Окрик памяти

(История Тюменского края глазами инженера)

в двух книгах

КНИГА ВТОРАЯ

Светлой памяти сына, Евгения Викторовича, кандидата биологических наук – посвящается.

Автор

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОЙ КНИГЕ

Первоначально, работая над рукописью, у автора не было намерения подготовить второе предисловие к книге до тех пор, пока по причинам финансового характера издательство, с согласия автора, сочло необходимым разделить рукопись на две части. Печатание первой и второй книг предполагалось с разрывом в несколько месяцев. Вероятность события, при котором две книги не только могли оказаться в руках читателя в разное время, но и чтение их стало бы независимым друг от друга, представлялась весьма высокой. Необходимость в предисловии ко второй книге стала, таким образом, очевидной. Была и другая причина, заставившая меня дополнительно постучать клавиатурой своего компьютера и поделиться с читателем некоторыми своими соображениями. Они появились в результате обдумывания некоторых предварительных критических замечаний, полученных мною от самых первых читателей начального тома книги.

Перебирая однажды свои бумаги с записями некоторых мыслей, пришедших в голову в самое разное время, я обратил внимание на одну из них, зафиксированную для памяти еще в далеком августе 1979 года. Текст записки гласил: «С некоторых пор стал заинтересованно коллекционировать предисловия книг, далеких от моей специальности и самых различных авторов. За традиционной сухостью изложения сути вопроса и темы книги, особенно технического или научного содержания, невозможно понять характер и настроения пишущего. Нередко только в предисловиях, а не в самой книге, можно уловить интонации автора, которые позволяют судить о нем как о личности, о его человеческих качествах. Предисловие становится единственным источником, из которого читатель узнает трудности, сопровождавшие автора в работе над книгой. Он знакомится с именами людей и названиями учреждений, оказавших помощь и поддержку». Как помнится, изложенная цитата из собственных записок появилась у меня после прочтения автобиографической книги Иннокентия Смоктуновского «Время добрых надежд». Имя замечательного артиста-сибиряка, рано ушедшего из жизни, в представлении не нуждается. Не могу похвастаться близким, да и другим видом знакомства с этим человеком, но чувство необыкновенного восхищения его талантом сопровождало меня с первой заочной встречи с ним. Тем не менее, книга мне не понравилась. Возможно потому, что многословное предисловие к ней (одна шестая часть текста!), ярко написанное А.Слободиным, затмило саму книгу, а воспоминания самого И.М. Смоктуновского читались без интереса.

Тепло слов и робкие попытки приоткрыть себя читателю во введениях чаще всего встречаются у зарубежных авторов. Меня умиляют их непременные благодарности самым близким людям из семейного окружения, без участия которых появление книги стало бы невозможным. В России, к сожалению, с советских времен всякая «лирика», «длинноты» и попытки живого и нетрафаретного изложения, эпиграфы и посвящения не только не приветствовались, но и безжалостно вытравлялись из предисловий издательствами и их редакторами. Слова благодарности допускались только в адрес партии и правительства, а эпиграфы – из произведений известных корифеев классовой борьбы.

Говорю об этом исходя из собственного опыта, так как в центральных московских издательствах, в которых в течение шестидесятых–девяностых годов напечатал два десятка книг, не раз подвергался соответствующей корректуре. За рубежом, наоборот, пространные и задушевные предисловия всегда приветствовались. В этом нетрудно убедиться, если взглянуть, к примеру, на вводные параграфы к современным книгам – продуктам многочисленных переводов с английского на русский по тематике компьютерного обеспечения.

Я с изумлением прочитал как-то в трудах великого математика и физика Б. Паскаля (1623–1662 гг.) его изречение о том, как, открывая книгу, думаешь встретить автора, а встречаешь человека, и это – высшая оценка книги, автора и его труда. Такая оценка возможна уже после прочтения введения, хотя содержание самой книги часто лежит вне ваших интересов. Возможно, и Вам, читатель, приходилось листать книгу, совершенно Вам безразличную, но, тем не менее, приобретенную из-за ярко написанного авторского предисловия. Как тут не проявить солидарность с не менее великим Николаем Коперником, который писал: «Если уж создавать трактат, то надо в предисловии сказать все, что я думаю о праве ученого искать истину».

Во второй книге сохранены последовательность нумерации глав, рисунков и примечаний как продолжение текста первой книги. Пусть не покажутся читателю часто и, возможно, назойливо повторяемые призывы к необходимости установить мемориальные доски на жилых домах и учреждениях, в которых жили или работали замечательные люди нашего края. Благодаря информации из текстов памятных знаков коренные жители города, особенно молодые, начинают испытывать гордость за свой город, а приезжие проникаются уважением к его обитателям, трепетно хранящим свою историю.

Несмотря на некоторые неудобства для читателя, вызванные расчленением монографии на две части, смею высказать надежду, что двухтомник, объединенный названием, не будет лишен внимания тюменской публики.

Автор.

ГЛАВА 11. ТЮМЕНСКИЕ И СИБИРСКИЕ ДНИ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ РАДИО

«Трудность в науке часто представляет

не столько то, как сделать открытие,

сколько понять, что оно сделано».

Джон Д. Бернал.

«Гениальная научная догадка, как

правило, подчеркнуто парадоксальна.

Но при всем своем блеске она всего лишь

намек на тот величественный храм,

который еще предстоит воздвигнуть».

А.Силин, д. т. н., профессор.

В конце XIX века в Тюмени сошлись судьбы выдающихся деятелей русской науки и техники: великого химика Д.И. Менделеева, легендарного флотоводца адмирала С.О. Макарова, изобретателя радио А.С. Попова (1859–1906 гг.). Все они были тесно связаны друг с другом по научным, военным и университетским делам, часто встречались, не отвергали в нужную минуту взаимную поддержку и даже находились, хотя и в далеких, но все же родственных связях (Менделеев – Капустин – Попова, сестра А.С. Попова – сам Попов). Так и хочется повторить, возможно, избитую, но не потерявшую значимость истину: мир тесен! Не ошибусь, если скажу, что ее проявление испытал на себе каждый. У меня, например, самые неожиданные встречи с земляками или коллегами происходили в самых разных уголках планеты, будь то улицы Москвы, Баку Киева, Белграда, Праги или Хьюстона. Точно такие же встречи имели место и в краеведческом поиске. Так, работая над материалами к биографии И.Я. Словцова, удалось связать судьбу некоторых членов семьи Словцовых с уральским следом семьи изобретателя радио А.С. Попова.

Много лет на восточном склоне Урала в североуральском городе Краснотурьинске (быв. Турьинские рудники), на родине А.С. Попова, работает музей радио. Он располагается в доме, когда-то принадлежавшем местному священнику В.П. Словцову, дальнему родственнику тюменского И Я. Словцова. Родительский дом А.С. Попова давно утрачен. Так почему же музей размещается в здании, судьба которого, казалось бы, не связана с А.С. Поповым?

Дело в том, что старшая сестра А.С. Попова, Екатерина Попова, в свое время стала женой жившего по соседству В.П. Словцова. В этом доме юный Александр Попов бывал столь часто, а его встречи с весьма образованным В.П. Словцовым так сильно повлияли на интересы юноши, что не покажется преувеличенным следующее утверждение: без В.П. Словцова А.С. Попов вряд ли стал бы физиком с мировым именем. Так что размещение музея в доме Словцова более чем оправдано, а для нас, тюменцев, это здание служит символом родства, пусть и далекого, И.Я. Словцова и А.С. Попова – замечательных людей Зауралья. Впрочем, все по порядку.

В.П. СЛОВЦОВ – НАСТАВНИК ЮНОГО А. ПОПОВА

В детские годы А.С. Попова территория Богословского горного округа, в состав которого входили и Турьинские рудники, называлась Сибирским Зауральем. Может быть, поэтому А.С. Попов с гордостью называл себя сибиряком. С Тюменью Управление Богословского горного округа имело тесную связь. В городе оно располагало пристанью, а постоянный представитель округа занимался торговлей железом, скупал лес и располагал целой флотилией речных судов. Рудничные инженеры постоянно ездили в Тюмень, благо речка Турья, приток Сосьвы и Тавды, служила надежной транспортной артерией как зимой, по льду, так и летом в особенности. По берегам Тавды и сейчас можно встретить продукцию соседнего с Турьинскими рудниками Надеждинского железоделательного завода: рельсы, узлы механизмов и мельниц с соответствующими клеймами.

К середине XIX века многочисленная семья сибирских Словцовых расселилась по всему Зауралью. В Тобольске, Ялуторовске, Тюмени, Екатеринбурге, Невьянске, Алапаевске, Усть-Нице, Синячихе, Верх-Нейвинске, Нижнем Тагиле, Турьинских рудниках – всюду в исторических документах упоминается их фамилия. Все они находились в той или иной степени родства. Биографы тоболяка П.А. Словцова, например, не раз отмечали его пристрастие к длительным поездкам по Уралу и Зауралью, где он навещал своих близких и далеких родственников.

К этой семье относился и наш замечательный земляк И.Я. Словцов – директор и основатель реального училища.

Многие из Словцовых, выходцев из Великого Устюга, принадлежали к церковному сословию. В те годы, а это середина XIX века, служители церкви считались одной из самых образованных прослоек русского общества.

Таким был и Василий Петрович Словцов (илл. 220), уроженец села Лялинского Верхотурского уезда, приехавший в Турьинские рудники молодым священником в 1868 году после окончания Пермской духовной семинарии. Он поселился по соседству с семьей Поповых и с первых же дней зачастил к ним в дом. Поповым пришелся по душе серьезный, деловитый, с разносторонними знаниями молодой человек с открытым большим лбом, умным взглядом, со статной фигурой. Не могла остаться равнодушной к нему и старшая сестра А.С. Попова Екатерина. Вскоре она стала женой В.П. Словцова, и, таким образом, обе семьи породнились.

В.П. Словцов был мастером на все руки, что вообще традиционно для Словцовых. Он оказал заметное, возможно, решающее влияние на развитие молодого Александра Попова. Саша научился у него столярному, плотницкому и токарному делу, совершал с ним прогулки на природу, участвовал в беседах Словцова с местными горными инженерами и металлургами Богословского завода. В.П. Словцов познакомил юношу с научно-технической литературой, с основами электричества и телеграфии. Все дни, свободные от школы, молодой А.С. Попов проводил в мастерской своего учителя, мастерил макеты ветряных и водяных мельниц, электрические звонки с самодельными батареями и будильники.

Девизу наставника – «Начинай головой, кончай руками» – А.С. Попов следовал всю свою последующую жизнь ученого-экспериментатора.

Сокурсник по Санкт-Петербургскому университету Ф.Я. Капустин, в будущем профессор Томского университета, племянник Д.И. Менделеева и коллега А.С. Попова по Красноярской экспедиции, опубликовал часть своей переписки с А.С. Поповым. Из нее следует, что в мастерской В.П. Словцова А.С. Попов, по совету наставника, как-то соорудил электрический будильник из обычных часов-ходиков с гирей и цепью. Прибор работал надежно, кроме летних месяцев. В грозу, например, звонок по непонятным причинам включался в самое неожиданное время либо, наоборот, не звонил в заданное: устройство «капризничало». Много позже, уже в Кронштадте, после радиоопытов А.С. Попов понял, что цепочка часов, выполнявшая в конструкции роль одного из проводников электрической батареи, работала как многоконтактный детектор электромагнитных колебаний, источником которых была гроза, чутко реагирующий на грозовой разряд. Звонок уже тогда выполнял роль «грозоотметчика». Сама природа (верующие сказали бы провидение!) настойчиво добивалась, чтобы первооткрытие радио непременно принадлежало А.С. Попову! Пример, свидетельствующий о том, «как часто мысли человека в зрелом возрасте определяются впечатлениями детства и юности» (слова Ф.Я. Капустина). Кстати, Ф.Я. Капустин был женат на одной из сестер А.С. Попова. Таким образом, семьи наших земляков А.С. Попова и Д.И. Менделеева породнились: каких только переплетений не бывает в человеческих судьбах!

Как видим, с детских лет, благодаря Словцову, ум ребенка был подготовлен к будущему открытию. Когда пришло время отъезда на учебу сначала в Долматово. а потом в Пермь в ту же семинарию, которую ранее закончил В.П. Словцов, Саша Попов со слезами расставался со своим другом и наставником, а каникулярное время больше проводил в доме Словцова, чем в родительском. Почти в каждом письме домой он передавал поклон Василию Петровичу.

В журнале «Телеграфия и телефония без проводов», №20 за 1923 год, были опубликованы воспоминания об А.С. Попове 80-летнего В.П. Словцова за полгода до его кончины. Учитель пережил своего ученика на целых 17 лет... В.П. Словцов вспоминал, что родители ученого из-за своей бедности смогли дать достаточное образование только своему старшему сыну Рафаилу. Тот. работая в издательстве Суворина, помогал брату Александру и двум своим сестрам получить высшее образование в столице России. Все студенческие каникулы А.С. Попов также проводил в мастерской В.П. Словцова. Наставник рассказывал А С. Попову о подробностях жизни многочисленной семьи Словцовых.

В.П. Словцов (1844–1924 гг.) последние годы жизни провел в Екатеринбурге, там и похоронен. Могила, благодаря заботам его внучки М.В. Словцовой-Гуляевой (род. в 1924 г.), сохранилась до нашего времени. Маргарита Владимировна – уроженка Екатеринбурга, многие годы хранит память о семье Словцовых и Поповых, составила и опубликовала материалы о родословной А.С. Попова. Она – одна из основателей музея радио в Екатеринбурге, в доме родственников А.С. Попова – П.И. Левитского и М.С. Поповой-Левитской. Не однажды была в Тюмени как участник Словцовских чтений, посещала музей истории науки и техники Зауралья. Живет в Подмосковье. Многие годы мы поддерживаем с ней дружественную переписку.

В ПОГОНЕ ЗА КОРОНОЙ

После окончания Санкт-Петербургского университета в 1893 году А.С. Попов получил приглашение из Кронштадта, где устроился на работу преподавателем Минных офицерских классов. Выбор места работы определился из самых простых рассуждений: Минные офицерские классы, принадлежавшие военному морскому ведомству, были в России наиболее богато оснащенными физическими приборами. Благодаря такому решению А.С. Попова Кронштадт навеки стал родиной радио.

Будучи постоянным участником и докладчиком на заседаниях Русского физико-химического общества в Петербурге, А.С. Попов в течение нескольких лет завоевал немалый авторитет в столичных научных кругах. Это обстоятельство послужило поводом для приглашения А.С. Попова летом 1887 года в Красноярскую экспедицию.

Необходимость в такой экспедиции была вызвана тем, что в этом году на территории России должно было наблюдаться полное солнечное затмение. Физико-химическое общество снарядило экспедицию в Красноярск – город в Сибири, где по прогнозу условия наблюдения за солнечной короной должны были быть наиболее благоприятными. В состав экспедиции, вместе с Поповым, вошли семь человек. Интересно, что все без исключения участники этой экспедиции в будущем стали известными русскими учеными: Ф.Я. Капустин, А.И. Садовский, Н.Н. Хамантов, Г. А. Любославский, А.В. Вульф и М.А. Шателен (илл. 221). А.С. Попов был заядлым фотолюбителем и тщательно готовился к экспедиции.

Будучи опытным специалистом по фототехнике, он сконструировал специальное устройство – фотометр для съемки солнечной короны в тот краткий момент, когда диск Луны полностью перекрывает Солнце.

Он же отвечал в экспедиции за все остальные фотометрические измерения с помощью зеркального телескопа Фуко с четырехдюймовым объективом.

Все снимки в Красноярске были сделаны им.

Как рассказывали участники экспедиции, А.С. Попов, обладавший спокойным нравом, скромностью, усидчивостью и находчивостью, пользовался всеобщей симпатией. 26 июня 1887 года экспедиция с 70-пудовым грузом выехала по железной дороге из Петербурга в Нижний Новгород. Пароходом ее участники добрались до Перми, а затем по горнозаводской ветке через Нижний Тагил и Екатеринбург А.С. Попов с товарищами прибыл в Тюмень. Дальнейший путь до Красноярска продолжался по рекам до Томска, а далее на перекладных по Сибирскому большаку.

Участники экспедиции благополучно приехали в Красноярск 20 июля. Несмотря на капризы природы, наблюдения солнечного затмения 7(19) августа были в целом удачными. Работу научной группы охраняла от посторонних рота солдат, окруживших цепью вершину горы с часовней.

Присутствовавший при затмении художник-сибиряк В.П. Суриков был потрясен открывшимся перед ним зрелищем: «Увидел – точно на том свете побывал. Это нечто апостольское, апокалипсическое, это смерть, ультрафиолетовая смерть!». Приготовленный было планшет для эскиза был отброшен, а хладнокровное наблюдение ученых удивило его еще больше. Только тот, кто хоть однажды видел вспышку солнечной короны в момент полного перекрытия диска светила, может по-настоящему оценить слова великого художника.

Заметим, что в Тюмени, Туринске, Ирбите и Тобольске условия наблюдения полного солнечного затмения оказались более благоприятными, чем в Красноярске. Так что в принципе Красноярскую экспедицию можно было ограничить Тюменью. В истории наук она могла бы войти как Тюменская. Увы!

Вот как освещала ход затмения в Тобольске газета «Тобольские губернские ведомости» от 9 августа 1887 года: «В пятницу 7 августа жители Тобольска имели случай наблюдать полное солнечное затмение. День выдался самый удобный для наблюдения: было ясно и тихо и притом было видно утром, когда уже Солнце было достаточно высоко над горизонтом так, что все жители города, старый и малый, могли любоваться редким явлением.

Ровно в 8 часов и 1 минуту край Солнца, в первой верхней четверти его, обрезался и мало-помалу черный диск Луны стал надвигаться на Солнце. Температура в это время была 22 градуса по Реомюру... В 8 часов 30 минут половина Солнца была закрыта и небо начало темнеть, хотя на земле не было видно тени. Освещение сильно изменилось. Термометр понизился на один градус. В 9 часов тень Луны стала быстро спускаться на землю, город и горизонт были освещены странным светом, как бы во время грозы, на горизонте внезапно появилась розовая заря и сделалось так темно, что свет от свечи давал тень. Температура упала до 11 градусов, стало холодно, сыро и подул легкий северо-восточный ветер.

В 9 часов 5 минут утра наступило полное затмение, заря исчезла, Солнце представляло черный круг, вокруг которого светилась узкая полоса розоватого света, и от него расходились светлые серебристые лучи солнечного венца; на небе появились звезды. Через две минуты верхний край Солнца справа обозначился вновь, и вечное светило стало быстро открываться. Через несколько минут стало настолько светло, как бывает рано утром в летний день при восходе Солнца. На траве была сильная роса. Птицы, спрятавшись в гнездах, вновь вылетели, и петухи принялись петь, празднуя второе утро.

Небо представляло странное зрелище: правая сторона его была светлая, радужная, а левая, несмотря на полное отсутствие облаков, была темно-свинцового вида: то уходила лунная тень. В половине 10-го сделалось вновь жарко, а в 10 часов 15 минут Солнце вновь совершенно очистилось.

Затмение в аналогичном виде наблюдалось в Тюмени и Туринске. В Тюмени местный фотограф попытался снять все фазы затмения на фоне города с крыши здания по улице Царской, что напротив клуба приказчиков (илл. 222). Как можно предположить, основываясь на категорическом запрете, помещенном на фотографии («Копировать воспрещается»), автор неплохо заработал на распространении снимка...

В те же самые дни и часы, когда А.С. Попов фотографировал солнечную корону, в другом месте России, в Клину, Д.И. Менделеев поднялся на воздушном шаре для наблюдения солнечного затмения. Присутствовавший при запуске аппарата замечательный русский художник И.Е. Репин сделал зарисовку этого исторического момента (илл. 223). Эскиз Ильи Репина хранился в Пенатах, а в годы войны был утрачен. Фотокопия зарисовки оказалась у меня в архиве по ряду случайных обстоятельств...

ЗАГАДОЧНАЯ ПУБЛИКАЦИЯ, ИЛИ КТО ПЕРВЫМ ИЗВЕСТИЛ МИР ОБ ИЗОБРЕТЕНИИ РАДИО?

Список литературных источников, посвященных истории радиотехники и ее основоположнику А.С. Попову, содержит названия сотен книг, тысяч статей. В них подробнейшим образом описаны события 25 апреля (7 мая) 1895 г. – дня, когда А.С. Попов провел первую публичную демонстрацию своей радиоустановки. А начало этому списку положила скромная безымянная заметка в газете «Кронштадтский вестник», опубликованная 30 апреля (12 мая) – всего через пять дней после исторического события. В заметке, в частности, говорилось:

«...Уважаемый преподаватель А.С. Попов... комбинировал особый переносной прибор, отвечающий на электрические колебания обыкновенным электрическим звонком и чувствительный к герцевским волнам на открытом воздухе на расстояниях до 30 сажен... Поводом ко всем этим опытам служит теоретическая возможность сигнализации на расстоянии без проводников, наподобие оптического телеграфа, но при помощи электрических лучей».

В этом сообщении определенно сказано, что целью опытов А.С. Попова являлось создание устройства для беспроволочного телеграфа. Изобретатель испытал свой прибор в реальных условиях («на открытом воздухе») и достиг дальности более 60 метров («до 30 сажен»). Специально отмечено, что приемник был переносным, следовательно, предназначался для мобильной работы.

За более чем сотню минувших лет многочисленными исследователями проанализированы каждая фраза и отдельные слова этой газетной статьи, но почему-то почти нигде не предприняты серьезные попытки разыскать фамилию анонимного автора. А ведь для истории техники такая находка была бы чрезвычайно важной: благодаря предприимчивости безымянного журналиста, его умению оценить случившееся событие первая в мире публикация о рождении радио из обычной газетной заметки-однодневки превратилась в ценнейший исторический документ. Немаловажно учесть, что сам А.С. Попов, не любивший писать и печататься, вряд ли нашел в себе силы и время на своевременную публикацию доклада.

Вопрос поставлен: «Кто автор заметки?», и у меня давно, еще лет пятнадцать–двадцать назад, появилось желание найти на него ответ. Заранее можно было предполагать, что ясное и точное его содержание стало бы научно-технической сенсацией. К сожалению, Кронштадт далеко, запросы в тогда еще Ленинградские архивы и радио-музеи остались без ответа, а знакомые из Санкт-Петербурга, занятые своими проблемами, на мои письма отвечают так, как будто в них не было робкого намека на помощь...

«Кронштадтского вестника» за 1893–1896 годы в полном составе нет даже в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина. Обычный тупик, столь частый для ограниченного в своих возможностях провинциального искателя.

Можно было бы опустить руки, если бы не одно обстоятельство, делающее Тюмень причастной, пусть и косвенно, к появлению сенсационной заметки об открытии радио. Дело в том, что в восьмидесятых годах я занимался систематизацией материалов о пребывании в 1897 году в Тюмени адмирала С.О. Макарова. Он гостил у своего друга, бывшего жителя Кронштадта, журналиста П.А. Рогозинского и в прошлом – редактора газеты «Кронштадтский вестник», годом раньше сосланного по решению суда в Сибирь. Будучи корреспондентом местной «Сибирской торговой газеты», Петр Александрович широко освещал поездку адмирала. Пространные статьи содержали подробнейшие сведения о морском флоте, будущем ледоколе «Ермак», об инженерно-судовом деле, гидрометрии и мн. др. Сказывалась фундаментальная журналистская практика П.А. Рогозинского в Кронштадте, где вся жизнь небольшого, оторванного от материка города была связана с флотом и его научно-техническими достижениями. Чувствовалась приверженность журналиста к популярным сообщениям о новинках техники.

Тогда-то и подумалось мне: а не был ли П.А. Рогозинский автором нашумевшей безымянной заметки в «Кронштадтском вестнике»?

Представьте ситуацию: бывший кронштадтский, а теперь тюменский журналист первым известил мир о рождении радио!

Итак, высказано неожиданное, если не сказать больше: сенсационное предположение. Требуются доказательства. С чего начать? Может быть, с подробностей биографии П.А. Рогозинского, а затем – с хронологии главных редакторов «Кронштадтского вестника»? Снова следуют почтовые запросы в Санкт-Петербург, в архивы и музеи. Надо сказать, российские архивы как в «застойные», так и «перестроечные» годы крайне неохотно отвечали на иногородние запросы.

И только сейчас, когда перечисление денег архивам за выполненную работу не стало казаться из рук вон выходящим событием, мне удалось получить в июне 1993 года два обстоятельных ответа, подготовленных Российским государственным архивом Военно-Морского Флота в Санкт-Петербурге и Государственным историко-краеведческим музеем г. Кронштадта. Низкий им поклон и благодарность!

П.А. Рогозинский (илл. 224) родился в дворянской семье в г. Гдове, близ Пскова, в 1843 году. Воспитывался в родовом имении. В юности служил в армии. С 1865 года жил и работал в Кронштадте. Многие годы был знаком (дружили семьями) с адмиралом С.О. Макаровым. Двенадцать лет – по 1891 год – соредактор газеты «Кронштадтский вестник». В 1892 году по состоянию здоровья отходит от служебных дел в Кронштадте и переезжает в родной Гдов. В мае 1896 года следует вызов к судебному следователю г. Кронштадта. Рогозинского обвиняют в служебных финансовых нарушениях. Ни для кого в городе не было секретом, что истинной причиной повышенного внимания властей стали разоблачительные статьи в «Кронштадтском вестнике» о неблаговидной деятельности некоторых членов семьи императора Николая II и городского головы Кронштадта. Спустя год П.А. Рогозинского сурово осудили, лишили всех прав, имущества и сослали на двенадцать лет в Тюмень. Здесь он продолжал журналистскую деятельность, был членом городской Думы, редактировал газеты, сотрудничал в «Петербургском листке», «Гдовско-Ямбургском листке», в «Котлине», «Урале», «Уральской жизни», «Сибирской торговой газете», «Ирбитском ярмарочном листке», в «Голосе Сибири», «Сибирской нови» и мн. др. Скончался в 1922 году на 80-м году жизни, похоронен на Затюменском кладбище. Обладал обширными научно-техническими знаниями, особенно по морскому делу. В городе пользовался большим авторитетом.

Как выяснилось, газета «Кронштадтский вестник» была основана в 1861 году морским офицером Н. А. Рыкачевым, позднее – контр-адмиралом, мало знакомым с журналистской «кухней». Последовало приглашение в газету опытного П.А. Рогозинского, на которого и легли все хлопоты и заботы по редакции. После кончины основателя в 1891 году П.А. Рогозинский остается в газете в качестве ее кронштадтского корреспондента. Следует череда смены редакторов, пока в январе 1894 года одним из них стал известный в российских военно-морских и научных кругах инженер-электрик Е.П. Тверитинов.

За время непродолжительного руководства газетой Е.П. Тверитиновым (по декабрь 1895 года) в «Кронштадтском вестнике» 30 апреля (12 мая) 1895 года и появилась знаменитая анонимная заметка о первой демонстрации А.С. Поповым своего радиоприемного устройства.

Как уже говорилось, выяснению авторства заметки внимание почти не уделялось. Есть, правда, редкие намеки с предположением об авторстве самого А.С. Попова либо редактора газеты Е.П. Тверитинова. Первое предположение отпадает по двум причинам: А.С. Попов никогда не включал газетную заметку в список своих научных трудов, хотя, казалось бы, имел на это неоспоримое право. Кроме того, о самом себе вряд ли кто-либо станет писать слова типа «уважаемый преподаватель А.С. Попов...»

По ряду веских причин отпадает и авторство Е.П. Тверитинова. Он, как и А.С. Попов, не только никогда не включал заметку в список своих научных трудов, прекрасно понимая ее высоконаучное значение, но и нигде не упоминал свою принадлежность к ее появлению. Кроме того, Е.П. Тверитинов был страстным любителем морских путешествий и в момент публикации статьи в «Кронштадтском вестнике» он интенсивно готовился к длительному плаванию на блокшиве «Богатырь». Плавание началось спустя несколько дней, 9 (21) мая 1895 года. Совершенно очевидно, что в эти дни ему было не до редакционных забот.

Немаловажно, что к этому времени Е.П. Тверитинов успел разочароваться в своих возможностях редактора «Вестника». Газета считалась полуофициальной, контролировалась властями и Морским ведомством, и главный редактор был стеснен в своих действиях. Неслучайно, после возвращения в конце сентября из плавания на «Богатыре», Е.П. Тверитинов начал хлопоты по изданию собственной, частной и независимой газеты, названной им «Котлин», по имени острова, на котором располагался Кронштадт. Уже в декабре того же года Тверитинов оставляет редакцию «Вестника».

Квалифицированные публикации по электротехнике в «Кронштадтском вестнике» были как до Тверитинова, так и после его ухода из газеты. Так, в январских номерах 1896 года можно прочитать сообщения о демонстрациях усовершенствованных опытов А.С. Попова. Факты достаточно красноречивые, но не последние. В одном из первых номеров «Котлина» уже при действительном участии Е.П. Тверитинова появилась заметка о приборах Маркони. Содержание ее оказалось настолько тенденциозным, что А.С. Попов вынужден был отстаивать в последующих выпусках той же газеты свой приоритет. Неужто Е.П. Тверитинов забыл о «своей» публикации от 30 апреля 1895 года в «Кронштадтском вестнике»? Ответ прост: чужие публикации, в отличие от своих, помнятся много хуже, а на докладе А.С. Попова его, Тверитинова, не было!

Итак, публикация в «Вестнике» Е.П. Тверитинову не принадлежит, на знаменитом докладе А.С. Попова он, занятый оснащением «Богатыря», отсутствовал. Будучи хорошо знакомым с А.С. Поповым, зная содержание его предварительных опытов, Тверитинов послал на доклад своего корреспондента. Но кого?

Редакция газеты располагала небольшим количеством корреспондентов, не более одного-двух. Могло случиться и так, что штатные сотрудники вообще отсутствовали из-за необходимости строжайшей экономии средств. В этих условиях услуги внештатного корреспондента Ц.А. Рогозинского были бы весьма кстати. Но в начале 1895 года Рогозинский официально, подчеркиваю официально, для властей находился в Гдове... И вот что удивительно: публикации П.А. Рогозинского, несмотря на его отъезд из Кронштадта, в 1892–1895 годах регулярно появляются в «Вестнике». Содержание их свидетельствует о том, что автор в тонкостях был осведомлен о текущих событиях в городе. Следовательно, он постоянно бывал там, пребывание не было мимолетным, но достаточно долгим, что позволяло автору заметок обходиться проверенной и подробной информацией, собранной на территории острова. Тем более, что Гдов сравнительно недалеко от Ораниенбаума, а там до Кронштадта – рукой подать.

П. А. Рогозинский, как опытный газетчик, знающий цену новой информации, да тем более в маленьком Кронштадте, изолированном водою от Большой земли, не мог не быть на опытах А.С. Попова и не задать ему вопросов, традиционных для журналиста. Стало быть, они встречались, а итогом встреч стала публикация в «Кронштадтском вестнике».

Рогозинский в своей многолетней журналистской карьере часто публиковал материалы без подписи. Весьма деятельный, он много писал, а иметь в газете постоянные статьи за своей подписью – не в правилах журналистской этики. Анонимность газетной заметки свидетельствует в пользу П.А. Рогозинского еще по одной причине. Дело в том, что заметка появилась в пору, когда Петр Александрович находился в опале у официальных властей. Не желая ставить редакцию «Вестника» в неприятное положение, он и решился на публикацию без подписи, прием весьма распространенный в среде работников газет. Последовавший вскоре отказ редактора Е.П. Тверитинова от газеты говорит за то, что публикация опального журналиста вне зависимости от ее содержания не осталась для Тверитинова без неприятных последствий.

Интересно, что все корреспонденции в «Сибирской торговой газете» из Тюмени по случаю приезда адмирала С.О. Макарова П.А. Рогозинским также не подписывались. Причина та же: опальный ссыльный журналист не хотел компрометировать адмирала – официального представителя власти.

Сам П.А. Рогозинский, по-видимому, не придавал какого-либо значения своей заметке в «Вестнике» от 30 апреля. На фоне сотен и сотен других своих газетных работ такое отношение без труда находит себе достаточное оправдание.

Все высказанные соображения в высшей степени вероятности отвечают действительному положению дел. Во всяком случае, в поисках материалов среди публикаций в петербургских и кронштадтских архивах и газетах, включая «Кронштадтский вестник» за 1895–1897 годы, серьезных опровержений отыскать не удалось.

ИСТОРИЯ ОКАЗАЛА ТЮМЕНИ ЧЕСТЬ...

Об А.С. Попове написано много. К сожалению, почти ничего – о его пребывании в наших краях. А он дважды за свою жизнь посетил Тюмень и Тобольск. В Тюмени жил, а в Тобольске бывал проездом, во время остановок парохода посещал пристани и прилегающую к ним подгорную часть города. Случилось это в 1887 году. Молодой выпускник Санкт-Петербургского университета был включен в состав экспедиции по изучению полного солнечного затмения. По прогнозам астрономов, наиболее благоприятные условия для его наблюдения ожидались в Сибири в районе Красноярска. Туда и направилась экспедиция.

Железная дорога в те годы заканчивалась в Тюмени, тупик ее составляла станция Тура на берегу реки. Здесь-то члены экспедиции, занятые перегрузкой многочисленного багажа из вагонов на склад и на палубу парохода, провели немало дней, по моим подсчетам – не менее недели, и столько же на обратном пути. Как вспоминал один из участников экспедиции, проживали они «рядом с рекой и железнодорожной станцией». В конце восьмидесятых годов таким местом проживания мог быть только один дом – по улице Пристанской под номером 14, принадлежащий местному предпринимателю Н.Н. Ковальскому. Гостиница носила название «Пристанская». Таким образом, А.С. Попов жил в Тюмени около полумесяца и, надо полагать, хорошо познал первый русский город в Сибири.

Здание гостиницы сохранилось до наших дней (илл. 225). Надо ли отказываться от чести, которую История оказала Тюмени в связи с посещением города знаменитым русским ученым? Вот почему несколько лет назад по инициативе музея истории науки и техники Зауралья на нем установили мемориальную доску с текстом: «В этом доме в 1887 году останавливался знаменитый русский ученый, изобретатель радио Попов Александр Степанович (1859–1906 гг.)»

На всех художественных открытках и фотографиях города Тюмени конца XIX века этот дом непременно присутствует: каменный, двухэтажный, с запоминающейся краснокирпичной кладкой стен и их отделкой.

Дом был частный. На первом этаже проживали хозяева, а на верхнем были комнаты для приезжающих. Удобное размещение гостиницы рядом с железнодорожной станцией (достаточно перейти дорогу) способствовало притоку гостей.

Недельное пребывание в незнакомом городе всегда побуждает приезжего, особенно в вечерние часы, свободные от служебных дел, к знакомству с его достопримечательностями. Кроме того, у А.С. Попова были свои, особые обстоятельства, вызывающие дополнительный интерес к городу.

Действительно, побывать в Тюмени и не навестить одного из самых известных представителей семьи Словцовых, ученого и естествоиспытателя с мировым именем Ивана Яковлевича? Такое трудно себе представить. Вот почему пребывание в Тюмени А.С. Попов с очень большой степенью вероятности совместил со знакомством с просвещенным натуралистом, да еще и дальним родственником И.Я. Словцовым. Такое предположение становится еще более убедительным, если учесть, что оба исследователя в наивысшей мере были заинтересованы необычно редким природным явлением – полным затмением Солнца. Словом, повод для обмена мнениями напрашивался сам собою. Времени для встреч тоже хватало: перегрузка экспедиционного имущества потребовала несколько дней.

Возможно, таких встреч было две, в том числе – после возвращения из Красноярска. Было начало сентября – лучшее время года в сибирском городе...

Во всяком случае, посещение реального училища по инициативе И.Я. Словцова почти не вызывает сомнения. И.Я. Словцов, конечно же, был в курсе дел о предстоящем солнечном затмении, в полосу которого входили Тюмень и Тобольск, и о проезде через Тюмень столичной экспедиции Физико-химического общества наверняка знал заранее. Так, газета «Тобольские губернские ведомости», постоянным автором и читателем которой был И.Я. Словцов, непрерывно с января по сентябрь 1887 года информировала своих подписчиков о предстоящем уникальном явлении природы, о его ходе и научных результатах.

Несколько лет назад я обратился с письмом к внучке А.С. Попова Е.Г. Поповой-Кьяндской, заведующей музеем-квартирой ученого в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Завязалась переписка, в результате которой Тюмень, по словам Екатерины Георгиевны, была причислена к городам, где чтят имя ее деда.

Долгое время меня мучил вопрос: совершались ли А.С. Поповым фотосъемки в Тюмени? Отчаявшись получить ответ в итоге самостоятельных поисков, я обратился с таким вопросом к Е.Г Поповой-Кьяндской. Она тщательно просмотрела все материалы, включая фотографические, и сообщила мне, что в альбоме экспедиции снимков Тюмени нет. По всей вероятности, громоздкая для того времени фотоаппаратура, упакованная в багаже, в Тюмени из последнего не извлекалась.

Теперь, после кончины Екатерины Георгиевны, ее письма становятся документами высокой ценности.

Здание станции Тура с недавнего времени располагает мемориальной доской, свидетельствующей о пребывании Д.И. Менделеева в Тюмени в 1899 году. Напротив – такая же доска, посвященная А.С. Попову (илл. 226). Два великих русских ученых, прославивших мировую и отечественную науку и много лет проработавших вместе, снова оказались рядом в народной памяти. Оба они гордились своим сибирским происхождением.

Там же на рисунке показаны юбилейные и памятные почтовые и служебные марки разных лет (1924–1995 гг.), посвященные памяти А.С. Попова, автору одного из самых замечательных изобретений XIX века. Особый интерес вызывают не почтовые марки с портретом А.С. Попова и с фотографиями радиоламп. Они выпущены в 1926 году Народным Комиссариатом почты и телеграфа (НКПТ). Пользователи марок платили налог на развитие радиовещания. Это происходило при покупке товаров радиотехнического назначения или при регистрации радиоприемников индивидуального пользования.

