никуда не добрался. Он упал на покрытую зеленью землю.

В гараже Рут указала на лестницу, ведущую на чердак. Девочке могло захотеться там поиграть! У Рут уже был полуоформленный план когда-нибудь превратить чердак в гостевую. Аманда вскарабкалась по лестнице, но наверху ничего не было.

Женщины вышли из гаража, когда Клэй завернул за угол, а Д. Х. завершил обход дома. Все четверо посмотрели друг на друга.

– Ее нет? – Аманда не знала, что еще сказать.

– Она не могла уйти…

Рут имела в виду утрату, окончание, исчезновение.

Как бы там ни было, она же не вознеслась на небеса. Ну, конечно, Роуз будет спасена, но Клэй знал, что все не может быть так просто.

– Она, наверное… ушла куда-то.

– Ей было так любопытно узнать, есть ли тут другие дома. И яйца! Может быть, она пошла к палатке с яйцами. – У Рут были сомнения.

– Где Арчи? – Клэй посмотрел на задний двор.

– Он был прямо там. – В тот момент Аманда была способна удерживать в голове только что-то одно.

– Кажется, ему лучше.

Какой оптимизм! Правда, только если закрыть глаза на отсутствие у мальчика зубов, но родительство включало в себя случайные волшебные полеты фантазии.

Рут кивнула.

– Кому-то из нас нужно сходить к палатке с яйцами.

Аманда нетерпеливо зашагала прочь.

– Я пойду. Клэй, иди за дом. Посмотри в лесу. Но далеко не уходи…

– Я еще раз посмотрю в доме. – Рут отпустила двух мужчин. – А вы сходите на задний двор.

Они с Д. Х. срезали путь через входную дверь, и на террасе позади дома Клэй увидел лежащего в траве сына. Он позвал его по имени. Побежал к нему. Он больше не мог вспомнить, что надо делать.

Мальчик стоял на коленях, опустив голову на землю, как мусульманин в молитве. Клэй взял его под мышки и приподнял.

– Папа… – Арчи посмотрел на него, затем наклонился вперед, и его вырвало на землю красивым потоком жидкости.

– Что случилось? – Д. Х. требовал объяснений. – Ты в порядке, с тобой все в порядке?

Рут видела их с террасы. Она поспешила, зная, что нужна им. Они зажали тело мальчика между собой и пошли в неторопливом темпе пожилых людей. Мальчик то ли захлебывался, то ли бился в конвульсиях, но в нем не осталось уже ничего, что могло бы вытечь из его рта. Его глаза были почти, но не совсем закрыты и трепетали, как затвор устаревшей фотокамеры, но видели ли они? Захватывали ли они хоть какое-то изображение?

Рут занялась каталогизацией. У них были старые антибиотики. У них была бутылка с горячей водой. У них был тот порошковый напиток, который пьют, когда падают с гриппом. Растворяешь его в горячей воде и спишь несколько часов. У них была морская соль, оливковое масло, базилик, стиральный порошок, и лейкопластыри, и огромный пакет маленьких туристических упаковок с салфетками, которые так удобно носить в сумочке. У Джорджа было десять тысяч долларов наличными, спрятанных на случай чрезвычайных ситуаций. Они были богаты! Станет ли что-нибудь из перечисленного спасением от этого, чем бы оно ни было?

– Давай затащим его внутрь. – Д. Х. возглавил предприятие. Они неловко двинулись по широким деревянным ступеням. Система фильтрации бассейна начала запланированный цикл, который подсказал ему, что наступило 10 утра. Бассейн радостно жужжал и булькал.

Тело мальчика уложили на диван.

– Арчи, милый, ты в порядке? Можешь мне сказать?

Арчи взглянул на них троих.

– Не знаю.

Клэй посмотрел на других взрослых.

– Где Роуз?

– Я думаю, что она, вероятно, играет на дороге. Взяла один из велосипедов. Я знаю, ей было скучно. Она просто… она играет. – Д. Х. пытался звучать так, словно это был неизбежный факт. – Дадим Арчи немного воды. Нельзя допускать обезвоживание.

Клэй действительно знал, что Роуз любит заниматься делом. Она вечно была с книгой, а в книгах у девочек ее возраста сплошь большие сердца и аппетит на приключения. Они совершали невероятные, смелые поступки, сталкивались со своими страхами лицом к лицу, а потом целомудренно держались за руки с мальчиками с красивыми ресницами. Эти книги давали ей ощущение мира как места, где можно победить с помощью отчаянной храбрости. Книги губили всех – разве не это должна была продемонстрировать его академическая работа?

– Вода. Ну да.

Рут уже наполняла второй стакан.

– Выпей все.

– Сядь, аккуратно. – Тело Клэя вспомнило позу раннего отцовства: готовность прыгнуть и поймать падающее тело малыша.

– Нам нужно в больницу, – решил Джордж. – Надо ехать прямо сейчас.

– Ты не можешь меня бросить. – Рут развернула одеяло, лежавшее на спинке дивана, и накинула на тело мальчика.

– Он болен. Ты же это видишь.

– Мы не можем уехать без дочери…

– Мы поедем вдвоем. Мы с вами. Возьмем Арчи.

– Нет. Ты не можешь, Джордж, ты не можешь уехать.

– Рут. Тебе надо найти Аманду. Вдвоем найдите Роуз. Оставайтесь здесь.

Было ли у нее желание это делать? Разве ей не надоело быть сильной, благородной и компетентной, лучшей актрисой второго плана? Разве ей нельзя впасть в истерику и бояться?

– Джордж, пожалуйста.

Он посмотрел в глаза своей жены.

– Мы вернемся. Мы правда вернемся.

– Вы никогда не вернетесь. Разве вы не видите, что что-то происходит? Это происходит прямо сейчас. Что бы это ни было, оно происходит с Арчи, оно происходит со всеми нами, мы не можем уехать. – Рут не плакала и не билась в истерике, оттого ее слова звучали еще более тревожно.

Клэй не замечал покалывание в коленях и локтях, или замечал, но списывал его на страх.

– Рут, пожалуйста. Нам нужна помощь.

Это был его момент. Люди его поколения принимали решения, они вели войны, они наживали состояния, они действовали уверенно:

– Мы едем. Клэй, отведите Арчи к машине. Возьмите с собой одеяло. Рут, дай ему с собой бутылку воды. Арчи, ложись на спину на сиденье.

– Джордж. Я не дам тебе этого сделать. Я не могу позволить тебе это сделать. Не могу.

– Это единственное, что мы можем сделать. Это то, что я должен сделать. – Джордж держал ключи в руке. Он не произнес этого, потому что знал Рут и знал, что она поймет: если они не будут человечными в этот момент, они будут ничтожествами.

Рут не знала, как перечислить все то, чего она не могла сделать. Она ничего из этого не могла сделать.

– Ты вернешься ко мне. Вы вернетесь за нами.

– Установи таймер. Возьми свой телефон. Поставь будильник. Один час. – Д. Х. был уверен, что успеет.

– Не смей давать обещания, которые не сможешь сдержать! – Рут возилась с телефоном.

– Это займет час. Меньше. Я поеду в больницу. Отвезу их, развернусь и приеду за тобой, Амандой и Роуз. Вы найдете Роуз. Поняла? Я тоже поставлю таймер.

– Это не сработает. Это не сработает.

– Сработает. Выбора нет. Смотри. – Он нажал на цифровой дисплей, и секунды начали обратный отсчет. – Я оставлю там Клэя и Арчи, а потом вернусь за вами тремя до того, как этот таймер сработает.

– Откуда вы знаете, что в больнице… – Клэй запнулся.

– Клэй, – Джордж не думал, что это стоит обсуждать. Он знал, что должно произойти. – Собирайтесь. Посадите его в машину.

– Давай, милый. – Клэй помог сыну встать на ноги и вспомнил, как его руки когда-то держали за талию малыша. Такого тощего, что он мог обхватить его ладонями, и кончики пальцев касались друг друга.

Рут снова накинула одеяло на плечи Арчи.

– Один час. – Она нажала кнопку на телефоне, и начали тикать секунды. – Вот сколько у вас есть. Ты обещал.

– Не о чем беспокоиться. – Джордж схватил ключи, тяжелые, – тяжесть ассоциируется с роскошью. Он лгал? Он надеялся?