Марки выпускались в серии из 14 различных модификаций по содержанию, форме (были даже марки в виде треугольника!) и стоимости.

Две марки с номиналом 7 и 14 копеек с портретом А.С. Попова на фоне Шаболовской радиобашни были выпущены в 1925 году по случаю 30-летия открытия радио.

В музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете к столетию радио в 1995 году собрана обширная коллекция экспонатов, призванная отразить историю радио и телевидения в Зауралье за минувшее столетие. Среди редких и наиболее интересных экспонатов – действующий макет первой радиоустановки А.С. Попова.

По городам Сибири в разрозненном виде хранятся многие интересные материалы, связанные с историей радио и деятельностью А.С. Попова. В частности, в Томске, в музее истории физических исследований при местном университете более века находится чудом сохранившийся и малоизвестный оригинал громоотметчика, собственноручно изготовленного А.С. Поповым в 1896 году для профессора физики Томского университета, своего дальнего родственника Ф.Я. Капустина. Рассказ о судьбе сибирского прибора следует ниже.

СИБИРСКАЯ ЭПОПЕЯ ГРОЗООТМЕТЧИКА А.С. ПОПОВА

Первые упоминания о применении радио в Сибири по времени совпадают с окончанием русско-японской войны. Саперные радиороты, возвратившиеся из Порт-Артура, размещались в районах дислокации воинских частей, чаще всего – вдоль транссибирской железной дороги. Так, при сооружении железнодорожной трассы Тюмень–Омск в 1909–1911 годах для связи с отдаленными участками строительства использовались воинские радиостанции искрового типа. Дальнейший этап расширения радиосвязи в нашем крае связан с освоением Северного морского пути. Радиостанции строились в Амдерме, Марре-Сале, Обдорске (1911 –1920 гг.). Все они предназначались для оперативных сообщений в производственных целях. Первая радиовещательная станция РВ-82 появилась в Омске в феврале 1927 года. Московские радиопередачи впервые были приняты в Тюмени местным радиолюбителем В.Я. Михайловым в феврале–марте 1925 года.

В такой последовательности обычно и трактуется появление радио в нашем крае. Недавно удалось выявить новые материалы, позволившие по-иному взглянуть на устоявшиеся представления о сибирской истории радио – удивительного изобретения, уже более века сопровождающего нашу цивилизацию. Оказалось, что сибирским радиоприборам почти столько же лет, сколько самому изобретению радио. События развивались следующим образом.

А.С. Попов, наш земляк-зауралец, впервые в мире продемонстрировавший свою систему радиосвязи 7 мая 1895 года, многие годы дружил с племянником Д.И. Менделеева Федором Яковлевичем Капустиным (1856–1936 гг.). Они вместе учились в Петербургском университете, преподавали в Кронштадте в Минных офицерских классах, одновременно участвовали в Красноярской экспедиции по изучению солнечного затмения 1887 года, дважды посетили Тюмень, останавливаясь в сохранившемся до сих пор доме по улице Пристанской.

В 1889 году Ф.Я. Капустин по совету Д.И. Менделеева принял предложение Томского университета и возглавил там кафедру физики. Встречи друзей стали редкими, может поэтому они часто переписывались, сообщая друг другу результаты своих научных поисков. Так, незадолго до исторического показа своей радиоустановки на заседании Русского физико-химического общества А.С. Попов сообщил в письме своему томскому другу предварительные результаты опытных передач и схему установки. Тогда же Капустин получил приглашение в Петербург и – слушал на заседании сообщение Попова о работе его прибора. Незадолго перед этим Капустин защитил в Томске магистерскую диссертацию, темой которой стало атмосферное электричество. Необыкновенные способности прибора автоматически регистрировать грозовые разряды – сигналы радиопередатчика, созданного самой природой, чрезвычайно его заинтересовали.

Капустин понял, что при выполнении его научной темы такой прибор ему просто необходим. В Петербурге в это время шла интенсивная подготовка к предстоящему в июле 1896 года очередному солнечному затмению. В Сибири наилучшие условия наблюдения соответствовали широте населенных пунктов Колпашево на Оби и Енисейска на Енисее. Ф.Я. Капустин обратился к Попову с просьбой об использовании радиоприбора-грозоотметчика в своей экспедиции. Времени для подготовки оставалось мало, и Попов, долго не раздумывая, собственноручно изготовил для друга необходимый прибор. Капустин отвез его в Томск.

Летом 1896 года экспедиция, названная Енисейской, обосновалась в селе Колпашево, что к северу от Томска. Судя по названию экспедиции, наблюдения велись вдоль широтного течения реки Кеть, верховья которой располагаются вблизи Енисея. Итоги наблюдений затмения Солнца были отражены в традиционном отчете и опубликованы в «Известиях» Русского географического общества и Томского университета. В архиве Томской области до сих пор хранится подлинник экземпляра отчета. Как следует из него, Ф.Я. Капустин ко времени наблюдений построил специальную будку для зрительных труб, а на кровле установил радиоприбор, названный в отчете «приемник для отметчика гроз Попова». Возможно, впервые в научной литературе регистрирующий радиоаппарат был наделен столь привычным для нас названием – приемник.

Обычно считается, что первое практическое применение радиоприбора А.С. Попова в гражданских, а не в военных целях на флоте, связано с полевыми исследованиями в Петербургском лесном институте летом 1896 года. Как можно видеть, в Сибири подобное «внедрение» изобретения Попова наступило одновременно со столицей.

В 1909 году профессор Ф.Я. Капустин оставил кафедру и вместе с семьей возвратился, как тогда говорили, в Европу, поселившись в деревне Покровское, что вблизи знаменитого менделеевского имения Боблово под Клином. С тех пор следы грозоотметчика Попова надолго затерялись. Можно было предположить, что Капустин-физик, прекрасно осознавая ценность прибора, собственноручно изготовленного самим А.С. Поповым, увез его с собою, а затем прибор оказался утраченным. Казалось, что затраты времени на поиски исторической реликвии вряд ли привели бы к какому-либо положительному результату.

Активные попытки поиска прекратились на долгие годы. Но вот сравнительно недавно мне удалось узнать, что в Томском университете старейшим преподавателем физики П.А. Кондратьевым организован музей истории развития физической науки в Сибири. В перечне уникальных экспонатов прошлого столетия к моему восторгу и удивлению оказался и...грозоотметчик А.С. Попова. Прибор, оказывается, благодаря предусмотрительности первого заведующего физической кафедрой Ф.Я. Капустина, около века хранился в запасниках и благополучно пережил многих своих владельцев. Мне пока не пришлось побывать в музее. Запоздалые попытки запроса к организатору музея также не увенчались успехом: П.А. Кондратьев скончался в 1996 году, а его преемники, насколько я понял, не испытывают особой любви к эпистолярному ремеслу... Сделанная в музее фотография, которой я располагаю, позволяет заключить, что грозоотметчик имеет несколько отличное конструктивное оформление в сравнении с грозоотметчиками по фотографиям из музеев истории связи.

Детали его смонтированы на вертикальной стойке таким образом, чтобы стойку можно было разместить в ящике чемоданного типа, предназначенного для переноски и приспособленного для условий работы в поле. В современной терминологии это – переносный приемник. Вот когда появились первые портативные переносные радиоаппараты, почти одновременно с изобретением радио! Об этой особенности грозоотметчика ранее в печати не сообщалось.

Так сколько же лет сибирскому радио? Теперь на этот вопрос можно ответить с полной определенностью: в 2000-м году исполнилось 104 года с того времени, когда оно заявило о себе как о надежном помощнике в научных исследованиях сибиряков.

Не могу не назвать имена тех, кто оказал мне неоценимую помощь в поисках материалов. Среди них А.В. Максимов – архитектор из Костромы, правнучатый племянник Д.И. Менделеева, ревностный хранитель всего, что относится к истории Боблова. Недавно его не стало. Из Москвы мне прислала редкие фотографии Т.Л. Буянова, внучка Ф.Я. Капустина. Некоторые из них были сделаны для своего любимого племянника Ф.Я. Капустина самим Д.И. Менделеевым – заядлым фотолюбителем, и раньше не публиковались.

ФАЛЬСИФИКАЦИЯ ИСТОРИИ РАДИО ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Изобретение радио, а точнее – радиоприемника, поскольку передатчик искрового типа был известен до 1895 года, было сделано нашим земляком Александром Степановичем Поповым. Применительно к радио слово «изобретение» использовано нами совершенно сознательно. А.С. Попов объединил в своем приборе в единое целое хорошо известные до него элементы: антенну, когерер, звонок для встряхивания последнего, реле и др. Обычно для положительной оценки сделанного предложения, претендуемого на изобретение, такой комбинации оказывается вполне достаточно, если в результате совокупного применения известных элементов создается новый, неизвестный ранее эффект. Один этот шаг позволил А.С. Попову перевести чисто теоретические рассуждения о возможности передачи сигналов на расстояние без проводов на прочную инженерную основу.

Решающая заслуга изобретателя не ограничивается описанным техническим приемом. Он сделал большее (что часто, невольно или умышленно, замалчивается): ученый заставил работать принимаемый радиосигнал таким образом, что достаточно мощный поток электронов, создаваемый в приемнике электробатареей и системой реле, стал автоматически, без участия оператора, управляться ничтожно слабым потоком, поступающим из антенны. В этом – суть изобретения А.С. Попова, обессмертившего его имя на века. По этому принципу – управление слабыми сигналами мощного потока энергии, создаваемого самим прибором, – в дальнейшем развивалась вся радиотехника, будь то радиолампа, супергетеродинный прием, транзистор и многое другое.

Казалось бы, ситуация предельно ясна, сущность изобретения окончательно определилась, и приоритет его автора не вызывает сомнений. Не тут-то было! Еще при жизни А.С. Попов был вынужден отстаивать свое первенство, незаслуженно и во многих странах до сих пор отдаваемое итальянцу Г. Маркони. В какой-то мере в этом виноват сам А.С. Попов: он не любил публиковаться, если не считать его многочисленные публичные выступления, а бороться за патентную чистоту своих достижений он считал для себя малодостойным занятием. Совсем иначе относился к патентованию энергичный и оборотистый Г. Маркони. После отказа на патент во Франции, Германии, США и России ему удалось запатентовать свою радиоустановку, целиком идентичную устройству А.С. Попова, в Англии в июле 1897 года, спустя более двух лет после демонстрации А.С. Поповым своего прибора 7 мая 1895 года. Более того, английский патент в основном отстаивал первенство Маркони по конструкции когерера: вакуум и другие усложнения, не изменяющие сути радиоустройства по сравнению с аналогичной конструкцией Попова.

Документа о более ранних работах Г. Маркони никому и никогда не довелось увидеть. Известно лишь словесное утверждение Маркони о том, что удачные опыты по приему радиосигналов он проводил в саду своего родительского дома до мая 1895 года.

Как ни покажется странным, но именно это заявление на Западе безоговорочно берется на веру. Отсюда – более чем вековая история спора о приоритете. В наше время, в том числе и у нас в России, делаются попытки доказать еще большее: будто бы А.С. Попов вообще ничего не сделал, и по этой причине ему следует отказать не только в первенстве, но и в самом изобретении. Ситуация с изобретением первой радиоустановки А.С. Попова во многих отношениях сходна с изобретением братьями Люмьерами во Франции киноаппарата в том же 1895 году. Критики А.С. Попова отказывают ему в изобретении на том основании, что все элементы грозоотметчика были известны до Попова. Это, как уже упоминалось, когеррер Э. Бранли (1890 г.), индукционная катушка Г. Румкорфа (1851 г.), электромагнитное реле Д. Генри (1832), антенна Г. Герца (1887). Точно также в киноаппарате Люмьеров все отдельные элементы устройства (мальтийский крест для прерывистого передвижения пленки, сама целлюлоидная пленка с перфорацией, обтюратор и др.) не были изобретены ими. Никому, однако, не приходит в голову подвергать сомнению заслуги Люмьеров, поскольку целенаправленное объединение известных элементов дало новый научно-технический эффект, с которым человечество ранее не встречалось. Получение нового качества – главное и непременное условие признания изобретения. Аналогично обстояли дела и у А.С. Попова.

В пылу спора противники нашего соотечественника, отказывая ему в изобретении чего-то нового, признают, тем не менее, что в аппарате Маркони, а это копия конструкции А.С. Попова, элементы изобретения имеются. Где же логика? Одно и то же изобретение у одного автора отвергается, а у другого признается за выдающуюся находку конца XIX столетия? Такое противоречие сводит на нет подоплеку спора о приоритете, а спорящие стороны неизбежно приходят к абсурдному выводу: изобретателя радио не существует, хотя само радио возникло (само собой, что ли?) и благополучно процветает уже второй век.

Автор не собирался втягивать читателя в вековой спор, не отвечающий содержанию книги, если бы не произошло одно занятное событие. Дело в том, что в 1995 году к 100-летию радио телерадиокомпания «Регион-Тюмень» возгорелась желанием просветить телезрителей и рассказать им о началах радиоразработок[1]. Инициатива сама по себе похвальна, а вот что из этого начинания вышло, будет понятно из последующего повествования.

Наибольшее внимание в фильме привлекает видеоряд с материалами музеев и радиоэкспозиций Санкт-Петербурга, Кронштадта и Москвы. Они представляют несомненный интерес для тех, кто впервые видит документальный фильм о нашем земляке А.С. Попове и ни разу не бывал на показе упомянутых собраний экспонатов.

Немалый научно-исторический интерес в тюменском видеофильме вызвали уникальные кадры с участием внучки А.С. Попова Екатерины Георгиевны Поповой-Кьяндской, хранительницы наследия своего деда. Она скончалась осенью того же года, вскоре после завершения видеосъемок. К сожалению, ее монолог в фильме оказался далеко не из самых удачных и убедительных. По-видимому, сказалось болезненное состояние Екатерины Георгиевны либо влияние вероятных купюр, предпринятых режиссером. Е.Г. Попова-Кьяндская – автор многих серьезных публикаций по истории радио: сужу об этом по личным связям, переписке с нею и статьям с ее автографами, хранящимися в моем архиве.

Итак, дорогостоящая инициатива телерадиокомпании «Регион-Тюмень» (поездки на Урал в Краснотурьинск, в Санкт-Петербург, Москву и Кронштадт) принесла материальный итог, фильм

«Тайна профессора Попова» создан, продемонстрирован и, надо полагать, бережно хранится в фондах телерадиокомпании на случай повторного его показа при удобных обстоятельствах[2]. Появилась необходимость высказать свое мнение и сопоставить достигнутые результаты с надеждами и ожиданиями телезрителей.

Вопреки юбилейным традициям, почти с самого начала создатели видеофильма насыщают текст интонациями полного отрицания заслуг А.С. Попова и, по сути дела, оспаривают правомерность существования векового юбилея. С настойчивостью, достойной лучшего применения, авторы фильма почему-то именуют день 7 мая праздником русского радио. Как будто бы есть радио немецкое, итальянское или любое другое, и оно родилось раньше, чем в России. Попутно противопоставляются имена А. Попова и его постоянного соперника по приоритету Г. Маркони. Симпатии телевизионщиков непременно принадлежат последнему, как и слова в превосходной степени, когда речь идет об этом знаменитом инженере. В его биографии никаких тайн нет и быть не может.

На долю же А. Попова остаются колкие слова, стрелы сомнений, упреки в его бездействии, даже обвинение в причастности к поражению России в русско-японской войне 1904 года и, разумеется, бесконечные тайны биографии. Цель у авторов одна: показать не только отсутствие научных заслуг у русского ученого, но и его неприглядные человеческие качества.

Можно понять журналиста, когда он беспристрастно пытается выяснить белые пятна биографии своего героя, либо малоизвестные, либо исчезнувшие или появившиеся после обнаружения дополнительных, ранее не известных документов. Ни того, ни другого в фильме нет, да и не может быть, поскольку исследовательский поиск не входил в задачи его создателей. Вместо всего этого авторы тенденциозно подобрали высказывания фигур, главным образом, из лагеря москвичей, традиционно находящихся в перманентной оппозиции всему, что исходит из первой и древней столицы России – Санкт-Петербурга.

Еще ничего серьезного не сказано о заслугах А.С. Попова, как в кадре появляются Н.И. Чистяков и Д.Л. Шарле – одни из инициаторов дискуссии о якобы сомнительном приоритете А.С. Попова в журналах «Изобретатель и рационализатор» и «Вопросы истории естествознания и техники» в 1989–1991 годах. Дискуссия, кстати, заглохла из-за отсутствия у зачинателей спора убедительных фактов и аргументов. В то же время признанные знатоки истории радио из Санкт-Петербурга И.В. Бренев, В.А. Урвалов и др. даже не упомянуты.

Авторов фильма почему-то не насторожило заявление Н.И. Чистякова, прибегнувшего к испытанной практике фальсификаторов: к слухам и сплетням, о которых «что-то и когда-то» говорил ему «один из знающих людей». Речь шла о якобы имевшем место судебном споре А.С. Попова с его помощником П.Н. Рыбкиным о патенте на телефонный радиоприемник. Можно подумать, что судебный спор – это уже позор для ученого. Судились, кстати, и знаменитый Ньютон с не менее известным Гуком. Ну и что? Будем освистывать Ньютона?

Немного о П.Н. Рыбкине. Отчаянные попытки авторов фильма хоть как-то оправдать заманчивое для телезрителя название своей работы (в фильме нет ни тайн, ни тем более их разгадок), привели сценаристов к абсурдному выводу о том, что действительными творцами русского (опять!) радио являются помощники А.С. Попова – П.Н. Рыбкин и Д.С. Троицкий. Никогда не сталкиваясь с процессом научного творчества, не зная его рабочей кухни, авторы пытаются насытить фильм пусть единственной, но, возможно, проходной сенсацией. На самом деле все обстояло по-будничному просто.

А.С. Попов начал воспроизводство опытов Герца в 1889–1890 гг. П.Н. Рыбкин пришел к нему в помощники значительно позже, в 1894-м, незадолго до публичной демонстрации радиоустановки. Приписывать П.Н. Рыбкину изобретение радиотелефона нет никаких оснований, так как электрический звонок в установке А.С. Попова и телефон у Рыбкина – один и тот же прибор, с одинаковыми принципом работы и деталями.

Что касается начальника кронштадтского крепостного телеграфа капитана Д.С. Троицкого, то он пришел к А.С. Попову только в 1898 году. Если следовать логике авторов фильма, то 100-летие радио мы должны были праздновать либо в 1994-м году (по Рыбкину), либо следует признать, что во всем мире столетие радио отмечали преждевременно, раньше на три года (по Троицкому).

Противники А.С. Попова в лучшем случае соглашаются с тем, что великое открытие было сделано им и Маркони независимо. Однако независимо вовсе не означает одновременно! А здесь все документы, публикации, сообщения о докладах свидетельствуют только в пользу А.С. Попова.

Интересно авторитетное высказывание о приоритете Попова его современника, нашего земляка Д.И. Менделеева, очевидца рождения радио. Мне удалось прочитать свидетельство ученого в «Петербургской газете» от 3 мая 1905 года. На вопрос корреспондента о возможных именах предшественников А.С. Попова, замалчиваемых по тем или иным причинам, Д.И. Менделеев отвечал так: «Хотя я стар, но память у меня еще свежа, и я положительно отрицаю, что я знал или даже слышал о ком-нибудь, работавшем над идеей беспроволочного телеграфа ранее профессора А.С. Попова, который остается первым его изобретателем даже сравнительно с Маркони».

В 1982 году мне довелось побывать в Италии в городе Милане. Главной целью путешествия было посещение знаменитого музея истории естествознания и техники. Как сами итальянцы относятся к приоритету своего земляка Маркони? Захожу в зал истории радиотехники. Экспозиция начинается с портретов корифеев радио: Фарадей, Максвелл, Герц, Попов, а уже за ними – Маркони. Так чего же мы-то, россияне, ломаем копья? Если уж следовать исторической справедливости, то Маркони, как показывают исследования последних лет, даже не был вторым. После А.С. Попова, но ранее Г. Маркони, на аналогичных принципах построили радиоприемники электромагнитных колебаний индийский физик Д.Ч. Бос (он-то и был вторым) и английский офицер, позже адмирал Г.Б. Джексон.

Из газет стало известно о возможном показе рецензируемого видеофильма в Италии. Авторы фильма сочли необходимым очернить великого русского ученого, а с ним и науку России не только на областном, но и на европейском уровне. Вряд ли этот ход принесет удачу: в Италии чтут А. Попова и Г. Маркони объективно – и по заслугам, и по первенству.

Можно было бы привести еще немало несуразностей, бросающихся в глаза при просмотре видеофильма. Упомяну только одну из них. Отъезд А.С. Попова из Кронштадта в Санкт-Петербург по приглашению электротехнического института рассматривается сценаристами чуть ли не главной тайной в биографии Попова. Намек прост: уехал, почувствовав свою беспомощность и научную бесплодность. На самом деле все обстояло по-человечески просто, без загадок: ученый, завоевавший всемирное признание, получил повышение по службе, был приглашен на должность профессора в столице.

Неужто ген самобичевания настолько развился в организме россиян, что мы способны жить, работать и творить только тогда, когда нас непрерывно хлещут и унижают либо из-за рубежа, либо мы себя сами. Для чего понадобилось тюменским тележурналистам – создателям видеофильма вклиниваться в бесплодный спор москвичей с петербуржцами, да еще предвзято, без знания дела, на стороне первых? Наконец, почему целиком проигнорированы малоизвестные тюменские страницы биографии А.С. Попова, наиболее интересные сибирскому телезрителю?

Тайна сия велика есть...

ГЛАВА 12. ПО СЛЕДАМ ЗАБЫТОГО ДОСТИЖЕНИЯ

«Исследовать – это значит

видеть то, что видят все,

и думать так, как не думал никто».

Антуан Сент-Дьердьи (нобелевский лауреат).

«Если мы имели в своей среде блестящего человека,

темперамент которого созидал крупные ценности,

мы не должны быть в претензии,

что одно и то же светило и светит и... жжет».

В.М. Алексеев.

В кругу научно-исследовательских и конструкторских работ есть такие, крайне немногочисленные, которые венчают не только современное состояние науки в какой-либо отдельной и конкретно взятой отрасли, но и дают для начала осторожный прогноз развития на будущее. Такие достижения ученых и инженеров ценятся в мире науки особенно высоко. Казалось бы, их авторов следует всячески поощрять, оберегать и поддерживать, особенно материально. Увы! В многовековой истории России такими преимуществами смогли удачно воспользоваться немногие... Намного больше среди первопроходцев неоцененных или непризнанных.

...На Завальном кладбище Тобольска в окружении могил декабристов стоит памятник украинскому поэту-революционеру П.А. Грабовскому (1864–1902 гг.). Совсем рядом, в какой-нибудь сотне шагов, высится здание городского телецентра, а возле него стоит стальная передающая вышка с антенной наверху – примета любого достаточно крупного города. Мало кто знает, что судьба опального украинского поэта, его семьи и история изобретения одного из главных достижений XX века – телевидения – тесно переплетены.

Наш край гордится многими известными именами русской науки в области радио и телевидения. Среди них – пользующееся международным признанием имя нашего великого земляка, изобретателя радиосвязи Александра Степановича Попова (1859–1905 гг.). О нем написана обширная литература, в Санкт-Петербурге работают два музея. Все, что только можно было восстановить из короткой жизни А.С. Попова, благодарные потомки бережно хранят в памяти.

Разработка идеи передачи изображений на расстояние по радио и проводам соседствует с именем П.П. Бахметьева (1860–1913 гг.) – русского ученого, в годы эмиграции профессора Софийского университета. В деле Н.Л. Скалозубова, хранящемся в Тобольском филиале областного архива, можно прочитать их переписку, интересную, яркую и насыщенную.

С Тюменью связаны годы службы в армии выдающегося деятеля русской и советской радиотехники М.А. Бонч-Бруевича (1880–1940 гг.), основателя первой в стране Нижегородской радиолаборатории. Именно здесь были созданы мощные отечественные радиолампы и сделаны попытки реализации проекта телевизора системы Бонч-Бруевича. В 1911 году после окончания Петербургского военно-инженерного училища он участвовал в строительстве под Тюменью железной дороги до Омска, командуя радиоротой.

Краткого упоминания заслуживает имя инженера Н.В. Никитина (1907–1973 гг.), уроженца Тобольска, автора, конструктора и строителя знаменитой Останкинской телевизионной башни в Москве. Нам еще предстоит более подробный о нем рассказ.

Наконец, в Зауралье проживал в годы гражданской войны «отец» современного электронного телевидения американец русского происхождения В. К. Зворыкин. О нем – чуть позже.

К сожалению, до последних лет было предано забвению имя еще одного уроженца Тобольска – Бориса Павловича Грабовского (1901–1966 гг., илл. 227), сына украинского поэта-демократа П.А. Грабовского. Впервые в мире ему (1925 г.) довелось создать и продемонстрировать на практике полностью электронную систему телевидения. Почти в одиночку он сделал то, что не удалось специализированным научным учреждениям как у нас в стране, так и за рубежом. Своим подвигом Б.П. Грабовский разрешил, казавшееся непримиримым, противоречие между сторонниками механических и электронных систем телевидения. В 2000-м году изобретению Б.П. Грабовского исполнилось 75 лет. Жаль, что это событие прошло в стране почти незамеченным.

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ

Его отец – один из лучших представителей революционно-демократической поэзии семидесятых–девяностых годов XIX столетия. Будучи революционером-профессионалом, он провел в сибирской ссылке 14 лет своей жизни, из них последние три года – в Тобольске. Здесь П. А. Грабовский женился на П.Н. Лукьяновой, коренной сибирячке из Ишима. В метрическую книгу прихода Спасской церкви в Тобольске за 1901 год внесены сведения о рождении Б. Грабовского. Книга до сих пор хранится в архиве ЗАГСа Тобольского горисполкома. Недавно обнаружилась визитная карточка тобольской фельдшерицы-акушерки, принимавшей роды: Павелко Анастасии Николаевны (архив автора). Б.П. Грабовский появился на свет в доме тюремного фельдшера Филимонова по улице Береговой (ныне – Свердлова, 7/9, илл. 228) недалеко от въезда в тюремный двор на высоком берегу Иртыша. Семья Грабовских поселилась в этом доме за две недели до рождения сына в середине мая 1901 года. Дом на Береговой сохранился до сих пор, на нем установлена мемориальная доска, посвященная отцу Бориса Грабовского. Текст ее гласит: «В этом доме в 1901 году жил украинский поэт-революционер П. А. Грабовский». Приходится сожалеть, что здесь не упомянуто имя его более знаменитого сына, родившегося в этом доме, чудом сохранившемся. А ведь ему – более века! Не повезло другому дому Грабовских по улице Октябрьской, в котором прошли детские годы будущего изобретателя. Здание в начале XX столетия принадлежало мещанке Ермолаевой. В конце 80-х годов рядом с ним построили общежитие зооветтехникума. Дом Грабовских, на стене которого также висела мемориальная доска, оказался вне габаритов оживленной улицы. По решению властей бревенчатое здание разобрали с намерением перенести дом в глубь улицы. За десять последующих лет бесхозные полуразвалины растащили. Исторический памятник перешел в разряд утраченных...

Заслуга исторической оценки бывшего дома фельдшера Филимонова принадлежит Тобольскому историко-архитектурному музею-заповеднику и, в частности, его сотруднику В.И. Трофимовой. В моем архиве хранится ее письмо супруге Б.П. Грабовского, Л.А. Грабовской. Письмо передано мне Л.А. Грабовской в конце 70-х годов. С фрагментами этого документа[3], представляющими несомненный научный интерес, я намереваюсь ознакомить читателя:

«г. Тобольск, 20 августа 1964 года.

Дорогая Лидия Алексеевна!

Искреннюю радость доставило мне сегодня Ваше письмо и фото. Сердечно благодарю за обстоятельный ответ.

Каждая минута моего времени сейчас посвящена П.А. Грабовскому. Уже разыскала дом Филимонова в Тобольске, где жили Грабовские с 14 мая 1901 года.

Дом Ермолаевой известен, там Грабовские жили недолго, там П.А. и умер. По приезде в Тобольск П.А. жил продолжительное время в доме Себякиной по Кузнечной улице, но найти его пока не удалось, хотя мобилизованы на это все старики...

Нам, музейным работникам, важно выявить все памятные места, связанные с жизнью Грабовского в Тобольске с тем, чтобы мы могли проводить экскурсии и проч. Фото со всех новых материалов, которые нам удастся разыскать, будут Вам посланы. Фотокопии, посланные Вами, останутся у нас. Особый интерес представляет фотография П.А. с сотрудниками «Сибирского листка». Если Вы располагаете подлинником этой фотографии, для музея получение ее представляло бы исключительную ценность. К слову, должна заметить, что все подлинные фотографии и вещи идут в музее в основной фонд, фотокопии же фиксируются как научно-вспомогательный материал.

Очень тронута Вашей благородной готовностью передать нам вещи П.А. и сборник «С чужого поля». Если бы мы могли получить их в ближайшее время, они заняли бы центральное место на выставке, которую музей начнет оформлять. Приглашения на торжество всей Вашей семье будут посланы непременно, об этом даже речи быть не может.

Еще раз примите мою искреннюю признательность. Большой поклон Борису Павловичу. Как его здоровье?

С уважением, В. Трофимова».

Подорванное ссылками и тюрьмами здоровье Павла Арсеньевича быстро слабело. Он скончался сравнительно молодым, в 38 лет. Согласно его завещанию, его похоронили рядом с декабристами: Муравьевым, Вольфом, Башмаковым, Кюхельбекером, Семеновым, Барятинским и Краснокутским.

В 1906 году в поисках лучших условий жизни и воспитания сына А.Н. Лукьянова уехала на Украину вместе со своей теткой А.В. Гутовской, сыгравшей в воспитании Бориса Грабовского весьма заметную роль, возможно, даже большую, чем это сделала родная мать. Путешествие пятилетнего Бориса на пароходе из Тобольска в Тюмень было настолько ярким, что он с удовольствием вспоминал его спустя полвека.

С 1917 года семья жила в Средней Азии, где прошли юношеские годы Б.П. Грабовского. После революции комсомолец Грабовский служил в туркестанских частях особого назначения (ЧОН). С 1923 года он поселился в Ташкенте.

Уже в молодые годы товарищи Бориса замечали его необыкновенную изобретательскую жилку, страстную увлеченность идеями, захватывающими воображение. Грабовский интересовался реактивным и кумулятивным оружием; летательными аппаратами, приводимыми в движение мускулами человека; стереоскопией; водным транспортом, движимым силой воды навстречу речному потоку; очками и устройствами для слепых; происхождением человечества. Так, задолго до Деникена, еще в начале тридцатых годов, он собрал огромный материал с неопровержимыми, как он полагал, доказательствами посещения Земли инопланетной цивилизацией и мн. др.

Наибольший след в изобретательской и научной деятельности Грабовского оставили работы по электронному телевидению. Они продолжались около 15 лет с 1916 по 1931 год и насыщены драматическими событиями высочайшего накала. Прямое участие в них принимала супруга Б.П. Грабовского Лидия Алексеевна Грабовская-Жигунова (1903–1992 гг., илл. 229).

Судьба самой Лидии Александровны – моего многолетнего корреспондента, с которым мы переписывались около 20 лет – отдельная, интересная тема: она была первой в мире женщиной, которую увидели люди на экране электронного телевизора.

НА ЗАРЕ ЭЛЕКТРОННОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ

Основателем электронного телевидения – своеобразным Циолковским телевидения общепризнано считается русский физик Б.Л. Розинг (1869–1933 гг., илл. 230). Свои исследования по «электрической телескопии», как он называл передачу изображений на большие расстояния, ученый проводил в течение тридцати лет до конца двадцатых годов минувшего столетия.

Первое применение Б.Л. Розингом электронно-лучевой трубки относится к 1902 году. На экране трубки он добивается смещения электронного луча от сигналов передающего электрохимического устройства. Из записных книжек ученого следует, что первые наброски телевизионных аппаратов им были сделаны еще в 1897 году, то есть в те годы, когда радио только-только вставало на ноги, а его изобретатель А.С. Попов делал первые практические шаги. Здесь хочется высказать одну несколько необычную мысль, ранее ускользавшую от внимания исследователей: живи А.С. Попов дольше, он наверняка увлекся бы передачей изображений по радио. Представляется вполне вероятным возможное сотрудничество его и с Розингом. Дело в том, что в последние годы жизни Александр Степанович начал экспериментальные работы по исследованию затухающих электрических колебаний при помощи осциллографической трубки Брауна. Трубку и флуоресцирующий экран он изготовил собственноручно. В 1893 году он побывал в Чикаго на всемирной выставке, где познакомился с конструкцией телеавтографа – прибора для записи неподвижных изображений, прообраза современного фототелеграфа, о чем сделал соответствующий доклад на заседании Русского физико-химического общества.

Известно, что Розинг весьма ценил А.С. Попова, не пропускал ни одного из его докладов и был в числе тех, кто с огромным интересом слушал сообщения Попова. В его присутствии шла первая радиотелеграфная передача в марте 1896 года. Работая в лабораториях с осциллографической трубкой Брауна и наблюдая, как электронный луч вычерчивает на экране сложные светящиеся фигуры, Розинг решился на ответственный шаг, предложив использовать электронно-лучевую трубку в приемном телевизионном устройстве. Катодная трубка К.Ф. Брауна, как она тогда называлась, была известна задолго до Розинга, однако никому не приходило в голову использовать модулированный безынерционный пучок электронов для формирования видимого изображения на флуоресцирующем экране трубки. Здесь Розинг не только был первым, весь мир обязан ему тем, что основой современного телевидения стала электронн-олучевая трубка, или, как мы ее называем, кинескоп.

Позже, в 1907 году, он запатентовал способ электрической передачи изображений, включающий фотоэлементное устройство в передатчике и катодную трубку в приемнике. Электронный луч в трубке модулировался кинематическим способом за счет смещения электронного луча относительно отверстия диафрагмы в поле конденсатора. Сама идея модуляции луча, вместо обычного вычерчивания следа на экране, необыкновенно смелая. Для ее реализации требовался решительный шаг. Розинг его сделал. Известный до него прибор стал служить новой необычной цели. Имя Розинга в телевидении – это то же самое, что Менделеев в химии, Попов – в радио, Доливо-Добровольский – в силовой электротехнике.

Когда Вы, читатель, сидите у себя дома и смотрите телевизор, в том числе и цветной, и видите на экране множество горизонтальных строк – следы электронного луча, формирующего изображение, помните: перед Вами гениальное изобретение Розинга – строчный растр, пережившее своего создателя на многие десятилетия.

Наконец, в 1911 году Розинг впервые в мире получил телевизионное изображение, правда, неподвижное, в одной из лабораторий Петербургского технологического института, навсегда связав приоритет своего открытия с Россией.

Приходится сожалеть, что многое из технических новшеств будущих десятилетий мы уже не увидим... Жизнь, однако, хороша в любое время, и всегда были события и новости, которые неповторимы для будущих поколений. Например, запуск первого спутника надо было пережить, а молодое поколение ныне знает о нем лишь из печати. Запуск спутника был всеми, независимо от положения и уровня образования, немедленно оценен как выдающееся научно-политическое событие в тот же день, 4 октября 1957 года. Это был праздник.

По своему научному, гражданскому и политическому звучанию первые удачные опыты по телевидению не уступали запуску спутника: демонстрация Розинга встретила бурные аплодисменты присутствующих.

В начале нашего века конструкция электронно-лучевой трубки сформировалась настолько, что в общих чертах она мало чем отличалась от современной. Этому предшествовали работы англичан У. Крукса и Д. Томсона, германских физиков К. Брауна и А. Венельта, русских ученых А.А. Петровского и Л.И. Мандельштама. Каждый из них внес отдельные усовершенствования для управления электронным лучом на флуоресцирующем экране трубки.

На многие десятилетия Розинг продиктовал человеческому уму единственно возможный путь поисков. Редко кому это удается, еще реже случается, когда на протяжении жизни одного поколения сложный путь исследований и находок в конце концов завершается счастливым исходом. К сожалению, в аппаратуре Розинга развертка изображения в передающем устройстве основывалась на старых принципах – механическим путем. Налицо было явное противоречие между новейшими идеями и старыми, отжившими решениями.

Вся последующая история электронного телевидения на протяжении десятых и двадцатых годов сводилась к устранению этого противоречия. Первым, кто после патентов Розинга обратился к электронно-лучевой трубке как прибору для электронной развертки изображения в передатчике, был английский инженер А.А. Кемпбелл-Свинтон (1863–1930 гг.). Это произошло в 1908–1911 годах. В последующем недостатка в различных усовершенствованиях передающей трубки было немало. Но никто из изобретателей, в том числе и Кемпбелл-Свинтон, дальше разработки на бумаге не продвинулся. С именем Б.П. Грабовского, так же как и с достижением Б.Л. Розинга, связана реальная постройка телевизионной аппаратуры.

Любое противоречие в науке не только обостряет мысль и процесс поиска, но и рождает гонку, соревнование умов. Грабовский в этой эстафете, напряженность которой росла от года к году, был первым. Это обессмертило его имя.

Ташкент, солнечный полдень, 26 июля 1928 года. На испытательной станции Среднеазиатского округа связи в окружении представительной комиссии двадцатисемилетний Б.П. Грабовский демонстрирует свой передающий аппарат (илл. 231). Включены передатчик и приемник, засветился зеленый экран, включена передающая камера. Передача шла по радио через высокую восемнадцатиметровую антенну. На экране – лицо лаборанта Белянского. Изображение неотчетливое, контрастность изображения явно мала, о четкости и говорить нечего – но экран светится, а на нем Белянский делает энергичные движения своим головным убором! Это была необыкновенная победа: изображение, переданное на расстоянии, было разложено и синтезировано электронным лучом как на передающем, так и на приемном узлах аппарата.