Рут не верила в молитвы, поэтому ни о чем не думала.

37

Д. Х. ЗНАЛ, ЧТО ОНИ НАЙДУТ РОУЗ. Это то, что делают матери. Сработает тайный сонар, как у тех птиц, что прячут сотню тысяч семян в октябре и остаются толстыми всю зиму. Машина ожила, как и положено надежному, дорогому устройству, каким она и была.

Арчи дрожал на кожаном сиденье.

– Скажи мне, если тебе нужно остановиться и прочистить желудок, – Джордж сказал это так, будто он переживал за свою машину, но родитель разбирается во рвоте и того хуже, обретает в ней крещение и способен на всю оставшуюся жизнь испытывать от нее не ужас, а жалость. Семилетняя Майя на углу Лексингтон и Семьдесят четвертой, изрыгающая целые куски белой рыбы в его протянутые руки. Просто воспоминание, просто момент, но он бы сделал это снова, если бы на заднем сиденье была его взрослая дочь, беззубая и охваченная какой-то болезнью, у которой нет имени. Ты всегда остаешься отцом.

Клэй переместился влево, чтобы вытащить кошелек из правого заднего кармана. Невероятно, что он вспомнил про него каким-то таинственным инстинктивным образом. Пролистал пластиковые карточки в поисках страхового полиса. Они пользовались страховкой Аманды: она была лучше, чем в колледже.

Он выдохнул, когда нашел карточку: облегчение оттого, что что-то, наконец, идет как надо.

– Мы отвезем тебя к врачу. – Клэй повернулся и посмотрел на сына. Стал ли тот худее, бледнее, слабее, меньше? – Ты в порядке. Ты в порядке.

– Я в порядке. – Послушный Арчи был полон решимости принять это как мужчина. Арчи теперь был мужчиной.

Автомобиль свернул с подъездной дорожки на второстепенную, ведущую к главной. Джордж ехал медленнее, чем обычно, несмотря на учащенное сердцебиение, ощущение спешки, секунды на таймере. Ни один из мужчин в машине не обратил внимания на палатку с яйцами, никто из них не знал, что Аманда была внутри, обнаружив вместо Рози только приятный запах сельскохозяйственного труда. Семья Мадд, хозяева этой земли, никогда больше не принесут свежие яйца в эту палатку.

Перед Клэем все плыло зеленым. Зеленым, насыщенным, влажным, густым, угрожающим, бесполезным, бессильным, сердитым, равнодушно-зеленым.

– Я кое-кого видел. Когда выезжал в прошлый раз.

Джордж этого не отметил.

– Вы говорили, что заблудились. Смотрите внимательно. В бардачке карандаш и бумага. Нарисуйте карту. Мы повернули направо от подъездной дорожки, и я повернул налево вон там. Мы проедем этот холм и повернем еще раз направо. – Он строил планы на случай непредвиденных обстоятельств. Что, если они разделятся? Что, если… сценариев было бесконечное множество.

Клэй открыл бардачок, в котором лежал блокнот и карандаш, руководство пользователя, информация о страховке и регистрации, пачка салфеток, небогатая аптечка. Порядок, подготовка, чистота. Все в жизни Д. Х. и Рут было организовано, подготовлено, аккуратно. Богатым людям так везло.

– Там была женщина. На дороге. Она остановила меня. Она говорила по-испански.

– Вы видели кого-то – вчера, когда выехали? – Абсурд, это было только вчера! Д. Х. попытался, но не смог вспомнить, какой это был день недели. – Почему не сказали?

– Она была… она стояла на обочине дороги. Она попросила меня остановиться знаками. Я с ней говорил. Ну, попытался. – Он знал, что его сын его слышал. Ему было ужасно стыдно перед собственным ребенком.

– Мы же спрашивали вас, что вы видели. – Джордж был раздражен. Ему нужна была вся информация, прежде чем он мог решить, что делать дальше.

– Она была одета как горничная. Я так думаю. В рубашке поло. Белая рубашка поло. Я думал… не знаю. Я не мог ее понять. Она говорила по-испански, и я не знаю, о чем она говорила, и я бы использовал Гугл-переводчик, но я не мог, и тогда я просто… – Он не знал, сможет ли сказать это при Арчи.

Д. Х. подумал о Розе, что поддерживала порядок в их собственном доме, чей муж придавал форму и ухаживал за живой изгородью, чьи дети иногда тихо играли, пока их родители работали на летней жаре, делая вид, что не замечают бассейна, хотя Рут однажды сказала Розе, что им можно поплавать. Они никогда бы не стали. В них этого не было. Это была Роза?

– Латиноамериканка?

Арчи слушал, но Арчи понимал. Он не знал, что сделал бы он: он знал, что глупо притворяться, что будешь знать, что сделаешь в такой момент.

– Я оставил ее там. Не знал, что еще поделать. Я не знал, что происходит. Не знал, что что-то происходит. – Клэй никогда и представить себе не мог ничего более странного, чем необъяснимые птицы, чем потерянные зубы. Что, если его Роуз прямо сейчас бродила по обочине дороги и обратилась за помощью к проезжающему мимо автомобилисту? Зачем ей это? Он понятия не имел, о чем она думала, его дочь.

– Ничего. – Д. Х. не считал, что мораль нуждается в проверке. Мораль была постоянно меняющимся набором переживаний. – Будьте внимательны. Нарисуйте карту, которую вы сможете прочесть. Записывайте, что мы делаем.

– Я оставил ее. Ей нужна была помощь. Нам нужна помощь, – это карма, да? – Клэй думал, что Вселенной все равно. Вероятно, он был прав. Но, возможно, так оно и было: возможно, это была математика.

– Мы едем за помощью. Видите этот поворот на дороге? Прямо за ним ферма, фермы МакКиннона. Это ориентир. – Странно было пытаться увидеть все это свежим взглядом. Д. Х. никогда не думал об этих дорогах. Он владел ими, не нуждаясь в том, чтобы их видеть.

Это было их место, но вместе с тем и не их место. Он не знал, кем были МакКинноны, если те все еще имели какое-то отношение к ферме, носившей их имя. Они с Рут не заходили поздороваться, когда приближались к дому. Как бы восприняли их местные жители – чернокожих незнакомцев в машине за восемьдесят тысяч долларов? Они отсиживались у себя. Они даже не любили останавливаться в продуктовом магазине или на заправке, заметные и напряженные. Понадобится ли ему пистолет в будущем? Д. Х. никогда не верил в эти штуки. Смогут ли наличные из сейфа в шкафу хозяйской спальни хоть как-то им помочь?

Клэй начертил на бумаге несколько линий. Они стали непонятными, как только он оторвал от них карандаш. Сердце у него было не на месте. Его сердце было на заднем сиденье: его сердце было там, где Роуз.

– Вы не понимаете. – Ландшафт был открыт глазу, и поля раздражающе и настойчиво разбегались прочь. – Я не знал, что делать. Я ничего не могу сделать без телефона. Я бесполезный человек. Мой сын болен, а моя дочь пропала, и я не знаю, что мне нужно делать прямо здесь и сейчас, я понятия не имею, что делать.

Глаза у него были ужасно влажными, Клэй пытался успокоиться. Он проглотил всхлип, как будто это была отрыжка. Он был таким маленьким.

Джордж не доверял этому месту. Если бы у него случился сердечный приступ, он бы заплатил три тысячи долларов за полет на вертолете обратно на Манхэттен, где верили в то, что чернокожие тоже люди. Это место, несмотря на красоту, было недостаточно хорошим для него. Люди здесь были подозрительны, обижены и подчинялись пришлым богачам. Здесь люди молились, чтобы Майк Пенс стал посланцем господним во время неминуемого конца. И все эти исследования, в которых врачи и медсестры заключали, что чернокожие могут потерпеть, и воздерживались от назначения паллиативных опиоидных лекарств.

– Я знаю, что делать.

Клэй не мог высказать вслух сомнения в том, что у врачей будут для них ответы. Он сложил зубы своего сына в пакет с защипом. Они лежали у него в левом кармане, и Клэй берег их, точно какие-нибудь жуткие четки.

– Может, в больнице все объяснят.

– Перед этим. Нам нужно остановиться. Заедем домой к Дэнни.

– К кому домой?

Джордж не мог объяснить свою веру в то, что Дэнни единственный из всех людей поймет, что происходит, и предложит если не решение, то стратегию. Таким он был человеком. Они могли пойти к Дэнни и сказать, что девочка пропала, и что мальчик болен, и что все они испугались шума в ночи, и Дэнни, как Волшебник из страны Оз, сможет даровать им выздоровление и безопасный проезд.

– Дэнни был нашим подрядчиком. Он сосед. Он друг.

День казался таким нормальным.

– Мы должны доставить Арчи в больницу.

– Доставим. Десять минут. Мы остановимся на десять минут. Говорю вам, Дэнни поможет, он что-нибудь придумает.

Клэй был уверен, что должен оспорить это, но только пожал плечами.

– Если вы так считаете.

– Да, я так считаю. – Джордж строил так всю свою жизнь. У проблем были решения, а у Дэнни может быть информация, а еще он может подать им пример. Они с Клэем смогут вернуться, закатать рукава рубашек шамбре и защитить своих любимых.

– Вокруг никого нет. – Клэй подумал, не увидят ли они снова ту женщину. Он-то тогда комфортно улегся вместе со своей семьей на кровать кингсайз, на прекрасные, покрытые пятнами спермы простыни, а эта мексиканская женщина – хотя, возможно, она была не мексиканкой – провела прошлую ночь… он понятия не имел где.

– Слишком далеко от пляжа, чтобы называться пляжным домиком. И не на ферме, значит, не фермерский дом. Не особо старый, значит, не исторический дом. Не новенький и навороченный, так что – не роскошный дом. Просто тихое место на краю земли, где можно побыть в одиночестве в тишине и комфорте, – разве они не заслужили эту роскошь небольшого отдаления от бедных, невежественных, плохих? – Но это иллюзия. Всего в нескольких минутах, в паре миль отсюда – магазины, кинотеатр, трасса, люди. Кинотеатр, торговый центр. Океан.

– Мы туда ездили.

– «Старбакс».

– Мы около него останавливались.

– Удобства. В одиночестве, но не совсем. Просто такая идея. Лучшее из обоих миров.

– Никаких машин. Вы слышали хоть один самолет? – Клэй перестал ждать, что узнает деревья, изгибы, повороты, подъемы. – Вертолеты? Сирены?

Было ясно, что им придется выяснять, как жить в новом мире.

– Я ничего не слышал.

Арчи слушал с заднего сиденья. Он смотрел в окно, но видел только небо. Он думал о Роуз и об оленях, которых она заметила, но не знала, что ночью все они ушли довольно далеко.

Вздох Д. Х. был неспроста. С возрастом становишься терпеливее.

– Все по-другому. Вы записываете?

Клэй посмотрел на составленную им карту. Она была нечитаема, бесполезна. Он и тут потерпел неудачу, как картограф. Ты говоришь себе, что будешь неравнодушен к холокосту, который разворачивается где-то в далеком мире, но нет. Холокост становится несущественным благодаря расстоянию. Люди не так уж и связаны друг с другом. Ужасные вещи происходят постоянно и никогда не мешают людям ходить за мороженым, праздновать дни рождения, или сидеть в кино, или платить налоги, или трахать жену, или беспокоиться по поводу ипотеки.

– Я записываю.

Д. Х. был уверен в этом.

– Дэнни обязательно поможет.

38

РУТ ОТКРЫЛА ДВЕРЬ В МАЛЕНЬКИЙ САРАЙ. Петли застонали, но Аманда не ответила.

– Давайте-ка. – Рут не хотела играть такую роль. Помощницы. Второстепенного игрока. Ее дочь тоже была потеряна для нее. Кто поможет ей найти внуков? Кто ее поддержит?

– Где Роуз? Где Рози? Что нам делать? – Аманда сидела на перевернутом ведре.

– Давайте-ка. Вставайте. Выходите отсюда. На свет. – В постройке попахивало.

Женщины вышли на улицу. Солнце утвердилось в своих правах. Рут проверила таймер на телефоне. Прошло одиннадцать минут. Джордж вернется через сорок девять. Это не так долго. Можно преобразовать это время в секунды и внимательно отсчитывать его вслух. Она услышит подъезжающую машину на гравии. Она увидит его снова.

– Так-то лучше, – сказала она, и это была правда. Свежий воздух давал какое-то обещание.

– Они забрали Арчи. Его снова стошнило.

Аманда не могла думать еще и об этом.

– Мы составили план. Один час. Они его отвезут. Джордж вернется за вами, мной и Роуз.

– Может, нам сходить в лес за домом? Может, дойти до дороги? Она далеко? В той стороне? – Аманда указала сама не зная куда.

– Дорога в той стороне. Она бы туда пошла? – Рут это казалось бессмыслицей. Она не могла представить, зачем девочке покидать безопасные стены маленького кирпичного дома.

– Я не знаю! Я не знаю, почему она ушла. Не знаю, куда бы она пошла. – Аманда не могла этого произнести, но что если девочка вообще не уходила, а лежала мертвая где-то в доме? История с Джонбенет Рэмси[54] началась как поиск пропавшего ребенка, но ее труп все это время находился в подвале. Кто, кстати, убил Джонбенет Рэмси? Аманда не могла вспомнить.

– Давайте вернемся внутрь. Давайте еще раз пройдемся по дому. – Рут явилось ужасное видение – девочка в гостевом туалете у бокового входа, беззубая и без сознания.

– Роуз! – закричала Аманда. День в ответ промолчал. У него для них ничего не было.

– Давайте поищем внутри. Давайте действовать методично. – Рут нужно было придать происходящему смысл.

Они поспешили по подъездной дорожке, под ногами хрустел гравий. Аманда ощущала каждый камень сквозь тонкую резиновую подошву. Рут не могла двигаться так же быстро, как молодая женщина, но двигалась. У них было неотложное дело.

– Давайте зайдем внутрь, – сказала Аманда, как будто это была ее идея. – Может, она прячется.

У девочки не было причин прятаться, но, может, она все-таки пряталась? Завидовала вниманию, которое уделяли ее брату. Потерялась в книге. Не хотела уезжать домой.

– Как думаете, они уже добрались до больницы?

– Еще слишком рано. Но они в пути. – Рут вошла в дом через боковую дверь. Открыла шкафчик, где лежали водонепроницаемые сапоги, химикаты для посыпания обледенелых ступеней, одна из двух широких пластиковых лопат для снега, старая холщовая сумка, набитая другими холщовыми сумками. Роуз не было.

– Они едут. С ними ничего не случится, – Аманда убеждала себя.

– Джордж оставит Клэя и Арчи. Они смогут попасть к врачу. Потом он вернется за нами.

– Я не уеду без Рози! – Аманда открыла дверь в гостевой туалет. Пусто.

– Конечно. Таков план. Он вернется за нами тремя. – Это было просто разумно.

– И что? Мы уедем? Мы не закончили собирать вещи! – Им были нужны их вещи.

– Мы вернемся. Позаботимся о Клэе и Арчи. А потом не знаю. – Рут хотела сказать: вам не нужны ваши вещи. У вас есть мы. Мы есть друг у друга.

– Роуз! – Имя рухнуло в пустоту дома. Слышны были лишь вздохи разных приборов, но ни одна из женщин их больше не слышала. – И что? Что скажет доктор? Что будет делать врач? Клэй хоть зубы взял с собой? – Они сложили зубы в пластиковый пакет. Жуть. Он что, ввинтит их обратно Арчи в голову?

– Я не знаю, что потом.

– Поедем домой? Вернемся сюда? – Ни то, ни другое не имело смысла.

Рут открыла дверь кладовой. Тринадцатилетней девочки там не оказалось.

– Не знаю! – На самом деле она кричала. Рут тоже была в ярости. – Я не знаю, что мы будем делать, не спрашивайте меня, будто у меня есть ответы, которых нет у вас. Я не знаю, что мы будем делать.

– Я просто хочу знать, что произойдет. Какой у нас план. Я хочу знать, что мы найдем моего ребенка и все втроем сядем в вашу охерительно дорогую машину, и поедем в больницу, и врач скажет мне, что мой ребенок в порядке, что у нас все в порядке и что все мы можем вернуться домой.