Грабовский беспрерывно менял схемы и монтаж, перепаивал радиодетали. Четвертого августа после очередной перестройки схем и перемонтажа узлов в затемненной комнате на экране трубки, которая имела весьма внушительный по тем временам диаметр – двадцать сантиметров (илл. 232), показалось вполне отчетливое изображение прохожих и трамвая на перекрестке улиц Ленина и Карла Маркса. Первая в мире телевизионная станция полностью радиоэлектронного типа вступила в строй.

По материалам американской печати схожая система в США была испытана Фарнсвортом только через год, в 1929 году.

Ташкентской киностудии удалось заснять на пленку опытные передачи и в течение 1928 года кинохроника демонстрировалась в кинотеатрах Ташкента, Фрунзе и Алма-Аты. На кадрах удалось запечатлеть передатчик и приемник, самого Грабовского и экран телевизора с изображением движущегося трамвая. К сожалению, фильм утерян и до сих пор его не удалось отыскать.

Казалось, триумф полный, впереди – дальнейшие улучшения конструкции, поддержка научных и конструкторских кругов. Забылись огорчения и неудачи прошлых лет, отход в сторону друзей и соратников, неверие специалистов и собственное нетерпение, когда шло изготовление передающей и приемной трубок и продолжался монтаж аппаратуры. Впрочем, все ли было в эти годы так сложно и огорчительно? А встречи с Розингом, его безоговорочная поддержка, благодаря которой пришла уверенность и, если хотите, упрямство в достижении цели? В памяти Б.П. Грабовского прошли все этапы его работы над «телефотом» – так он назвал свое детище.

...Все началось на много лет раньше. Борис Павлович Грабовский вспоминал, что еще в гимназические годы в Харькове его увлекла идея передачи изображения на расстояние. Толчок мысли дала книга А. Урбаницкого «Домашний электротехник» с описанием устройства для передачи изображения. Это случилось в 1916 году. Грабовский стал собирать все, что только можно было раздобыть по этой теме. Позже он накопил энциклопедию «телефотии».

После переезда в Среднюю Азию Грабовский не терял интереса к избранной теме. Будучи знакомым с публикациями Розинга и под их влиянием в 1918 году он изобретает «катодный коммутатор» – аналог обычного механического переключателя, с той разницей, что переключение контактов производилось не механическим путем, а катодным пучком электронно-лучевой трубки. За счет безынерционности электронов переключение могло происходить с любой скоростью. На противоположном конце трубки в торец впаивались электроды, на которые подавалось положительное напряжение. Поперечное отклонение электронного луча относительно оси трубки достигалось переменным напряжением, подведенным к пластинам встроенного в трубку конденсатора. Аппарат предназначался для лабораторных целей как умножитель частоты, в физических демонстрациях.

Первая публикация о катодном коммутаторе появилась в газете «Саратовские известия» в 1925 году, хотя конструкция была оформлена на шесть лет раньше, а в 1923 году испытана. Заметим, что заявку на патент своего знаменитого иконоскопа так называемый «отец» телевидения В.К. Зворыкин, американец русского происхождения, подал в том же 1922 году после Грабовского и вслед за практическими испытаниями изделия нашего героя повествования. Коммутатор стал основой будущей передающей электронной трубки. В самом деле, если ее экран будет оснащен достаточно большим количеством электродов (чем их больше, тем выше четкость изображения), первая, одна из самых трудных для тех лет проблема, будет решена. А электродов надо много – тысячи! Грабовский остроумно обходит конструкторские трудности. Перед экраном, сплошь покрытым светочувствительным слоем, он помещает металлическую сетку. Сетка оставляет на слое тень, автоматически разбивающую его на множество электрически изолированных квадратиков-электродов.

Много позже, в 1964 году, Б.П. Грабовский следующим образом описывал работу светочувствительного слоя: «Фотослой имел мозаичную структуру, но достигалась она другим способом, чем обычно. Свет от сферического зеркала падал на этот слой. Так как сетка была очень близко от фотослоя, то при равномерном ярком освещении, например, от белой стены, весь фотослой был освещен квадратиками или кружками. В промежутках между ними шли черные линии тени сетки. Электроны могут выделиться только в тех местах, где тень отсутствует. Итак, тень сетки делала фотослой мозаичным» (илл. 233).

Работа в одиночку малоперспективна. Когда основные идеи «телефота» реализовались в конкретные схемы, конструкции и решения, постройка аппаратуры стала делом многих. В группе Грабовского с 1925 года стали работать саратовцы В.И. Попов и Н.Г. Пискунов.

Виктор Иванович Попов (1895–1965 гг.), сибиряк, выпускник Томского политехнического института, электро- и радиотехник. В двадцатых годах он работал инженером Саратовского трамвайного парка, а после войны был профессором и заведующим кафедрой института механизации сельского хозяйства в том же городе.

Николай Георгиевич Пискунов (1886–1941 гг.), (илл. 234) окончил физико-математический факультет Саратовского университета, имел продолжительную зарубежную стажировку еще до революции, владел европейскими и древними языками, имел музыкальное образование, сочинял музыкальные пьесы. Вот каких людей нашел и объединил своей идеей наш герой.

Если Грабовскому принадлежит решающая роль в изобретении передающей телевизионной трубки, то Попову – пионерные расчеты и разработка радиопередатчика, развертывающих устройств и системы синхронизации. Пискунов же со своим блестящим математическим дарованием служил передаточным звеном от идей Грабовского к конструкциям и схемам Попова. Без их участия предложения Б.П. Грабовского никогда не могли быть реализованы.

В октябре 1925 года работа была завершена. Конструкторам удалось объединить в едином решении все новейшие достижения радиоэлектроники, как известные к середине двадцатых годов, так и предложенные изобретателями впервые.

ПАТЕНТ № 5592

Телевизионная система имела все основные элементы современных устройств (илл. 235). Совершенная система разверток электронного луча работала при помощи синусоидальных электрических полей (в отличие от пилообразных, характерных для современных конструкций), а вертикальное отклонение имело частоту, меньше частоты горизонтального отклонения в отношении 1:100. Другими словами, изображение формировалось сотней строк, в отличие от тридцати в механическом телевидении, то есть четкость была втрое больше. Поток электронов, сжатый фокусирующей катушкой в тонкий луч, двигался по фотослою передающей и люминофору приемной трубок, оставляя светящиеся зигзагообразные следы в виде прямоугольного растра размером 80x80 миллиметров. В отличие от схем Б.Л. Розинга луч в приемной трубке модулировался управляющей сеткой, как в электронной лампе. Синхронизация строилась на основе жесткой связи строчной и кадровой частот, а один из способов предусматривал, как и теперь, запуск генераторов от специального импульса, передаваемого на основной волне передатчика.

Коммутация луча в передатчике велась со стороны фотослоя, нанесенного на подложку из серебра. Изображение проектировалось объективом ка-фотослой, а в поздних вариантах – вогнутым зеркалом, имеющим в середине отверстие для колбы трубки. Б.Л. Розингу принадлежит окончательная корректировка документации на такую трубку. Это произошло несколько позже, в 1927 году.

В конце 1925 года Б.П.Грабовский подал заявку на изобретение, позже оформленную как знаменитый патент № 5592 (илл. 236). Изготовление вакуумных приборов самим изобретателям было не под силу. Они едут в Ленинград на электровакуумный завод «Светлана» и к Б.Л. Розингу.

РОЗИНГ И ГРАБОВСКИЙ

Журналы «Радиолюбитель» и «Радио – всем» сообщали в 1925 году[4]: «В Ленинград прибыли для заявки патента изобретатели нового способа передачи по радио движущихся изображений: инженер В.П. Попов, физик Саратовского университета П.Г. Пискунов и слушатель Саратовского техникума Б.П. Грабовский. Аппарат этот назван изобретателями «телефотом». Согласно имеющихся слишком смутных сведений, он основан на каком-то новом принципе. Основной частью аппарата является видоизмененная катодная лампа... Согласно полученным нами сведениям, «телефот» свободен от недостатков своих конкурентов. Мы попытаемся связаться непосредственно с изобретателями и надеемся, получив от них исчерпывающие сведения, поделиться с нашими читателями».

К сожалению, журнал так и не «связался» ни в двадцатые годы, ни позже. Вообще о Б.П. Грабовском журнал «Радио» за все годы своего существования хранит полное, к недоумению, молчание.

Волнующими были встречи с Б.Л. Розингом. Б.П. и Л.А. Грабовские оставили неопубликованные записки-воспоминания о Б.Л. Розинге. Они читаются с неослабевающим интересом, особенно в тех местах, где перед читателем воссоздается человеческий облик ученого.

Особенностью многих мемуарных работ, которая неприятно режет слух, становится желание написать о себе и вспомнить прожитое таким образом, чтобы автор выглядел в молодости этаким идеальным парнем, всеобщим любимцем, мудрым не по годам. Хорошо еще, если у вспоминающего сохранилось развитое чувство юмора и свою юность он описывает со здоровой дозой иронии. В рукописях Грабовских самоиронии более чем достаточно.

Познакомимся с отдельными их фрагментами (архив автора). «Восьмого ноября 1925 года по Девятой линии Васильевского острова шли трое: стройный молодой человек в щегольском пальто, технической форменной фуражке и с портфелем в руке; рядом с ним шагал высокий пожилой мужчина в шубе нараспашку и высокой меховой шапке, напоминающей боярскую; вцепившись в его рукав, семенил третий в огромных сапогах, широком бобриковом пальто, подпоясанном солдатским ремнем, в очках, с крупным, покрасневшим от ветра носом. Это были три наших друга.

– Пришли! – остановился Попов у дома номер 20.

Грабовский потянул было Пискунова к воротам, но Попов остановил друзей:

– Может быть, парадное открыто? – он толкнул дверь и первым стал подниматься по лестнице. Но Борис опередил его. Прыгая через две ступеньки, Грабовский взбирался все выше и выше.

– Вот тридцать вторая квартира, – свесившись с перил, крикнул он друзьям. – Ну чего вы так долго? Николай Георгиевич, поднажмите! Виктор Иванович, возьмите его на буксир.

– Экой ты, брат, прыткий, – тяжело дыша, упрекнул его Пискунов. – Ну, звони же.

Рука Бориса слегка дрожала, когда он поднял ее к звонку. Сколько мечтал юноша об этой встрече! Неужели он действительно сейчас увидит Розинга? Мысленно он много раз беседовал с ним, перечитал все его книги...»

Б.П. Грабовский писал:

«В Ленинграде я познакомился с профессором Б.Л. Розингом, создателем катодной телескопии, изобретателем первых аппаратов для слепых, и стал его учеником. Б.Л. Розинг относился ко мне как к сыну и показывал все свои работы. Он говорил: «Я уже старик. Но рано или поздно ты станешь моим первым преемником и доведешь до конца мои работы, осуществишь их». Эти слова подтверждаются дочерью Б.Л. Розинга, которая подарила Грабовскому книгу с надписью: «Продолжателю работ моего отца».

Розинг после долгого раздумья над чертежами «телефота» горячо поддержал изобретателей, отбросив в сторону какие-либо сомнения: «Да знаете ли вы, дорогие мои, до чего вы додумались!.. Приемная трубка здесь почти моя, а что касается передающей, то это ваше открытие, завтра же заявите о своем изобретении в Комитет». Девятого ноября 1925 года Грабовский получил заявочное свидетельство.

Интересно, что известная в истории телевидения заявка профессора А. А. Чернышева (позже – академика) по передающей телевизионной трубке была подана в Комитет по делам изобретений тогда же, но на четыре дня позже. Академик, поначалу горячо помогавший энтузиастам, вскоре остыл к ним, а затем выступил против выделения дополнительных средств. Обычная ошибка, трагический исход которой вскоре не замедлил сказаться, или ревность стала тому причиной?

Ученые приобретают свой научный авторитет по-разному: одни – своими знаниями, эрудицией, научной школой, способностью генерировать идеи. Таких уважают. Другие – разгромной критикой, пусть и хорошо аргументированной и толковой. Таких либо побаиваются, либо с такими не связываются – подальше от греха. Вот почему всю жизнь Б.П. Грабовский сохранял неприязненное отношение к А.А. Чернышеву.

Коллега Чернышева академик А.Л. Минц как-то говорил, что лучше открыть зеленую улицу нескольким идеям, которые впоследствии окажутся неплодотворными, чем преградить дорогу хотя бы одной блестящей идее, родоначальнице нового научного направления, а может быть и новой науки. Не все, к сожалению, следуют этим замечательным словам.

Восторг Розинга нетрудно было понять. К тому времени успехи телевидения с механическим разложением изображения были довольно впечатляющие. Так, журнал «Радиолюбитель», описывая в конце 1925 года[5] первые удачные опыты Ф. Дженкинса в Вашингтоне с механическим телевидением, сообщал: «В конце июня семь человек стояли в лаборатории Ф. Дженкинса в Вашингтоне, наблюдая за крыльями ветряной мельницы на небольшом бумажном экране, в то время, как действительная мельница находилась в восьми километрах от Вашингтона. Время от времени из рупора слышался голос, предупреждавший, что мельница будет вращаться медленнее или в обратную сторону, и вслед за этим присутствующие наблюдали соответствующую перемену. Правда, в изображении не хватало деталей, оно было скорее похоже на силуэт, чем на привычную нам по кинематографу картину с оттенками света и тени, но все же, не впадая в преувеличение, можно утверждать, что, в основном, задача была решена и притом решена с изумительной простотой. Остаются лишь детали...» Обманчивая простота дорого обошлась человечеству и задержала приход электронного телевидения по меньшей мере лет на десять.

Не достигнув по сравнению с 1911 годом существенных успехов, в ближайшие возможности электронного телевидения перестал верить и сам Розинг. В своем обзоре достижений дальновидения за 1923 год он писал: «Пробегая длинный перечень задач, усовершенствований, препятствий и их преодолений, можно спросить: что же достигнуто в конце концов? Удалось ли кому-нибудь видеть при помощи электрического телескопа хотя бы простой предмет? За исключением отрывочных и неясных результатов можно сказать: еще нет. Этот путь принадлежит к тернистым путям, и его проходят годами. Изобретатель, увлекаемый миражом близкой цели, спешит к ней, а та уходит все дальше и дальше».

Поддержка Розингом молодых исследователей не была случайным проявлением чувств великого ученого. Еще в свои молодые годы он привлекал к работам в лаборатории Петербургского технологического института своих студентов и молодежь. Профессор Н.А. Маренин вспоминал:[6] «Я впервые познакомился с Борисом Львовичем еще будучи студентом первого курса технологического института... В лице Бориса Львовича мы нашли чрезвычайно интересного, отзывчивого человека с богатой творческой фантазией, постоянно занятого решением какой-либо задачи из самых разнообразных областей науки и техники. Электрометрическая лаборатория была загромождена в разных местах очередными экспериментами Бориса Львовича, а также и нашими студенческими, из разряда любителей, которым Борис Львович предоставлял весьма широкую свободу в пользовании оборудованием и приборами. Само собой разумеется, некоторые студенты помогали, чем могли, и самому Борису Львовичу...»

ТЕЛЕЦЕНТР ЗА ТРИ МЕСЯЦА

Под наблюдением Розинга завод «Светлана» принял заказ на изготовление приемной и передающей трубок. Договор предусматривал трехмесячный срок сотрудничества, после чего были проведены испытания. Они закончились неудачей: виной всему была спешка. Завод расторгнул договор, несмотря на протест Розинга.

В стенограмме заключительного заседания, где отклонили предложение Грабовского, сохранилась запись выступления Б.Л. Розинга: «Я должен обратить внимание на то, что изобретатели имели в своем распоряжении только три месяца. Между тем мы знаем, что работы по электровидению ведутся уже десять–двадцать лет и даже больше. Три месяца – недостаточный срок. Может быть, за это время они сделали ложные шаги, но они уже приготовили трубки».

По отчетным данным затраты треста слабых токов на изготовление электронно-лучевых трубок, включая заработную плату членам группы, составили полторы тысячи рублей. Разве можно было получить какие-либо существенные результаты при таком финансировании? Для сравнения можно привести данные о телевизионных экспериментах в 1927 году телефонной компании Белла, удачный исход которых был обеспечен исследовательской группой в составе тысячи человек.

Неприятнее всего был отказ Попова и Пискунова от дальнейшего сотрудничества. Потеряв надежду на удачу, они возвратились домой в Саратов. Им и в голову не приходило, что спустя два года, или чуть больше, их детище, благодаря настойчивости руководителя группы, снова заставит говорить о себе специалистов и печать. Грабовский не обижался: у них в Саратове остались семьи.

Перед отъездом друзья вновь побывали у Б.Л. Розинга. Спустя годы Грабовский вновь написал воспоминания об этой встрече. К сожалению, материалы не опубликованы. Вот некоторые выдержки из рукописи[7]. «Сойдя с трамвая, я с Н.Г. Пискуновым пошел к дому Б.Л. Розинга. Несмотря на то, что в скором времени должна была состояться моя свадьба с Лидией, которая родилась тут, в Ленинграде, и это должно было бы примирить меня с климатом, я, услышав хруст снега под сапогами и почувствовав прикосновение холодного ветра с Невы, недовольно поморщился. Прррроклятый север! Вокруг холод, сырость, мрак! То ли дело сожженный солнцем Ташкент, юг, экзотика.

Розинг сам открыл нам дверь.

– Входите, друзья мои, входите! Жена с детьми в гостях, так что я одинок, как перст. Сегодня, Грабовский, ваши любимые пельмени, я знаю ваш вкус.

Я посмотрел на Розинга, одетого с иголочки, по-европейски, и даже надушенного, затем на себя, обутого в тяжелые солдатские сапоги с толстыми резиновыми подошвами и двойными подковами, американские трофейные, как называли их в ЧОНе, откуда они мне были выданы; на широкие брюки из толстого серого сукна; на шерстяной свитер, заправленный в брюки, подпоясанные кожаным поясом сипаев с бронзовой застежкой в виде двойной змеи; на солдатскую шинель и шлем-богатырку (тоже дары ЧОНа). Потом взглянул на медвежью шубу и бобровую шапку Пискунова, на его почти квадратное лицо, напоминавшее лица идолов времен Ваала и Молоха, виденных мною в книге «Халдеи», и подумал, что если даже в таком возрасте Розинг так ловок, подтянут, как говорят – в форме, то что же было прежде?

– Мне кажется, профессор, что во времена вашей молодости многие девушки о вас вздыхали.

Розинг добродушно рассмеялся:

– Все было: и обо мне вздыхали, и я вздыхал. Так вот, Грабовский, я хочу сказать, что прочитал наброски вашей будущей книги «Энциклопедия телефотии». Но зачем вы посвящаете ее мне? Есть и другие работники по дальневидению. Ну, это еще куда ни шло. Но самый текст посвящения «Сказал, и свой венок слагает перед старым скальдом молодой. Венок тот мал, и сам он знает, что нет другого под рукой». Перед вами, Грабовский, еще долгая жизнь, не то, что у меня, может быть вы в десять раз меня превзойдете...

– Ну, уж это вы не врите, профессор! – воскликнул я, крепко сжимая ему руку. – Превзойти вас – творца и создателя катодной телескопии! Не надо так говорить, профессор!

– Простите его, профессор, – вмешался Пискунов, – у них, в Азии, это хамство обычно, черт меня раздери со всеми потрохами. Это только у нас, в Европе, культура.

– Ничего, ничего, мне нравится его юношеская непосредственность. Однако, пройдемте в столовую, друзья...»

Вскоре Лидия Жигунова и Борис Грабовский поженились.

Из письма Грабовской: «С Борисом Павловичем Грабовским я познакомилась в конце 1925 года. Вместе с Н.Г. Пискуновым он пришел в Бюро переписки, чтобы перепечатать кое-какие документы, и, в частности, описание своего изобретения «Телефота».

Направил Грабовского в это Бюро и именно ко мне профессор Б.Л. Розинг, старый друг моего уже умершего отца (довольно известного петербургского архитектора). Борис Львович сам неоднократно приносил в Бюро свои работы и всегда просил заведующую передавать для перепечатки мне. Расплачивался он всегда очень щедро, таким образом, косвенно помогая детям его друга (кроме меня, старшей, остались сиротами сестра и двое братьев, которые еще учились)».

Розинг поначалу отговаривал Лидию, которая, по его мнению, не представляла себе будущую жизнь с изобретателем. «Вас ждут несбыточные надежды, говорил он, частые разочарования, жизнь, полная труда. Ученые, изобретатели, революционеры очень часто мало думают о себе, о близких и нуждаются больше в няньке, чем в жене. Впрочем, считая предупреждения своим долгом, я рад, что моя воркотня не подействовала». Могли ли Грабовские предполагать, сколь вещими окажутся эти слова?

Брак в ЗАГСе засвидетельствовали Розинг, Попов и Пискунов. Розинг сыграл в научной судьбе Б.П. Грабовского выдающуюся роль. Даже темы будущих исследований и разработок выбирались Грабовским подражательно и так, как сохранила их память от встреч и бесед с учителем. Столь же большое участие Розинг принял и в его личной судьбе. Женитьба была счастливой, их совместная жизнь продолжалась сорок лет. До самой кончины в возрасте 89 лет, несмотря на преклонный возраст, Лидия Алексеевна, проживавшая во Фрунзе (Бишкек), где семья Грабовских безвыездно находилась с 1933 года, много работала, берегла и распространяла память о своем замечательном муже и человеке. Ею опубликованы несколько повестей, в том числе об отце Бориса Павловича.

Вернемся к воспоминаниям Б.П. Грабовского.

«...Обед был вкусный, обильный.

- Так вот, друзья, хочу сказать вам несколько слов, – продолжал Розинг, – прежде чем показать гранки своей книги, на которую возлагаю столь большие надежды. Как вам известно, вся философия делится на два лагеря – материалистов и идеалистов. Каждая школа – я не говорю о различных внутренних направлениях – имеет свою теорию.

- Философия – это лженаука, – сказал я. – Настоящий ученый признает только законы природы, физику и интегралы.

- Вот и видно, что ты судишь о философии как урядник войска Донского у Чехова, – с досадой произнес Пискунов. – Вообще, странностей у тебя хоть отбавляй...

Допили чай и перешли в кабинет. Там было не так светло, как в столовой. Может быть, причиной этому были тяжелые портьеры. На полу лежал толстый ковер. Розинг пригласил нас к большому письменному столу-бюро и указал на кресла, но мне понравился круглый крутящийся табурет, какой обычно бывает у роялей.

- Вернемся к моей книге, – начал Розинг. – У советской власти тоже есть теоретический фундамент – это диалектический и исторический материализм. Без фундамента теории не может существовать никакая власть. Если опыт обнаружит, что теоретический фундамент партии или власти ложен, то эту власть ничто не спасет[8]. Недаром Энгельс сказал, что опыт – пробный камень диалектики. Так вот, в числе китов диалектического материализма есть один наиболее важный: палка о двух концах, или в вольном переводе – «всякая вещь имеет свою противоположность». До некоторой степени это оправдывается: мужчины – женщины, плюс и минус. А тяготение! Раз есть тяготение, то неизбежно должно быть и антитяготение, то есть отталкивание. Я сел за подсчеты, они оказались довольно любопытными...

Я с интересом смотрел на Бориса Львовича: до сих пор подобные вопросы никогда не приходили мне в голову...»

Мог ли предполагать Борис Павлович Грабовский, что эти встречи с Розингом не повторятся? Вряд ли. Тем более он не мог знать, что тема, которую они обсуждают, станет для Розинга роковой, а ведь он говорил о ней не только с Грабовским и Пискуновым. При желании в те годы любую мысль можно было перевернуть с ног на голову, что, в конце концов, и погубило Б.Л. Розинга: недоброжелатели всегда умели недобросовестно использовать во зло слова, сказанные для добра. Через 6 лет Б.Л. Розинга сожжет ГУЛАГ...

ПРОЩАЛЬНЫЙ УЖИН

Уехал в Саратов В.А. Попов. Грабовский пригласил Б.Л. Розинга к себе на квартиру, которую временно снимал в Ленинграде. Он так описывает свою последнюю с ним встречу.

«Был ясный зимний день, небо по-весеннему синее, маленькие облачка, точно кусочки гигроскопической ваты, плыли по нему. Это был один из таких дней, которые как будто зовут куда-то вдаль, для дикой жизни, полной всяких приключений.

Добродушная старушка, хозяйка квартиры, и ее четыре дочери, по просьбе Н.Г. Пискунова и моей, приготовили прекрасный ужин. Мы ждали Розинга и жалели только о том, что нет с нами Виктора Александровича Попова, который поставив опыт на телефоте, уехал в Саратов на работу...

В это время пришли Розинг с Лидией.

А вот и сваха пришла! – весело воскликнул Розинг, пожимая всем руки. – Это вы мне, Грабовский, должны быть благодарны за то, что женились на хорошенькой метисочке, – подмигнул он мне.

- Ах, Борис Львович, какая же я метисочка! – недовольно отозвалась Лидия. – Я – русская, коренная ленинградка.

- А мама-то кто была? Шведка! То-то! Ну, хорошо, хорошо, не сердитесь, я Борису польстить хотел – знаю, как он любит все заграничное, – шутил Борис Львович.

- Положим, не все заграничное люблю... – начал было я, но Николай Георгиевич Пискунов перебил:

- Позвольте помочь вам снять вашу знаменитую шубу.

- Воистину знаменитую, – подхватил Розинг. – Вы знаете, – обратился он ко всем нам, – на первом моем докладе о телефоте я так увлекся, что, выходя в вестибюле вместе с Поповым, надел его пальто, а он – мою шубу. Кстати, он провожал меня, и только когда мы подошли к дому, то заметили это!... – Он засмеялся и закашлялся. – Однако, крепкие у вас сигареты, Николай Георгиевич.

- Н-да! – важно пробасил Пискунов, пуская новый клуб дыма. – Гаванна!

- Черт курил, дымом жинку уморил, – проворчал я и, вскочив на стул, открыл форточку.

- Ну как, можно садиться? – Мне не терпелось попробовать изготовленные по моему рецепту пельмени.

- Пожалуйста, – сказала Лидия. – Чтобы не выбегать из-за стола, я уже сразу все поставила.

- Правильно! – сказал Розинг. – А ну-ка, попробую отгадать вкусы хозяев. Это, – он указал на сладости и фрукты, – наверное, Лидины.

- Так! – кивнул я.

- Это, – он указал на батарею бутылок, – Николая Георгиевича.

- Правильно! – довольно пробасил тот

- О пельменях говорить нечего, уже знаю вкус Грабовского. А что в закрытом блюде – отгадать не могу.

- А это тоже мое предложение – азиатский плов! – торжествующе воскликнул я. Попробуйте – пальчики оближете. Кстати, у нас в Ташкенте его едят руками.

- Надеюсь, вы не заставите нас придерживаться ваших азиатских обычаев? – шутливо испугался Розинг.

Николай Георгиевич разлил по рюмкам вино.

- За что произнесем тост? – спросил он.

- За самую лучшую в мире женщину – европейку, которую этот человек похитил себе в жены и увозит в Азию! – поднял рюмку Розинг. – Да, да, Грабовский, не улыбайтесь: разве каждый муж не считает свою жену лучшей в мире?

- Чокайся, ходячая формула, своей кружкой с какао, раз не можешь выпить рюмки вина, – подставил мне кружку Пискунов.

- Ну и душистые же у вас пельмени, Грабовский! – сказал Розинг, делая глоток вина.

- Настоящие азиатские! По моему рецепту, – похвалился я. – А вот что вы о плове скажете...

- Я бы не решилась хвалиться, – перебила Лидия. – Я рискнула попробовать и то после – его настойчивых уговоров – думала, весь рот сожгла, столько перца. И представьте, тут же изюм! Жирная баранина, постное масло, морковь, лук, перец – и изюм!

- А вы знаете, что подобные казалось бы несовместимые комбинации дают иногда положительный эффект, – оживился Розинг.

- И не только в кулинарии. К сожалению, у меня сегодня немного времени и, если вы не возражаете, – он кивнул Лидии, – мы поговорим о телефоте. Перед своим отъездом Попов демонстрировал мне опыт с телефотом – прием изображения на звук. Очень интересно. Также, как и опыты с трубками, где имеются две нити накала, а посередине положительная сетка. А подумали ли вы о такой возможности, что фотослой является полупроводником?

- Разве есть такие слои? – спросил я.

- Да, есть, я много работал над ними. Произведем примерный небольшой расчет: мы имеем в телефоте квадратный экран восемьдесят на восемьдесят миллиметров или 6400 квадратных миллиметров. Пусть каждый элемент изображения есть квадрат в 1 миллиметр. Тогда все изображение состоит из 6400 элементов разложения. Пусть вся картина передается в одну секунду. В приемнике поставим инертный фосфоресцирующий слой. Тогда один элемент изображения передается в 1/6400 секунды. Но если мы поставим там полупроводниковый фотослой, проводимость которого увеличивается от времени действия света на него, то теоретически сила фототока увеличится в 6400 раз. Конечно, практически можно ожидать усиления примерно раз в десять[9].

- И то хорошо! – воскликнул я.

- Еще бы! – подтвердил Пискунов. Вашу рюмку, профессор.

- Вы обещали досказать о вашей книге, – напомнил я.

- Видите ли, – замялся Розинг, – я считаю, что всякому явлению в природе должно быть противоявление. Следовательно, безусловно, существует минус-материя, и, видимо, не так уж трудно ее получить. Но надо сказать, что я не совсем уверен в своих выводах. Так, например, расчеты говорят, что помимо электронов и плюс-электронов, сами атомы состоят из разных частичек, причем число их весьма порядочно. Возможно, я ошибаюсь. Ведь этих частиц еще никто не наблюдал.

- Конечно, ошибаетесь, – подтвердил Пискунов, намазывая горчицу на пельмень и опрокидывая в рот рюмку водки. – Вы кушайте больше, ей – Богу лучше будет».

ТАШКЕНТ – РОДИНА ИЗОБРЕТЕНИЯ

В Саратове, где временно поселились Грабовские в 1926–1927 годах, Борис Павлович провел большую агитационно-разъяснительную работу, как говорили в те времена, в пользу электронного телевидения. Он неоднократно выступал с лекциями перед различными аудиториями. Только в Саратове их было более сорока. Тема лекции «Видение по радио» была записана и сохранилась доныне.[10] Интересно ее начало: «Уважаемая публика! Я очень рад, что мои лекции по дальновидению посещает столь большое количество народа. Этот успех объясняется, конечно, не моими блестящими способностями как лектора, а исключительно темой, которая волнует большинство из нас. Мечта видеть на большие расстояния, несмотря на леса, горы и другие естественные препятствия – есть мечта всего человечества».

В лекции подробно рассказывалось о конструкции «телефота», его истории и принципе работы, о синхронизме движения электронного луча в передающей и приемной трубках. Демонстрировались сами трубки. Намечались дальнейшие пути совершенствования телевидения. Судите сами, насколько прозорливо докладчик видел будущее радиоэлектроники: стереоскопическое и цветное телевидение, цветомузыка, аппараты для слепых, военное и горное дело, морские глубины, астрономия.

В заключение лекции шли многочисленные ответы на вопросы. Некоторые из них были застенографированы.

И вот снова Ташкент, дом на улице Навои, 199, знакомство с лаборантом И.Ф. Белянским, командировка последнего в Ленинград к Розингу и на завод «Светлана» с новыми чертежами и проектами трубок. Как всегда, Б.Л. Розинг внимателен и не жалеет сил для помощи ташкентским коллегам. Было это в начале 1928 года. Поддержка ученого сыграла свою роль: завод «Светлана» изготовил четыре передающих и три приемных трубки, более двух десятков радиоламп. По сведениям, полученным мною из музея завода, известна фамилия стеклодува: Муханов. Время изготовления трубок – июль месяц. По настоянию Б.Л. Розинга две из трубок были сданы на хранение в музей связи в Ленинграде.

Наступили дни решающих испытаний. Окраина Ташкента, маленький неказистый домик с балконом. Нижний полуподвальный этаж занят движком, динамо, аккумуляторами, распределительным щитом. Движок немилосердно дымит, но исправно дает энергию. В городе ее не было, а испытания шли на электрическом токе, добываемом своими силами. В одной из комнат верхнего этажа стоит большой черный ящик с трубкой и вогнутым зеркалом, карбидный фонарь с отверстием, закрытым матовым стеклом. Фонарь тоже дымит, пахнет ацетиленом. В соседней комнате на расстоянии 6–7 метров находился приемник.

Л.А. Грабовская, очевидец испытаний, вспоминала: «И вот настал день, когда поставили первые опыты в нашем домике. Было много народа, некоторых я знала, других нет. К сожалению, я бывала далеко не на всех опытах, занятая то работой, то женотделом, которому отдавала все свободное время, «раскрепощая» узбечек. Немало женщин сбросили с лиц сетки из конского волоса, немало мужей слали мне вслед угрозы и брань. К моему счастью этим только и ограничивались – ведь было не начало, а конец двадцатых годов. Присутствовавшие на опыте инженер Визгалин, сейсмолог Попов и корреспондент Эль-Регистан находились в небольшой комнате, где был передатчик, в другой комнате стоял приемник. Больной, очень худой инженер Ташгэстрама Визгалин бегал то в большую, то в маленькую комнаты. Полный, с окладистой бородой Гавриил Васильевич Попов, очень похожий на Льва Толстого, носивший такие же рубашки с поясками из шнурка, наоборот, был совершенно спокоен. Эль-Регистан, одетый как иностранец, в желтых крагах, был сдержан и корректен, чего нельзя было сказать о профессоре Златоврацком, высоком, желчном человеке.

С передатчиком что-то не ладилось. Я подошла к аппарату, у которого возился Визгалин, и сказала, что успела сегодня напечатать много страниц «Энциклопедии телефотии», которую он писал вместе с Грабовским. Нечаянно, жестикулируя, я провела рукой перед передатчиком и услышала, как в большой комнате закричали: «Видим, видим чью-то руку!» Меня попросили еще и еще раз провести перед прибором рукой, расширять и сжимать пальцы (илл. 237). Мне тоже захотелось посмотреть, как это выглядит в приемнике, и я вышла в большую комнату. Перед приемником столпились все, смотрели, как проводили рукой и другие, подносили разные предметы».

По воспоминаниям участников эксперимента Б.П. Грабовский попросил кастрюлю молока, выпил ее залпом и облегченно выдохнул: «Главное – достигнуто! Наша взяла! Теперь – совершенствование конструкции».

Затем последовало решающее испытание аппаратуры в присутствии государственной комиссии. Протокол комиссии скреплен подписями 26 июля 1928 года.

Сам Грабовский с гордостью отмечал, что ему удалось в телевидении по сравнению с Розингом:

1) о передаче изображения по радио Розинг даже не мечтал;

2) Розинг никогда не получал и не писал об этом, в отличие от многих его биографах, движущегося изображения на экране электронно-лучевой трубки;

3) Розингу не удалось использовать электронный луч на передаче, а первый в мире работающий фотослой передающей трубки заявил о себе в трубке Грабовского.

Б.П. Грабовским все перечисленные задачи были решены и в этом – его историческая заслуга.

БЫЛА ЛИ ПОХИЩЕНА ИДЕЯ?

Если какое-либо сочинение начинается со слов «Бернард Шоу как-то сказал...», можно быть абсолютно уверенным, что такой рассказ, или начало его, будут обязательно прочитаны: всем хочется знать, что нового сказал Бернард Шоу. Однажды я прочитал одно из его противоречивых изречений: «Если вы читаете биографию, помните, что правда никогда не годится для опубликования». Несмотря на категоричность такого заявления, неприятно режущего слух, что-то в нем есть такое, с чем трудно не согласиться. Во всяком случае, при просмотре материалов о Б.П. Грабовском многое приходилось с сожалением возвращать в папку либо из-за нежелания обидеть здравствующих его оппонентов, либо из-за возможной ошибки в оценке вклада его былых помощников и соучастников эксперимента, либо просто из преждевременности публикаций. Словом, Б. Шоу, как всегда, мудр, спорить с ним трудно, но и согласиться нельзя, иначе ни одной биографии нельзя верить, их перестанут писать. Наверное, истина лежит где-то посередине. В подобных описаниях надо просто соблюдать бережное отношение как к читателю, так и к человеку, о котором написано. Оценивая интересного человека, важно не рисовать его таким, каким он тебе видится, а больше внимания уделять реальному характеру с учетом обстоятельств того времени, когда он жил. Воспоминания полезны другим не потому, что автор встречался с известным человеком, а потому лишь, что к известным фактам будут добавляться новые, одному автору известные штрихи биографии и характера.

Впрочем, писать обо всем этом много легче, чем следовать...

Вспоминая обстановку в стране в конце двадцатых – начале тридцатых годов, когда по предприятиям прошла волна борьбы с «вредительством», Б.П. Грабовский связывал неудачи тех лет с попытками передачи технической документации «телефота» и «Энциклопедии телефотии» за границу. Он писал, что пять папок рукописи с описаниями опытов в Ташкенте, множеством расчетов, фотографий и чертежей, переплетенных в синие обложки с тисненными золотыми заголовками были переданы в Москву в ЦБРИЗ (Центральное бюро рационализации и изобретательства) и бесследно исчезли при расформировании бюро. Есть основание полагать, что инженер, эмигрировавший в США в 1930 году, в руках которого находились папки, мог взять их с собой, воспользоваться ими и передать информацию заинтересованным зарубежным фирмам. Речь идет о В.Э. Делакроа – специалисте в области передачи по радио неподвижных изображений с помощью так называемого «бильд-телеграфа». В конце 20-х годов он участвовал в монтаже и наладке аппаратуры в Москве, Ленинграде и Свердловске, с помощью которой в указанные города шла передача изображений полос центральных газет. Можно полагать, что опыт подобной работы позволил В.Э. Делакроа, наряду с Б.Л. Розингом, в достаточной мере оценить достижение Б.П. Грабовского и ознакомить с ним инженеров американских компаний Westinghouse Electric и Radio Corporation of America (RСА).