– Я знаю. Но что, если это невозможно?

– Я просто хочу свалить отсюда на хер, и от вас, и от всего, что тут происходит… – Аманда ее ненавидела.

– Это происходит со всеми нами! – Рут была в ярости.

– Я знаю, что это происходит со всеми нами!

– Вам ведь плевать, да, что я здесь, а моя дочь в Массачусетсе… – Она почти ощущала призрачные объятия, четыре любимых ручки ее внуков.

– Мне не плевать, я просто не знаю, что мне делать с этим. Моя дочь… Я не знаю, где моя дочь!

– Перестаньте на меня кричать. – Рут села у кухонного острова. Рут посмотрела на стеклянный шар подвесного светильника, тот, который разбился, когда самолеты – она не знала, что это были самолеты, – пролетели у них над головами. Почему эта женщина не понимала, что какими бы невезучими они ни были, им все же повезло? Рут хотела спать в своей собственной постели. Но она хотела, чтобы эти люди остались.

– Простите. – Она правда извинялась? Это не имело значения. – Роуз! – Аманда посмотрела на женщину и поняла. Они не могли оставить этот дом. Не могли вернуться в Бруклин. Они могли бы навестить доктора и, может быть, остановиться в магазине, вернуться сюда, спрятаться и ждать того, что случится, чем бы это ни оказалось. Эта женщина вовсе не была им чужой: она была их спасением. – Простите меня. Я просто хочу найти свою дочь.

– Я тоже хочу найти свою дочь. – Рут слышала голос Майи, сладкое напоминание о ее детстве. Рут не могла примириться с тем, что требовалось. Она хотела знать, что ее ребенок и внуки в безопасности, но, конечно, Рут никогда этого не узнает. Ты никогда этого не знаешь. Ты требуешь ответов, но вселенная тебе в них отказывает. Комфорт и безопасность были всего лишь иллюзией. Деньги ничего не значили. Единственное, что хоть что-то значило, это они – люди, в одном месте, вместе. Это все, что им осталось.

– Роуз! – Аманда не села, потому что не могла. Она пошла обратно через гостиную в спальню, принадлежавшую Арчи, через ванную комнату, где ванна уже опустела. В спальню, принадлежавшую Роуз. Аманда опустилась на колени и посмотрела под кроватью, где не было ничего, даже пыли. Она вернулась в ванную, заткнула слив как следует и начала наполнять ванну водой.

Она вышла в гостиную.

– Простите. Простите, что я кричала. Простите, я ужасно себя вела. Я хочу вернуть свою дочь. Не знаю, почему я накричала на вас. Я знаю, вы понимаете, но я хочу свою дочь. Она же была здесь. Я не понимаю, что происходит. – Она хотела обнять Рут, но не могла.

Рут ее понимала. Все понимали. Это было то, чего все хотели, – быть в безопасности. И это не удалось ни одному из них. Рут встала. Значит, она будет искать девочку или ее труп, если она мертва. Она сделает то, что требовалось, она сделает это по-человечески.

Аманда распахнула дверь на заднее крыльцо и посмотрела на бассейн. Выкрикнула имя дочери лесу. Деревья немного пошевелились на ветру, но это было единственное, что произошло.

39

ЭТО ДАЖЕ НЕ ВЫГЛЯДЕЛО КАК СЪЕЗД, НО В ПРОЛЕСКЕ ДОРОГА РАСШИРИЛАСЬ, А ПОТОМ НАЧАЛСЯ АСФАЛЬТ. Издалека газон выглядел ухоженным, но на самом деле он был диким, буйным. Зелень была такой ослепительной, что казалось, была делом рук человека. Еще был забор, и был дом: колониальный, эрзац-эхо исконного американского идеала, с семью спальнями, джакузи, гранитными столешницами, системой кондиционирования.

Джордж увидел серебристый «Рейнджровер» и успокоился. Дэнни у себя в резиденции. Они поступили правильно. Он только начал говорить: «Пойдемте», но нужда Клэя была даже сильнее его нужды, поэтому он уже вышел из машины.

– Арчи. Оставайся там. Лежи.

Мальчик взглянул на старшего мужчину. Он видел, что небо стало еще более синим, что это будет идеальный день для обеда на улице, хотя он не был уверен, что сможет есть своим беззубым ртом.

– Ладно. Я подожду.

Гладкая входная дверь веселого желтого цвета – этот оттенок Карен, жена Дэнни, увидела в каком-то журнале. Д. Х. позвонил. А затем почти постучал, но велел себе быть терпеливее. Заявляться сюда как какой-нибудь псих – это не дело. Мир, возможно, сошел с ума, но они – нет.

Дэнни и Карен провели ночь так же беспокойно, как и все остальные. Семейная кровать, четырехлетняя Эмма между ними, в то время как над головой затихал шум. Карен была почти в кататоническом состоянии, думая о своем сыне, Генри, что остался дома в Роквилл-центре с отцом. Телефоны не работали, а мальчик был сильно привязан к матери, и она знала, они оба знали, что он, наверное, все равно звал ее и не получал ответа.

Посадит ли отец его в машину и повезет ли домой? Силой мысли Карен пыталась передать ему эту идею, но одним из их непримиримых разногласий была его неспособность понять, чего она хотела. Дэнни на кухне оценивал их запасы и был раздражен тем, что его прервали. Это было очевидно, когда он открыл дверь.

– Джордж, – сказал он с узнаванием, но без тепла. Дэнни был очень красив. Это всегда было первым впечатлением, которое он производил. Регулярное пребывание на солнце позолотило его кожу. Генетическая предрасположенность добавила седины в его каштановые волосы. Ноги были расставлены на ширину плеч, осанка уверенная – он знал, что красив, и поэтому так стоял. Он предлагал себя миру, и мир был ему благодарен. Дэнни был удивлен, но при этом не особо.

– Дэнни. – Д. Х. не планировал, что будет дальше. Но было некоторое облегчение в том, чтобы просто видеть другого человека. Казалось, это было так давно: вечерний концерт, рукопожатия и похвалы исполнителям. Вид мужчины напомнил Дэнни о работе. Дело было простое: натягивать улыбку, успокаивать людей, отдавать приказы, получать чек. Это не имело ничего общего с его реальной жизнью: с женщиной наверху, что читает книгу о драконах испуганной, но равнодушной малышке. Как только он увидел новостное оповещение, Дэнни поехал за припасами, за новостями. Он вернулся домой с продуктами, но больше ни с чем.

– Вот сюрприз.

Д. Х. осознал, что просчитался. Он правильно истолковал позу Дэнни. Он должен был знать: то, что он всегда думал про людей, было правдой – социальное устройство позволяло большинству из них поверить в то, что они не социальные животные.

– Извини, что вот так беспокою тебя дома.

Дэнни перевел взгляд с Джорджа на незнакомца рядом с ним. Ему когда-нибудь нравился Джордж? Не особо. Это не имело значения: дело было не в этом. Ничего такого. Он и Обаму тоже не любил. Это было связано лишь с самой идеей, с приветственным стуком кулаками, с веселостью. Все это оскорбляло его, все это было издевательство над миром, каким он его видел.

– Как… я как-то могу вам помочь? – Он дал понять, что не на работе и не заинтересован помогать им хоть в чем-то.

Д. Х. ощутил зарождение улыбки – тактика продавца.

– Ну, что-то происходит. – Он не был дураком. – Мы проезжали мимо, и я подумал, проверю-ка, как у тебя дела. Посмотрю, здесь ли ты. В порядке ли. Не слышал ли чего.

Дэнни оглянулся через плечо в глубину дома сквозь причудливые завитки на стойке перил. Он видел пылинки, танцующие в утреннем свете, проникавшем сквозь высокие окна гостиной. Он видел все таким, каким оно и должно было быть, но в это не верил. Он ни во что не верил. Он шагнул к мужчинам и закрыл за ними дверь.

– Что слышал? То есть помимо того, что мы слышали вчера?

– Я Клэй. – Клэй не знал, что еще сказать. Он задавался вопросом, станет ли этот человек ходить с ними по лесу, пока они не наткнутся на Роуз. Есть ли у него лекарство для Арчи? Есть ли у него интернет? Будет ли он рад принять их в этом красивом доме размером с отель, и будет ли вечеринка, и если да, есть ли тут бассейн? Он вообразил, что женщины нашли Роуз, которая играла в тени леса. Вообразил, что Арчи почувствовал себя лучше, что это было временное расстройство желудка. Может, им ничего и не нужно от этого человека, и все хорошо, может, они просто заехали поздороваться, посочувствовать, спросить, не разбил ли шум – когда он вообще был? – какое-нибудь из его окон.

Дэнни продолжил:

– Я удивлен, что вы, ребята, не сидите дома.

– Что ты имеешь в виду? – Д. Х. пытался выяснить хоть что-нибудь, что угодно.

– Что я имею в виду? – Смех Дэнни был резким, злым. – То, что там происходит какое-то реальное дерьмо, Джордж. Вы этого не знаете? Вы не слышите этого из своего милого дома? Мои ребята хорошо поработали, но я знаю, что вы слышали это вчера вечером.

– Мы с семьей снимаем дом Джорджа. Мы приехали из города. – Клэй не знал, почему он пытался объясниться; он не мог понять, как мало это интересовало Дэнни.

– Вам с семьей повезло. – Дэнни знал, что этот человек из города. Это было ясно. Ему было все равно. – Только представьте, какое там сейчас творится дерьмо?

– Что ты знаешь? Ты что-нибудь слышал? – спросил Джордж.

– Я знаю то, что вы наверняка и так знаете. – Дэнни нетерпеливо вздохнул. – Apple News сообщает, что отключилось электричество. Я думаю, ну ладно, здесь безопасно. У меня нет сети. Нет кабельного. Но есть электричество. Так что я еду в город кое за чем. Думаю, в магазине будет толпа, ага? Не-а. Тихо. Не как перед метелью, а как после того, как выпадет фут снега. Никто не знает, что происходит. Просто еще один день. Прихожу домой, слышу этот шум и думаю: вот и все, мы не уедем. Затем прошлой ночью снова шум. Три раза. Бомбы? Ракеты? Не знаю, но я останусь на месте, пока не услышу, что этого можно не делать.

– Ты ездил в магазин. – Джордж хотел внести ясность.

– Затарился. Вернулся домой. Просто непохоже, что стоит торчать там снаружи.

– Мой сын болен, – Клэй не знал, как объяснить, что нечто выбило зубы у шестнадцатилетнего Арчи изо рта. Это не имело смысла. – Его рвало. Кажется, сейчас он в порядке. – Клэй все еще надеялся.

Д. Х. вмешался:

– Он потерял зубы. Пять штук. Они просто выпали. Мы не можем это объяснить.

– Зубы. – Дэнни некоторое время помолчал. – Думаете, это как-то связано с тем шумом? – Дэнни не знал, что зубы во рту Карен уже расшатались и скоро выпадут.

– У тебя окна не треснули? – спросил Джордж.

– Дверь в душевую. В большой ванной. – Дэнни подумал, что это очевидно. – Это что-то. Должно быть, самолет. Думаю, никакой новой информации нет, поэтому предполагаю, что это война. Начало войны.

– Война? – Клэю почему-то это не пришло в голову. Он был почти что разочарован.

– Это, наверное, нападение, я так думаю. По CNN говорили о суперурагане. Иранцы или кто-то еще – они все правильно спланировали. Идеально. – Дэнни видел репортаж какого-то местного вашингтонского телеведущего в лодке, который показывал на воду, стоящую внутри Мемориала Джефферсону.

– Думаешь, на нас напали? – Д. Х. так не думал, но хотел это услышать.

– Говорили, что ходят слухи, и должно быть, об этом слухи и ходили. – Дэнни было жаль всех, кто не понимал, как это очевидно. Этот человек был сторонником теории заговора. Он был сумасшедшим. А Клэй был профессором.

– Слухи? Что случилось в магазине? Нам нужно ехать в больницу.

– Надо читать газеты. Дальше первой страницы. Русские отозвали своих людей из Вашингтона, вы заметили? Это было выделено жирным шрифтом, с пометкой «срочно». Что-то происходит, чувак. – Дэнни закашлялся и засунул руки в карманы.

– Мы едем в больницу, – Клэй сказал это снова, но уже не так уверенно.

– Что бы вы ни делали – это ваше дело. Я остаюсь тут. – Дэнни хотел, чтобы они ушли.

– Ты правда так считаешь, Дэнни? – Д. Х. обернул это против него.

– На данный момент ничто не имеет особого смысла. Если мир не имеет смысла, я все еще могу поступать рационально. Там небезопасно. – Дэнни кивнул в сторону пустого пространства, которое выглядело как прежде, но не могло его одурачить.

– Арчи болен. – Клэй нуждался в ответе.

Джордж понял, почему Дэнни закрывал перед ними дверь. Джордж ожидал человеческого общения, но забыл, каковы люди на самом деле.

– Я подумал, это будет правильно. Попросить помощи врачей.

Дэнни не улыбался.

– Все изменилось, Джордж. Ты не мыслишь ясно.

– Моя дочь пропала. Мы проснулись сегодня утром, и она пропала. Она была в лесу со своим братом, играла, когда мы услышали тот шум. А вчера вечером его зубы… – Клэй не знал, как закончить свой абсурдный рассказ. – Я не знаю, что делать, – слова вылетели из него как признание.

Дело было не в том, что Дэнни не сочувствовал. Просто было так много всего, о чем еще он мог подумать.

– Он ваш сын. У вас трудный выбор.

– Ему шестнадцать.

Помогите нам, по-своему говорил Клэй. Никакой помощи, отвечал Дэнни. Они неверно поняли, каким он был человеком. Они неверно понимали людей.

– Я не знаю, что вам делать. Я бы сделал все, что требуется моей дочери. Что я и делаю. Я запираю двери. Достаю пистолет. Жду. Наблюдаю.

Было ли упоминание об оружии угрозой? Д. Х. понял его именно так.

– Нам не стоит ехать в больницу.

– У меня нет для вас ответов, ребята. Мне жаль, – это извинение было, по большей части, инстинктивным. Но Дэнни и правда было жаль, жаль их всех. Он поделился той информацией, которой располагал. – Вчера я видел оленей из кухни.

Д. Х. кивнул. Олени были повсюду.

Дэнни уточнил:

– Не просто оленей, не семейство оленей. Миграцию. Так много я в жизни не видел. Сто? Двести? Даже не могу предположить сколько.

Их было больше. Взгляд не мог охватить их всех, не мог обнаружить их в тени деревьев. Только люди, которые знали такие вещи, были в курсе, что в округе тридцать шесть тысяч оленей. Это были не те олени, которых видела Роуз, но они собирались присоединиться к ним. Массовая миграция. Реакция на стихийные бедствия. Индикатор бедствия. Разгар катастрофы.

Клэй хотел сказать ему, что накануне вечером они видели стаю фламинго, но это могло показаться попыткой посоревноваться.

– Животные, – продолжил Дэнни. – Они что-то знают. Они напуганы. Не знаю, что происходит, и не знаю, когда мы сможем выяснить, что это такое. Может, никогда. Может, нам уже известно именно столько, сколько мы когда-либо сможем узнать. Может, нам просто нужно сидеть спокойно в безопасности и молиться или делать то, что для нас сработает.

Они тоже были животными. Это была их животная реакция.

Клэю казалось, что они разговаривают уже целый час.

– Вы сказали Рут, что вернетесь.

– У нас есть время. – Д. Х. держал свои обещания.

Дэнни чувствовал, что нет особого смысла продолжать этот разговор.

– Ребята, я пойду в дом. Прощаюсь и желаю удачи, – последнее он сказал искренне. Им всем она нужна. – Если вы вернетесь… Если будете возвращаться, можете заскочить. Но я не могу предложить вам больше, чем просто разговор. Сами понимаете.

Джордж чувствовал себя глупо. Конечно, так Дэнни себя бы и повел. Только бизнес. Они не были друзьями, а если и были, то сейчас чрезвычайные обстоятельства. Значит, наверное, это все.

Дэнни дал несколько советов.

– Думаю, вам следует вернуться в машину и поехать к себе домой.

Уходите, а еще оставьте меня в покое.