Если это так, то влияние телевизионных разработок Грабовского имело распространение не только у нас в стране, но и за рубежом. Впрочем, основные запатентованные данные были опубликованы в нашей печати еще в 1925–1928 годах. Кроме того, немаловажно принять во внимание и следующую существенную деталь: чтобы вредить, надо ясно осознать и оценить значение и глубину изобретения, видеть его будущее, а этого в то время не в состоянии были сделать не только рядовые эксперты ЦБРИЗ, но даже такой авторитет в области телевидения, как профессор Чернышев. Продажа папок с документами лишила нас возможности узнать составы фоточувствительных материалов передающей трубки, замечания и предложения Б.Л. Розинга по ее конструкции. Неизвестны и другие технические подробности, важные для истории телевидения.

Думается, однако, что главные причины краха проекта Грабовского были иные. Они связаны с глубоко интересной темой о психологии научного творчества, о борьбе научных направлений и умов, о восприятии современниками новых идей и разработок, намного опережающих время, в котором они родились.

Здесь уместно привести несколько интересных параллелей. Известна, например, многолетняя история борьбы за приоритет по изобретению первых приемо-передающих устройств между А.С. Поповым и Г. Маркони. Причина этих споров лежала в органической неприязни А.С. Попова к выступлениям в печати.

Как писали в одной из книг[11], Попов на год раньше провел испытания своего прибора, но он не сделал о нем своевременной научной публикации, и потому, если не предположить какой-нибудь детективной истории, Маркони должен был пройти тот же путь самостоятельно. Такова цена запоздалого освещения в печати своих достижений!

По свидетельствам сотрудников, А.С. Попов, перегруженный напряженной работой, занимаясь сразу несколькими темами, не успевал оформлять научные результаты в виде статей или монографий. Он ограничивался устными сообщениями и не любил писать. Каждый раз после окончания очередного доклада или обсуждения интересных результатов в лаборатории на предложения о необходимости подготовить статьи Попов неизменно отвечал: «Как же, думаю, но руки не доходят».

Он мог месяцами с увлечением работать в лаборатории, но никогда не спешил с публикациями. Нам, современникам, результаты его исследований в основном известны из докладов, экспромтом подготовленных А.С. Поповым и с охотой читаемых им перед петербургской или кронштадтской аудиториями. К сожалению, ограниченный круг слушателей не способствовал широкому и быстрому распространению идей А.С. Попова. В лучшем случае, и также неохотно, Попов оформлял патентную документацию.

Все или почти все повторилось и у Б.П. Грабовского. Им обоим была свойственна одинаковая черта характера: они не любили писать и многое из сделанного считали недостойным опубликования. Весьма любопытна свойственная им обоим черта характера: постоянная работа по усовершенствованию достигнутого или над новыми вопросами. Нетерпение в получении результатов не позволяло им задерживаться на пройденных этапах. Оформление же статьи требует обязательной остановки, осмысления новых фактов, охлаждения мысли, спокойной академической, а не лабораторной обстановки.

Немногие публикации Б.П. Грабовского – только в патентных описаниях, с которыми, как известно, знакомится очень узкий круг специалистов. Здесь в определенной мере роковую роль сыграл Б.Л. Розинг. Как учитель, он должен был понимать важность публикаций и своевременного оглашения результатов исследований. Однако в первую очередь его волновали вопросы патентного престижа, а уже во вторую – публикации. Тут он был строг и предусмотрителен. Но публикации патентных материалов возможны только после признания изобретения. Отсюда – неизбежная задержка информации, работающая во вред первооткрывателям. Словом, ошибки учителей обходятся человечеству много дороже, чем учеников.

Опытный ученый, Б.Л. Розинг не мог не знать, что публикация, раскрывающая суть идеи и лишающая ее новизны, а автора – надежды на вознаграждение трудов, навсегда закрепляет приоритет изобретения или исследования. Что важнее? Публикация, жизнь которой будет больше жизненного пути автора, или патент, ограниченный сроком существования в 15–50 лет? А.С. Попов, Б.Л. Розинг, Б.Г1. Грабовский выбрали второе – патенты. Небезосновательная боязнь потери авторства, кражи идеи стала причиной принижения роли публикации.

Нет сомнения, если бы Грабовский выступил в 1925 году с основательной и подробной статьей о телефоте в одном из авторских журналов или, что еще лучше, опубликовал бы книгу, и работа произвела бы сенсацию среди специалистов во всем мире. Сейчас приходится лишь гадать, почему Розинг своевременно не подсказал ему такую возможность.

Вместо статей самого изобретателя достижения Грабовского публиковались в газетах и журналах по описаниям корреспондентов, не знакомых с существом дела и, как это часто случается и в наше время, претендующих на сенсационность сообщений, не пользующихся доверием специалистов. Единственным ученым, который много писал о Грабовском и его «телефоте» и немало сделавшем для его популяризации, был сам Б.Л. Розинг. Однако и он, не дождавшись окончательных итогов опытных испытаний «телефота» в Ташкенте, писал в 1928 году: «...по способу Свинтона, который... послужил началом ряда аппаратов катодной телескопии как за границей, так и у нас; составлены проекты Шульца, Зворыкина, Блека, братьев Сегенов. В России по этому пути пошли группа изобретателей во главе с Грабовским и отчасти проф. А. Чернышев... Ни один из них, однако, не был осуществлен на опыте даже в примитивном виде».

И в другом месте: «С принципиальной стороны передатчик указанных лиц отличается от передатчика Кемпбелла-Свинтона только тем, что мозаичный светочувствительный слой здесь заменен сплошным металлическим. Однако относительно возможности действия такого передатчика среди специалистов возник в свое время серьезный спор, который и до сих пор остался нерешенным».

Противники электронного телевидения, каких в двадцатые годы было немало, не обращали внимания на безоговорочную поддержку Розингом работ Грабовского, цепко держались за приведенную цитату, считая телевизионную установку Грабовского не более, чем развитием идеи Кемпбелла-Свинтона. Об этом Грабовскому напоминали и много позже в шестидесятые годы, когда в Киргизстане обсуждалось предложение о присвоении Б.П. Грабовскому звания «Заслуженный изобретатель республики». Не приходится далеко ходить за примерами самых последних лет. Так, в одной из книг[12], изданных совсем недавно, читаем: «В том же году (1911) английский инженер Кемпбелл-Свинтон предложил конструкцию первой передающей электроннолучевой трубки. Предложенная им трубка должна была работать по принципу мгновенного действия без накопления зарядов и поэтому... обладала низкой светочувствительностью, как и механические системы. Вслед за этим целый ряд изобретателей предлагали свои варианты передающих электронно-лучевых трубок мгновенного действия: Б.П. Грабовский, В.П. Попов, Н.Г. Пискунов, А.А. Чернышев, Ю.С. Волков и другие. До практического применения довел свои предложения американец Ф. Фарнсворт, разработавший трубку под названием «диссектор».

Как видно, о достижении нашего соотечественника, который, по словам автора, не добился «практического применения», не сказано ни слова. И это говорится в книге, рассчитанной на массового читателя!

Значение изобретения Грабовского не однажды сводилось на нет ссылкой на то, что он изготовил трубку мгновенного действия, без накопления зарядов и поэтому, якобы, не внес в технику телевидения ничего нового. Другими словами, применялся обычный метод критиков, не располагающих достаточными аргументами и закрывающих глаза на главное достижение – получение изображения. Они упрекают своих подопечных не за то, что они сделали, а за то, чего в их работе не было. Прием запрещенный, но, несмотря на это, часто используемый.

Как сам Б.П. Грабовский реагировал на обвинения в заимствовании идеи? Много позже, уже в 1965 году, в замечаниях по книге В. Узилевского[13] он убедительно писал[14] о том, что единственно правильная у Свинтона мысль о возможности использования электронного пучка была известна Б.Л. Розингу до него. Только он, как и Свинтон, не указал каких-либо путей к практическому применению идеи. Отсюда – отсутствие патента у Свинтона. Идеи не патентуются, патентуются конструкции подобно тому, как А.С. Попов считается изобретателем радио, а не Герц или Максвелл, впервые заговорившие об электромагнитных излучениях. И хотя Розинг справедливо и неоднократно в своих трудах отмечает заслуги Свинтона и его проекта, проекта-мечты, прекрасной и благородной, он никогда не называл публикацию Свинтона изобретением. «Всякое изобретение, пишет Грабовский, есть проект, но далеко не всякий проект – изобретение. Проект становится изобретением только тогда, когда он воплощается в жизнь хотя бы в виде плохо работающей модели». И далее: «Работы Свинтона были известны Розингу, ибо не зная истории нельзя работать. Почему же Розинг не сделал ни малейшей попытки проверить систему Свинтона... и на этом фундаменте построить свой полностью электронный телевизор? Ответ может быть только один: проект был негоден».

Грабовский приводит веские доводы в пользу того, что в отдельных частностях конструкция его трубки предусматривала, хотя и без понимания Грабовским физики процесса, и накопление зарядов и перенос изображения. Если бы этого не было, изображение в низкочувствительной трубке Грабовский никогда бы не получил. Только терминов тогда таких в ходу не было, поэтому и остались технические особенности конструкции вне внимания специалистов.

Были и другие, международные, если можно так выразиться, причины отрицательного отношения к электронному телевидению.

До конца двадцатых годов важность таких работ не была оценена в должной мере не только у нас в стране, но и за рубежом. Реальные возможности механического телевидения, достигнутые за счет изумительно простых и дешевых приемных и передающих устройств, заслонили на многие годы перспективы нового направления. Так, не получили поддержки работы Дикмана в Германии (1906 г.), Кемпбелла-Свинтона в Англии (1908–1911 гг.), ранние исследования Зворыкина в США (1924 г.), венгра Тиханьи (1928 г.), канадца Анрота (1929 г.) и др.

«Телефот» был изобретением, намного опередившим свое время. Прибор по сложности и стоимости намного превосходил механический телевизор, а качество изображения было лишь немногим лучше (сто строк, диаметр экрана 12–20 сантиметров). К сожалению, реализация изобретения совпала по времени с ожесточенной борьбой в технических кругах за право существования одного или другого телевидения.

ПОРАЖЕНИЕ

В науке соперничество, борьба за первенство и право считаться руководителем нового направления – дело обычное и гораздо более частое, чем думают непосвященные. Вспомним, не говоря уже о простых смертных, таких корифеев как Ньютон, который постоянно судился и ссорился с не менее великим Гуком. В радиоэлектронике не забылось острое соперничество, разгоревшееся в начале двадцатых годов между двумя группами сотрудников Нижегородской радиолаборатории. Их возглавляли в равной мере талантливые М.А. Бонч-Бруевич и В.П. Вологдин. Победил первый из них. Радиоламповому методу электромагнитных излучений была дана широкая дорога.

Людей объединяют убеждения, разобщают – мнения: коллектив раскололся. Вологдин был вынужден уехать из города. Такая же острая ситуация сложилась и между сторонниками и противниками электронного телевидения к концу двадцатых годов.[15]

В этой борьбе сгорел Б.Л. Розинг, пламя ее опалило и Б.П. Грабовского: гонения на Розинга сказались и на судьбе телефота...

Радиотелефонной технике не везло многие годы. В свое время погибли высокочастотные установки Теслы; во время наводнения в 1924 году в Ленинграде потерялись телевизионные приборы В.А. Гурова; сгорели при пожаре в Берлине телепередатчик и приемники Арденне. Аппаратура Грабовского также была разбита при железнодорожной перевозке. Одновременно потерялись рукописи «Энциклопедии телефота» – многолетний труд Б.П. Грабовского, его любовь и утешение. Какому ученому не знакомы горечь такой утраты, после которой опускаются руки? Не каждому дано такое пережить, найти силы для восстановления утраченного. Грабовский долго болел и, оторванный от научных центров, полностью лишенный поддержки, после 1930 года прекратил всякие работы по телевидению.

Сравнительно быстрый переход общественного мнения от восхищения перед механическим телевидением до полного разочарования наступил в начале тридцатых годов, когда, наконец, ограниченные возможности механического телевидения были поняты, а запреты на исследования в области электронного телевидения сняты. Работы получили достаточный и надежный размах, обеспечивающий сравнительно быстрый успех.

Неудача Б.П. Грабовского была вызвана и рядом субъективных причин. Ко времени работы над «телефотом» Б.П. Грабовский не имел высшего образования. Это тем более поразительно, что Грабовский – радиолюбитель – телевизионщик, построивший своими силами передающий малый телецентр (массовое увлечение ими наступило много позже, спустя два десятилетия), заставил работать свою установку в те годы, когда массовый радиослушатель только овладевал техникой настройки своего детекторного приемника с помощью стальной пружины и кристалла, а ламповые неуклюжие приемники типа БЧ («батарейный, четырехламповый») только-только входили в моду и казались чудом электронно-вакуумной техники.

Диплом о высшем образовании он получил только в 1945 году, закончив физико-математическое отделение Киргизского педагогического института во Фрунзе. Без высшего образования тогда, как и теперь, доступ в академические круги был очень труден. Научные снобы, которые всегда находятся, во все времена отвергали крамольную мысль о возможности решения какой-либо проблемы, над которой бьется наука, человеком без образования. Достаточно вспомнить «неостепененного» К.Э. Циолковского, заложившего основы фундаментальных наук об освоении космоса, которого также много лет не признавала Российская академия, чтобы понять, в каком трудном положении постоянно оказывался Грабовский. Его и в наше время не стесняются называть «изобретателем-самоучкой».

Так, после 1961 года в печати появилось множество публикаций о Б.П. Грабовском и его «телефоте». Печатались книги, в которых, увы, между строк нет-нет да и слышались определенные нотки, за которыми, при внимательном и настороженном слухе, можно было уловить язвительный смысл отдельных слов и выражений...

Оппоненты Б.П. Грабовского охотно объясняли неудачу изобретателя обреченной попыткой решения глобальной задачи в одиночку, забывая, что в любом, самом многочисленном по составу сотрудников институте или в проектном бюро оригинальные и новаторские идеи поначалу всегда рождаются в голове одного человека. Лишь после кристаллизации идеи коллектив способен развить ее до возможно высокого уровня и только тогда проявляется влияние коллективного разума, хорошо организованного, специального и целенаправленного. Некорректность такого подхода легко подтверждается и тем значительным фактом, что великие изобретатели А.С. Попов или Б.Л. Розинг также работали «в одиночку», если не считать одного–двух лаборантов-помощников. Обвинение «в одиночестве» выгодно тем учреждениям и лицам, которые демонстрируют из года в год свою бесплодность. Разве они в состоянии признать, что «одиночка» вдруг сумел сделать больше, чем целый институт?

Несостоятельна критика работ Б.П. Грабовского и в другом отношении. Ее авторы говорят, что созданная им телевизионная аппаратура не могла быть работоспособной из-за малой чувствительности электронной оптики, а трубка не имела тех более поздних усовершенствований, благодаря которым телевидение приблизилось к современному уровню. Если следовать такой логике, то надо отвергнуть имена таких пионеров авиации или космоса как Можайского, Циолковского, Кондратюка и др., поскольку их первоначальные работы по научному и особенно техническому уровню не идут ни в какое сравнение с существующей в наши дни авиационной и космической техникой.

У Б.П. Грабовского был откровенно запальчивый характер, о котором прямо говорят, что он плохой, скандальный, болезненно-подозрительный, а в общении с сильными мира сего – резкий и желчный. Между тем дома, в семейной обстановке, трудно было бы назвать другого человека, более жизнерадостного, общительного и душевного, сердечного и внимательного, остроумного и занимательного рассказчика веселых историй из жизни изобретателей-неудачников.

Знаток человеческой психологии Зигмунд Фрейд говорил, что гений и послушание – две вещи несовместимые. Думается, что в равной степени такое тонкое наблюдение относится и к просто талантливым людям. Более того, послушание чаще всего свидетельствует о приспособленческих чертах характера человека, о его хитрости, коварстве, но не таланте. За трудный характер рано или поздно люди расплачиваются недругами в жизни, отсутствием понимания у тех, кто по должности и службе обязан быть более терпимым, внимательным и снисходительным.

Драма Б.П. Грабовского – драма творческой личности, наделенной талантом и неуживчивостью, сочетания, которое большинство людей воспринимает чаще всего с раздражением. Отсюда – непонимание такого человека окружающими его людьми и, как следствие, – работа в одиночку, без поддержки. К сожалению, современники часто путают или, что еще хуже, отождествляют черты характера человека с его недостатками. При всей сложности характера Б.П. Грабовского (природа часто отказывает талантливым людям в хорошем характере) он обладал завидной работоспособностью, был предан науке и смог бы, не случись особых обстоятельств, много сделать для телевидения в будущем.

История техники показывает, что инженеры и ученые с плохими чертами характера мало чего добивались в жизни. Свое признание, как правило, они получали после кончины, когда человеческие слабости, охотно или нет, прощались современниками.

Научные работники любого поколения могут насчитать десятки примеров из своей жизни, когда люди оказывались не готовыми к восприятию идей, выдвинутых потребностями общества. На нашей памяти кибернетика, генная инженерия, моральные проблемы пересадки сердца и многое другое. Даже в такой науке, как астрономия, где, кажется, с наблюдаемыми фактами не поспоришь, борьба идей, неприятие новых направлений – вещь обычная. Так, астроном С.К. Всехсвятский еще в тридцатые годы выдвинул гипотезу о рождении отдельных комет со спутников планет-гигантов. Гипотеза предполагала вулканическую деятельность на их поверхности. В это невозможно поверить, но вот недавно человечество получило фотографическое подтверждение извержения вулканов на Ио, спутнике Юпитера. Другая давняя гипотеза ученого о кольцах Юпитера, казавшаяся совершенно неприемлемой еще совсем недавно многими из упорных оппонентов Всехсвятского, также подтверждена автоматическими межпланетными станциями. Таких примеров можно приводить без числа. Выстраданная закономерность: подтверждение спорных гипотез приходит только тогда, когда ученому удается сочетать глубину мысли и научное мужество на протяжении всех лет нелегкой борьбы за справедливость высказываемых идей.

Исследование причин неудач научного работника; потеря контакта с людьми, от которых зависит итог его работы; гибель важнейших проектов, оцененных в более поздние времена – интереснейшая и пока не избалованная вниманием тема. Талантливые люди часто гибнут до своего официального признания. Происходит это потому, что современники почти всегда не в состоянии объективно оценить талантливость товарища, коллеги, соседа: слишком много субъективных факторов обволакивают нашу жизнь.

Нужны научно разработанные количественные критерии талантливости ученого, артиста, поэта, писателя, руководителя-администратора. Признание таланта при его жизни – мощнейший стимул развития науки и искусства. Таланту хотя бы изредка требуются аплодисменты.

Поиск путей решения новых, только в настоящее время выяснившихся проблем, указанных, теперь мы знаем, великим ученым – наиболее безошибочный критерий оценки результатов труда ученого, в том числе ушедшего от нас. Жаль, что этот критерий при жизни его работает от случая к случаю.

Так была ли заимствована идея? В свое время Б.П. Грабовский бросил упрек в заимствовании исторических фактов М. Уилсону – американскому писателю и специалисту по телевидению за книгу «Брат мой – враг мой» (1952 г.). В книге, в художественной форме излагавшей историю создания телевидения в США в конце 20-х годов, описываются первые удачные опыты двух молодых энтузиастов. У них так же, как и в опытах Грабовского, на телевизионном экране впервые появилась движущаяся женская рука их помощницы. Почти полное совпадение фактов, случившихся в Ташкенте и в США, дало Грабовскому основание подозревать, что М. Уилсон, как радиоспециалист, был осведомлен о ташкентской удаче русских, возможно, не без участия того же В. Делакроа...

Впрочем, на поставленный вопрос о заимствовании хочется, как ни странно, ответить словами самого М. Уилсона: «История снова и снова показывает, что идея нового изобретения почти одновременно появляется у людей, которые могут жить далеко друг от друга, могут никогда не слышать о существовании друг друга, у людей, которые ни в малейшей степени не похожи друг на друга ни в отношении интеллекта, ни в отношении характера. Их объединяет только то, что они живут в одну и ту же эпоху. Одновременное появление новой идеи у нескольких изобретателей означает только, что зов эпохи становится слышен, а то, что слышит один человек, может услышать и другой».

Воспользуемся для убедительности еще одним авторитетным высказыванием: «Что носится в воздухе и чего требует время, то может возникнуть одновременно в ста головах без всякого заимствования» (И.В. Гете).

СУД ВРЕМЕНИ, ПОЗДНИЕ ПРИЗНАНИЕ И ПОЧЕСТИ

Увы, признания и почести пришли слишком поздно, спустя более чем 30 лет после удачных опытов.

Во время Великой Отечественной войны Б.П. Грабовский много работал, как и все. Он подготовил три тысячи человек осоавиахимовцев, за что получил медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». После войны он был внештатным корреспондентом в газете «Комсомолец Киргизии» и опубликовал два небольших произведения «Гибель Иссык-Куля» и «Полет лейтенанта». Остались неопубликованными рассказы «По следам доктора Каза» и роман «Шестое чувство».

Много сил, времени и нервного напряжения пришлось потратить в Киргизии на возню вокруг присуждения почетного звания «Заслуженный изобретатель республики». Какие только аргументы не приводились против присуждения! Требовали справку об экономическом эффекте телефота и его «внедрении». Грабовский справедливо писал по этому поводу: «...что касается экономии, то не все изобретения или открытия дают материальную экономию. Военные, например, дают только убытки...».

Звание Б.П. Грабовский получил, но в Узбекистане 21 октября 1965 года за два месяца до своей кончины. Милый его сердцу Ташкент не забыл своего инженера-физика.

Были ходатайства о присуждении Б.П. Грабовскому ученой степени доктора технических наук, позднее – кандидата, но Высшая аттестационная комиссия дала лишь согласие на освобождение его от кандидатских экзаменов... С опозданием пришла международная известность.

Еще при жизни Б.П. Грабовского французский научно-технический журнал «Телевисион» в октябре 1965 года писал: «Фактически 100-процентная электронная телевизионная система, использующая трубки с катодным лучом как для передачи, так и для приема, была предложена еще в 1925 году тремя русскими изобретателями: Б.П. Грабовским, Н.Г. Пискуновым и В.И. Поповым (однофамилец Александра Попова) под названием «Телефот». Они описали в своем патенте за № 5592, заявленном 9 ноября 1925 года, очень совершенную систему, где анализ изображения по строкам осуществлялся при помощи синусоидальных электрических полей, а вертикальное отклонение имело частоту ниже частоты строк. Синхронизация обеспечивалась импульсами, включенными в сигнал... К несчастью, это замечательное изобретение не было оценено по достоинству в годы, когда пользовалась успехом механическая система телевидения. По этой причине десятилетием позже его пришлось снова изобретать... Так проходит слава мира!».

В 1965 году другой парижский ежемесячник «Актуальная электроника» писал: «С опозданием мы узнали о кончине в городе Фрунзе в январе этого года Бориса Павловича Грабовского – пионера электронного телевидения. Эксперименты передачи изображения при помощи устройства, имеющего катодные трубки как для передачи, так и для приема и начавшиеся еще с 1925 года в городе Ташкенте, были с успехом осуществлены совместно с И.Ф. Белянским. В опубликованных патентах излагалась сущность изобретения под названием «Радиотелефот». В то время была описана публичная демонстрация перед восторженной публикой. Несомненно, у нас будет еще случай опубликовать подробно это оригинальное устройство, созданное и осуществленное этими пионерами, которые привели свое начинание к успешному концу, несмотря на встречавшиеся бесчисленные трудности в ту, уже прошедшую эпоху».

В последний раз хлопоты по телевизионным делам захлестнули Б.П. Грабовского в 1931 году. Его работами заинтересовались сотрудники военной академии. Грабовский выехал в Ленинград, но оказалось, что речь могла идти только о конструкциях механического типа. От договора пришлось отказаться. С тех пор почти на четверть века Б.П. Грабовский полностью отошел от исследований по телевидению.

В 1956–1961 годах в нашей периодической печати стало появляться все больше и больше статей о событиях двадцать пятого – двадцать восьмого годов. Академия наук Франции заговорила о приоритете Советского Союза в электронном телевидении, там стали интересоваться документами с подробностями испытаний «телефота». Борис Павлович также решил вспомнить свою молодость и в декабре 1960 года направил в Комитет по делам изобретений так называемый «интегральный телефот». По мысли автора, телевизионное устройство должно было передавать изображение целиком без разложения на отдельные элементы. Сама по себе спорная идея интегральной передачи не могла быть принята в условиях массового распространения телевизионной техники, основанной на поэлементном разложении изображения. Это был последний телевизионный проект Грабовского.

...Есть книги, таких немного, после прочтения которых в душе остается неизгладимое впечатление от мощи ума автора. Кажется, никто и никогда лучше не сможет написать так, как ты только что прочел. Это впечатление усиливается еще больше, если многое из того, что прочитано, перекликается с твоими чувствами и мыслями. Но выразить их так, как это сделано в книге, к сожалению, не удается. В моей памяти ярким воспоминанием осталось знакомство со вступлением к книге о Леонардо да Винчи[16] А. Эфроса «Леонардо – художник». Трудно удержаться, чтобы не процитировать его и не показать всю глубину и тонкость анализа Леонардо как человека. Этот анализ, как представляется, имеет прямое отношение к творчеству Б.П. Грабовского, который, как и Леонардо, принадлежал к классу малопризнанных гениев-неудачников, не только украшающих мир, но и делающих его богаче и просвещеннее.

«Не будучи не только рабом разделения человеческого труда, но и активно восставая против этого разделения, он метался от темы к теме, нигде подолгу не останавливался. Он не имел постоянной профессии, а если где-то и работал, то только как человек, основная работа которого зависела от материального положения и вспомогательного труда. Он не оставил не только систематических трудов, но и небольших публикаций. И тем не менее он вполне довольствовался своими фрагментами исследований. Ни одну из своих работ он не довел до конца.

У него не было достаточного настоящего и обеспеченного будущего. Это было тяжко само по себе. Но это было еще непереносимее при его взгляде на высоту труда и звание живописца. Он чувствовал себя князем, а жил как наймит. Он притязал на верховный круг человеческого общества, а был на положении искусного ремесленника. Его силы были гигантскими, а выход для них – малым. Люди говорили об его безмерном гении, а обращались с ним как с рядовым талантом... Он мог как будто все, а не осуществил в сущности ничего. Его итогом был ворох бумаг и несколько картин».

..Меня всегда поражала смелость писателей-документалистов, свободно берущихся за тему о каком-либо выдающемся человеке, жившем задолго до нас. Как, казалось, можно писать о нем, никогда его не видев, не слышав, не встречаясь?

Но вот собралась не одна папка документов, и облик человека с немалой долей достоверности начинает выходить из-под пера... Что из этого получилось – судить читателю.

Возможно, я бы и не взялся за столь грандиозный замысел, уверенность в завершении которого всегда ничтожна, если бы не два совершенно необычных обстоятельства: предстоящий 2001 год для памяти Б.П. Грабовского – юбилейный, исполнится 100 лет со дня его рождения и треть века – со дня кончины. И второе, не менее существенное: с середины семидесятых годов, благодаря доверию и любезности Л.А. Грабовской, я стал хранителем архива Бориса Павловича. А это накладывает на человека трудные обязательства перед историей техники нашего края.

Десятки писем Лидии Алексеевны хранятся в моем архиве. Ровесник века, она многое видела на протяжении своих долгих прожитых лет. Дочь богатого петербургского архитектора, она, как и многие молодые люди первых революционных лет, забыв о своем происхождении, окунулась в гущу событий, которыми жила тогда Россия.

И вот – наше время, когда многое либо рушится, либо видится иначе и по-новому. Каково переосмыслить это старому человеку, всю жизнь отдавшему тем идеалам, с которых начиналась молодость? Процитирую одно из писем Л.А. Грабовской, супруги и соратника Б.П. Грабовского, полученного мною в начале 1990 года.

«Ужасное настроение. Неужели вся жизнь ошибка? Притворство, ложь? Скрывать, что родилась в семье известного архитектора-миллионера, росла с няньками, бонами, гувернантками. В пять лет посадили за парту и рояль... Теперь же – что была активисткой-комсомолкой-женотделкой. Одиннадцать лет работала в ЧК – ГПУ, всегда в секретных частях. И верила в идеалы. И людей встречала чудесных, идейных, настоящих. Правда, дряни было больше, но ее, наверное, вообще больше. Трудно переделываться в молодости, а в старости вообще невозможно. И нет ровесников, поговорить не с кем.

Впрочем, это я так, поскулила, не обращайте внимания, извините.

Мы были очень разные с Б.П. Люблю музыку, а так как слушать тут ее можно изредка, то имела возможность устраивать концерты в любое время – хороший патефон и сотни пластинок. Теперь они никого не интересуют, телевизор заменил. Б.П. любил фантастику и часами диктовал мне свои сочинения. Посылал их в редакции, оттуда получал благоприятные отзывы и советы кое-что переделать. Но он уже остывал к прошлому сочинению и торопился писать что-либо новое. Так сохранился объемный труд «Космический биофактор», в котором он давно, еще в 30-х годах, предсказал появление у нас жителей других миров. «Нелепо воображать, что в бесконечном космосе только одна точечка на окраине – Земля – населена разумными существами. Люди есть и на других мирах и не раз посещали нас...», утверждал он. И приводил в доказательство много неоспоримых фактов. Так что и я стала верующей в его теорию. А в бога – не верю: слишком много лекций прослушала в свое время...»

Лидия Алексеевна Грабовская-Жигунова скончалась 15 января 1992 года на 89-м году жизни. Жестокое совпадение: в один и тот же день я получил от нее открытку с добрыми новогодними пожеланиями и телеграмму от семьи о ее кончине...

ПЕРЕПИСКА МЕЧТАТЕЛЕЙ

Моему поколению хорошо помнится 1957 год, когда на страницах журнала «Техника молодежи» с продолжениями из номера в номер печатался сокращенный вариант «Туманности Андромеды» замечательного писателя-фантаста Ивана Антоновича Ефремова. Журнал ожидали с нетерпением, его передавали из рук в руки, романом зачитывались, им восхищались и невольно сопоставляли выход замечательного произведения и запуск спутника Земли, как события глубоко символического значения.

Мог ли я думать тогда, что спустя много лет в моих руках окажутся письма любимого писателя? И, тем не менее, такое случилось, и событие это оказалось связанным с именем Б.П. Грабовского. Его отказ от исследований в области телевидения вовсе не означал потерю интереса к другим, не менее актуальным темам.

Неоднократно меняя свои научные увлечения, Б.П. Грабовский никогда не жалел об оставленной работе. Им постоянно руководило очередное желание узнать новое и попробовать смастерить или написать такое, чего до него не было. Разнообразие интересов неоднократно сталкивало Грабовского со многими незаурядными людьми. В двадцатых годах он лично встречался в Харькове с М.В. Фрунзе и показывал ему конструкцию реактивного ружья. Увлечение оптикой для слепых свело его в Ленинграде с академиком Л.А. Орбели и членом-корреспондентом Д.Д. Максутовым – известным конструктором астрономических приборов. Он переписывался с писателями, например, Ю. Сафроновым, крупным специалистом по метеоритам Е.Л. Криновым и многими другими.

Среди эпистолярного наследия Б.П. Грабовского немалый интерес представляет общение с ученым и писателем-фантастом И.А. Ефремовым (илл. 238). Непродолжительная переписка двух замечательных людей (6 писем) крайне интересна.

О И.А. Ефремове, как ученом и писателе, написано много. Гораздо меньше мы знаем о нем, как о большом и отзывчивом человеке. Упомянутая переписка с Б.П. Грабовским позволяет частично приоткрыть занавес неизвестности и показать И.А. Ефремова с другой, человечески неожиданной стороны.

Среди ученых он известен как основатель тафономии – раздела палеонтологии о закономерности образования местонахождений ископаемых останков древних животных. Ефремов был одним из руководителей палеонтологических экспедиций Академии наук СССР в пустыне Гоби в 1946–1949 годах и за свои пионерные труды получил ученую степень доктора биологических наук, звание профессора. Академия избрала его своим членом-корреспондентом, он – лауреат Государственной премии за книгу «Тафономия и геологическая летопись» (1950 г.). До сих пор в Государственном музее Монголии в г. Улан-Баторе хранятся бесценные находки Ефремова И.А., переданные в дар стране, на территории которой они найдены.

Переполнявшие ум Ефремова бесчисленные идеи требовали более широкого выхода, чем его сухие научные статьи и книги. Тогда-то он и обратился к научно-популярной литературе и к жанру фантастики. Благодарные читатели всего мира называют имя Ивана Ефремова рядом с Жюль Верном, Гербертом Уэллсом, Алексеем Толстым, Александром Беляевым, Станиславом Лемом, Артуром Кларком, Айзеком Азимовым и другими знаменитыми писателями-фантастами. Среди них он безраздельно царил в послевоенные десятилетия. Достаточно вспомнить его знаменитые «На краю Ойкумены» – о прошлом Земли и, конечно, «Туманность Андромеды» – о нашем будущем.

Творчество И.А. Ефремова оказало стимулирующее влияние на многих ученых, ставших позднее известных всему миру. О благотворном воздействии «Туманности Андромеды» в выборе профессии вспоминают наши космонавты (Ю. Гагарин, В. Джанибеков), строитель космических кораблей В.П. Глушко, писатели А.И. Стругацкий и Г.И. Гуревич. Член-корреспондент Академии наук СССР Ю.Н. Денисюк, известный специалист в области голографии, как-то признался в одной из своих статей, что желание получить объемное изображение предметов у него появилось после прочтения рассказа И.А. Ефремова «Тень минувшего» (1944 г.). Нашумевшее в 50-х годах открытие якутских алмазов незадолго до этого было предсказано Ефремовым в рассказе «Алмазная труба». Совпало даже место, где нашли кимберлитовые трубки.

Будущее землян представлялось И. А. Ефремову – философу и социологу, не только в рамках необычайного развития цивилизации и техники. Для него оптимистическое прогнозирование идеалов человечества и место самого человека было основным мотивом литературного творчества. Таким и сохранила его наша память в воспоминаниях соратников, друзей и товарищей по перу, по работе, по научным изысканиям и исследованиям.

Благодаря помощи Л.А. Грабовской-Жигуновой, супруги Б.П. Грабовского, мне удалось получить доступ к обширному наследию-архиву Грабовского (более 20 папок). Среди материалов смотрятся многочисленные записи об очередном увлечении Грабовского – о происхождении человечества. В них – рукопись под названием «Биофактор»; этой теме Борис Павлович посвятил много времени. Она – тема, разрабатывалась в течение 15 лет с начала тридцатых годов и целиком посвящена идее посещения Земли инопланетянами в прошлые века и тысячелетия. Почти все необычные явления в истории нашей планеты автор рукописи объясняет вмешательством могущественных, но разумных сил, которыми земляне никогда не имели возможности пользоваться по своему усмотрению.

И в наши дни не стихают дебаты о неопознанных летающих объектах – НЛО. В печати нет-нет да появляются очередные сенсационные сообщения с единственным объяснением их таинственности – влиянием внеземного разума. Не были чем-либо новым в конце сороковых – начале пятидесятых годов и рукописные материалы Б.П. Грабовского. Вот почему сам по себе «Биофактор» к настоящему времени мало интересен; новых, неизвестных мыслей и фактов рукопись не содержит, большинство «неопровержимых» свидетельств посещения Земли пришельцами с других звездных систем выглядит не очень доказательно. К счастью, благодаря «Биофактору» сохранилась интересная переписка Грабовского и Ефремова.

Обращение Б.П. Грабовского с просьбой о помощи в публикации материалов к И. А. Ефремову, только что напечатавшему «Туманность Андромеды», было вполне естественным: родство интересов обещало благоприятную оценку рукописи. Поначалу так оно и оказалось: Иван Антонович со свойственной ему доброжелательностью через посредника Л.С. Кучкову (г. Владивосток) тотчас откликнулся на работу Грабовского и передал рукопись на доброжелательный, как он надеялся, отзыв.

Ответ Ефремова необычайно интересен. В нем человеческое, душевное, искреннее и честное отношение к людям выступает с такой полнотой, какое в наше время встретишь не часто.

«Москва, 29 мая 1957 г.

Многоуважаемая Людмила Степановна!

Я не ответил Вам, потому что написал прямо Б.П. Грабовскому по Вашему пожеланию, прося выслать мне рукопись его трудов по «Биофактору». Я не обещал посмотреть ее очень быстро, так как сейчас, как обычно перед летом – период максимальной занятости, но в июле рассчитывал ее прочесть. Ответа я не получил. Причина мне неведома может быть, затерялось письмо (я посылал его простым), может быть, Борис Павлович решил подождать с присылкой рукописи, но согласитесь, что мне не следовало настаивать. Нередко изобретатели и творцы новых теорий – люди щепетильные, опасающиеся за свой приоритет... мало ли что!

Вот и было бы хорошо, чтобы Вы при оказии выяснили, в чем причина. Относительно личного знакомства я не представляю, как это получится, если оба живут далеко друг от друга и обладают минимумом свободного времени. Однако, в случае, если изыскания Бориса Павловича окажутся стоящими научно (в чем я далеко не уверен), я мог бы содействовать или продвижению работы в печать, или же кое-что посоветовать по доработке.

Предварительно, по Вашему описанию, мне кажется, что «Биофактор» это нечто, граничащее с научной фантастикой. В таком случае, может быть, легче его и довести до читателя в этом плане? Повесть на тему «Биофактора» была бы чрезвычайно интересна, но, конечно, ее надо делать самому автору. Что до меня, то кругом просится под перо такое великое множество тем, что нечего и думать в оставшийся уже короткий ощрезок жизненного пути их не только исчерпать, но освоить хотя бы десятую часть.

За хороший отзыв о «Туманности» – спасибо, но Вы – снисходительны. «Техника молодежи» печатает сильно сокращенный вариант, и подпортила этим всю лирико-социальную канву романа, а я, по глупости и уступчивости, согласился. Но, надеюсь, что Вы прочтете роман целиком в книге, если современный биофактор не задержит выхода книги в конце года.

С искренним уважением: И.А. Ефремов».