– Это единственное, что у меня для вас есть. Спрячьтесь, заприте дверь и…

Дальше плана у него не было.

– Наполните ванну. Берегите воду. Проведите инвентаризацию своей еды. Посмотрите, какие у вас есть припасы.

– Думаю, мы так и сделаем. – Д. Х. хотел снова оказаться среди своих вещей.

Дэнни кивнул, авторитетно выпятив подбородок вперед. Протянул ладонь для рукопожатия. Его хватка была крепкой, как всегда. Он не сказал больше ничего, вернулся в дом. Он не запер дверь. Но он стоял за ней и слушал, как мужчины уходят.

В машине Арчи сидел прямо. Он выглядел получше или по-прежнему. Он казался слабым или сильным. Этот момент был самым важным.

С минуту они сидели в машине на холостом ходу. Может, две. Может, три.

Тишину нарушил Клэй:

– Джордж. Что нам делать?

Д. Х. сглупил. Люди разочаровывали. Он справится лучше. Они все равно останутся хорошими, добрыми, человечными, порядочными – вместе, в безопасности.

– Не думаю, что нам стоит ехать в больницу, джентльмены. Вы согласны? Не думаю, что нам стоит ехать.

Арчи понял. Арчи слышал.

– Со мной все будет нормально. Думаю, нам не нужно ехать.

Это произнес Клэй:

– Я хочу домой. Мы можем поехать домой? Поехали домой. Это недалеко. Мы так близко. Поехали.

Он имел в виду дом Джорджа, конечно, и они поехали, вернулись задолго до того, как сработал таймер на телефоне Рут, говорящий, что прошел час. Прошло меньше часа, и все изменилось.

40

РОУЗ ПРОСНУЛАСЬ С УБЕЖДЕННОСТЬЮ. Вот что значит быть ребенком. А еще у нее была миссия. Ее взгляд сфокусировался: прикроватная тумбочка, зеленый фарфоровый светильник, фото в рамке, на которое она до сих пор даже не удосужилась взглянуть, ее собственная бледная нога, торчащая из-под простыни, шербет света, тающий на стене. Вялые, влажные рты, розовые плечи, спутанные волосы. Еще один день, и он был подарком. Роуз освободилась от своей семьи и шагнула на ковер. Младший ребенок привыкает к тому, что его не замечают. Она вышла из комнаты, потому что не хотела их будить.

К ней относились несерьезно, потому что она была ребенком, но Роуз не была идиоткой. Этот шум прошлой ночью был ответом, а ее родители делали вид, что не ждали его. Но Роуз читала книги, Роуз смотрела фильмы, Роуз знала, чем закончится эта история, и Роуз знала, что они должны не паниковать, а готовиться. Она пописала в ванной около своей спальни, и это заняло много времени. Вымыла руки и лицо. Хотя Роуз была не особенно тихой – позволяя сиденью для унитаза грохнуться, воде – с шумом побежать, а двери закрыться громче, чем было необходимо, – все равно казалось, что она действует украдкой.

Шнурки завязаны, пшик репеллента Off! на щиколотки, где комариные укусы были особенно беспощадны, вода. Она засунула многоразовую пластиковую бутылку для воды под краник, встроенный в холодильник. Роуз очистила банан и прислушалась к влажному звуку собственного жевания. Мусора была гора: мятый целлофан, испачканные бумажные полотенца, выжатые ломтики лимона, которые никто и не подумал компостировать. У них почти не осталось еды. Роуз знала, что им нужны вещи, но превыше вещей им были нужны люди. Она найдет и то и другое – в том домике в лесу. Роуз положила нектарин в сумку: он будет болтаться в дешевом нейлоне, побьется и потечет к тому времени, когда она до него доберется. Она взяла книгу, ведь никогда не знаешь, когда пригодится книга.

Роуз вспоминала. В лес и в том направлении, вон туда, в ту сторону, прямо, немного влево, прямо, пройти под деревьями и через тот маленький холм. У нее был инстинкт, который не заглушила городская жизнь. Животное, влажно и мягко ступающее на цыпочках, шаги по листьям едва различимы – крохотный протест среди пения птиц и ветра. Ее тело знало, что поблизости нет хищника.

Роуз и Арчи тогда импровизировали, но, возможно, и нет. Дети что-то знали, и их знания были молчаливы или невыразимы. Роуз узнавала каждый указатель: вспученная земля, гниющее бревно, знакомые упавшие ветки. Если бы Роуз оглянулась, как жена Лота[55], она могла бы увидеть летящего фламинго, розового и разъяренного. Правда была такова: их сдуло ветром. Один из старых добрых трюков эволюции. Ящерицы-безбилетники на бревне, унесенные в море, как Ной и Эмзара, могут высадиться на новый берег и заняться разными занятиями, а затем их потомки пожрут всю местную листву. Фламинго были так же злы, как и люди, оказавшись здесь. Но им придется смириться. Придется искать водоросли. Они вьют гнезда раз в год, но и этого достаточно, и, возможно, через тысячу поколений они выродятся и станут какого-нибудь другого сумасшедшего цвета (цвета синего антифриза от питья воды из бассейнов?), станут каким-то новым видом. Может, они будут единственным, что останется.

Роуз пела про себя, сначала в голове, а потом почувствовала себя смелой, или другой, или прекрасной, или счастливой, и затянула вслух песню One Direction: Арчи издевался над ней за то, что они ей нравились, но втайне он тоже их любил. Роуз ощутила ясность, которая принадлежала ей по праву. Она поняла. Как только она попадет в тот другой дом, то сможет ответить на вопросы, которые казались важными для всех. Там будут люди, и у них будет ответ, или ее семья хотя бы не будет чувствовать себя такой одинокой.

Утро казалось прохладным, но можно было сказать, что день будет жарким. Листья под ногами были еще слегка влажными: так густо росли деревья. На расстоянии одного часового пояса еще царила темнота, но она тогда царила во многих местах. Некоторые люди кончали жизнь самоубийством. Некоторые упаковывали вещи в машины и надеялись, что смогут отъехать на милю, или две, или десять, или сколько угодно, чтобы добраться куда угодно – туда, где безопасно. Некоторые думали, что пересекут границу, не понимая, что эти границы воображаемые. Некоторые не знали, что что-то не так. Были города в Нью-Мексико и Айдахо, где еще ничего не произошло, хотя казалось странным, что никто не связался со спутниками над головой. Люди все еще ходили на работу, которая через некоторое время покажется им совершенно бесполезной: продавали комнатные растения или заправляли гостиничные кровати. Губернаторы объявляли о чрезвычайной ситуации, но не могли понять, как сообщить о ней людям. Матерей-декретниц раздражало, что нельзя включить детям «Тигренка Даниэля». Некоторые люди начали понимать, что верить в систему было наивно. Некоторые пытались сохранить эту систему. Некоторые люди получили подтверждение того, что не зря хранили оружие и те соломинки-фильтры, которые делали любую воду безопасной для питья. Сколько бы всего ни произошло, произойдет гораздо больше. Лидер свободного мира был спрятан под Белым домом, но он никого не заботил, уж точно не маленькую девочку, что спотыкаясь шла по лесу и думала о Гарри Стайлзе[56].

Роуз не была храброй. Дети слишком малы, чтобы отворачиваться от необъяснимого. Дети смотрят на буйного шизофреника в метро, пока взрослые опускают глаза и думают о подкастах. Дети задают вопросы и не знают, что они считаются невежливыми: почему у тебя шишка на шее, у тебя что, ребенок растет в животике, а ты всегда был лысым, а почему у тебя зубы серебряные, не вымрут ли слоны, когда я вырасту? Роуз знала, что это был за шум, но ее никто не спрашивал. Это был звук факта. Это было то самое изменение, а они притворялись, что не знали о его приближении. Это был конец одного вида жизни, но также и начало другого. Роуз продолжала идти.