***

Интересна в письме позиция Ефремова к проблеме соавторства: он его – соавторство попросту отвергает. А чего стоит ироническое замечание о «современном биофакторе» в чисто ефремовском стиле?

Благодарное и нетерпеливое письмо Б.П. Грабовского последовало вскоре. Он просил передать рукопись на отзыв или соавторство одному из знающих и надежных людей. Рукопись ушла на сторону, а И.А. Ефремов, бесконечно занятый своими литературными и научными задачами, и дожидаясь готового отзыва, медлил с ответом, полагая, что отзывчивость и сердечность – обязательная черта не только одного его, но и всех, кого он знал и к кому обращался с просьбами, в том числе и к рецензенту.

К сожалению, жизнь преподает людям частые огорчительные уроки, особенно людям талантливым и трудолюбивым. Спустя полгода Иван Антонович почти что оправдывается:

«Москва, 15.12.57г.

Многоуважаемый Борис Павлович!

Я не отвечал Вам непосредственно, так как передал судьбу Вашей рукописи в другие руки – Н.Ф. и только пересылал ему Ваши запросы. Также поступлю и с этим. Я выл убежден, что Н.Ф. заинтересован в возможности работы с Вами, или, во всяком случае, в Вашей рукописи и, соответственно, состоит в переписке с Вами. Так мне он писал, во всяком случае! И я очень удивлен, что это не так. В ближайшие дни у меня нет никакой возможности этим заняться, так происходит сдача работ этого года и разработка планов следующего (у нас в Академии наук). Но, после 25-го я сразу же примусь за Ваше дело, выясню у Н.Ф. и, вероятно, придется начать с начала... тогда буду искать другого соавтора. Непосредственно в издательство работу Вашу отдавать нельзя – я ведь писал Вам об этом. Она проваляется там года два и будет затем возвращена. Вам наверное самому ясно, что, как литературное произведение, Ваш «Биофактор» совершенно сырой и загроможденный разнокалиберными положениями и фактами.

В то же время, чтобы не сделать из этой интересной вещи простое приключенчество, надо, чтобы Ваш соавтор если и не равнялся Вам по эрудиции (что вряд ли возможно), то. во всяком случае, был бы человеком достаточно широко образованным, а таких не очень много среди писателей.

Таковы общие затруднения с Вашим «Биофактором», не считая еще вопросов идеологических, где также есть камни преткновения.

Короче говоря, очень скоро с Вашей рукописью я сделать ничего не обещаю – не такова она, чтобы просто забросить ее в издательство. Если Вы хотите сами ускорить дело, я готов без всякой обиды переслать рукопись туда, куда Вы это укажете. Если нет – тогда буду действовать по намеченному выше плану. Не откажите принять извинения за неудачно намеченного соавтора.

С искренним уважением, И.А. Ефремов».

***

В письме привлекает внимание замечание Ефремова о писателях без широкого образования. Позже, в 1961 году, в журнале «Природа» в одной из статей И.А. Ефремов расшифровал свою мысль следующим образом:.. «придется разочаровать писателей. Для того, чтобы идти в научную фантастику, надо быть ученым, стоящим на переднем краю исследований, широко образованным в области истории и науки и накопленных ею фактов. Следовательно, надо работать сразу в двух областях, т.е. находиться в наш век узких специализаций в самом невыгодном положении... Познания писателя должны быть на уровне переднего края современной науки. Иными словами, это достижимо только, когда сам писатель – ученый».

В конце 1957 года тяжелая болезнь приковала И.А. Ефремова к постели и помешала исполнению многого, что было задумано. После окончания «Туманности Андромеды» (сколько же она отняла здоровья?) задумано давно вынашиваемое «Лезвие бритвы». Намеченные планы реализуются жесткой экономией времени, рассчитанного до минуты. Все второстепенное отбрасывается на задний план, мысли сосредоточены на главнейшем. И все же он находит время для Б.П. Грабовского.

***

«Москва, 12.01.58 г.

Глубокоуважаемый Борис Павлович!

Я все еще нахожусь на полупостельном режиме вследствие сердечного приступа и не могу встретиться с Н.Ф., чтобы решить окончательно положение с «Биофактором». Пока посылаю Вам отзыв Н.Ф., который он мне переслал уже давно, но я задерживал его отсылку Вам, считая, что нужна договоренность иного порядка. Вероятно, в самом конце месяца я уже смогу выходить и побывать у Н.Ф., который тоже не выходит вообще по инвалидности, тогда напишу Вам. Извините за почерк, еще не пользуюсь машинкой.

С искренним уважением и приветом, И.Ефремов».

***

Сколько надо было иметь гражданского мужества и чувства большого долга перед просящим и надеющимся на помощь человеком, чтобы на «полупостельном режиме» не забывать о добровольно взятых на себя обязательствах!

Прикованный к постели неизлечимым недугом, Ефремов, как всякий больной, экономно расходовал время, вкладывал в очередную книгу все, на что был способен. Так обычно пишут не надеясь, что на следующую книгу будут отпущены и силы, и творческие возможности. Что больше всего на свете страшит таких больных? Потеря интереса к жизни, когда воля подточена болезнью и мозг занят анализом физической боли: вчера было лучше, сегодня хуже...

О чем еще другом в такие дни думал Ефремов? Его, фантаста с удачно сложившейся писательской судьбой (все, что написано, было опубликовано), мучила досадная мысль о беспомощности современной медицины (вспомните, как лечили людей врачи космического корабля, описанные в «Туманности Андромеды»).

Для больного сердца хорошее настроение – сильнодействующее лекарство. Если же это лекарство он получает среди милых сердцу подмосковных полей и лесов, то перестает чувствовать, что нервы – это клубок, сжатый до предела. Почти полтора года спустя очередное письмо. Ефремов все еще болен, но неплохо отдохнул, окреп и на душе радость – закончена книга рассказов.

***

«Абрамцево (под Москвой), 17.04.59г.

Глубокоуважаемый Борис Павлович!

Большое спасибо за поздравление с праздником и за память. Разрешите Вас в свою очередь поздравить с наступающим Первомаем и пожелать Вам успехов в Вашей неутомимой изобретательской и литературной деятельности. Я, к сожалению, в этом году сильно болею и вынужден сильно сократить свои стремления, но все же надеюсь в конце года прислать Вам сборник рассказов, в котором, увы, не будет ничего космического.

С приветом и искренним уважением, И.А. Ефремов.»

Дальнейшая судьба «Биофактора» складывалась драматично. Неудачи следовали одна за другой. Рукопись побывала во многих руках и... вернулась к автору.

Сейчас совершенно отчетливо представляется, что «Биофактор» не мог быть опубликован, в том числе и по чисто литературным соображениям: рукопись не была готова к печати и не обладала необходимыми достоинствами для занимательного чтения. И.А. Ефремов это сразу же понял и настоятельно рекомендовал Грабовскому кого-нибудь из литературных соавторов. Тем не менее, около двух лет искренне, в силу своих сил и возможностей и несмотря на длительную болезнь, он пытался обнадежить человека и поддержать его морально.

Где-то однажды довелось услышать: «Добрый человек – от случая к случаю». И.А. Ефремов к таким сезонным добрякам никогда не принадлежал.

ЛЕГЕНДАРНЫЙ ЗВОРЫКИН И НАШ КРАЙ

(К судьбам «отцов» телевидения)

В историю телевидения бывшая Тобольская губерния, а теперь Тюменская область, вписали в свое время весомые страницы. Уже упоминались некоторые имена выдающихся инженеров и ученых конца девятнадцатого – начала двадцатого столетий, своей судьбой так или иначе связанных с нашим краем, и их инженерные разработки, несомненно повлиявшие на последующее развитие телевизионной техники. По ряду причин они не стали основой той аппаратуры, к которой мы сейчас привыкли. Решающий шаг был сделан в начале 30-х годов американским ученым русского происхождения доктором В.К. Зворыкиным, подобно Б.П. Грабовскому – учеником знаменитого русского физика Б.Л. Розинга. Он первым осознал и реализовал на деле в остроумнейшем технологическом решении принцип накопления заряда в передающей трубке. В середине 30-х годов была создана вполне современная телевизионная система черно-белого телевидения. Так В.К.

Зворыкин стал признанным во всем мире «отцом» этого выдающегося достижения двадцатого века (илл. 239).

Разумеется, о В.К. Зворыкине мне приходилось слышать еще со студенческой скамьи, хотя у официальной советской науки Зворыкин-эмигрант не был в чести. Краткая биографическая справка об ученом в БСЭ появилась только во втором издании энциклопедии в 1972 году. Из нее следовало, как оказалось ошибочно, что Зворыкин эмигрировал на Запад в 1917 году. Не зная подробной биографии ученого, мне и в голову не приходило, что гордость русской нации когда-то продолжительное время пребывал в наших краях. Впрочем, все по порядку...

В поисках материалов по очередной краеведческой теме нередко возникают столь необычные и неожиданные ответвления, имеющие мало общего с первоначальными задумками, что заставляют надолго отложить и круто изменить избранное вначале направление исследований. Так произошло и у меня. Не один год мне пришлось потратить значительные усилия и время на выявление и публикацию биографических сведений о замечательном сибиряке, уроженце Иркутска, геологе с мировым именем И.П. Толмачеве. Многие годы он, ученик и зять патриарха русской геологии академика А.П. Карпинского, посвятил в начале XX столетия изучению Сибири, стал первооткрывателем таймырской нефти в Нордвике, неоднократно бывал в наших краях, профессорствовал в Омске и Владивостоке. По окончании гражданской войны И.П. Толмачев был вынужден эмигрировать в США (соответствующий раздел о нем – далее).

В материалах о его пребывании в 1918 году в Омске мне неожиданно попалось имя инженера В.К. Зворыкина. «Не тот ли это Зворыкин, – подумалось мне, – имя которого, спустя пятнадцать лет, во всем мире будет ассоциироваться с началом триумфа телевидения в Америке, а сам он будет назван отцом электронного дальновидения? К тому же полностью совпадают инициалы»... Неужто он бывал в наших краях и пополнит мою копилку о сибиряках – изобретателях телевидения? Ответ на этот вопрос задержался до тех пор, пока мне не удалось ознакомиться с записками Зворыкина. Они стали известны у нас в России совсем недавно после обнародования рукописных воспоминаний В.К. Зворыкина, написанных им на английском языке незадолго до кончины.

Владимир Козьмич Зворыкин (1889–1982 гг.) родился в Муроме Владимирской губернии в семье купца первой гильдии, богатого и крупного пароходовладельца и хлеботорговца. В начале 10-х годов, еще будучи студентом Санкт-Петербургского технологического института, он, как и полтора десятилетия спустя Б.П. Грабовский, испытал влияние телевизионных опытов своего профессора физики Б.Л. Розинга, работал в его лаборатории, помогая учителю в экспериментах. Научному направлению, выбранному благодаря Розингу, Зворыкин остался верен всю свою жизнь.

После окончания с отличием курса обучения в институте Зворыкин стажировался во Франции у знаменитого физика П. Ланжевена. С началом первой мировой войны он возвращается в Россию и несколько лет в чине офицера служит в войсках связи. Обе революции 1917 года ему, «золотопогоннику», принесли не только унижения со стороны солдатской массы, но и прямую угрозу жизни. Не принесла облегчения и смена военной формы на штатскую одежду. Началась гражданская война, и возможности научных исследований, тематика которых зародилась в лаборатории Розинга, Зворыкин стал видеть только вне России. В 1918 году он решается на эмиграцию.

С этого момента вся цепь последующих событий более напоминает дерзкий детектив. Из Петрограда он сначала отправился в Нижний, где служащие бывшей пароходной компании его отца снабдили беглеца деньгами в обмен на фамильные драгоценности. Через Пермь по горнозаводской железнодорожной ветке Зворыкин оказывается сначала в Надеждинске (теперь Серове), а затем – в Екатеринбурге. Здесь революционный патруль сажает его в тюрьму до выяснения личности арестованного. В заключении Зворыкин узнает о расстреле царской семьи, готовит себя к той же участи. Освобождение приходит благодаря распоряжению командира чехословацкой части, вступившей в город. Через Тюмень, Ишим и Называевскую с несколькими пересадками на полустанках и вокзалах он, наконец, добирается на поезде до Омска.

Демократическое, еще до адмирала Колчака, правительство независимой Сибири охотно приняло услуги радиоспециалиста. Его командируют в США для закупок радиооборудования, что совпадает с намерениями Зворыкина. Однако почти все пути на восток забиты воинскими составами воюющих друг с другом враждебных группировок. Выход из создавшегося тупика был подсказан профессором геологии и минералогии Омского сельскохозяйственного института П.П. Толмачевым. Последний также недавно приехал из Петрограда и договорился с местными властями об оснащении исследовательской экспедиции в низовья Оби.

По мнению Толмачева, выбраться из Омска можно было только по единственному северному направлению, по которому Омск еще не был отрезан от побережья и портов Ледовитого океана. Вместе они, объединенные эмигрантскими настроениями, принимают беспрецедентное решение: добираться до Архангельска, занятого англичанами, на небольшом речном судне по Иртышу – через Тобольск, по Оби – через Обдорск и по Карскому морю в обход Ямала. По неизвестным причинам руководитель арктической экспедиции И.П. Толмачев на судно в назначенный срок не прибыл, но Зворыкину удалось присоединиться к экипажу. В конце июля 1918 года пароход покинул Омск.

Плавание дало В.К. Зворыкину уникальную возможность ознакомиться с нетронутой природой Западной Сибири и с малозаселенными берегами ее великих рек. Яркие впечатления сохранились в памяти путешественника на всю жизнь. В деревнях, посещенных экипажем судна, о революции знали либо понаслышке, либо вообще ничего не ведали о происходящем в стране. Только через месяц экспедиция достигла Обдорска. Здесь ее участники провели несколько дней, готовясь к 500-мильному плаванию вокруг Ямала, в сторону южной оконечности острова Вайгач.

В Амдерме Зворыкин ознакомился с радиостанцией и с нескрываемым удивлением обозревал высоченную 160-метровую металлическую радиовышку. Вскоре на станцию пришел ледокол «Соломбала». Он доставил продовольствие и смену полярникам. Почти двухмесячное плавание Зворыкина с риском для жизни по ледяной морской шуге и в штормовую погоду – это отдельный рассказ для любителей острых ощущений. Из Архангельска морским путем через Норвегию, Данию и Англию В.К. Зворыкин накануне 1919 года оказывается в Соединенных Штатах.

Но и это еще не все. Зворыкин был готов стать эмигрантом, но только не беглецом из родной России. Связанный обязательствами перед Сибирским правительством и в силу порядочности и человечности своего характера, В.К. Зворыкин с успехом выполняет выданное ему поручение и через Тихий океан, Японию, Владивосток и Харбин снова (!) возвращается с оборудованием в Омск. Кругосветное путешествие с явными элементами авантюризма завершено. Получив новое задание, ученый снова едет в Америку через восточные порты страны, на сей раз – навсегда.

В известной во всем мире радиотехнической фирме РСА (американская радиокорпорация), оказавшей изобретателю доверительную поддержку, Зворыкин достиг феноменального успеха. В приютившей его стране он впервые в мире добился промышленного распространения телевидения на технологических основах, сохранившихся и поныне, стал доктором философии и естественных наук, автором более 120 изобретений, членом многих научных обществ и академий, кавалером 30 престижных наград различных государств. Лишь по случайным причинам, по которым Нобелевский комитет лишен возможности учета инженерных достижений мирового уровня, В.К. Зворыкин не стал лауреатом Нобелевской премии. Посетив впервые СССР в 1933 году с лекцией о достижениях американского телевидения, он неоднократно бывал в нашей стране, а в середине 30-х годов вынашивал идею возвращения на родину...

В историю телевидения, связанную с известными деятелями науки и техники в нашем крае, вклинилась, как видим, новая интересная страница. В музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете бережно хранятся изделия фирмы ПСА довоенного времени – свидетели деятельности В.К. Зворыкина в Америке: радиоприемники фирмы различных лет, начиная с 1930 года, радиолампы, аппаратура, полученная в годы войны по ленд-лизу, и мн. др.

Ко времени окончания работы над рукописью книги мне удалось освоить премудрости Интернета. Первым практическим результатом освоения стала распечатка статьи нью-йоркского корреспондента журнала «Вестник» (№16, авг. 1999) Александра Сиротина «Особый путь американского телевидения». Статья построена как беседа журналиста с куратором Нью-Йоркского музея радио и телевидения Д. Бушманом и включает описание судеб двух замечательных русских эмигрантов: В.К. Зворыкина и Д. Сарнова. Именно им Америка обязана впечатляющим успехам телевидения в 30-х годах.

Как оказалось, американцы, в отличие от всего мира, вовсе не считают Зворыкина «отцом» современного телевидения по той причине, что первый патент на реально действующую систему полностью электронного телевидения был выдан в 1929 году их соотечественнику Ф. Фарнсворту – раньше, чем Зворыкину. В Нью-Йорке по системе Фарнсворта в 1930–1932 годах велись опытные телепередачи. Становится понятным, почему в середине 30-х годов В.К. Зворыкин предпринял неудачную попытку возвращения себе советского подданства: жизнь в Америке была далеко не безоблачной и с элементами непризнания его действительно выдающихся заслуг.

ГЛАВА 13. ИЗ ПОИСКОВ И ВОСПОМИНАНИЙ СТАРОГО РАДИОЛЮБИТЕЛЯ

«О память сердца! Ты сильней

Рассудка памяти печальной...»

К. Батюшков.

«Прошлое – это колодец

глубины несказанной...»

Томас Манн

Голубой экран... Немногие знают, что таким он был далеко не всегда. Сначала радиолюбители тридцатых годов привыкали к розовому его свечению (неоновая лампа), позже зеленому (осциллографические трубки), и только потом, в сороковые годы он стал голубым. Впрочем, голубым он был недолго: тщательный подбор люминофоров на внутренней поверхности экрана приемной трубки быстро изменил цвет экрана на белый – наименее утомительный для глаза. В годы, когда пришло цветное телевидение, само понятие «голубого» экрана стремительно ушло в прошлое.

На всех этапах становления «голубого» экрана по следам профессиональных научно-исследовательских и конструкторских работ шли со своими разработками радиолюбители, которых не смущало отсутствие радиодеталей, приборов и даже самого телевизионного вещания...

У ИСТОКОВ ТЕЛЕВИДЕНИЯ НА УРАЛЕ И В СИБИРИ

С тех пор, как приобретение телевизора с экраном любого размера, в том числе цветного изображения, перестало быть какой-либо проблемой, а один–два, даже три телевизора в семье стало обычным делом, кончилась золотая пора радиолюбительства. Радиолюбители со стажем, глядя на изобилие радиодеталей в магазинах или на свалках отработанных телевизоров со множеством пригодных для дальнейшего использования узлов, с горечью и с болью в сердце вздыхают: «Нам бы такое в пятидесятых годах! Вот мы бы настроили телевизоров любых конструкций». Не тот стал и наш любимый когда-то журнал «Радио», многие годы переживающий кризис темы (что строить? чем заинтересовать?) и находящий выход в том, чтобы печатать профессиональные статьи сухим, не радиолюбительским языком, отпугивающим молодежь, для которых журнал предназначен в первую очередь.

Вспоминается журнал конца сороковых – начала пятидесятых годов, которым мы зачитывались. В разделе «Телевидение» печатались доступные для повторения описания любительских телевизоров, по журналу изучали мы азы нового дела. В те годы в стране работали всего три телевизионных передатчика: в Москве, Ленинграде и Киеве. Увы, не для нас, уральцев и сибиряков, были описания любительских конструкций, выпуск промышленностью отечественных телевизоров, в том числе массовых КВН-49, первые телевизионные футбольные репортажи. С завистью читали мы сообщения о приеме изображения в Рязани, Владимире, Гомеле, Муроме – а это всего лишь 170–230 км от Москвы или Киева. Рекордные расстояния для счастливых обладателей телевизоров и совершенно недоступные для тех, кто проживал вне зоны уверенного приема.

Поразительно, что мечты о массовом телевидении овладевали умами радиолюбителей тогда, когда высококачественное электронное телевидение переживало свой младенческий возраст.

Впрочем, и радиолюбительскому движению в послевоенные годы было всего около полувека: первая статья, учитывающая возможность повторения радиоконструкций в домашних условиях, появилась в 1898 году, спустя три года после исторических опытов нашего земляка, изобретателя радио А.С. Попова. Журнальная статья содержала описание самодельного приемника и передатчика. Радиостанций не было, поэтому первым радиолюбителям приходилось строить не только приемные, но и передающие устройства, и слушать... самих себя! Дальность передачи составляла 25 метров, что для конца прошлого века можно было считать совсем неплохим результатом.

В моем архиве хранится редкое издание брошюры под названием «Как самому построить безпроволочный телеграф». Практическое руководство для любителей электротехники с пятидесятые рисунками было напечатано в Петрограде[17] в 1917 году в серии «Библиотека электротехника». Описание радиопередающего и приемного устройства, аналогичного предыдущему, предусматривало дальность передачи уже свыше 300 метров.

Почти тогда же, в 1900 году, появился и термин «телевидение». Он впервые прозвучал из уст нашего соотечественника К. Д. Перского в Париже на одной из международных научных конференций. Сейчас в терминологическом отношении мы привыкли к телевидению настолько же, как и к слову радио. По времени рождения последний термин более молодой, хотя расцвет голубого экрана наступил много позже обычного радиовещания, почти на четыре десятка лет.

Автор – радиолюбитель с давних сороковых военных лет... Помнится, самодельный детекторный приемник, построенный в те далекие времена, исправно служил все военные годы. С его помощью мы, школьники, не надеясь на случайную работу местного поселкового радиотрансляционного узла – электроэнергия отключалась на многие часы и дни – узнавали об освобождении Киева и других военных новостях.

Тогда мы, слушатели-уральцы, удивлялись прекрасной и четкой слышимости московской радиостанции с хорошо узнаваемым тембром голоса диктора Левитана. «Неужели, – думалось, – мой детекторный приемник и солидная наружная антенна столь хороши, что радиоволны без помех и ослаблений преодолевают расстояние в 2000 километров до Урала?» Только спустя несколько лет после окончания войны стало известно, что «московская» радиостанция работала почти рядом с нами в г. Свердловске на удалении не более сотни верст. Этим и объясняется высокая энергия электромагнитной волны на входе моего приемника.

Тогда же случайно попалась в руки небольшая брошюра, изданная накануне войны, о самодельном телевизоре. С начала тридцатых годов и до последних мирных дней сорок первого года в диапазоне средних волн на всю территорию страны шли передачи низкокачественного 30-строчного телевидения. Несмотря на плохую четкость изображения все недостатки его окупались доступностью приема и простотой приемного устройства: надо было в обычный приемник вместо динамика включить неоновую лампу, яркость свечения которой управлялась радиосигналом. Лампа освещала вращающийся диск Нипкова[18] с серией спиральных отверстий. Синхронизация строилась элементарно просто – диск при необходимости притормаживался пальцем. Даже электромотор для вращения диска не был обязателен. Кто-то предлагал вращать его вручную, кто-то – от пружинного завода патефона и т.д.

Прочитав обо всем этом, я тут же загорелся желанием построить себе такой же телевизор. Все шло хорошо, но поиск неоновой лампы и лампового приемника оказался безуспешным. Диск Нипкова получился удачным. С наивной уверенностью детства ламповый приемник заменил на детекторный. Самое печальное во всей этой истории состояло в другом. Кто мог подумать, что в годы войны телевизионные передачи прекратились. По молодости лет и соответствующей неопытности оставалось полагать, что если передают голос, то обязательно должно быть изображение...

До сих пор в памяти сохранился слабо мерцающий, размером со спичечный коробок, розового цвета экранчик – цвет неонового свечения, поперек которого отверстия диска Нипкова дугообразно вычерчивали прямоугольный строчный растр слабо светящегося экрана. В этом лишь, в строчной структуре, было какое-то отдаленное сходство современного телевизионного экрана с тем, военным.

Много позднее, лишь в конце сороковых – начале пятидесятых годов, удалось, наконец, осуществить свою детскую мечту, построить самодельный, как тогда называли, катодный телевизор с электронно-лучевой трубкой от осциллографа (илл. 240). Цвет ее свечения был зеленый, что, впрочем, тогда и не замечалось. Важно было другое: дома с замиранием сердца и дыхания мы смотрели передачи любительского телевизионного центра, пущенного радиолюбителями Свердловска в 1953 году. Но об этом – позже.

Сейчас, когда по роду своей деятельности приходится иметь дело с ежегодной агитацией в вуз абитуриентов, с особым вниманием отношусь к тем, кто любит радиотехнику. Такие молодые люди знают много больше школьной программы, они усидчивы, трудолюбивы, знакомы с электротехникой. У них дома никто не знает забот по ремонту пробок, настольных ламп, телевизоров и приемников – все это делается их руками, добротно и с любовью... Их свободное время занято чтением радиожурналов, работой с паяльником (ох уж этот милый сердцу запах плавленой канифоли!), монтажом схем, бесконечным улучшением ранее собранных конструкций. Они, увлеченные люди, обладают счастливой возможностью использовать радиолюбительские знания и опыт в своей будущей специальности, даже если она далека от радиотехники.

КОГДА ЭКРАН БЫЛ РОЗОВЫМ

Довоенное время для радиолюбителей Урала и Сибири памятно ожиданием перемен на радиофронте, как тогда говорили: газеты и журналы стали писать о телевидении.

Случилось это в двадцатые – тридцатые годы – годы расцвета малострочного телевизионного вещания на средних и длинных волнах с механическим разложением элементов изображения. Самые первые сведения о телевидении сообщила читателям газета «Уральский рабочий» еще в феврале 1925 года: «Радиолаборатория в Нижнем Новгороде открыла способ передавать при помощи радио не только звуки, но и изображения. Изображения передаются при помощи системы маленьких фотоэлементов, устанавливаемых в специальной раме. Таким образом, лицо, слушающее по радио, может вместе с тем и видеть говорящего».

Первые удачные опыты по приему движущихся изображений по радио относятся к концу двадцатых годов. У нас в стране это связано с именем Термена, за рубежом – Берда (Англия) и Дженкинса (США).

Так, 16 декабря 1926 года на пятом съезде русских физиков Л.С. Термен сделал доклад «Видение на далекое расстояние», где впервые в СССР продемонстрировал на телевизионном экране изображение движущейся руки. В ту далекую, милую радиолюбительскому сердцу пору среди мировых достижений техники выделялись два направления, бурно проникавшие в человеческий быт: кино, долго остававшееся немым, и радио, наконец, прозревшее. Одна из великих находок изобретательного человечества обрела дар слова, другая – дар зрения.

Радио и кино стали выполнять высокую политическую миссию, может быть самую высокую за все время существования – ни раньше, ни позже. На XV партсъезде (1927 г.) значение радиовещания в своем докладе подчеркнул И.В. Сталин. Среди прочего он произнес следующее: «Я думаю, что можно было бы начать постепенное свертывание водки, вводя в дело -вместо водки такие источники дохода, как радио и кино. В самом деле, отчего не взять в руки эти важные средства и не поставить на этом деле ударных людей из настоящих большевиков, которые могли бы с успехом раздуть дело и дать, наконец, возможность свернуть дело водки».

Не обошлось без курьезов: подвела усилительная установка, работавшая на съезде. Популярный в те годы журналист Михаил Кольцов в журнале «30 дней» писал: «Ох, еще не ахти как работают эти наши советско-самодельные радиотрубы. В тот самый момент, когда решалась судьба советского радиовещания, в тот миг, когда Сталин предложил съезду начать постепенно заменять торговлю водкой объединением и усиленным распространением радио и кино – трубы, видимо испугавшись возлагаемой на них высокой общественной роли, поперхнулись, заверещали и тупо замолкли. Генеральный секретарь саркастически покрутил черный ус и сказал добродушно, но весьма укоризненно:

– Ну вот, объединяй такое дело!»

Как писал тогда популярный журнал «Радиолюбитель», иронически, но не без стыда за радиодело, «...само дело подвело – подвело в самое неподходящее время, как нельзя некстати».

Не отличаясь совершенством и надежностью, радио, тем не менее, уверенно пробивало себе дорогу не только при передаче звука, но и радиовещания на расстоянии. Первые удачные опыты по передаче неподвижных изображений с хорошим качеством связаны с газетными страницами (илл. 241). В Свердловске в 1930 году была смонтирована третья в стране установка по передаче и приему изображений, работавшая на волне 720 и 1650 м. Прием состоялся 24 апреля – 1 мая, хорошо шли как штриховые рисунки, так и газетный текст.

Тогда же начались опытные, а с 1 октября 1931 года – регулярные передачи 30-строчного телевидения из Москвы (1200 элементов разложения). Для Урала и Сибири, отдаленных от центра на большие расстояния, телевещание имело огромное просветительское и политическое значение, хотя качество изображения телевизионных систем с дисками Нипкова было очень низким: плохая четкость, невозможность передачи полутонов.

Но поначалу, из-за необычности технического эффекта, и такие изображения поражали зрителей. Впрочем, очень скоро наступало разочарование. «Телевидение, – иронически писали в радиолюбительских журналах юмористы, – слово иностранное и очень длинное. В целях его сокращения и руссификации от него обычно отбрасывается первая буква. Полученное сокращенное слово легче произносится, является по происхождению русским и достаточно характеризует это величайшее изобретение на данном этапе его развития». (Много позже, уже в сороковых годах, оптимисты, пытавшиеся принять телевизионные передачи за 100–150 км на приемник прямого усиления, с не меньшим остроумием расшифровывали марку телевизора КВН: «Купил, Включил, Не работает»!).

Из общего светового потока, падающего на поверхность диска, использовалась только его незначительная часть. Яркость изображения была крайне недостаточной, никого не удовлетворяла и снижалась по сравнению с яркостью исходного источника света – неоновой лампы – во столько раз, во сколько площадь ограничивающей рамки была больше площади отверстия. Другими словами, при числе элементов, например, 20000, разглядеть изображение даже в полной темноте становилось невозможным. Механическое телевидение было обречено с момента своего рождения.

Понятно это стало, к сожалению, много позже.

Никакие технические ухищрения не помогали. Диск Нипкова стали заменять зеркальным винтом, изобретенным немецким инженером Околиксани в 1930 году. Вместо одного – двух зрителей вокруг винта можно было посадить до двух десятков, но качество картинки оставалось прежним. В диск Нипкова вместо отверстий вставлялись маленькие линзочки, концентрирующие свет. Англичане предложили по миниатюрной неоновой лампочке с точечным освещением. Зажигались они бесконтактно полем высокой частоты, работающим в пределах ограничивающей рамки телевизионного экрана. Увы, сложность конструкции росла, а качество изображения не улучшалось. Радиолюбительские журналы двадцатых–тридцатых годов, такие, как «Радиолюбитель», «Радио–всем», «Радиофронт», «Радю» (Харьков), были полны описаниями самодельных телевизоров. Благо: конструкция их была проще труднодоступного в те годы патефона. Уже в первых номерах «Радиолюбителя» за 1924 год ставились проблемы передачи изображений по радио. Характерны заголовки статей тех лет: «Лицом к лицу с телевидением», «Телевидение для зрения то же, что телефон для слуха»; «Световой микрофон и телефон»; «Что и как видно...»; «Начинаем видеть»; «Что-то плохо видно»... и прочее.

Кроме диска Нипкова и зеркального винта радиолюбители, вернее – телелюбители, использовали развертку с помощью бесконечной ленты – кинопленки с пробитыми отверстиями. Лента вращалась на 2-х шкивах. Строки были прямые, а не дугообразные, как в диске Нипкова.

Небезынтересны некоторые отзывы о телепередачах тех лет (март–апрель 1937 г.):

«В семье все привыкли к телепередачам. Только уж очень они короткие. Ко мне приходит много народу смотреть телевизор. Все очень удивлены, что по радио можно смотреть. Приходится назначать очередь, кто будет смотреть следующим. Чугунов, Москва».

«Изображения получались отчетливо. Поре, Петропавловск-на-Камчатке».

«...Выступление студентов видно и слышно было хорошо. Но передача принята мной не полностью, мешал трамвай. Караулов, Пермь».

«Это пожелание не только лично мое – увеличить время передачи и вести ее через станцию имени Коминтерна. Голубев, Кудымкар, Свердловская область».

«Скучноватые передачи, хотя видно и слышно было хорошо. Назаров, Набережные Челны».

А вот как описывали начало одной из телевизионных передач журналы тех лет: «Из репродуктора несется: «Смотрите, слушайте! Показывает Москва!» На экране телевизора вспыхивает звездочка. Она трепещет, уплотняется, становится все более и более четкой. Настройка закончена, на экране появляется женщина. «У телеаппарата –ведущая программы Гольдина, – говорит она, – начинаем передачу...»

По малострочному телевидению, несмотря на его низкое качество, выступали знатный горняк Стаханов, нарком юстиции Н.В. Крыленко, участники героического перелета Москва – остров Удд В.П. Чкалов, А.В. Беляков и Г.Ф. Байдуков, Герои Советского Союза челюскинцы Каманин, Леваневский, Молоков, композитор С.С. Прокофьев и мн. другие. Новости Ноттингемского шахматного турнира принес в студию Михаил Ботвинник. Только за 1936 год было проведено более трехсот разнообразных телевизионных передач.

Новизна и необычность телевизионных устройств, недостаточность пояснительной работы, отсутствие популярной литературы по телевидению способствовали появлению и таких вот писем: «У меня приемник ЭЧС-2 и киевский динамик. Вчера к моему удивлению услышал, что сейчас выступят артисты Художественного театра и их можно не только услышать, но и увидеть. Я смотрел со всех сторон в динамик, потом в приемник, но ничего не увидел. Главное, не знаю, куда смотреть? Очень прошу сообщать, когда вы передаете телевидение, куда нужно смотреть?»

Печать сообщала о приеме телевизионных изображений полярниками на Диксоне. «Велика организующая роль радио в Арктике, писали журналы в 1936 году. Отважные полярники, оторванные на несколько лет от Родины, от сердца ее – Москвы, посредством радио живут той же жизнью, какой живет страна. Они в курсе всех событий... Развитие телевидения расширяет эти возможности. Зимовки скоро будут иметь телевизоры, благодаря чему смогут не только слышать, но и видеть Москву».

Первые в Сибири и за Уралом самодельные телевизионные передатчики и приемники появились в Томске в 1932 году. Их создавали сотрудники и студенты Сибирского физико-технического института под руководством В.Г. Денисова – известного в те годы энтузиаста сибирского телевидения и радиолюбителя. Василий Григорьевич окончил Томский университет в 1931 году, имел несколько опубликованных работ.

Лаборатория телевидения и звукового киноинститута, которым он руководил, вела передачи через Томскую радиовещательную станцию. В мае 1932 года они были прекращены и возобновлены осенью следующего года в Новосибирске. Телевизионная аппаратура была сконструирована и построена в том же институте. Томск и Новосибирск были первыми городами Сибири, имевшими радиовещательные станции с телевизионными передатчиками, приспособленными для показа кинофильмов. Наиболее удачно шли рисованные, мультипликационные фильмы. Сигналы из Москвы принимались в Перми, Свердловске, в строительном техникуме Омска. Испытательные таблицы передавались и в те годы: Москва показывала пятиконечную звезду, Сибирский физико-технический институт – серп и молот.

В.Г. Денисов работал над основными проблемами телевидения середины тридцатых годов: передача сигналов на большие расстояния, получение изображения больших размеров с одновременным улучшением его качества. Понимая, что высококачественное телевидение с большим количеством строк требует широкой полосы телевизионного сигнала, а передача его с помощью ультразвуковых волн возможна на расстояние не более нескольких десятков километров, он пытался освоить коротковолновый диапазон. Четкость изображения в экспериментах довел до 60 строк, однако до широкого вещания дело не дошло: набирало силу электронное телевидение. Качество изображения пробовали также улучшить за счет остроумного предложения, которое В.Г. Денисов осуществил на практике: двойной развертки по двум взаимоперпендикулярным осям. Был построен передатчик с двумя дисками Нипкова. Четные кадры передавались с разверткой светового луча по вертикали, нечетные – по горизонтали. Наложением чередующихся кадров друг на друга глазом наблюдателя достигалось суммирование изображения. Растр на экране вместо строчной структуры имел вид сетки. К сожалению, эти работы не получили распространения и не повлияли на судьбу малострочного телевидения.

Денисовым был также предложен остроумный проект проекционной электронно-лучевой трубки для получения изображения на большом экране[19]. В ней использовался принцип обычной электронной лампы, в которой мощный поток электронов, позволяющий дальнейшее усиление, управлялся слабым током, поступающим на сетку. Разница состояла в том, что вместо электронного использовался интенсивный световой поток, модулируемый электронным лучом катодной трубки. Главный секрет заключался в использовании достаточно мощного электронного пучка. Он нагревал стенку стеклянной камеры, в вакуумном пространстве которой происходило испарение паров легкоиспаряющихся металлов вдоль строки и конденсация в пространстве между строками растра.

В те годы желание во что бы то ни стало увеличить размеры экрана было велико, подобно тому, как в наше время стараются всеми возможными способами уменьшить его с тем, чтобы телевизор размещался на ладони. Радиолюбители, как всегда, нашли остроумный выход. Они предложили «водяную лупу» для увеличения изображения. Идея такой лупы, сделанной из двух часовых стекол, между которыми налита вода, общеизвестна. Еще герои Жюль Верна, попавшие на необитаемый остров, начинали с нее обживание острова обустройством огня, очага и жилища. Позже, в конце сороковых и начале пятидесятых годов, увеличительные прямоугольные линзы «выручали» знаменитые КВН-49, создавая иллюзию большого экрана.

В середине тридцатых годов появились первые пробы любительской видеозаписи и была понята ее важность и перспективность. Уже тогда, в 1936 году, журнал «Радиофронт» ратовал за выпуск грампластинок с записанным изображением на одной стороне и звуковым – на другой. Пластинки могли служить пропаганде телевидения, налаживанию любительских телевизоров. Для отдаленных телецентров или отдельных любителей пластинки заменяли сложное передающее оборудование.

Еще раньше, одновременно с началом телевизионных передач, были предприняты промышленные попытки записи изображения на целлулоидную пленку, склеенную в кольцо, с последующим их проигрыванием обычным звукоснимателем. Вполне удачные опыты в Московском радиотелефонном узле продолжались в течение 1931 года. Синхронное движение двух пленок с записью изображения и звука преобразовалось в электрический сигнал. Передача в эфир выполнялась обычным образом. Простота записи и воспроизведения была необыкновенно подкупающей, к сожалению, частоты колебаний ограничивались звуковым диапазоном, и запись изображений более высокого качества механическим путем в те годы оказалась невозможной.

ЭКРАН СТАНОВИТСЯ ГОЛУБЫМ

История сибирского телевидения с экраном на электроннолучевой трубке началась в 1928 году, когда уроженец Тобольска Борис Павлович Грабовский впервые в мире на опытной приемно-передающей установке полностью электронного типа получил удовлетворительное телевизионное изображение. Эстафету электронного телевидения принял Сибирский физико-технический институт в Томске.

Начало тридцатых годов... Одновременно с приемом сигналов механического телевидения в институте была создана лаборатория электронного способа получения изображения. Ее сотрудники своими силами изготовили катодные приемные трубки, и на экране размером 30x40 мм принимали малострочные телевизионные изображения из Москвы, Томска и Новосибирска.

Качество изображения на экране катодной трубки, разложенного также на 30 строк, не отличалось от механических воспроизводящих систем, разве что яркость экрана была несколько выше. Сами телевизоры стоили много дороже. Преимущества катодных трубок с электронными развертывающими устройствами состояли в возможности легкой перестройки при приеме в будущем высококачественного телевидения с большим количеством строк в растре. В этом и состояло их основное – учебное и перспективное – назначение.

В середине тридцатых годов усилиями отечественных и зарубежных специалистов все основные проблемы высококачественного телевидения были решены. Даже передача сигналов на большие расстояния получила реально осуществимые предложения: трансляция с самолетов или дирижаблей (позднее, после запуска первого спутника в 1957 году, – через спутники). С 1936 года началось оборудование телецентров в Москве и Ленинграде. Прошли опытные передачи, появились первые любители электронного телевидения.

Дешевый телевизор на трехдюймовой трубке с диаметром экрана всего 75 мм, взятой от измерительного осциллографа, построили Порошин и Хромов из Ленинграда, о чем с гордостью пишет журнал «Радиофронт». Благо, телецентр Ленинграда, полностью смонтированный на отечественной аппаратуре, начал свои передачи с сентября 1938 года. В развертывающих устройствах использованы неоновые тиратроны, что уменьшило количество радиоламп – немаловажный признак для радиолюбителя. Простым переключением можно было перейти с приема 240-строчного на 30-строчное телевидение. Впрочем, московские радиолюбители после ввода нового телецентра о 30-строчном телевидении забыли сразу же.

Московский радиолюбитель Корниенко, чья фамилия знакома всем радиолюбителям сороковых–пятидесятых годов и который много сделал для упрощения любительских конструкций телевизоров, еще в 1939 году построил телевизор на трубке с диаметром экрана тринадцать сантиметров.

Харьковские радиолюбители в том же году внесли предложение о постройке своими силами маломощного любительского телецентра. К тому времени в городе сложился очень работоспособный и по-своему интересный радиолюбительский актив. Он имел свой печатный орган, журнал «Радио», издававшийся на украинском языке с 1930 по 1941 год. Еще в начале тридцатых годов многие страницы журнала целиком посвящались телевидению.

В марте 1939 года правительство приняло решение о постройке в ряде крупных городов страны телевизионных передатчиков, в том числе в Киеве, Свердловске и Харькове. Казалось, новое направление в технике телевидения вот-вот охватит всю страну. Не получилось: началась война, все телецентры прекратили свою работу, часть их оборудования пошла на радиолокационные установки.

Незадолго до окончания войны Московский телецентр первым в Европе возобновил свои передачи и вскоре перешел на новый, по тому времени самый высокий в мире стандарт четкости – 625 строк. По пятилетнему плану восстановления народного хозяйства снова планировалось строительство телецентров в Ленинграде, Киеве и Свердловске. Секция телевидения при центральном радиоклубе в Москве не успевала принять всех желающих. Количество телевизоров, построенных руками радиолюбителей, насчитывало многие сотни. Приходится удивляться, как при отсутствии радиодеталей любители находили выходы в казалось бы безнадежных ситуациях. Своими руками изготовлялось все, кроме ламп и трубок, включая наиболее сложное: строчные трансформаторы, отклоняющие системы и многое другое. Нет высоковольтного кенотрона, ставились высокочастотные пентоды от батарейных приемников, предварительно соединив в них между собой все сетки и анод и соскоблив со стеклянного баллона лампы металлическое покрытие. Хорошо еще, что накал в один вольт вполне достаточен для питания от узла строчной развертки...

Помнится, в кенотроне – сноп искр, треск стоит такой, что подойти боязно, но... что-то подгорает, что-то независимо от воли радиолюбителя приспосабливается, точно предполагая, что если не удается этот вариант, изобретательный любитель придумает что-нибудь другое, и установка начинает – о чудо! – работать.

Экран светится зеленым светом (трубка от осциллографа), с фокусировкой плохо. Любитель заранее это знает, в литературе прямо написано, что осциллографическая трубка для телевизора не годится – велико послесвечение. Как тут не вспомнить ожог из-за молока и необходимость дуть на воду: отказавшись от механического телевидения, боялись даже чуть-чуть ухудшить «высококачественное» электронное! Впрочем, что только не пишется в журналах: и настроить-то телевизор без приборов в любительских условиях невозможно, а мы строили и все... получалось, нередко лучше, чем в фабричных конструкциях. Во всяком случае, если что-то ломалось, то причина была известна конструктору еще до поломки, и она устранялась тут же, немедленно.

Шло послевоенное время. К концу сороковых годов обещанные телецентры в Киеве, Харькове и Свердловске в строй не вошли... Сложное было время, строилось много важного, среди которого телецентры отступали на очередной, дальний план. И здесь радиолюбители, подобно началу радиолюбительской деятельности в конце прошлого века, снова стали задавать себе вопрос: «Если мы можем строить телевизоры, а передач нет, то почему бы не наладить их самим? Будем принимать самих себя, а попутно и кинофильмы, хронику. Научимся строить аппаратуру, подготовим кадры и торговую сеть, создадим парк приемной аппаратуры. Все это облегчит и ускорит создание мощного государственного телецентра».

Харьковчане после десятилетнего перерыва снова вернулись к своим планам и первыми в стране создали любительский телецентр. Пропагандой малых телецентров, рассчитанных для небольших городов, занялся журнал «Радио» – бывший «Радиофронт». Определились первоначальные параметры передатчика: дальность действия при антенне высотой 50–60 метров – до 10 км; мощность – до одного киловатта; четкость изображения 350–625 строк; звуковое сопровождение – с частотной модуляцией, как более перспективной.

В течение 1947–1949 годов в Харькове был создан любительский телецентр, что имело огромное значение для радиолюбительского движения по всей стране: оказывается, сложность постройки не столь велика! Любители поверили в себя – это было главным. Десятки городов пожелали строить малые телецентры. На Урале и в Сибири первыми заявили об этом радиолюбители Свердловска и Томска, родились телевизионные секции при радиоклубах и вузах.

Старожилы столицы Урала Свердловска (Екатеринбурга) помнят, как в начале пятидесятых годов на крыше одного из зданий по ул. Малышева, рядом с цветочным магазином, появилась телевизионная турникетная передающая антенна. До сих пор, если смотреть с моста через Исеть, на крыше видны металлические балки, на которые опиралась короткая мачта. С этой антенны и любительского телевизионного центра, смонтированного руками энтузиастов в здании радиоклуба, и началось телевизионное вещание в городе. Телевизоров фабричного изготовления в магазинах не было. Любители телевидения делали их своими руками, с восторгом принимали первые передачи на маленькие зеленые экраны и вели счет приемных антенн на крышах городских домов. Их количество, поначалу не превышавшее нескольких единиц в различных уголках города, быстро росло.

Признала телевизионный центр и торговая сеть. В продаже стали появляться телевизионные детали, в том числе наиболее дефицитные: отклоняющие системы и электронно-лучевые трубки. Позже привезли и телевизоры. Продавали их на верхнем этаже главного универмага-пассажа в окружении толпы покупателей и просто любопытных.

ОТ ЛЮБИТЕЛЬСКОГО ТЕЛЕЦЕНТРА ДО ЦИФРОВЫХ «НТВ-ПЛЮС» И «НОТ ВИГО»

Телевизионную эстафету харьковчан принял в Сибири Томский любительский телецентр, созданный под руководством В.С. Мелихова в 1952 году преподавателями и студентами политехнического института и университета. Первым в Сибири опытным телевизионным передачам предшествовали полтора года упорного труда. Изображение на самодельный телевизор с осциллографической трубкой было принято 25 декабря. С января следующего года, раньше чем в Свердловске, передачи стали регулярными и продолжались до апреля 1955 года, когда вступил в строй более мощный городской передатчик – первый в Сибири, принятый к эксплуатации Министерством связи. Инициатива томских телелюбителей на долгие годы определила развитие телевизионной сети в Сибири. Коллектив телевизионной лаборатории изготовил комплекты передатчиков для Барнаула, Бийска, Рубцовска, Усть-Каменогорска, Абакана, Кустаная и даже для Чимкента, Актюбинска и Ухты. Силами радиолюбителей в Томской области были построены ретрансляторы в Юрге (расстояние до Томска 90 км), Анжеро-Судженске (80 км) и в Кемеровской области. Радиус уверенного приема ретрансляторов составлял 12 км.

Любительские телевизионные центры в течение нескольких лет появились во многих городах страны: в Одессе (1952 г.), в Горьком (1953 г.), Воронеже (1954 г.), Львове, Казани, Уфе, Ярославле, Таллине и др. Назывались они по-разному: то любительские, то малые, то учебные (последние – чаще всего, на них легче было получить разрешение на постройку). В Сибири, кроме Томска и городов, примыкающих к Томской области, любительские телецентры были построены в Омске (1954 г.), во Владивостоке и в Тюмени (1957 г.).

Интерес к предстоящим телепередачам в Тюмени настолько возрос, что Тюменский областной радиоклуб ДОСААФ задолго до пуска аппаратуры организовал воскресный радиолекторий. Среди прочего велась пропаганда телевидения («Радио», 1954, № 1). Газета «Тюменский комсомолец» в апреле 1955 года сообщала: «В Тюмени силами общественности будет выстроен любительский телевизионный центр. Многие инженеры, техники, директора предприятий и радиолюбители изъявили желание принять живейшее участие в этом интересном и важном деле. К концу этого года предполагается закончить первую очередь строительства телецентра.

Жители Тюмени смогут смотреть у себя дома новые кинофильмы. В дальнейшем телецентр будет передавать спектакли и концерты из областного драматического театра и концертно-эстрадного бюро».

Во дворе почтамта на бетонном фундаменте в октябре 1955 года была установлена нефтяная буровая вышка с передающими антеннами высотой 62 метра (илл. 242). Одновременно, в нарушение проектного задания, шла надстройка четвертого этажа почтамта – под телевизионную студию (илл. 243). Нетерпеливые телелюбители, не дожидаясь пуска телецентра, использовали вышку для приема передач из Свердловска. Несмотря на более чем 300-километровое расстояние, на экране телевизора получили слабое изображение. Эпизодически принимались московские передачи за счет тропосферного отражения радиоволн.

Так, радиолюбитель Николай Стоянов писал в «Тюменской правде» в заметке «Сверхдальний прием телевизионной передачи»: «На днях вечером, включив телевизор, я увидел на экране какое-то изображение и услышал звуковое сопровождение. Подстроив телевизор, я начал принимать программу Московского телецентра. С 22 часов 30 минут до 00 часов 15 минут телецентр передавал выступления кинорежиссеров и операторов, рассказывающих о содружестве с киностудиями стран народной демократии. Рассказ каждого режиссера иллюстрировался показом фрагментов из фильмов. Передачи принимались с помехами, временами изображения совершенно исчезали. Особенно прием ухудшился в конце передачи, которая закончилась в 2 часа 5 минут по тюменскому времени».

В продаже появились первые телевизоры. Группа радиолюбителей под руководством начальника радиоцентра Тюменского аэропорта Н.С. Стоянова вела заключительные работы по монтажу аппаратуры. В монтажной бригаде участвовали работники дистанции связи железной дороги, студенты лесотехнического и машиностроительного техникумов, пединститута. К ноябрьским торжествам 1957 года монтаж удалось закончить, и начались пробные передачи. «Изображение на экранах прыгает, а то и совсем исчезает. Но все равно по вечерам телевизоры как магнит притягивали внимание любителей», – писали тюменские газеты. Чуть позже, в декабре, начались регулярные передачи. Они продолжались до 1965 года, когда вступил в строй мощный передатчик на южной окраине города.

Передачи Тюменского любительского телецентра принимались в Исетском, что в 80 км от Тюмени. Там же радиолюбитель Д.И. Зеленин принимал сигналы Курганской телестудии с хорошим качеством. В 1957–1958 годах вошли в строй Новосибирский, Кемеровский, Челябинский телецентры, а двумя годами позже – Курганский.

С тех пор в Тюменской области произошли существенные изменения в телевизионном вещании. Оно стало многопрограммным. В заполярных и приполярных районах работали шесть телевизионных станций космической связи системы «Орбита» (Урай, Надым, Салехард, Тарко-Сале, Тазовское, Сургут), 12 установок системы «Экран», свыше 50 ретрансляторов. Цветное телевизионное изображение северные города с помощью «Орбиты» получили в начале семидесятых годов и раньше, чем областной центр (1973 г.). С 1976 года вошла в строй упрощенная телевизионная система спутниковой связи типа «Экран». Радиолюбители поселка Красноселькуп еще в 1976 году построили приемную станцию и пытались поймать сигналы со спутника, зависшего над тундрой. Сутки искали спутник, пока на экранах не появилось четкое изображение. Из Салехарда доставили партию телевизоров, их тут же раскупили жители поселка. Телевидение и кино пришли в дома селькупов. Благодаря системе «Экран» телевизионный прием стал возможен не только в крупных городах и в прилегающих к ним районах, но в отдаленных поселках Ямальского и Гыданского полуостровов, в домах нефтеразведчиков Уренгоя, рыбаков и оленеводов Ныды, на Северном Урале. Почти все населенные пункты автономных округов Тюменской области получили телевидение. Изображение, в том числе цветное, уверенно принималось в зоне между меридианами Сургута и Якутска. Телевидение, ставшее многопрограммным и цветным, пришло на Диксон, в каюты ледоколов и кораблей, находящихся в ледовых рейсах Карского моря.

Южные районы Тюменской области принимали также программы из Кургана и Петропавловска.

Во многих городах Урала и Сибири силами студентов и преподавателей вузов удалось создать учебные телевизионные центры при вузах. Они работали в Свердловске (политехнический институт и университет), в Тюмени (индустриальный институт), в Новосибирске и Омске (электротехнический и политехнический институты), в Дальневосточном политехническом (Владивосток). Телевизионные центры создавались в Дворцах пионеров, в школах и ПТУ.

Интересен опыт работы Тюменского индустриального института. Среднее Приобье, южная часть области (Тюмень, Тобольск, Сургут) были связаны радиорелейными линиями, обеспечивающими прием программы «Восток» и второй программы областного телевидения, в состав которой с 1966 года входила учебная программа Тюменского индустриального института.

Телецентр института удалось оснастить новейшей отечественной техникой, он имел замкнутую телевизионную сеть, охватывающую учебные корпуса и общежития; специальные аудитории, оборудованные автономными телесистемами для проведения лекций и практических занятий; студийные камеры для текстов, заставок и кино; стационарные видеомагнитофоны «Электрон-2» и переносные видеомагнитофоны;! 10 телевизоров, установленных в учебных аудиториях, холлах, общежитиях. Многие годы работала светоклапанная телевизионная установка «Аристон» с площадью экрана 12 кв. метров.

Телевизионная студия вела учебные передачи не только внутри института, но и через городской передатчик и радиорелейные линии в северные города области: Тобольск, Сургут, Нижневартовск и Нефтеюганск. Этими передачами была оказана большая помощь нефтяникам-заочникам. Каждую неделю велись телевизионные передачи для областного центра: для студентов-вечерников, абитуриентов и желающих поступить на заочные телевизионные курсы.

Вот такие отзывы о телевизионных передачах давали сами студенты-заочники. Е. Дружинин, первый курс: «Большое Вам спасибо за лекции для первокурсников-заочников. Я доволен, что все излагается понятно и четко. Лекции идут в удобное для нас, работающих на производстве, время. Наш выходной день сохраняется, так как слушаем лекции с утра. Еще раз огромное спасибо за возможность учиться заочно».

Другие отзывы: «Передачи учебных программ по телевидению – очень нужное и полезное мероприятие» (Е.В. Савченко, III курс). «Телевизионные занятия всегда напоминают заочнику, что нужно постоянно заниматься» (И.М. Гафиатуллин, II курс).

В 1981 году оборудование учебного телецентра заменили на передатчик цветного изображения, прошли удачные опыты стереоскопических (объемных) учебных передач анаглифовым методом с помощью телевизоров цветного изображения[20]. Активно работала студенческая телевизионная студия, для которой создали специальный радиорелейный канал на студенческие общежития. Все передачи записывались на стационарные или переносные видеомагнитофоны, в том числе – в цветном изображении. Радиолюбители института создали учебный телевизионный класс на цветных портативных телевизорах, который был смонтирован в Звездном городке и предназначался для обучения космонавтов.

Знакомство с телецентром у космонавтов состоялось давно. В конце 1966 года в институте побывал космонавт Павел Иванович Беляев, безвременно от нас ушедший. Улыбчивый и спокойный, он идет по институту сквозь живой, приветливый и жадно-любопытный коридор, который образовали студенты. Что показать ему, удивившему весь мир? Но, оказывается, в институте нашлось такое, к чему космонавт проявил большой интерес. Это – студенческий телецентр. Павел Иванович садится перед камерой. Ему сообщают, что в этот момент его видят десятки студентов, сидящих в другом месте, в аудитории перед экранами телевизоров. Космонавт берет авторучку и, секунду задумавшись, пишет на бумаге: «Очень интересное и полезное дело. Желаю сотрудникам телевизионного центра института новых творческих достижений в своей работе. Всем успехов, здоровья и счастья. Летчик-космонавт СССР П. Беляев. 26.10.66 г.» Павел Иванович с удовлетворением смотрит на свою запись в экран: изображение отчетливое и контрастное.

Спустя 14 лет в институт из Звездного городка пришло письмо от А.А. Леонова, звездного напарника П.И. Беляева. Среди прочего он писал: «Наши специалисты, ознакомившись на международной выставке «Телекинотехника-80» с малой замкнутой системой учебного телевидения..., изготовленной в Вашем институте, нашли возможность использовать ее для решения наших задач. С целью ознакомления с техническими возможностями системы прошу Вас дать согласие на проведение испытаний системы... на нашей базе и заключить договор о научно-техническом сотрудничестве... Заместитель начальника Центра подготовки космонавтов имени Ю.А. Гагарина А.А. Леонов. Москва, 29 апреля 1980 г.»

Необыкновенный толчок развитию телевидения дало непосредственное вещание (НТВ) через геостационарные искусственные спутники Земли. Их главная отличительная особенность состоит в том, что радиосигнал поступает со спутника на потребителя, минуя какие-либо промежуточные ретрансляторы. В восьмидесятые годы, когда на Земле такое вещание стало обычным, Россия, не столько по техническим, сколько по идеологическим причинам, существенно отставала от других стран.

Как уже стало привычным, первые попытки приема сигналов западноевропейских спутников принадлежали радиолюбителям. Загляните на страницы популярного журнала «Радио» конца 80-х годов, и обратите внимание на то, как авторы статей с настойчивостью, достойной лучшего применения, указывали на бессмысленность приема сигнала со спутников восточнее Урала и выше широты Москвы вследствие малой его величины. Как всегда, радиолюбители усомнились в справедливости этих предупреждений и в очередной раз добились прекрасных результатов.

Они работали по принципу: если государство не только не помогает нам, но и отвергает, то обойдемся собственными силами, поможем себе сами.

В декабре 1990 года на здании «Главтюменьгеологии» по улице Республики появилась первая в Тюмени, столь привычная теперь, телевизионная антенна-«тарелка» – предшественница «тарелочного» бума. Ее соорудили энтузиасты под руководством инженера А.В. Рыбкина. На экране цветного телевизора тюменцы впервые увидели программы из Германии, Голландии, Англии, США, Китая, Индонезии, арабских стран и Турции. Прорыв в неизведанное был настолько ошеломляющим, что сейчас счет «тарелок» идет уже на сотни, если не более. Прием, как оказалось, возможен и в более высоких широтах области. Спутниковое телевидение стало доступным даже в таком удаленном месте, как село Орлово Армизонского района. Здесь радиолюбителем Ю. Дубениным на самодельную аппаратуру принимаются сигналы телецентров Италии, Германии и других стран. Об этом достижении в свое время извещал читателей журнал «Радио».

В селении Горьковка, что под Тюменью, радиолюбители не только принимали сигналы телевидения со спутников, но и организовали их трансляцию на территорию поселка на французском, немецком и английском (!) языках с помощью простейшего маломощного передатчика. Любительский телевизионный центр на базе спутникового вещания своими руками создал в поселке Антипают, что на побережье Тазовской губы, радиолюбитель-энтузиаст А. Бородулин.

Глядя на успехи радиолюбителей, а точнее сказать, полагаясь на уже подготовленный и уверенный опыт, смелее стали использовать диапазоны непосредственного телевизионного вещания государственные и акционерные организации. Так, в марте 1991 года в Тюмени заработала программа малого предприятия «Комэфирвидео». Третья тюменская телепрограмма выделила ему утренние и поздние ночные часы.

Во второй половине 1992 года в Тюмени и Тобольске появились отделения фирм «Кросно» и «Скола», специализирующиеся на продаже и установке приемных антенн«тарелок» для спутникового телевидения в комплекте с настраиваемым агрегатом-тюнером, позиционерами и даже ретрансляторами. Тогда же из здания геологического концерна начались передачи студии ООТ «ТТТ-Паралакс», название которой, как это повелось в некоторой прослойке россиян, решительно исключает что-либо внятное в русском звучании. Авторы «Паралакса» до сих пор наивно полагают, что все зарубежное благозвучие с его броскими терминами просто обязано неудержимо привлекать клиентов... Я уже не говорю о бессмысленности слова, если его упрямо пишут с одним «л» (ТТТ, кстати, не что иное как «Тюменское трансконтинентальное телевидение»).

Спутниковое телевидение с августа 1993 года проникло на широту Салехарда, где на крыше здания Центра национальных культур появилась уже знакомая южанам «тарелка». С января 1992 года в главном здании индустриального института по ул. Володарского на правах аренды вступила в строй действующих студия АО «ТРТР» («Тюменское региональное телевидение и радио»). Кроме российских телепередач студия транслировала материалы английской компании «Super Channel».

Телевизионные студии, пусть и с маломощными передатчиками, появились не только в крупных городах области, но и в селениях поселкового типа. Например, в Нягани (1991 г.), в Шурышкарах (Ямало-Ненецкий АО, 1993 г.). Обзавелись собственными телестудиями Ишим (1994 г.), Заводоуковск и другие районные центры. С декабря 1997 года в Тюмени заработал передатчик телекомпании «Ладья».

Прорывом в отечественную спутниковую телевизионную связь и технологию стал российский проект «НТВ-Плюс» («НТВ» – непосредственное, иногда называют «независимое», телевизионное вещание). Его реализация на платной основе началась в 1996 году. Пакет из трех–пяти спутниковых программ в закодированном виде в Тюмени стали принимать с начала 1997 года. Количество круглосуточных программ росло. На крышах, стенах и балконах домов, как грибы на плодоносящей лужайке, приклеилось множество «тарелок». Их размеры были непривычно малыми, менее одного метра. Достаточно сильный сигнал даже для зауральских районов обеспечивался мощными передатчиками спутников, сконцентрированных в одной точке орбиты. «НТВ-Плюс» стало новым для сибиряков пульсом цивилизации. Как бы мы ни относились к трудностям сегодняшних дней, но этот пульс, в противовес годам застоя, когда каждый из нас рисковал своей безопасностью, слушая по радио западные «голоса», приобщает нас к новейшим достижениям человеческой мысли, к достижениям, доступным европейцам еще с начала 80-х годов.

Телевизионные новинки, включая «тарелочный» бум, не обошли и минувший 1999 год. В марте телерадиокомпания «Регион-Тюмень» впервые вышла в эфир на 49-м канале, транслируя московскую спутниковую программу «НТВ». А «НТВ-Плюс» в том же месяце порадовала телезрителей введением новых программ, их стало 18, а к концу года – до 30. Тогда же было объявлено о начале так называемого цифрового («сй§Па1» ТУ) вещания на Россию. Преимущества такого телевидения, если глубоко не вдаваться в технические подробности, состоит в том, что телевизионная картинка на экране телевизора совершенно не подвержена каким-либо внешним помехам. Отсюда – высочайшее качество изображения, не знакомое телезрителям при обычной, аналоговой системе передачи сигнала. Картинка на экране почти одинакова по четкости и устойчивости с экраном в кинозале. В Тюмени у потребителей идет интенсивная замена аналогового оборудования системы «НТВ-Плюс» на цифровую.

Уже сейчас тюменцы и жители области имеют возможность одновременного выбора до 120 и более телевизионных программ со всех континентов Земли. Количество местных телестудий превысило по области 200 единиц. Только в Сургуте их 5, а может, сейчас и больше. Трудно представить себе, что еще совсем недавно, в 1986 году, тюменские газеты, как подарок к 400летию областного центра, с гордостью сообщали о пуске третьей (!) городской программы на пятом канале.

Возможности непосредственного спутникового вещания не ограничиваются в Тюмени отечественным стационарным спутником «Галс», передающим программы «НТВ-Плюс». На геостационарной орбите «висят» над поверхностью земного шара десятки спутников других стран: «Астра», «Интелсат», «Амос», «Горизонт», «Азиясат» и др. Одним из самых популярных телевизионных спутников с мощным передающим устройством, по величине сигнала надежно охватывающим территорию Зауралья, считается «Но1 Внс1» («жар-птица»), С его помощью можно смотреть передачи арабских стран, Турции, Испании, Италии, Германии, Австрии, Швейцарии, Болгарии, Армении – перечень бесконечен, так как количество каналов превысило сотню.

В случае, если «тарелка» имеет поворотное устройство с управляющим электронным тюнером, каким, кстати, располагает нефтегазовый университет, то появляется возможность обзорного наблюдения за большинством спутников, обслуживающих восточное полушарие Земли. Количество принимаемых программ возрастает до нескольких сотен. Впрочем, подобное «преимущество» оборачивается и крупным недостатком. Его суть заключается в трудности выбора программ при их изобилии. И все же, несмотря на малое количество русскоязычных каналов, радиолюбители испытывают огромное удовольствие, когда появляется желание «прошвырнуться» по земному шару, не выходя из дома.

Летом 2000 года тюменцы, любители телевидения, получили еще два подарка. На 29-м канале дециметрового диапазона началась трансляция со спутника программы ТНТ («Твое новое телевидение»), знакомой телезрителям ранее по передачам «НТВ-Плюс». Кроме того, в городе обосновалось ЗАО «Паллада» (в названии, слава Богу, два «л»...). В отличие от других спутниковых телевизионных систем, «Паллада» ставит в основу своей деятельности возможность освобождения своих абонентов от громоздких и дорогих индивидуальных антенн – «тарелок». Принимая со спутников популярные телевизионные программы типа ТВЦ, АСТ и др., преимущественно на русском языке, «Паллада» транслирует их в радиусе до 30 км на упрощенные и малогабаритные приемные антенны. Насколько новый вид трансляционных передач приживется, покажет ближайшее будущее. В любом случае, инициативы, подобные начинанию ЗАО «Паллада», можно только приветствовать, тем более, что абонентская плата вдесятеро меньше, чем предлагает нам «НТВ-Плюс».

От примитивного механического телевизора до станции «Экран», от первых любительских радиолабораторий до обучающих классов, от цветного изображения до непосредственного – телевизионного цифрового вещания через стационарные искусственные спутники Земли – такой памятный путь прошли уральские и сибирские любители телевидения на протяжении жизни одного поколения людей. Хотелось бы, чтобы он не забылся.

КОГДА В ТЮМЕНИ ВПЕРВЫЕ ПОЯВИЛОСЬ РАДИО?

В 1995 году весь мир отмечал столетие радио. Под влиянием торжественного события обострился интерес читателей к подробностям юбилея, возникло множество неожиданных вопросов: когда в Тюмени впервые появились радио, телевидение? Кто был первым радиолюбителем? Чьи имена, связанные с радио, остались в истории города и области? Посещали ли Тюмень первопроходцы радио и телевидения? Необходимость дать ответы на эти вопросы стала очевидной.

На территории нашего края служебная радиосвязь появилась после 1910 года. Так, один из выдающихся радиоспециалистов России М.А. Бонч-Бруевич, один из строителей знаменитой Нижегородской радиолаборатории и основатель лампового пути развития отечественной радиотехники, в будущем – профессор, в одной из своих автобиографий вспоминал, что в 1911 году он, поручик, участвовал в строительстве железной дороги Тюмень – Омск в составе военно-саперного батальона. Батальон располагал радиосвязью – искровой радиостанцией – с отдаленными участками строительства.

Несколько позже, в годы, когда Россия, наконец, обратила свое внимание на Северный морской путь и на побережье Ледовитого океана, стали появляться радиостанции для связи между судами и для передачи сведений о погоде и льдах. Решение о строительстве станций впервые было принято Особым Совещанием в Санкт-Петербурге при Министерстве путей сообщения в 1909–1911 годах. В навигацию 1912 года на места их размещения завезли строительные материалы, радиотелеграфное оборудование и командированы две экспедиции: от Главного управления почт и телеграфов и Русского общества беспроволочного телеграфа и телефона (РОБТТ)[21].

Интересно, что монтаж радиотелеграфного оборудования вел уже упоминавшийся инженер В.Э. Делакроа. Поскольку часть акций РОБТТ принадлежала зарубежным компаниям, в том числе – лично Г. Маркони, становится объяснимой легкость эмиграции В.Э. Делакроа, который использовал в своих целях старые связи с иностранными фирмами.

В 1912–1914 гг. на западном побережье Ямала была оборудована радиотелеграфная станция на мысу Марре-Сале.

Она передавала сигналы на соседнюю станцию в Югорском Шаре, что близ современной границы Тюменской и Архангельской областей (илл. 244).

Помню, как поразила меня фотография металлической радиовышки в Югорском Шаре, выстроенная в 1912 году: ее высота превышала 71 метр и внешне вышка мало отличалась от современных передающих телевизионных великанов (илл. 245). Поневоле с большим уважением, чем прежде, начинаешь судить о таланте и технических возможностях наших предшественников начала прошлого века!

В Тобольском филиале областного архива недавно удалось обнаружить интересные материалы[22] по истории сооружения радиостанции в Марре-Сале. Начало хлопот относится к январю 1913 года, когда начальник Омского почтово-телеграфного округа в своей телеграмме в Обдорск предложил направить на Ямал рекогносцировочную экспедицию из 2–3 человек. Среди грузов, предназначенных для перевозки на оленях, находилась и радиоаппаратура. Операция контролировалась лично тобольским губернатором, а также начальником Архангельского почтово-телеграфного округа.

Из-за метелей, морозов, короткого светового дня местные жители не давали согласия на перевозку в течение всего 1913 года. Только в марте 1914-го радиотелеграфисты Иванькин и Батрак приехали в Обдорек из Архангельска через Тюмень и Тобольск. Уездный березовский исправник Ямзин наконец-то договорился с кочующими ненцами об организации обоза. 7 июня Иванькин и Батрак, наладив аппаратуру, впервые на побережье Ледовитого океана в пределах территории Тобольской губернии вышли на радиосвязь с радиостанциями Югорского Шара и острова Вайгач. Начальник Архангельского почтово-телеграфного округа Греве подтвердил телеграммой на имя тобольского губернатора успешную работу радиостанции в Марре-Сале. В свою очередь, губернатор известил об этом примечательном событии начальника Главного управления почт и телеграфов в Санкт-Петербурге. Тогда же было принято решение об организации такой же радиотелеграфной станции в Обдорске. Однако начало войны привело к сокращению кредитов, и монтаж радиоаппаратуры был отложен. Станция вошла в строй только в начале 20-х годов. Одновременно с ней радиосвязь была налажена и в Усть-Порте.

Мало кто знает, а раньше говорить об этом было не принято, что в 10-е годы в оснащении радиостанции Северного морского пути принимала участие российская фирма по телеграфированию без проводов. Она была дочерней от предприятия Маркони. Рассказывают, что в Марре-Сале в одном из сарайчиков до сих пор хранятся остатки старой, маркониевской, аппаратуры. Так что след деятельности Маркони есть и в нашем крае.

Полагаю, читателей больше интересует бытовое применение радио. Правительство отменило, наконец, запрет на частные радиоприемные установки. Если запрещение владением передающих радиостанций в частных руках еще как-то можно было оправдать во избежание анархии в эфире, то отсутствие разрешений на радиоприемные установки объяснялось единственной причиной – страхом перед зарубежной информацией. Жителям России, для построения быстрого счастья которых совершился октябрьский переворот, власти попросту не доверяли... Во все времена власть имущие лучше знали, что нужно их народу и без чего он вполне может обойтись. Первые позывные радио с Сокольнической радиостанции Москвы впервые прозвучали в декабре 1924 года. Просматривая местную газету «Трудовой набат», в номере за 7 декабря 1924 года прочитал заметку под названием «Радиолюбительство» – первое упоминание в печати о нарождающемся в нашем крае массовом движении. В статье, среди прочего, говорилось: «По СССР прокатилась и продолжает расширяться волна радиолюбительства, захватывающая все большие и большие слои населения. Еще с год тому назад вопрос о радиолюбительстве только дискуссировался. В этом году состоялось постановление СНК СССР от 28 июля, которым разрешается установка радиоприемников, устроенных и своими силами, и покупных. На каждую установку берется разрешение в предприятиях НКП и Т, где регистрируются и сами приемники. Волна радиолюбительства не прошла и мимо Тюмени. По имеющимся предпосылкам здесь организуется широкий кружок радиолюбителей из учащихся. Имеются любители-одиночки. Пока через Тюменскую контору связи прошло только одно заявление, но ожидается в ближайшее время и еще несколько. Задержка – в сравнительной дороговизне готовых радиоприемников и трудности приобретения материалов для устройства их своими силами».

В другом номере той же газеты, но несколько позже – 19 февраля 1925 года, я обнаружил заметку под названием «Первый радиолюбитель». В ней говорилось, что крестьянин деревни Зырянка Талицкого района, входившего в те годы в состав Тюменского округа, Василий (Валентин?) Яковлевич Михайлов спустя три месяца после начала столичных передач приступил к оборудованию на свои средства первой в Тюмени любительской радиостанции на здании Центроклуба профсоюзов (теперь филармония).

В упомянутой заметке был помещен рисованный портрет В. Михайлова. Позже удалось разыскать его фото (илл. 246). В двадцатые годы здание Центроклуба (до революции – клуб приказчиков) выглядело несколько иначе, чем теперь. Оно было двухэтажным. На улицу Республики выходил просторный балкон, а там, где сейчас находится вход в филармонию, располагались два деревянных здания, ныне снесенные. Крыло клуба имело надстройку до уровня третьего этажа. Здесь-то, на самой высокой точке здания, В.Я. Михайлов и соорудил приемную антенну. С этой антенны и началась история радио Тюмени.

Журнал «Радиолюбитель» за апрель 1925 года поместил корреспонденцию из Обдорска. Сотрудники местной радиостанции и военморы сообщали в Москву на Сокольническую радиостанцию (расстояние по прямой 2000 километров) о надежном приеме сигналов станции за Полярным кругом. Они писали: «Мы, далекие северяне дикой и холодной тундры, с восторгом слушали доклад тов. Фрунзе и Ваш прекрасный концерт. Слушали мы на усилитель и такой отчетливости и ясности всех букв в словах не слышали ни с одной радиостанции. Эту же передачу слушали и на детектор, и слышно было удовлетворительно».

Популярность радиопередач росла невиданными темпами. Для поддержки многочисленных кружков Общества друзей радио (ОДР) была выпущена лотерея (илл. 247, с разрешения тюменского коллекционера В.В. Хохлова). Тематика радиолюбительства стала столь модной, что не охотно пользовались для рекламы различных товаров, включая популярную махорку (илл. 248).

В 1929 году был построен городской радиотрансляционный узел. Он располагался сначала в здании первой электростанции в квартале улиц Республики–Кирова–Ленина–Челюскинцев, затем в помещении бывшего коммерческого училища Колокольниковых, а позже – в Доме крестьянина, пока окончательно не переехал в дом, недавно, увы, разрушенный, рядом с филармонией. Там, кстати, проводил свои первые опыты В.Я. Михайлов.

В заметке тюменской газеты «Красное знамя» от 10 мая 1932 года сообщалось о крупном достижении городского радиохозяйства. Его специалисты приступили к постройке в Загородном саду мощного радиоузла на 2000 точек. Узел со студией должен был обслуживать затон судоверфи, пристани, завод «Механик» и жилые дома в районе сада.

Хотелось бы обратить внимание читателей на одну фразу из упомянутой заметки газеты «Трудовой набат»: «на свои средства». Слова эти неслучайно попали в заметку. Во все послереволюционные годы советское правительство делало все возможное, чтобы предотвратить широкое распространение радио, а позже – телевидения по стране. Ставка делалась на приемные устройства коллективного типа, либо радиоузлы. Только с их помощью был возможен тотальный контроль содержания радиопередач. Совершенствованию бытовой радиоаппаратуры уделялось мало внимания, индивидуальные радиоприемники и телевизоры в стране всегда уступали по качеству и возможностям зарубежным аппаратам. До сих пор Россия остается единственным государством в мире, где еще существуют государственные трансляционные узлы.