Роуз была бойцом, и она выживет. Она знала каким-то шестым чувством (может быть, просто через связь человечества), что будет в меньшинстве. Где-то на юге дамбы сдались реке. Ее воды поднялись до спален второго этажа, и люди пробирались на чердаки и крыши. В Филадельфии женщина, что рожала в третий раз – сына, которого назовут в честь брата, убитого на службе в Тегеране, – ощутила ребенка на груди как раз в тот момент, когда в больнице отключилось электричество, так что показалось, что затемнение произошло из-за соприкосновения их кожи. Все дети в отделении интенсивной терапии новорожденных умерли за несколько часов. Христиане собирались в своих церквях, но и неверующие тоже, думая, что их набожные соседи окажутся лучше подготовлены. (Это было, увы, не так.) В некоторых местах люди паниковали из-за еды, в других – делали вид, что не паникуют. Персонал в сальвадорском ресторане в Гарлеме жарил еду на улице, раздавая ее бесплатно. Только двадцать четыре часа спустя большинство людей перестали слушать старые радиоприемники и ждать, что что-то поймут. Было ли это испытание веры? Оно подтвердило только их веру в свое невежество. Люди запирали двери и окна и играли в настольные игры со своими семьями, хотя мать из Сент-Чарльза, штат Мэриленд, утопила двух дочерей в ванне, что показалось ей гораздо более разумным, чем раунд в «Змеи и Лестницы». Эта игра не требовала ни навыков, ни стратегии: все, чему она должна была научить, это то, что жизнь – это в основном незаслуженное преимущество или разрушительное падение. Чтобы убить собственных детей, потребовалось невообразимое мужество. Мало кому это удавалось.

С влагой на шее, на лбу, на верхней губе с пушковыми усиками, Роуз шла дальше. В нескольких милях от нее стадо оленей, которое видел Дэнни, нашло другое, численно превосходящее и идущее в направлении, которое им подсказывал инстинкт. Удивительное зрелище, словно буйволы на равнине, во времена, когда белые люди их еще не истребили. Люди в домах поблизости не вполне могли в это поверить, но верующих стало больше, чем неделю назад. Следующее поколение этих оленей родится белым, как единорог на фламандских гобеленах, которые Роуз и ее семья никогда не увидят. Не от синдрома альбинизма – это обнаружит один генетик, который над этим работал, но из-за межпоколенческой травмы. Жизнь – такая штука; жизнь – это изменения.

Некоторые из местных жителей сели в машины и поехали в сторону города. Полиции не было, поэтому они ускорились. Бруклин попахивал: порченые продукты в холодильниках нагревались, в углах и повсюду скапливался мусор, плюс застрявшие пассажиры – бездомный с биполярным расстройством, пресс-секретарь мэра, оптимисты, направлявшиеся на собеседование в Google, – все они медленно становились невостребованными трупами.

Тут, в лесу, воздух был сладким и гнилостным, каким частенько бывает летний воздух. Роуз задавалась вопросом: будут ли они родителями с одним или двумя детьми? Будут ли они белыми, как ее семья, или черными, как Вашингтоны, или индейцами, как семья Сабины, или из Саудовской Аравии, Тайбэя или с Мальдив? Знали ли там, в Саудовской Аравии, Тайбэе и на Мальдивах, что происходило в Уэйкроссе, штат Джорджия, где сорок тюремщиков оставили пятнадцать сотен человек на милость стихии? Освобождение пришло внезапно: промокший потолок разрушился, запирая тела в развалинах, навсегда за решеткой, но, может, выбрались их души? Никто из тех сорока не верил, что ветер и дождь могут свести на нет дело рук человека. Ни один из этих сорока не оплакивал умерших хоть немного. Они говорили себе, что это были плохие люди, не зная, как мало имело значения то, прожил ли ты свою жизнь хорошим или плохим.

Роуз шла час или целую жизнь. Она расстегнула сумку и откусила от помятого нектарина. Какое-то летающее насекомое, почуяв сладость, закружило поблизости. Роуз съела белую мякоть за один, два, семь, четырнадцать укусов. Фрукт так аккуратно отделился от косточки в центре. Косточка плода была каким-то чудом: выщербленная и шершавая. Она позволила ей упасть на землю в надежде, что через много лет та сможет превратиться в дерево.

Она не была тупой. Она не ждала спасения. Она поняла, что, пока они одни, у них нет ничего. Теперь у них будет что-то, и будет благодаря Роуз. Она увидела крышу сквозь лес, именно там, где ожидала ее увидеть.

Но дом был такой же, как у них! Казалось, это что-то значило, даже если в каком-то смысле все дома выглядели одинаково. Роуз была воодушевлена этим эхом дома Вашингтонов, так же как лепет ребенка звучит как успокаивающая речь. Она смело проделала путь ко входной двери. Роуз пошла прямо по кирпичной дорожке, предназначенной для посетителей. Она постучала твердо, уверенно, кулаком.

Стараясь не раздавить посадки, она сделала шаг в мульчу и прижалась лицом к окнам. Поле цветочных обоев, картина маслом с изображением коричневой лошади, латунное бра, закрытая дверь, зеркало, отражающее только ее собственное лицо – ее лицо, решительное и оптимистичное. Она не могла знать и так и не узнала, что Торны – семья, которая жила в этом доме, были в аэропорту Сан-Диего и не могли принять никаких мер, поскольку внутренние рейсы не летали из-за беспрецедентной чрезвычайной ситуации в стране, как будто для случившегося требовался прецедент. Торны больше никогда в жизни не увидят этот дом снова, хотя Надин, матрона семьи, порой мечтала об этом, прежде чем пала жертвой рака в одном из палаточных городков, которые армии удалось построить за пределами аэропорта. Они сожгут ее тело, прежде чем перестанут этим утруждаться, потому что количество тел превысит количество людей, которые могут устроить сжигание.

Роуз подошла к задней части дома и постучала по раздвижной стеклянной двери. Эта комната отличалась от комнаты Вашингтонов: мебель тяжелее, стены темнее. Дом не был предназначен для приема отдыхающих, дизайн был сделан по вкусу людей, которые в нем жили. Может, эти люди забились в подвал и ждут там с оружием? А может, эти люди услышали шум, сели в машину и уехали как можно быстрее. Роуз пошла в отдельно стоящий гараж и обнаружила в нем картонные коробки и перфорированные доски с висящими инструментами, но ни одной машины. Зато была лодка, накрытая грязным брезентом.

– Вас нет дома, – она сказала это вслух, но говорила она сама с собой. Позвонила в дверной звонок и услышала его звон сквозь дешевую полую дверь. Она не вернется без того, за чем пришла.

Рядом с домом лежали декоративные камни, ограждающие клумбу. Роуз обдумывала вариант бросить один из них в заднюю дверь, затем заметила, что оконные стекла у входной двери уже были в трещинах. Она отступила и бросила камень. Стекло брызнуло в дом, камень упал к ее ногам. Шум был недолгим: этот звук был почти ничем. Роуз натянула рукав худи на руку и, держа камень поменьше как раскаленную сковородку, принялась постукивать по осколкам, которые остались в раме. Она пролезла внутрь, и засов оказался прямо там. Это было так просто.

В доме пахло кошкой. Она нашла кошачий корм и лоток, но не само животное, которое ушло, чтобы заняться тем, чем занимаются животные. Она включила свет, уступив своему страху. Роуз знала, как всегда такое знаешь, что она была одна.

Но она заходила в каждую комнату, открывала все туалеты, отодвигала занавески для душа, опускалась на колени, чтобы заглянуть под кровати. Спальня с розовым ковром: деревянная кровать с цветочным узором, поставленная под углом, чтобы с нее было видно верхушки деревьев. Рабочий кабинет: шкафы полны настольных игр и головоломок, напротив – широкие секции с самым большим телевизором, который Роуз когда-либо видела. Столовая: путь пылесоса оставил след на безупречном синем ковре, стол полированный и блестящий.

Холодильник был какофонией из магнитов, записок и рецептов, праздничных открыток, улыбающихся семей, стоящих босиком на берегу или позирующих на фоне осенней листвы. Роуз открыла дверцу, и там было куда больше всего, чем у Вашингтонов: заправки для салатов, кетчуп, стеклянная банка с корнишонами, соевый соус, одна из тех картонных банок, которые надо раскрутить, чтобы достать из них готовое бисквитное тесто. Там были пластиковые пузырьки с лекарствами, открытая пачка масла, немного белого клюквенного сока. На сушилке стояли чистые стаканы, и она взяла один из них.