В годы войны все радиоприемники у населения были реквизированы. Немногие из них в 1945 году возвратились к своим прежним владельцам. Тогда же было введено глушение зарубежных радиостанций и запрещение заводам разрабатывать вещательные приемники с коротковолновыми диапазонами менее 25 метров: станции на них глушить было намного труднее.

Так когда же в Тюмени впервые появилось радио? В 1911-м, 1914 году или в конце 30-х? Телерадиокомпания «Регион-Тюмень», неистощимая на выдумки почти ежегодных юбилеев, в 2000-м году решила отпраздновать 70-летие тюменского радио. О правомерности такого шага читатель может судить самостоятельно.

СКОЛЬКО ЛЕТ ТЮМЕНСКОМУ ТЕЛЕВИДЕНИЮ?

Несколько лет назад на экране телевизора в местной программе студии «Регион-Тюмень» время от времени стали появляться заставки, напоминающие телезрителям, что им, налогоплательщикам, предстоит пережить очередной юбилей: 40-летие тюменского телевидения. Это и заставило меня сесть за компьютер (еще совсем недавно приходилось говорить «взяться за перо»). Не говоря уже о сомнительности самой цифры, не имеющей отношения к круглым датам, исторические факты неопровержимо свидетельствуют, что телевидение как процесс приема по радиоканалу связи телевизионного сигнала с передающей станции в пределах Тюменской области прижилось значительно ранее, чем начало телевизионных вещательных передач с вышки любительского телецентра во дворе почтамта осенью 1957 года.

В истории радио и телевидения по незнанию, или, возможно, умышленно, часто смешивают такие несовпадающие по содержанию понятия как радио и радиовещание, телевидение и телевещание. Так когда же впервые в наших краях стали принимать телевизионные передачи? Перечень фактов следует начать с феноменального события в истории нашей страны.

Поздней ночью 29 апреля 1931 года после боя кремлевских курантов диктор московского радио объявил о начале пробных передач телевидения через радиостанцию имени МГСПС на короткой волне 57 метров. С октября того же года телевидение стало регулярным (средняя волна 379 м). Звуковое сопровождение шло с помощью отдельного передатчика на волне 720 метров. Первое, что увидели немногочисленные телезрители, был портрет Карла Маркса... В те годы телевидение основывалось на механической развертке изображения с частотой всего лишь 30 строк в кадре (в современном телевидении – 625). Развертка велась с помощью вращающегося диска, на периферии которого по спирали Архимеда размещались 30 маленьких отверстий. Четкость изображения была такова, что отдельные детали натуры размером менее 6 сантиметров совершенно не различались. Лицо диктора даже в крупном плане скорее угадывалось, чем узнавалось, если, разумеется, диктора вы не знали заранее... Площадь экрана и четкость изображения вполне соответствовала остроумному сравнению одного из телезрителей тридцатых годов: «Телевизор – с почтовый ящик, экран – с почтовую марку, а качество показа соответствует термину «елевидение». Однако и в таком виде техническое новшество поначалу поражало воображение первых телезрителей. Впрочем, у новинки было одно несомненное преимущество, не превзойденное до сих пор: передачи можно было вести на коротких волнах по всему земному шару без наземных или космических ретрансляторов.

Сибирь не отставала от центральной России.

В начале 1932 года, или спустя всего несколько месяцев с начала московских телепередач, в Томске в Сибирском физико-техническом институте не только начинают принимать Москву, но и ведут опытные телепередачи через местную радиовещательную станцию РВ-48 на волне 92 метра. В сентябре 1933 года вступила в строй мощная радиостанция в Новосибирске. Одновременно она приступила к передачам телевидения на волне 1380 метров с показом немых и звуковых кинофильмов. В качестве испытательной таблицы московская станция использовала для предварительной настройки телеприемников изображение пятиконечной звезды. Местные и московские передачи смотрели в Омске, Барнауле, Красноярске, а в наших краях – в Тюмени и Тобольске.

Известный в Тюмени краевед В.А. Ефремов, зная мои интересы к истории радио, однажды познакомил меня с газетой «Тобольская правда» от 11 февраля 1936 года. В ней была напечатана корреспонденция под названием «Леонид Дымко» с рассказом о молодом тюменце радиолюбителе-коротковолновике, построившем самодельный телевизор для приема московских телепередач. Он закончил Тобольскую школу связи фабрично-заводского обучения. Еще в школе по собственной инициативе Дымко построил радиоузел и собрал коротковолновый приемник и передатчик. Опыта радиостроительства ему хватило и для сборки самодельного телевизора с вращающимся диском. Прием телевизионных передач из Москвы был достаточно уверенным.

По рассказу старейшего радиолюбителя Н.С. Стоянова, одного из инициаторов создания и пуска в 1957 году в Тюмени любительского телецентра на основе электронного оборудования, в середине тридцатых годов он присутствовал на сеансе приема телевизионного сигнала из Москвы в здании городского радиоузла по улице Республики, 38. Самодельный телевизор соорудил заведующий радиоузлом Константин Васильевич Тельнин (илл. 249). Аппарат стоял в его квартире на втором этаже здания. Стоянову запомнился способ синхронизации изображения путем торможения вращающегося диска диковинного по тем временам прибора большим пальцем руки...

К.В. Тельнин родился в 1909 году в Тюмени. Окончил школу первой ступени в Талице и Тюменское фабрично-заводское училище водного транспорта. Рано лишился родительской поддержки. Работал судомехаником, служил в армии, где впервые познакомился с кино и радиотехникой (г. Свердловск). Интерес к технике радио привел молодого человека после окончания службы в г. Нижний Новгород в Центральную военно-индустриальную радиолабораторию (1934 г., радиомонтажник отдела передающих устройств дециметрового диапазона волн). По возвращении в Тюмень работал линейным монтером городского радиоузла. В 1935 году стажировался в Свердловске в учебном комбинате связи. Имел персональное звание инспектора связи первого ранга.

Несмотря на отсутствие не только специального, но и среднего образования, хорошо освоил основы радиотехники, с 1935 года и до конца жизни (1968 г.) руководил Тюменским радиоузлом. Любовь к радиотехнике он передал не одному поколению тюменцев. Старейший радиолюбитель Тюмени С.М. Палкин, обязанный своим увлечением К.В. Тельнину, в послевоенные годы постоянно консультировался и учился у патриарха тюменских любителей радио.

Сведения о деятельности К.В. Тельнина удалось найти в тюменских архивах благодаря инициативе С.М. Палкина.

Есть предположения, требующие дополнительной проверки, что Тельнин выписывал из Москвы граммофонные пластинки с записью телевизионного изображения (выпускались и такие шедевры!), которые можно было проигрывать на патефоне с помощью электромагнитного звукоснимателя и просматривать сюжет без звука на экране телевизора. Комбинацию патефона и механического телевизора по аналогии с современной терминологией можно было бы назвать «видеопатефоном». Жаль, что наши предшественники не воспользовались столь изящным термином... Не сохранились ли у тюменских коллекционеров столь необычные пластинки?

Промышленность страны начала серийный выпуск механических телевизоров, появились они в продаже и в Тюмени. Городской радиоузел, принимавший московские передачи, имел все необходимые технические возможности для трансляции изображения по проводам. Имел..., но не воспользовался по причинам, о которых можно только гадать...

По свидетельству работников радиоузла, самый первый в Тюмени телевизор хранился у К.В. Тельнина до его кончины в 1968 году, а затем вдова увезла его в Омск. Он и сейчас находится у наших соседей. Во всяком случае, мне приходилось видеть его, или же его собрата, в экспозиции ведомственного музея связи Омска. В нашем городе макет действующего телевизора тридцатых годов вместе с передающим устройством – миниатюрным телепередатчиком, созданным старейшим радиолюбителем Тюмени и сотрудником музея Г.В. Барбиным, можно увидеть в музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете. Уникальный экспонат – дедушка современного телевидения, пользуется необыкновенным успехом у посетителей, особенно школьников и, как ни странно, у иностранных гостей (илл. 250), несмотря на то, что размер экрана телеприемника вдвое меньше стандартного слайда, а показывать телевизор может только простейшие фигуры типа квадрат, треугольник или крупные буквы. Г.В. Барбиным построен также действующий телевизор с зеркальным винтом (илл. 251). Такие телевизоры пользовались популярностью в конце 30-х годов. Они имели увеличенный размер экрана (6x9 см) и меньшие габариты, так как вместо диска Нипкова с отверстиями в аппарате применялся зеркальный винт из набора плоских пластин с полированными гранями. Как и в диске, количество пластин соответствовало стандарту горизонтального разложения – 30 строк (пластин).

В истории тюменского радио и телевидения зданию радиоузла по улице Республики принадлежала выдающаяся роль. Здесь впервые в Тюмени в 1925 году радиолюбителем В.Я. Михайловым на самодельную аппаратуру и антенну на крыше осуществлен радиоприем вещательной станции из Москвы. Спустя десятилетие в этом же здании проводились первые телевизионные опыты, а также уникальные для нашего края эксперименты по воспроизведению первых видеозаписей. Думается, что если бы Н.С. Стоянов в этом доме не посетил первый телевизионный сеанс в тридцатых годах, любительский телецентр в Тюмени появился бы несколько позже. Некоторое время назад я писал в газетной статье: «Может, стоит сохранить для истории хотя бы часть здания радиоузла, отремонтировать ветерана и водрузить на его стене памятную доску? Право, он этого заслуживает». Теперь, когда здание полностью исчезло, приходится лишь сокрушаться: насколько бесполезны газетные призывы...

В послевоенные годы по личной прихоти И.В. Сталина высококачественное электронное телевидение развивалось только в трех городах страны: в Москве, Ленинграде и Киеве. Распространению телевизионного вещания в других местах великий вождь всячески препятствовал, справедливо усматривая в нем реальную угрозу утраты централизованного контроля за пропагандой. Неслучайно первые телецентры в других городах возникли по инициативе радиолюбителей и не как вещательные, а под нейтральной маркой «учебных». Строились они на средства любителей либо отдельных предприятий (но не государства) с согласия их смелых руководителей, рискующих своей карьерой.

Таким образом, простой подсчет времени показывает, что тюменскому телевидению (не телевещанию!) уже шесть с половиной десятков лет, и свое начало оно ведет с 1935 года. Телевещание действительно началось в 1957 году, и нынче ему свыше сорока лет, как, впрочем, и городской телестудии. Кажется, с этим теперь согласилось и руководство студией. Во всяком случае, на бортах ее спецтранспорта вместо слов «40 лет тюменскому телевидению» я все чаще стал читать «40 лет телестудии «Регион-Тюмень». Что ж, вариант не самый худший, хотя, справедливости ради, следовало бы все же отметить четыре десятилетия местного телевещания: в 1957 году студии с таким названием не было.

ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ РАДИОЛЮБИТЕЛИ-УМЕЛЬЦЫ

Радиолюбительское творчество в истории России после 1917 года по ряду специфических причин, главным образом из-за монополии тоталитарного государства на средства радиоинформации, носило особый оттенок, совершенно отличный от практики зарубежных стран. Достаточно вспомнить, например, что массовое использование радиоприемных устройств было разрешено населению страны только в середине 20-х годов. Это событие дало необыкновенный всплеск радиолюбительскому движению, в России появилось Общество друзей радио, стали выходить многочисленные журналы и газеты, целиком посвящённые тематике радиодела.

Почти одновременно со столицей любители радио энергично проявили себя и в нашем крае. Так, в 1925 году уже упомянутый радиолюбитель В.Я. Михайлов впервые в Тюмени соорудил на крыше бывшего клуба приказчиков антенну и с помощью самодельного приемника стал устойчиво принимать радиопередачи из Москвы. Спустя несколько месяцев организовался радиокружок в Ишиме, участники которого, благодаря содействию местных властей, сумели закупить аппаратуру фабричного изготовления типа «Радиолина» (илл. 252). Члены кружка пропагандировали достижения радиотехники, вовлекали в радиодело молодежь, вели агитационную и разъяснительную работу. В Тюмени и в других окрестных городах возникли кружки ОДР (илл. 253), радиолюбители создавали радиоконструкции собственными руками, демонстрировали их работу не только дома, в кружке, знакомым, но и на предприятиях и в школах (илл. 254).

Заслуживают внимания воспоминания старейшего радиолюбителя Тюмени Н.Д. Белоглазова. Он написал их в 1986 году в Москве и отправил в Тюмень С.М. Палкину. По рекомендации последнего я привожу их текст.

«Как я стал радиолюбителем. Увлечение радиотехникой у меня началось в школе в 1929 году, когда я учился в шестом классе. Сначала экспериментировал с лампочкой от карманного фонаря и электрическим звонком. Батареи в тюменских магазинах купить было трудно, поэтому сам делал гальванические элементы из цинка и меди. Электролитом служил раствор поваренной соли. Когда удалось заполучить телефонный наушник – в то время он считался большой редкостью, то соорудил что-то похожее на телефон.

В начале 30-х годов в Тюмени на улице Республики в здании радиоузла рядом с кинотеатром «Темп» работал клуб радиолюбителей, куда по вечерам можно было приходить послушать радио. На отдельном столе были смонтированы розетки с включенными головными телефонами. Каждый желающий мог послушать передачу свердловской вещательной станции. Я частенько бывал в радиоузле, стараясь выведать секреты таинственной техники. Стал читать популярные радиожурналы «Радиолюбитель» и «Радио – всем», в которых доступно освещались основы радио и печатались схемы самодельных детекторных и ламповых приемников.

Свой первый детекторный приемник я собрал по описанию Кубаркина из журнала «Радио – всем». Образовался кружок увлеченных радиолюбителей. В нем работали В. Бабаилов, Н. Стоянов, К. Бородулин, И. Щупов. Когда в продаже появились радиолампы «микро» с добавочной сеткой («МДС» – «микродвухсетка»), для которой достаточно было иметь пониженное анодное напряжение, стали строить ламповые приемники. Детали к ним (вариометры, дроссели, реостаты и конденсаторы) делали самостоятельно.

В 1933 году в магазинах Тюмени стали продавать лампы с подогревным катодом, что позволило питать приемники от городской сети переменного тока. Радио проникало не только в города, но и в деревни. Я в то время работал на Тюменском радиоузле в должности районного радиоинструктора. Устанавливал по заявкам сельских Советов радиоприемники в деревнях, колхозах, следил за их исправностью и менял батареи».

В середине 30-х годов в орбиту своих интересов радиолюбители включили малострочное телевидение, основанное на механической развертке изображения (Тельнин, Дымко). Во всех случаях инициатива шла не от властей, а от частных лиц, не желающих отставать от мирового уровня радиотехники. Аналогичная ситуация возникла и позднее, когда в предвоенные и послевоенные годы в стране стало развиваться высококачественное электронное телевидение. Под предлогом нехватки средств строительство телецентров в областных городах, не говоря уже о районных, откладывалось на неопределенное время.

Вот тогда-то и проявили инициативу радиолюбители, задумав построить телецентры своими силами. Так случилось и в Тюмени. В 1955 году старейший радиолюбитель города Н.С. Стоянов побывал в Омске, посмотрел на экране в любительском телецентре высококачественное изображение, привез необходимую документацию и передающую электронно-лучевую трубку, правда, некондиционную (другой не было). По инициативе Н.С. Стоянова и начальника радиоцентра Н.М. Иващенко в клубе ДОСААФ была организована секция телевидения, главной задачей которой стал монтаж и пуск местного любительского телецентра. Группа энтузиастов из 12 человек (Г.В. Барбин, В.Ф. Евстратов, П.И. Шешуков, В.В. Дамбров и др.) строили телецентр около двух лет.

Его монтировали в здании маштехникума, а разместили в специально отстроенном четвертом этаже почтамта на Центральной площади города, предварительно отвергнув варианты монтажа в помещениях монастыря и будущего строительного института.

В августе 1957 года во дворе почты появилась буровая вышка с турникетами двух передающих антенн. 25 октября любительская студия Тюменского телевидения (илл. 255) вошла в строй: состоялась первая телевизионная передача. Ее принимал в городе весь наличный парк городских телевизоров в составе... трех аппаратов!

Качество изображения оставляло желать лучшего, картинка на экране прыгала, синхронизация сбивалась, артисты в студии падали в обморок от невыносимой жары, тяжелый ящик, передающую камеру – с трудом передвигали усилием пяти человек. Однажды, когда пытались подтянуть кабель антенного снижения, вышка опасно накренилась, зашаталась и чуть не упала. Но в целом первый несомненный успех был, как говорится, налицо: изображение шло в эфир! Он вдохновил создателей телецентра на дальнейшую работу по совершенствованию своего детища. В городском радиоклубе стали работать секции телевидения. Радиолюбители строили самодельные телевизоры. В те годы было модным иметь так называемые комбайны, в состав которых входил не только телевизор, но и вещательный приемник с проигрывателем граммофонных пластинок (илл. 256).

Передатчик любительского телецентра обладал незначительной мощностью, поэтому прием его сигналов был возможен на расстоянии всего лишь нескольких километров или в пределах городской черты. Радиолюбители других городов и селений области, лишенные привилегий жителей областного центра, стали искать иные возможности. Любители радио всегда отличались необыкновенным изобретательским чутьем. Результатом его стал прием сверхдальних телевизионных центров, удаленных от точки приема на 100–150 и более километров. Так, Н.С. Стоянов еще при монтаже вышки во дворе почтамта принимал передачи из Свердловска и даже напрямую из Москвы. В Исетске видели Курган, на Полярном Урале уже упомянутый талантливый радиоконструктор Г.В. Барбин смонтировал телевизионную установку (илл. 257) и принимал сигналы из Воркуты, удаленной от Полярно-Уральской геологоразведочной экспедиции на расстояние свыше 100 километров. Наибольших успехов на этом поприще добился старейший радиолюбитель из Ишима Н.П. Хрулев (илл. 258), сравнительно недавно ушедший из жизни.

В моем архиве хранятся его воспоминания, переданные мне вдовой Г.А. Хрулевой. Как писал Николай Петрович, все началось с поездки в Ригу к родственникам в середине 50-х годов. Там только что началось строительство любительского телецентра. Впечатление от просмотра опытного показа на экране телевизора было настолько ярким, что Н. Хрулев по возвращении в Ишим решил построить в городе свой телецентр. Несмотря на поддержку местных властей, что в те годы требовало немалой смелости, разрешение из Москвы получено не было. Тогда Хрулев решил самостоятельно сконструировать телевизионную установку, настроенную на сигналы телецентра г. Петропавловска. По прямой от Ишима он находился на расстоянии 150 километров. Естественно, в «авантюру» Хрулева никто в городе не верил, от местных предприятий он не получил даже символической помощи.

В 1960 году во дворе частного дома Хрулевых по улице Путиловской выросла 20-метровая телевизионная мачта со сложной приемной антенной (илл. 259), и на экране телевизора появилась контрастная заставка далекого телецентра.

В отдельные дни принимались Ташкент и даже Москва! Посрамив скептиков, Хрулев добился разрешения на строительство ретранслятора, и вскоре в 1962 году он был построен на одной из сопок Синицинского бора. Благодаря инициативе Хрулева первый в Тюменской области ретранслятор позволил ишимским телезрителям иметь домашнее кино на десять лет раньше ввода государственного транслятора, построенного только в 1972 году.

Авторитет Н.П. Хрулева возрос настолько, что его пригласили на строительство любительского ретранслятора в Бердюжье (1969 г.), а затем и в других районных центрах. Всего Хрулеву довелось построить 12 ретрансляторов и телецентров: в Заводоуковске, Викулово, Тобольске, Сорокино, Армизоне, Абатском, Салехарде и в других местах нашей области. В Сургуте он монтировал «Орбиту» – станцию спутникового приема. В памяти всех, кто с ним работал, он остался непревзойденным монтажником, знатоком радиои кинодела, заядлым фотолюбителем, человеком с удивительными изобретательскими способностями (илл 260). Например, в первые послевоенные годы Хрулев построил в Ишиме звукозаписывающий аппарат с механической фиксацией звука на кинопленке. Спустя несколько лет, в конце 40-х годов, он создал один из первых магнитофонов в нашем крае. Сейчас магнитофон хранится в музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете, в зале истории радио и телевидения. Прибор передан музею Г.А. Хрулевой. Там же находится один из первых в стране лампозый радиоприемник типа БЧШ 1926 года выпуска, когда-то принадлежавший Н.П. Хрулеву – своеобразный памятник этому удивительному самородку, посвятившему радиотехнике всю свою жизнь (илл. 261,262).

В середине 60-х годов знатоки телевидения Тюменского индустриального института создали первый в Сибири учебный телецентр, передачи которого велись не только в аудиториях, но и в северные города области для заочников, в общежития студентов. В 1970 году молодые энтузиасты этого центра впервые на нефтепромыслах Сибири при поддержке начальника «Главтюменьнефтегаза» В.И. Муравленко осуществили телевизионную связь между отдаленной буровой и диспетчерской в одной из северных контор бурения. Диспетчер имел возможность наблюдать и контролировать на экране процесс бурения и работу бригады (илл. 263).

В разные годы были известны имена замечательных любителей и радиоконструкторов Тюмени Н.И. Железова, Л.Я. Островского, А.А. Мацко и др., а также тобольчан Ф.И. Долгушева, А.А. Знаменского, В.П. Фофанова, А.Д. Редикульцева. Нет сомнения, что любители радио еще не раз в будущем заявят о себе по мере развития радиотехники и опровергнут технические, технологические и любые другие запреты, появляющиеся время от времени и, как ни странно, способствующие всплеску радиоталантов.

ЮБИЛЕЙ ВАШЕГО ДРУГА

Полвека назад в радиомагазинах Москвы, Ленинграда и Киева – немногих городах, где работали после войны телевизионные центры, – появился в продаже первый в стране дешевый массовый телевизор типа КВН-49 с электронно-лучевой трубкой диаметром 18 сантиметров (илл. 264). Название телевизора включало начальные буквы фамилий трех основных разработчиков конструкции – инженеров В.К. Кенигсона, Н.М. Варшавского, И.А. Николаева. Первый из них – Кенигсон, главный конструктор и лидер разработки приемного телевизионного устройства, – в годы войны работал в Сибири, в Томске, а с 1947 года – в Ленинграде во ВНИИ телевидения. Здесь-то в 1949 году (год создания также вошел в состав элементов названия телевизора) и был создан знаменитый КВН.

Другой создатель приемника, Н.М. Варшавский, известен еще и тем, что в первые послевоенные годы создал знаменитую радиостанцию «Урожай», распространенную в сельском хозяйстве и у геологов. В музее истории науки и техники Зауралья хранится сервисный генератор высокой частоты типа ГС-3 (илл. 265). Он выпускался в предвоенные годы в Ленинграде мастерскими института радиовещательного приема и акустики. Автором очень удачной и компактной конструкции и описания к нему также был Н.М. Варшавский. По собственному опыту знаю, как в послевоенные годы прибор Варшавского пользовался необычайной популярностью у радиолюбителей и мастеров по ремонту и настройке радиоаппаратуры.

Телевизоры типа КВН имели несколько модификаций (КВН-49-1, КВН-49-4М и др.) и служили не один десяток лет, а кое-где работают и сейчас. Простая и надежная конструкция его допускала удобный доступ к деталям при ремонте, что почти полностью утрачено в современных телевизорах, особенно в зарубежных.

«Купил – включил – не работает» (вариант: «Купил – включил – не нарадуешься») – эта шутливая и добрая расшифровка аббревиатуры КВН лучше многих слов свидетельствовала об авторитете и любви к телевизору со стороны его обладателей.

С 1957 года, когда на четвертом этаже здания главпочтамта на Центральной площади Тюмени вошел в строй любительский телецентр, в Тюмени и ее окрестностях уже были телевизоры КВН-49. Поначалу телезрители мало обращали внимание на величину экрана размером с почтовую открытку. По сравнению с довоенным телевидением с механическим, а не электронным разложением изображения, прогресс был налицо, так как в те годы размер картинки не превышал спичечного коробка. Позже, в начале 50-х годов, появились специальные увеличительные линзы, заполняемые водой или глицерином. Линза размером с книгу средних размеров устанавливалась на стойках перед экраном телевизора и увеличивала изображение вдвое.

Делались попытки получения «цветного», точнее – «псевдоцветного» изображения, о них – несколько позже.

В одном КВН-49 оказался непревзойденным по сей день: за счет маленького экрана четкость изображения была изумительной. Современные телевизоры, как и КВН-49, допускают разложение изображения на 625 строк независимо от размеров экрана. Поскольку ширина электронного следа-строчки на экране одинакова для всех телевизоров, а при неизменном количестве строк расстояние между ними возрастает, то на большом экране четкость и яркость картинки снижаются.

В наши дни телевизор КВН-49 можно встретить разве что в радиомузеях, в отдаленной сельской глубинке да в частных коллекциях бывалых радиолюбителей. Есть он и в музее истории науки и техники при нефтегазовом университете. Там же показаны некоторые первоначальные варианты внешнего оформления телевизора, их было несколько.

ПОКАЗЫВАЕТ... ЕКАТЕРИНБУРГ

В заголовке нет опечатки: если все жители Тюмени и района того же названия располагают несколькими телевизионными программами, то у меня их на одну больше! Благодаря сверхчувствительному телевизионному приемнику, собранному на основе телевизионного конструктора «Юность», я уже много лет регулярно смотрю вторую программу сначала из Свердловска, а теперь – Екатеринбурга. Экран моего приемника невелик, всего 4x6 сантиметров, но для индивидуального просмотра этого вполне достаточно. Разумеется, на цветное изображение рассчитывать не приходится, но сознание того, что на экране развертываются события, удаленные от Тюмени за 350 и более километров, оправдывает многие недостатки моего устройства. Прекрасно звуковое сопровождение.

Все началось еще в 80-х годах с заметки в свердловской газете «Уральский рабочий». В ней говорилось о сооружении самого мощного на Среднем Урале ретранслятора в селе Азанка, что неподалеку от города Тавды. Высота телевизионной вышки в 250 метров обеспечивала качественный прием телевизионных передач в радиусе до 60–70 километров. Для работы был отдан 5-й канал. До постройки ретранслятора Тавда и ее окрестности принимали сигнал из Тюмени. Он усиливался местной маломощной ретрансляционной аппаратурой и передавался на приемные антенны. Цветное изображение для тавдинцев оставалось мечтой.

Сообщение навело меня на мысль попытаться принять телевизионный сигнал в Тюмени. Для начала использовал комнатную антенну, установленную в проеме окна на четвертом этаже и ориентированную на северо-запад. До Азанки по прямой – 110 километров. Надежд на успех было немного, однако первый же опыт увенчался успехом: на экране появилась четкая заставка «Показывает Свердловск».

Поначалу на 5-м же канале работала и третья программа Тюмени. Поэтому просмотр свердловских передач был возможен только поздно вечером. Когда программы Свердловска и Тюмени совпадали по времени, тюменская «картинка» нахально и целиком вытесняла свердловскую, так как величина местных сигналов, поступающих на антенну, оказывалась несоизмеримо большей. Сейчас третья программа Тюмени переведена на девятый канал, и все проблемы отпали.

В вечерние часы, обычно после двадцати двух, я регулярно смотрю Екатеринбург.

Запомнились интересные передачи свердловской телестудии: «Маршал Г.К. Жуков. Штрихи легендарной биографии», «Телемузей» (встреча с мастерами искусств), «Театральный понедельник», «Невьянская иконописная школа», «Верхотурье, конец XX века» и др. Молодежь моей семьи обступила самодельный телевизор, когда свердловчане передавали авторский концерт Михаила Муромова.

Успешно избавился я от помех местного телецентра, установив на балконе сложную узконаправленную антенну. Помех стало меньше, контрастность изображения стала чрезмерной, приходилось ее уменьшать. Исчезло и неприятное воздействие пролетающих в створе антенны самолетов и вертолетов: при их движении картинка на экране кратковременно «колыхалась».

Рекомендую радиолюбителям Тюмени, окрестных поселков и сел провести интересные опыты по дальнему приему телепередач с азанского ретранслятора. Занятие это увлекательное, особенно для молодежи, интересующейся телевидением. Кроме того, оно позволит вам разнообразить выбор домашних телевизионных просмотров и быть в курсе основных событий у наших соседей в Екатеринбурге, ведь наша областная граница с ними совсем близко. Азимут, по которому следует направлять антенну, легко установить по карте. Что касается программ передач, то здесь проблем нет: в ежедневных передачах «7-й канал» и «Новости Урала» обычно сообщаются программы на следующий день. В областной библиотеке есть свердловские газеты «Уральский рабочий» и молодежная «На смену!», в которых печатается недельный перечень телевизионных тем.

По седьмому каналу тавдинский ретранслятор передает первую общесоюзную программу. Ее тоже можно принимать, однако она ничем не отличается от нашей.

Замечу, что прием из Азанки на обычные телевизоры практически невозможен: низка их чувствительность, и, кроме того, у многих приемная антенна направлена в противоположную от Азанки сторону.

Успехов вам, коллеги-радиолюбители!

СТЕРЕОТЕЛЕВИДЕНИЕ? НЕТ НИЧЕГО ПРОЩЕ!

Стереоскопическое телевидение (не путать со стереофоническим!), или, как его еще называют – объемное либо трехмерное, до сих пор остается недосягаемой мечтой как конструкторов, так и любителей домашнего экрана. Подобно фотографии, телевидение прошло такой же мучительный путь совершенствования от черно-белого изображения до цветного и стереоскопического. Но если фотография в достаточной степени совершенства достигла цвета и объема (растровые и голографические методы), то телевидение, освоив сравнительно недавно цвет, по отношению к трехмерной картинке на экране все еще топчется на месте, если не принимать во внимание вполне приемлемые по качеству прикладные и замкнутые системы, не связанные с эфирным вещанием.

В годы, когда экран телевизора был только голубым, а цветное изображение оставалось недоступной мечтой, изобретательные радиолюбители судорожно искали выход из сложившейся ситуации. Так, в пятидесятые годы минувшего столетия в магазинах или с рук фотографов можно было приобрести прозрачную пленку, разделенную по вертикали на три разноцветные и равные по ширине горизонтальные полосы: розовую, зеленую и голубую. Если случайным образом на экране оказывался кадр с закатом солнца, зеленой поляной и с поверхностью озера или реки, то изображение изредка становилось «цветным». Известны эксперименты отдельных телецентров как у нас в стране, так и за рубежом, когда в общий телевизионный сигнал примешивался еще один дополнительный. При этом использовались физиологические особенности зрительной системы и памяти человека за счет специальной программы чередования черно-белых полей, подобно тому, как это удалось применить в обычном кино для устранения мелькания кадров («зрительная память»). Крупные детали изображения окрашивались в заданный цвет. Правда, насыщенность цветов была крайне слабой, а длительное разглядывание экрана вызывало утомление глаз. Но псевдоцветное изображение на черно-белом экране все же было получено!

Желание видеть изображение на телевизионном экране не только в цвете, но и в объеме сопровождало инженеров еще на первоначальном этапе, когда надежные электронные системы существовали только в умах изобретателей, или, в лучшем случае, на листках патентных заявок. Так, наш знаменитый земляк, уроженец Тобольска Б.П. Грабовский – отец первой в мире испытанной на практике полностью электронной системы телевидения, в середине 20-х годов в своих лекциях по пропаганде телевидения ратовал за создание эффектных стереотелевизионных систем. Позже, в предвоенные годы, простейшие опыты получения на экране трехмерного изображения проводились во многих лабораториях мира. Для этого использовался общедоступный стереоскоп, а перед ним устанавливалась пара телевизоров. На одном из них демонстрировалась картинка для левого глаза, а на другом – для правого. Или поступали еще проще: на единичном экране показывали разделенное на две части левое и правое изображение. В пятидесятых годах в Ленинграде во время опытных передач цветного изображения телезрителям предлагалось обзавестись цветными (красный и синий) очками и рассматривать на экране объемное изображение по так называемому способу анаглифов. В Тюмени, по предложению автора, стереоскопическое изображение подобного типа на экране цветного телевизора демонстрировалось еще в 1971 году в помещении телецентра индустриального института. Известны сложные опыты в лабораторных условиях с применением растровых телевизионных экранов (растр выдавлен на поверхности стекла электронной трубки), с поляроидными очками, как в современном стереокино, и робкие попытки использования голографии, знакомой всем на защитных марках в торговле.

А нельзя ли использовать необыкновенные способности человеческого зрения для получения стереоскопического изображения на экране обычного цветного или даже черно-белого телевизора, не оснащенного растровыми, голографическими, анаглифовыми, светоклапанными или поляроидными приставками и устройствами, которые в наше время широко используются в прикладных системах стереотелевидения? Оказывается, не только можно, но и доступно для повторения. Любой желающий в силах дополнить и улучшить достоинства своего домашнего экрана-любимца. На такую возможность, в противовес профессионалам, заявляющим о необыкновенных трудностях решения задачи, как и следовало ожидать, впервые указали дотошные и необыкновенно изобретательные радиолюбители. Еще в 60-х годах о путях получения псевдостереоскопического изображения мне стало известно из разговора с профессором Д.Д. Саратовкиным. В то время он возглавлял стереоскопическую лабораторию в индустриальном институте и рекомендовал при просмотре телевизионных программ прикрывать один глаз. Стереоэффект наблюдался, но слабо. Впрочем, о стереонаблюдениях подобного рода еще в предвоенные годы указывал Я.И. Перельман в своей знаменитой «Занимательной физике». Позже, в начале 80-х годов, в австралийском городе Сиднее среди набора различных телевизионных каналов появился еще один, весьма необычный. Газеты сообщали о курьезной возможности просмотра трехмерных изображений на экране обычного телевизора с помощью простейших средств – специальных очков. Сущность метода держалась в секрете до завершения патентной тяжбы. Спустя несколько лет за рубежом, а вскоре и у нас, в продаже появились видеокассеты с записями трехмерного изображения и броскими рекламными надписями на коробках из-под кассет: «Впервые в России! Видео XXI века! Объемное изображение, восхитительная трехмерная компьютерная графика!»

К видеокассетам прилагались специальные очки. Они представляли собой картонную оправу, на которой крепились два стекла: одно обычное и совершенно прозрачное, а второе – правое, тоже обычное, но затемненное. При наблюдении видеозаписи через очки некоторые кадры на экране телевизора приобретали ощутимую объемность, но только те, которые оказывались движущимися параллельно экрану или под некоторым углом к нему. Неподвижные изображения (диктор, беседы за столом и т.п.) оставались плоскими.

Как оказалось, аналогичный эффект наблюдается и при просмотре обычных телепередач, особенно при демонстрации рекламных пауз, движущихся текстов и кадров съемок в лесу, когда на переднем плане проплывают ветви деревьев: они для зрителя видятся перед экраном на значительном расстоянии и настолько, что возникает желание их потрогать. Немаловажно также, что предметы приобретают так называемый стереоскопический блеск, недоступный плоскому изображению. Картинка «оживает» как наяву, а не на условном плоском экране.

С физиологической точки зрения псевдостереоскопический эффект, возникающий в нашем сознании, объясняется тем, что скорость распространения зрительного импульса по глазному нерву зависит от степени освещенности наблюдаемого предмета. Когда зритель видит двумя глазами движущийся вдоль плоскости телевизионного экрана объект, левый незатемненный глаз видит его с некоторым опережением по отношению к правому глазу, прикрытому темным светофильтром. За счет этого опережения (или отставания для другого глаза – как хотите) ракурсы наблюдения обоих глаз различны, а это различие – есть необходимое и единственное условие получения стереоэффекта. Нелишне напомнить, что описанный псевдостереоскопический эффект доступен и обычному кино, были бы с собой очки.

Распространение псевдостереоэффекта через видеокассеты имеет только то преимущество, что при специальных съемках стараются вести сюжет таким образом, чтобы движущиеся предметы вдоль плоскости экрана наблюдались бы как можно чаще: условие, на которое в обычном телевидении внимание не обращается.

Изготовление затемненных очков в домашних условиях достаточно простое. Надо взять засвеченную но достаточно прозрачную фотопленку, и закрепить ее против правого глаза на оправе из-под очков, которыми вы обычно пользуетесь. Степень затемненности следует подобрать опытным путем: слабая снижает стереоэффект, сильная – затрудняет наблюдение. Следует предупредить телезрителей, что длительное наблюдение через описанные очки может вызвать утомляемость глаз и даже головную боль из-за различной степени восприятия освещенности глазными нервами.

Некоторое время тому назад проблемы псевдостереотелевидения мы обсуждали в музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете со старейшим радиолюбителем Тюмени Сергеем Михайловичем Палкиным. Он рассказал мне, что еще давно, когда телевидение было только черно-белым, подобный стереоэффект наблюдался им в домашних условиях при случайном повреждении очков. С.М. Палкин, по профессии врач, тут же нашел правильное физиологическое объяснение необычному явлению и собирался свое открытие запатентовать. Как часто случается в круговороте каждодневных дел, благие намерения отодвинулись текущими заботами, и Тюмень лишилась славы города, где проживает первооткрыватель находки...

В музее истории науки и техники работает уникальная выставка всех известных в современном мире способов получения стереоскопических изображений, в том числе – описанного телевизионного. Кроме того, музей располагает возможностью и программами получения стереоскопических картинок на экране персонального компьютера с помощью светоклапанных очков, через строчное разложение изображения по левому и правому кадрам и по анаглифовому методу.

ГЛАВА 14. ВЫДАЮЩИЕСЯ ИНЖЕНЕРЫ

«Творчество поэта, диалектика философа,

искусство исследователя – вот материалы,

из которых слагается великий ученый»

К.А. Тимирязев.

«Тот, кто умеет точно ставить вопросы,

способен находить на них достойные ответы.

Может быть, первое – наиболее ценная

черта исследователя либо инженера».