Сидя за кухонным островком, Роуз увидела телефон, миску для фруктов с двумя лимонами, груды бумаг и почты. Она открыла ящик на кухне, и в ящике были: резинки, десять центов, старая батарейка, ножницы, купоны и гаечный ключ. В гостевом туалете дальше по коридору Роуз полюбовалась на маленькую тарелочку, полную кусочков мыла, вылепленных в форме ракушек.

Она вернулась в комнату и включила телевизор. Экран был синим. Роуз открыла шкафчик и обнаружила PlayStation, десятки пластиковых коробок с разными играми, и десятки DVD. У них дома не было плеера, но он был в классе, а она была неглупой. Она выбрала «Друзей»: тут были все сезоны. Это был эпизод, в котором Росс фантазировал о принцессе Лее.

Звуки телевизора заставили ее почувствовать себя намного лучше. Она повысила громкость, чтобы звук составил ей компанию во время обыска. Лейкопластыри, адвил, упаковка батареек. Это были сокровища, предназначенные стать доказательством. В доме была спальня с синими стенами, спальня почти без мебели: очевидно, ее обитатель-подросток покинул дом. Это, подумала Роуз, могла бы быть комната Арчи. А она бы не отказалась от гостевой спальни, с консервативным овальным ковриком и вычурными занавесками с оборками. В конце концов, дом – он там, где ты есть. Просто место, в котором ты оказался.

Она не знала, что ее мать в этот момент сидела в тишине пустой, пахнущей птицами палатки для яиц. Когда Аманда снова увидит сына, ей потребуется некоторое время, чтобы обрести голос. Шок. Потом, позже, она снова увидит свою дочь и все еще не сможет говорить. Она будет просто дрожать.

Роуз знала, как идти обратно, – сперва тот подъем, затем осторожный спуск, с поправкой на гравитацию, – мимо этого знакомого дерева и того знакомого дерева и маленькой полянки со священным лучиком света. Однажды она узнала в интернете, что деревья понимали, что им нельзя врастать друг в друга, и держались на некотором удалении от своих соседей. Деревья знали, что можно занимать только данный им участок земли и неба. Деревья были щедрыми и осторожными, и это, возможно, станет их спасением.

Она вернется. Ее, наверное, уже хватились, и она почувствовала себя немного виноватой, что не оставила записки. Но она покажет им свою сумку, то, что она нашла, расскажет им о доме в лесу с DVD-плеером, тремя красивыми спальнями и вещами для кемпинга в подвале, о кладовой, уставленной банками. Она была всего лишь девочкой, но в мире кое-что осталось, и это было важно. Может быть, ее родители будут плакать из-за того, чего они не знали, и из-за того, что знали, – что они были вместе. Может быть, Рут разгрузит посудомоечную машину, а Д. Х. вынесет мусор, и может быть, этот день по-настоящему начнется. А если его продолжение – что-нибудь на обед, расслабляющее купание, матрасы в бассейне, чтение журнала, попытки собрать ту головоломку – было покрыто тайной, да будет так. Если они не знали, чем этот день закончится – еще одной ночью, еще более ужасным шумом с вершины Олимпа, бомбами, болезнями, кровью, счастьем, оленями или кем-то еще, кто наблюдал за ними из темневшего леса, – ну а разве в любой другой день это было не так?

Благодарности

Я глубоко признателен редакторам этой книги – Хелен Ацма, Саре Бирмингем и Меган Линч, а также всем их коллегам в Ecco и, как всегда, Джули Барер и Николь Каннингем. Я очень благодарен за щедрость Лоре Липпман, Дэну Чаону, Джессике Винтер, Меган О’Коннелл и Линн Стиджер Стронг. Не будет преувеличением сказать, что этой книги не было бы без Дэвида Лэнда; Дэвид, я надеюсь на еще многие годы отпусков (пончики с посыпкой, бассейны, торт из коробки в дождливые дни) с тобой.

Примечания

1

Аллюзия на роман М. Пруста «Под сенью девушек в цвету».

2

Дом-таунхаус из коричневого камня, построенный на рубеже XIX–XX веков. Популярный тип застройки в Нью-Йорке.

3

Крупная консалтинговая компания.

4

Знаки американских бездомных, служат для коммуникации друг с другом.

5

Бренд неоднократно выражал свою политическую и общественную позицию, выпуская лимитированные вкусы мороженого.

6

Цитата Б. Франклина. «Унция профилактики стоит фунта лечения».

7

Американская телеведущая и политический комментатор.

8

Телефонный код штата Нью-Йорк.

9

Голливудские актеры, в фильмах часто играли семейную пару.

10

От англ. blackout – системная авария энергосистем, сопровождаемая массовым отключением электричества.

11

Фильм 1993 года. По сюжету молодой чернокожий парень-мошенник входит в дом состоятельной пары, представившись другом их детей, и становится их гостем.

12

Здесь и далее – улицы и авеню на Манхэттене.

13

Канал в Бруклине, известен своей загрязненной водой.

14

Известный американский дирижер.

15

Престижный частный колледж для девушек.

16

Культовый ресторан-брассери в Нью-Йорке.

17

Сливочный крем-суп из моллюсков с беконом.

18

Элитная частная школа в Нью-Йорке.

19

Известный американский журналист, который ведет на NPR утреннюю программу.

20

Часть Колумбийского университета.

21

Университет Пенсильвании.

22

Цитата из песни REM «(Don’t go back to) Rockville».

23

Отсылка к фильму 1967 года, описывающему конфликт в белой просвещенной американской семье, когда дочь главных героев объявляет, что хочет выйти замуж за чернокожего.

24

Комическая опера.

25

Клас Ольденбург – поп-арт художник, создал серию арт-объектов в форме популярных блюд фастфуда.

26

Один из важных пунктов традиционного рецепта приготовления индейки на День благодарения.

27

Педагогическая методика, основанная на идее свободного воспитания.

28

Речь идет о песне September («Сентябрь»). Музыканты группы были чернокожими.

29

Отсылка к известной фразе-клише, которую часто используют люди, обвиненные в расизме.

30

Старая английская сказка о двух младенцах, умерших в лесу.

31

Название моющего средства.

32

Платежная система, принадлежащая PayPal. Часто используется рабочими мигрантами для отправки денежных переводов.

33

Comprende (исп.) – Понимаешь?

34

Игра-викторина с игровым полем. Попадание на некоторые секции поля означает потерю всех ранее выигранных денег и призов, сопровождается появлением зловредного персонажа по имени Бац.

35

Заживляющая мазь.

36

Геноцид против народа тутси под предводительством племени хуту в Руанде в 1994 году.

37

Boeing-747 взорвался над шотландским городом Локерби 21 декабря 1988 года.

38

Четвертый из захваченных 11 сентября 2001 года самолетов был направлен террористами на Капитолий в Вашингтоне, но в результате сопротивления пассажиров потерпел крушение под городом Питтсбург.

39

Самолет, способный достичь сверхзвуковой скорости.

40

Президент Франции с 1981 по 1995 год.

41

Инцидент на Три-Майл-Айленд – авария на коммерческой АЭС в США.

42

В теракте 11 сентября участвовало 19 террористов.

43

Американский художник, бывший муж Бьорк.

44

Примерно 38,8 градуса по Цельсию.

45

Аналог панадола, действующее вещество – парацетамол.

46

Название популярного романа Д. Лихейна.

47

Персонаж английской сказки: курица, на голову которой падает желудь, а она думает, что ей на голову упало небо.

48

Жан-Мишель Баския – известный американский художник.

49

Бейсбольная команда Нью-Йорка.

50

Персонажи «Макбета» Шекспира.

51

На Уолл-стрит установили защитные столбы после теракта 1920 года.

52

Сказка Э. Уайта.

53

Болезнь, поражающая летучих мышей Северной Америки последние несколько лет.

54

Жестокое убийство победительницы детского конкурса красоты Джонбенет Рэмси в 1996 году долгие годы оставалось нераскрытым. В 2013 году следствие пришло к выводу, что в убийстве виновны родители девочки.

55

Библейский персонаж, обратилась в соляной столп, оглянувшись на разрушаемые небесным огнем Содом и Гоморру.

56

Солист группы One Direction.

Content

Румаан Алам
Оставь мир позади

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Благодарности

Примечания