(Из собственных умозаключений)

В научно-техническом отношении конец XIX и первая половина XX столетий стали неповторимым отрезком истории, аналога которому человечество не знало во все времена. Ученые поняли природу электромагнитных волн, родились промышленная электротехника и электроника, заложены основы воздухоплавания и ракетостроения, мощное развитие получила техника множества отраслей промышленности: мосты-шедевры, вокзалы-павильоны, каналы и шлюзы, высотные сооружения и башни и мн. др. Только в одном 1895 году родились радио, кино, рентгеновская технология и даже... безопасная бритва. Начало двадцатого столетия ознаменовало появление сначала механического, затем электронного телевидения, электронной радиолампы, позже уступившей свое место кристаллическим диодам и транзисторам – перечень можно продолжать до бесконечности. Инженерам и ученым, в отличие от политиков, революционеров военных, есть чем гордиться, глядя на итоги ушедшего двадцатого века. О некоторых выдающихся инженерных достижениях наших земляков повествует очередная глава.

СИБИРСКИЕ МОСТЫ ИНЖЕНЕРА КНОРРЕ

Дорогу Тюмень–Омск с ее железнодорожным полотном протяженностью более 600 верст, с многочисленными малыми и крупными мостами через систему рек и ручьев, среди которых выделяются поймы Пышмы, Тобола, Вагая, Емеца, Ишима, построили в 1909–1913 годах в рекордно короткие для начала века сроки – за 4 года. Тот, кто бывал в Ялуторовске или проезжал мимо города по железной дороге, наверняка обратил внимание на необычайный по длине и конструкции железнодорожный мост через р. Тобол и его пойму.

Кто же эти инженеры, или хотя бы один из них – строитель ялуторовского моста?

Благодаря случайности, его фамилия скоро стала мне известна – инженер Кнорре (илл. 266). Поначалу я не знал его имени-отчества... Скудная информация об инженере нашлась в фондах Ялуторовского музея памяти декабристов (фото эпизодов строительства моста; перстень Кнорре, по неподтвержденной версии переданный им одному из знакомых жителей города в начале века в память о совместной работе, да несколько фраз о строительстве моста в книге бывшего директора музея В.Н. Зубарева «Ялуторовск». И это все!). С большим трудом раздобыл в публичной библиотеке Ленинграда (тогда еще не Санкт-Петербурга) ксерокопию крошечной заметки в журнале «Огонек» за 1911 год с двумя фотографиями строительства моста. «Завоевание русской техники: деревянные кессоны на постройке моста через Тобол у города Ялуторовска» (илл. 267).

Еще раньше современники оценили творение инженера-мостостроителя весьма и весьма высоко. В 1900 году на Всемирной выставке в Париже деревянный кессон Е.К. Кнорре – русское изобретение и экспонат России – получил золотую медаль как высочайшее достижение технической мысли. Такую же, какую несколько лет раньше на аналогичной выставке завоевал известный французский инженер Эйфель.

Впервые деревянные кессоны вместо дорогих металлических Е.К. Кнорре использовал в 1896–1899 годах при строительстве железнодорожного моста через Енисей в Красноярске. Кессон – это специальная конструкция, предусматривающая повышенное давление воздуха в рабочей зоне. Она позволяет оттеснить воду реки или подземные воды из котлована под будущую мостовую опору, чаще всего каменную. Кроме дешевизны, деревянные кессоны отличались улучшенной комфортностью и безопасностью работ. Мост через Енисей – один из самых крупных не только в России, но и в мире. Вместе с Е.К. Кнорре славу лауреата Всемирной выставки разделил и проектировщик моста Л.Д. Проскуряков.

Красноярский мост, его назвали «мостом века», был первым и наиболее ярким инженерным сооружением Е.К. Кнорре в Сибири. Современники, что случается редко, сочли возможным при открытии моста заложить в одну из береговых каменных опор имена отличившихся строителей, в том числе и Кнорре. Лучшего способа навечно отметить работу инженера и представить себе трудно. О качестве сооружения моста свидетельствует его столетнее безупречное служение. В отличие от других, его ни разу не перестраивали.

Активное участие Е.К. Кнорре в сооружении Транссибирской магистрали прослеживается по ряду других крупных мостов, сооруженных им через сибирские реки Томь, Обь, Чулым, Оку, Белую, Китой, Яю, Кию и Рыбную. Кроме того, им построено восемь скромных мостовых переходов.

Когда в 1909–1913 годах стали строить северную ветвь Транссибирской магистрали на участке Тюмень–Омск, вновь востребовали знания, опыт и всемирную известность Кнорре. На территории нашего края он строит мосты через Пышму, Тобол в Ялуторовске (илл. 268, 269), а также мост в Ишиме. При сооружении моста через р. Ишим он применил прогрессивный и уже опробованный ранее на сибирских мостах способ сборки металлических ферм на берегу с последующим их продольным и поперечным перемещением на основные опоры по временным деревянным мостикам. Ставили опоры и монтировали фермы одновременно. И тем сокращали сроки строек.

С нашим краем связан еще один перспективный проект Е.К. Кнорре, к сожалению, не осуществленный. В 1906 году Кнорре предложил инженерное решение по строительству Полярно-Уральской железной дороги, связывающей реки Обь и Печору через Уральский хребет. В те годы специалисты морского транспорта преувеличивали трудности морского пути из Европы до Енисея. В обход Карского моря и предлагалось строительство железной дороги протяженностью 440 верст: от левого берега Оби, в 30 верстах южнее Обдорска (Салехарда) возле впадения р. Собь, до Варандейской бухты к юго-западу от пролива Югорский Шар (бассейн Печоры). В устье Соби намечали строить речную гавань, а в бухте – морской торговый порт.

Проектные сведения Кнорре получил при обследовании трассы в 1900 году. Создали акционерное общество, привлекли средства казны и иностранный капитал. Предприниматели Сибири, в том числе Тобольска и Омска, поддержали проект. Сибирские промышленники считали, что с помощью Полярной дороги можно избежать кризиса перепроизводства сельскохозяйственной и лесной продукции.

Тяжба с Министерством финансов продолжалась до 1915 года. Война помешала реализации намеченного плана, но при сооружении дороги Воркута–Лабытнанги использовали изыскания этого забытого сейчас проекта.

Кто же он, Евгений Карлович Кнорре? Родился в 1848 году в Херсонской губернии в многодетной семье известного русского астронома, действительного статского советника Карла Христофоровича Кнорре – основателя Морской обсерватории Николаевского порта. Первоначальное образование Е.К. Кнорре получил в домашних условиях, а затем, по настоянию отца, продолжил обучение сначала в Берлинской ремесленной школе, позже – в Цюрихском политехникуме. Цюрихский диплом о высшем техническом образовании вручен Кнорре в 1870 году.

По возвращении в Россию в том же году он работает на Коломенском заводе Струве, строит мосты через Днепр в Кременчуге, через Двину в Риге и близ с. Болдераа, прокладывает Инкерманский тоннель длиной 380 сажен на Севастопольской железнодорожной линии. С 1874 по 1880 год Кнорре занят мостом через Волгу близ Сызрани (знаменитый Александровский мост). Многие его новшества подняли авторитет русского мостостроительного искусства того времени на высшие ступени мировой науки и практики. Среди них: автоматическое регулирование давления воздуха в кессоне для предотвращения несчастных случаев с рабочими и т.н. «кессонной болезни»; уплотнение кессона не чеканкою, а применением замазки из портландского цемента – способ, вошедший во всеобщее употребление в России; сифонная подача воды при кладке опоры; трехкамерное шлюзование и многое другое. Неслучайно молодой инженер вскоре удостоился наград: ордена Станислава и медали. Талант Е.К. Кнорре засверкал после работы по сооружению Екатеринославского моста через Днепр в 1880 году. Строительная фирма-заказчик для ускорения работ отдала половину подряда Кнорре, а вторую – Петербургскому металлическому заводу. На параллельной и однородной работе двух подрядчиков комиссии отмечали разницу между рутинными приемами завода и заботами о техническом усовершенствовании, проявленными Е.К. Кнорре.

С 1881 года он живет и работает в Москве. Совместно с В.Г. Шуховым при участии Н.Е. Жуковского проектирует систему московского водопровода, металлические нефтяные хранилища близ Ярославля, разрабатывает основы гидрогеологического изучения грунтовых вод. В начале века совместно с инженером П.И. Балинским он предложил проект московского метро. Основные положения проекта – использование кольцевых и радиальных линий, а также наиболее приемлемые места расположения тоннелей и станций с гидрогеологической точки зрения – с успехом использованы при строительстве метро в тридцатые годы. Доклад о проекте Московская городская Дума заслушала в августе 1902 года. Благодаря выдающимся научно-техническим достижениям и международному авторитету, в 1907 году Кнорре приглашают преподавать в Императорское Московское техническое училище на курсы «Основания, сооружения и водные изыскания».

Здесь он до 1917 года совмещал преподавание, составление проектов, производство экспертиз, экспедиционно-изыскательную и строительную работу. В 1908 году в возрасте 60 лет, увлекшись научной стороной дела, Е.К. Кнорре вызвался провести гидрогеологические изыскания на южном участке Амурской железной дороги к северу от Владивостока. Искали воду для станций и заправки паровозов. В течение двух зимних месяцев Кнорре кочевал по тайге, жил в палатке, научился верховой езде. Подвиг инженера пенсионного возраста благодарные современники запечатлели в названии станции Кноррин. Она находится на перегоне между Спасским-Дальним и Уссурийском в 230 км к северу от Владивостока, недалеко от берегов озера Ханко.

Перерыв в преподавательской деятельности в МВТУ Кнорре сделал только с января 1911 года по май 1912 года, когда неотлучно присутствовал на строительстве мостов по линии Тюмень–Омск.

С началом военных действий в 1914 году Кнорре сооружал временные военные мосты в районах боев, особенно в Галиции. В семье Е.К. Кнорре было двое детей: Михаил (1877 года рождения) и Елена (1885 г.). Михаил Евгеньевич Кнорре пошел по стопам своего отца, стал специалистом по мостам и грунтам, имел ученую степень доктора технических наук, был одним из ведущих инженеров при строительстве и восстановлении Днепрогэса, Волховской ГЭС. В годы Великой Отечественной войны он строил объекты оборонной промышленности на Урале. Скончался в 1962 году.

Интересно, что при сооружении моста через р. Ишим в 1912 году он работал сначала вместе с отцом, а позже – полностью самостоятельно. В Сибири им сооружено более 40 мостовых опор с помощью «кессонов Кнорре».

Современники отмечали высокие нравственные черты характера Е.К. Кнорре. Он никогда не стремился к бюрократической карьере, сам признавал свою «чиновничью неспособность». Его целиком захватывала стихия инженерной творческой деятельности не в кабинете, а на самом объекте. Все мог сделать собственными руками, его указания были незаменимы для рабочих, чья квалификация не отличалась особым мастерством.

Е.К. Кнорре создал практическую школу русских мостостроителей с характерной для нее высокой технической культурой, лишенной узкой специализации, умением разделять любую сложную задачу на отдельные составные части, поддающиеся несложному анализу с последующим успешным решением проблемы в целом. Февральские и особенно октябрьские события 1917 года угнетающе подействовали на Е.К. Кнорре. Он считал наиболее приемлемым эволюционное развитие России.

...В начале 1917 года по делам службы Е.К. Кнорре побывал в Петрограде. В один из дней, возвращаясь в гостиницу на трамвае, он попытался оказать помощь увечному солдату, когда тот сходил с трамвайной площадки, переполненной пассажирами. Один из матросов, надо полагать, раздраженный «буржуазным» видом Кнорре, столкнул его на ходу трамвая на мостовую. Падение, многочисленные ушибы, а главное – глубокая моральная травма свели выдающегося инженера в постель, из которой он уже не мог подняться. Е.К. Кнорре скончался в Москве 29 октября 1917 года на семидесятом году жизни (илл. 270). В эти часы в городе звучала ружейная перестрелка и артиллерийская канонада: шел штурм Кремля.

Так закончил свой путь один из выдающихся инженеров России. Им восхищались Н.Е. Жуковский, В.Г. Шухов, его слава перешла далеко за пределы России. Он не оставил опубликованных научных работ, его труды – инженерное воплощение замыслов в конструкциях мостов, опор, тоннелей, водопроводов и т.п. Такое отношение к собственному творческому наследию было типичным для выдающихся деятелей русской науки и техники. Достаточно вспомнить того же В.Г. Шухова или изобретателя радиотелеграфа А.С. Попова. Подготовку законченного исследования к печати они тоже считали лишней тратой времени и сил, предпочитая остаться в строю великой когорты русских инженеров, не помышляя об академических признаниях. Неслучайно время, когда творили такие ученые-патриоты, по праву называется золотым веком русской техники. Не потому ли теперь, при обилии всевозможных «академий», по количеству которых мы в очередной раз оказались «впереди планеты всей», и пребывание в них стало менее почетным, чем вне их?

В заключение мне хотелось бы выразить глубокую благодарность организациям и частным лицам, сочувственно откликнувшимся на мои просьбы в поиске материалов о Е.К. Кнорре: Центральному государственному историческому архиву Москвы; Центральному музею железнодорожного транспорта и Публичной библиотеке имени М.Е. Салтыкова-Щедрина в Санкт-Петербурге; Центральному государственному архиву Московской области; москвичу кандидату военных наук А.Л. Попову, сообщившим мне сведения о родственниках Е.К. Кнорре; инженеру В.В. Корчагиной; сотрудникам Ялуторовского краеведческого музея памяти декабристов.

ГЛАВНЫЙ ИНЖЕНЕР ФИРМЫ «СИМЕНС» КРАСИН ПРОТИВ ЖУРНАЛИСТА ЛЕНИНА

Леонид Борисович Красин – ярчайший представитель так называемой ленинской гвардии – вошел в официальную историю советской России как выдающийся революционер, неуловимый экспедитор «Искры», активный член руководства РСДРП, а позже правительства, как политик, дипломат и руководитель внешней торговли. Привычная, подстриженная до удобочитаемого стандарта биография, с некоторых пор – почти неинтересная. Может быть, по этой причине в периодической печати так мало было уделено внимания 70-летию кончины нашего земляка (ноябрь 1926 г.), а также 125-й годовщине со дня рождения (15 июля 1870 г.).

Глобальный пересмотр российской истории, обрушившийся на нас в последние годы, не мог не коснуться и необыкновенной судьбы Л.Б. Красина. Уроженец соседнего с нами Кургана, он провел детство в селах Мостовое и Белозерское, что вблизи его родного города, бывал в Камышлове, жил и учился в Тюмени. До недавнего времени, пока не случился пожар, на улице Семакова, 7 (бывшая Знаменская) многие годы сохранялся дом, когда-то принадлежавший семье Красиных, с мемориальной доской.

В Тюмени Красин закончил Александровское реальное училище под руководством выдающихся натуралистов и Учителей с большой буквы И.Я. Словцова и Ф.Г. Багаева. Именно здесь, в богато оснащенных классах и лабораториях училища, и особенно под влиянием знатока техники Ф. Багаева, реалист Леонид Красин на всю жизнь приобрел и сохранил любовь к техническим наукам, стал инженером-электротехником. Примечательная деталь: после исключения студента Красина из Петербургского технологического института по настоянию полиции за участие в революционных беспорядках дирекция института обращалась в правительство с ходатайством о восстановлении. В характеристике студента указывалось, что в случае отказа институт и российский корпус инженеров потеряет «второго Менделеева». Надо полагать, в документе имелось в виду не только сибирское происхождение того и другого.

Инженерная деятельность Красина – наименее изученная сторона его биографии, но только она позволяет дать ответы на многие вопросы о противоречивости характера и судьбы этого человека и, возможно, познание ее одной способно вновь вернуть уважение к нему и чувство гордости у нас, потомков, за нашу причастность к местам, где произошло становление выдающейся личности.

Вперемежку с революционными делами инженер Л.Б. Красин, оказавшись в 1903 году в Баку, проектирует, строит на Баиловском мысу, у берегов Каспия, и несколько лет руководит необычной по тому времени электростанцией, созданной, как тогда с гордостью говорили, по «европейскому» образцу: новейшая и безукоризненно работающая техника в идеальных для того времени сочетаниях, опреснитель морской воды, прекрасное здание, приспособленное для работы и отдыха, асфальт, зеленые газоны и насаждения, фонтан и аллеи. Для Баку начала века, с его глинобитными строениями, городской неразберихой узких улочек и вездесущей пылью, постройка такого рода стала событием ни с чем не сравнимым: горожане ходили сюда на отдых, как в парк.

Авторитет Красина возрос настолько, что последовали многочисленные предложения различных и серьезных фирм. Поначалу он принял приглашение фабриканта Саввы Морозова и возглавил электростанцию в Орехово-Зуеве, а затем, спустя четыре года, – самое необычное и престижное: в 1908 году Красин становится инженером, а затем техническим руководителем, другими словами, главным инженером всемирно известной компании Сименса-Шуккерта в ее берлинском отделении (благо это спасало Красина от очередного ареста в России).

Современная германская фирма «Сименс», хорошо знакомая по ее качественным бытовым товарам, образовалась после слияния двух фирм, принадлежащих в основном ее основателю инженеру-электротехнику Э.В. Сименсу (1816–1892 гг.). Это – электротехнический концерн «Сименс и Гальске» (производство приборов слабого тока, илл. 271) и «Сименс и Шуккерт» (электропродукция большой мощности).

В том же 1908 году произошел полный разрыв отношений Красина с Лениным. Для соратников по партии это событие не представляло какой-либо тайны: во всем, чем бы ни занимался инженер революции, а так стали звать его коллеги, Красин добивался необыкновенных результатов, в том числе и в деятельности партии. Чем труднее была стоящая задача, тем охотнее он брался за ее разрешение. Влияние его в РСДРП и ЦК выросло настолько, что кандидатура Красина как уравновешенного и рационального человека, самым серьезным образом рассматривалась в качестве альтернативы непредсказуемому и склонному к авторитаризму Ленину. Для Красина же абсолютное подчинение Ленину, искренне убежденному в своей перманентной правоте во всем, было неприемлемо.

Красин принадлежал к немногим, на кого авторитет вождя, тотально подавляющий волю окружающих его соратников, действовал мало. Л.Б. Красин не раз позволял себе нелицеприятные высказывания в адрес Ленина, часто с ним спорил и не соглашался по ряду вопросов. Именно с Красина Лениным была введена традиция почетной высылки несогласных за рубеж на дипломатическую работу – своеобразная политическая ссылка. Традиция оказалась очень живучей и благополучно здравствует до нашего времени...

Нет нужды пояснять, почему в борьбе за лидерство в большевистской фракции РСДРП будущий вождь революции предпочел не иметь дела со столь опасным соперником... Всякие контакты между ними, вопреки официальной трактовке биографии Красина, были прерваны на целое десятилетие. Более того, Красин полностью отошел от участия в какой-либо форме в революционной деятельности и от контактов с РСДРП, всецело отдался инженерной работе.

В начале 1911 года руководство компании Сименс-Штуккерт получило согласие российского департамента полиции о переводе Л. Красина в Москву. Он стал полномочным представителем компании в России. В годы русско-германской войны имущество зарубежной фирмы, принадлежащей противостоящему государству, оказалось национализированным, но Красин остался на своей должности и будучи в отличие от большевиков патриотом, не желающим своей стране поражения в войне, снабжал армию военной продукцией вплоть до 1918 года. Одновременно он руководил пороховым заводом в Петрограде, членствовал в совете директоров Русско-Азиатского банка и строил на доходы от своей деятельности военные госпитали. Было бы наивным полагать, что одновременно с этой работой Красин, как нам многие годы преподносилось в официальной его биографии, сотрудничал с РСДРП, финансировал ее и находился в контактах и под влиянием Ленина.

Об уровне его взаимоотношений с Лениным можно судить по следующему факту, который мне недавно удалось обнаружить в книге, вышедшей в США и посвященной Л.Б. Красину. Книга написана доктором Тимоти Эдвардом О'Коннором, преподавателем университета Северной Айовы, на основе вновь открывшихся архивных данных в собраниях Лондона и нашей страны[23]. Так, при оценке известных беспорядков в Петрограде в июле 1917 года Красин крайне отрицательно охарактеризовал бестолковость большевиков, с неодобрением отзывался о программе Ленина как об «утопическом бреде», предрекая ей катастрофическую будущность. Самого Ленина, этого «маньяка», «опасного мечтателя» и «мелкого демагога», считал Красин, следовало убить, «как бешеную собаку». Обратите внимание, что все это было сказано Красиным буквально накануне октябрьских событий. Другими словами, те отрицательные черты характера Ленина, которые нам стали известны только в последние годы, наш земляк разглядел одним из первых, если не раньше всех. В ноябре, когда большевики захватили власть, Красин не преминул отозваться о революции как об «абсурдной и глупой затее» и «социалистической утопии, дни которой сочтены».

Возникает вопрос: почему у Красина столь круто изменились ход и система собственных убеждений? Опыт общения с представителями делового мира на Западе заставил его радикально переоценить свои революционные взгляды, в том числе на социализм. Он лично наблюдал за стремительным ростом экономической мощи Германии в условиях развитой рыночной системы и убедился, что подлинными творцами процветания страны стали финансисты, экономисты, изобретатели, инженеры, предприниматели, ученые, но только не политики, пусть и профессиональные. Что свободный рынок, несмотря на все его недостатки, в демократическом обществе вполне удовлетворяет основные потребности людей.

Глубокая вера в технический прогресс и в людей, его обеспечивающих, в сознании Красина отодвинула в сторону идеи классовой борьбы и руководящей роли рабочего класса. Неслучайно, когда в 1918 году по инициативе и при посредничестве Л. Троцкого Красин с согласия Ленина оказался-таки в составе правительства, он всячески отстаивал беспартийных специалистов из числа дореволюционной интеллигенции, знающих инженерное дело, умеющих управлять заводами, а не выступать с речами по самым различным поводам и темам с привлечением универсальных цитат классиков и со ссылками на их труды.

В молодости, по признанию самого Красина, он начал интересоваться социализмом только потому, что видел в нем эффективное средство интенсивной индустриализации России. Более того, согласившись на очередное сотрудничество с Лениным, Красин надеялся, как сейчас становится ясным, наивно, что его участие в большевистском правительстве и привлечение к руководству промышленностью осторожных и благоразумных политиков из круга деловых людей и прагматичных деятелей науки и техники окажет сдерживающее влияние на некоторых революционных фанатиков, которые могут привести страну к беспорядкам, анархии, разрухе и в конечном итоге к гражданской войне. Что и случилось после октябрьских событий. Страной, считал Красин, должны управлять не журналисты и публицисты, а экономисты, инженеры, администраторы. Одним словом, специалисты. Он не только не верил в перспективы мировой революции, но и всеми доступными для себя способами пытался отмежеваться от участия в революционном движении в свою бытность за рубежом, в Германии. История показала правоту Л.Б. Красина.

Располагая высоким авторитетом в среде технической интеллигенции, крайне отрицательно восприняв военный коммунизм и, напротив, с энтузиазмом НЭП, Красин постоянно ощущал подозрительное отношение к себе товарищей по партии. Сталин, Дзержинский, Зиновьев и Каменев открыто не доверяли ему, называя его то «красным купцом», «дельцом-коммунистом», то «западником» – почти буржуа, и космополитом. Свое презрение к руководству большевистской партии Красин не скрывал во все годы работы в правительстве. Несомненно, доживи Красин до репрессий тридцатых годов, он оказался бы одним из первых, кого Сталин без колебаний отправил бы в «десятилетнюю ссылку» «без права переписки».

Ирония судьбы: после кончины и Ленина, и Красина история снова свела их вместе, на сей раз их объединили стены бывшего реального училища в Тюмени, причастного отныне к судьбе двух имен: на стенах здания висят памятные доски, посвященные тому и другому...

В музее истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете бережно хранится телеграфный аппарат Морзе, выпущенный фирмой «Сименс» в Берлине в начале века во времена, когда Л.Б. Красин был главным инженером предприятия. Этот экспонат – то немногое, что еще сохранилось и напоминает нам в Тюмени о замечательном инженере-электрике.

***

В июле 2000 года исполнилось 130 лет со дня рождения Л.Б. Красина. В связи с юбилеем интерес к личности выдающегося инженера и к семье Красиных необычайно возрос. Вот почему находки новых документов, дающих дополнительные сведения о семье, представляют несомненный научный интерес.

В записках Тобольского музея-заповедника хранятся фрагменты личного дела младшего брата Л.Б. Красина, Германа. Он родился в селе Мостовском Курганского уезда Тобольской губернии в 1871 году, годом позже своего старшего брата. Как и Леонид Борисович, он окончил в Тюмени реальное училище (1880–1888 гг.), а затем, не без влияния старшего брата, стал студентом Санкт-Петербургского технологического института. Со званием инженера-технолога он получил диплом о высшем образовании в 1895 году. Копия диплома, кстати, хранится в Тобольске.

Инженерная деятельность Г.Б. Красина началась на постройке Московско-Архангельской железной дороги, в Управлении северных железных дорог и служб путей и зданий. В 1906–1907 годах в должности и.о. управляющего он возглавляет Богословскую железную дорогу на Урале. В предвоенные годы (1908-–1914 гг.) работает в Петербурге и Москве как совладелец «Технической конторы инженерных работ и изобретений».

В годы первой мировой войны судьба свела его со старшим братом на российских филиалах германской фирмы акционерного общества «Сименс и Гальске». Он занимал должность инженера на заводе динамомашин, а затем – заместителя директора правления общества. Другими словами, заместителем своего старшего брата.

После революции и национализации заводов Г.Б. Красин руководит «Электротрестом», участвует в строительстве Шатурской электростанции, работает начальником «Торфотехники» и техническим руководителем жилищно-строительного комитета Москвы. В 30-х годах – заместитель начальника строительства и соавтор Дворца Советов по инженерной части. Эта деятельность замечательного инженера продолжалась вплоть до начала войны 1941 года.

Как и старший его брат, Г.Б. Красин занимался революционной деятельностью, состоял членом марксистских кружков, принимал участие в забастовочном движении на северных железных дорогах, подвергался арестам и суду.

Возможно, по советам более опытного брата Г.Б. Красин не состоял в каких-либо политических партиях и не принимал активного участия в февральской революции и в октябрьском перевороте.

Архив Тобольска располагает материалами о некоторых изобретениях Г.Б. Красина. В частности, привилегиями от 1913–1914 годов на водоочистительные аппараты по известково-содовому способу типа «Струя». Аппараты широко использовались для очистки воды, идущей в котлы паровозов, на станциях Бердянск, Гришино, Юзово, Екатерининской железной дороги, в Ташкенте, во Владимире, на центральных электрических станциях Санкт-Петербурга и Москвы, в Серпухове. Как свидетельствуют многочисленные отзывы, очиститель «Струя» полностью избавлял паровозные и другие паровые котлы от накипи.

***

Много лет я безуспешно искал сведения об отце братьев Красиных, пока в Тобольске не нашелся формулярный список о службе окружного исправника, коллежского секретаря Бориса Ивановича Красина (1848–1901 гг.). К сожалению, список ограничивается 1881-м годом, когда Б.И. Красин был назначен членом Ишимского окружного присутствия по крестьянским делам.

Формулярный список свидетельствует, что место рождения Б.И. Красина – Тобольск. Там же он учился в губернской гимназии. Трудовая деятельность началась в 1864 году в штате губернского правления. С 1867 по 1881 год последовательно занимал должности столоначальника Курганского земского суда, пристава Курганского и Тюменского полицейского управления, земского заседателя в Туринске и помощника окружного исправника в Тюмени. В Ишиме Б.И. Красин дослужился до исправника. Позже, в 1887 году, семья вынужденно переехала в Иркутск. Жена, Антонина Григорьевна, в девичестве Кропанина, родилась под Курганом, из крестьян. В семье было пятеро детей: сыновья Леонид, Герман, Глеб, Александр и дочь София.

После Иркутска родители Антонина Григорьевна и Борис Иванович поселились в Москве у сына Германа. Затем вместе с ним последовал переезд в Санкт-Петербург. Старшие Красины похоронены в с. Пушкино, близ бывшей столицы империи.

По воспоминаниям старожилов г. Тюмени, а также из архивных сведений, о просвещенной семье Красиных известно, что в их доме бывали американский путешественник Джордж Кеннан (1845–-1924 гг.), чрезвычайный посланник России в Пекине С.И. Попов и мн. др. выдающиеся личности. Так, в визитной карточке, сохранившейся в архивах, Дж. Кеннан пишет семье Красиных: «Мы будем у Вас сегодня в 6 часов вечера или половине седьмого. Ваш Г.К.» В своей книге «Сибирь и ссылка» (Санкт-Петербург, изд. С.Н. Салтыкова, 1906, с. 66–67), наряду с упоминанием имен известных тюменцев И. Словцова, И. Игнатова, Д. Вардроппера, автор нашел доброжелательные слова и в адрес Б.И. Красина.

Интересны сведения о предках Красиных[24]. Так, прадед служил городничим в Тюмени, а дед – судьей в Тобольском суде.

ГЕОЛОГ-МИНИСТР ИЗ ТОБОЛЬСКА

Среди ученых-геологов мирового уровня имя палеонтолога Николая Николаевича Яковлева (1870–1966 гг., илл. 272) занимает особое место. Современник и соратник выдающихся русских ученых-геологов В.И. Вернадского, А.П. Карпинского, А.С. Ферсмана, В.А. Обручева и Ф.Н. Чернышева, член-корреспондент Академии наук, директор Геологического комитета в 192.3–1926 годах (в современной терминологии – министр геологии), организатор в 1916 году Русского палеонтологического общества и его бессменный председатель в течение четверти века до 1940 года, профессор Горного института – это лишь краткие вехи биографии.

Как геолог, он исследовал Донбасс, северо-западную часть Русской платформы и Тиман, много лет работал на Урале (Каменск-Уральский, Сухой Лог, Нижний Тагил, Луньевка) и на Кавказе. Как палеонтолог, Н.Н. Яковлев способствовал развитию биологического направления эволюционной палеонтологии. Общемировое признание получили труды ученого по кораллам и брахиоподам палеозоя. Н.Н. Яковлев – обладатель академических премий имени А.П. Карпинского и М.В. Ломоносова.

Это официальный перечень заслуг геолога. Менее известен другой пласт его жизни: детские годы Н.Н. Яковлев провел в Тобольске.

Он родился в семье учителя в городе Казани. Спустя три года глава семьи был назначен воспитателем в Тобольскую гимназию, которую сам когда-то окончил. Казенная квартира размещалась в здании гимназии, там же, где раньше жили семьи П.П. Ершова и Менделеевых.

В ярких воспоминаниях, опубликованных Н.Н. Яковлевым за год до своей кончины (подготовленных, кстати, в 95-летнем возрасте), он описывает детские впечатления от крутой горы с губернаторским домом и тюрьмой наверху, сада и памятника Ермаку, Панина Бугра. Вспоминает архиерейскую дачу вблизи города, Ивановский женский монастырь, татарские деревни и могучий Иртыш. Читая описание этих мест, невольно сравниваешь их с детскими воспоминаниями Д.И. Менделеева – совпадение полное, и те же незабываемые впечатления от города, кремля и величественной окрестной природы.

Жизнь в Тобольске была дешева, и семья жила в достатке. Отец ученого, Н.В. Яковлев, выписывал популярные журналы того времени: «Дело», «Слово», «Отечественные записки», «Русский вестник», «Неделя» и «Огонек». Он всячески поощрял детей к изучению иностранных языков, приобщал к чтению книг. В Тобольске юный Яковлев перечитал всего Майн Рида, считая этого писателя «несравненным и единственным автором, знакомившим своих читателей с жизнью животных в полубеллетристической форме и на основании своих собственных наблюдений».

В 1879 году Н.Н. Яковлев поступил в реальное училище в Казани, а в 1897 – в Петербургский горный институт. Через шесть лет он стал обладателем диплома со званием рудничного инженера.

Более 35 лет Н.Н. Яковлев вел профессуру в Петербургском (Ленинградском) горном институте, издал для геологов в 1911 году классический учебник палеонтологии, неоднократно переиздававшийся, в том числе за рубежом и в советское время. Становлению Яковлева как ученого и педагога способствовали неоднократные стажировки за рубежом: в Берлине, Мюнхене, Брюсселе, Лондоне, Париже, Вене, Неаполе, Египте, Хартуме и знакомство там с палеонтологическими коллекциями, музеями, Всемирной выставкой, университетами. К сожалению, после 1917 года заграничные командировки стали редкостью...

Как всякий профессор, занимающийся с молодым поколением, Н.Н. Яковлев на протяжении всей своей долгой жизни много внимания уделял популяризации научных изданий, публиковал общедоступные статьи, книги, сотрудничал с журналом «Природа».

Скончался Н.Н. Яковлев в 96-летнем возрасте в 1966 году, похоронен в Ленинграде, как и многие выходцы из Тюмени и Тобольска: достаточно назвать химика Д.И. Менделеева, ученых И.Я. и Б.И. Словцовых, геолога-академика П.В. Еремеева, авиаконструктора А.С. Москалева и многих других – целый пантеон сибиряков!

ЗАГАДКА МЕМОРИАЛЬНОЙ ДОСКИ

(Сибирские страницы жизни авиаконструктора Александра Сергеевича Москалева)

На одном из административных зданий Заводоуковска с 1986 года установлена скромная мемориальная доска: «На территории нашего предприятия с октября 1941 по апрель 1945 года находился эвакуированный завод № 499».

Согласитесь, для непосвященного такой текст ни о чем не говорит. Можно понять лишь, что речь идет о выпуске оборонных изделий в годы Великой Отечественной войны. Ветераны завода а их остались единицы – да старожилы Заводоуковска еще помнят, наверное, деятельность номерного предприятия в тревожное для страны время.

Как-то у меня состоялся разговор с одной из жительниц Заводоуковска, частный дом которой и сейчас стоит неподалеку от завода. Угощая малиной и смородиной из своего сада-огорода, она вспомнила, что ее покойный муж работал на заводе бухгалтером. Вместе с ним ей приходилось бывать в цехах. Там, по ее словам, «выпускались какие-то кабины не то аэропланов, не то автобусов»... А что могут знать о давних событиях гости Заводоуковска, молодежь, новоселы, которым, надо полагать, и предназначена мемориальная доска?

Вопросы рождались один за другим.

Какой это был завод? Какова его история? Какие люди работали в те суровые годы? Каков их вклад в Победу?

ПАПКА С НАДПИСЬЮ «МОСКАЛЕВ»

Лаконичность мемориальных досок – не всегда благо. В Тюмени, например, из текста досок на стенах станкостроительного завода и завода пластмасс можно узнать, что в годы войны они выпускали продукцию для фронта. Но какую? Почему бы, например, мемориальная доска судостроительного завода, которой, увы, нет, не могла информировать горожан о том, что здесь выпускались грозные торпедные катера? Какой-то памятный знак необходим и на Центральной площади Тюмени, где в те же годы строились планеры, в том числе – для летающих танков (илл. 273).

О последнем событии мне уже приходилось писать в одну из местных газет. Я получил несколько доброжелательных писем-отзывов. Один из рабочих моторостроительного завода изъявил желание собственными руками изготовить из алюминия памятник – точную копию планера А-7, созданного прославленным конструктором О. Антоновым (жаль, дальше хороших намерений дело не двинулось!). Особенно заинтересовало меня подробное письмо-воспоминание старейшего жителя Тюмени В.И. Яшина. Он с некоторой долей обиды сетовал на то, что наряду с известной теперь деятельностью в Тюмени авиаконструктора О. Антонова незаслуженно забыта работа номерного завода в Заводоуковске, где сам Яшин работал чертежником в конструкторском бюро. В письме были названы имена директора завода и его главного конструктора А.С. Москалева, первого заместителя Л.Б. Полукарова.

С этого письма в моем архиве появилась папка с надписью «А.С. Москалев», а вместе с ней начались интенсивные поиски материала в Тюмени, Заводоуковске, Воронеже, Ленинграде, Москве...

Большую помощь оказала вдова А.С. Москалева Вевея Васильевна Рогунова (Санкт-Петербург), в военные годы также работавшая в Заводоуковске. Она подарила фотографии сибирского периода жизни авиаконструктора, ознакомила меня с его дневниковыми записками.

ЗАВОД... ЗА 12 ДНЕЙ

Глубокой осенью 1941 года станционные пути разъезда Заводоуковск были забиты вагонами с бесхозным оборудованием, эвакуированным с запада. Среди вагонов затерялся и необычный железнодорожный эшелон. В нем размещались люди и оборудование ОКБ-31 из Воронежа. Сюда же направлялся небольшой московский завод вместе с ОКБ конструктора Грибовского. Они и составили основу будущего завода № 499 по производству планеров – «бесшумной авиации». Директором и главным конструктором завода был назначен Александр Сергеевич Москалев.

Современники так характеризуют Москалева: молод (1904 года рождения), высок ростом, обаятелен (качество, далеко не лишнее для руководителя), великолепно образован, энергичен, увлечен авиацией настолько, что мог по трое суток без сна работать над чертежной доской, наспех глотая чай и бутерброды, если на них натыкалась свободная рука. От собственных успехов становился шалым: носился на мотоцикле в забрызганном костюме, на работу приходил в непарных ботинках, с перьями в волосах, которые причесывал пятерней...

Итог: за десять предвоенных лет спроектированы 35 типов самолетов, из которых 23 были построены. Полгода – и появлялся новый самолет! Москалев окончил два вуза: Ленинградский университет и Ленинградский технологический институт, преподавал в ЛГУ, строил авиационный завод в Воронеже, был профессором Воронежского университета и директором авиационного техникума. Но главным своим занятием считал создание новых, необычных самолетов. Среди советских авиаконструкторов он одним из первых оценил важность применения математических методов в проектировании самолета и в расчетах его узлов. Конструкторы других КБ охотно брали на вооружение теоретические разработки Москалева.

Только что назначенный директор занялся распределением и учетом имеющегося на станции электрооборудования, станков, двигателей... Сложнее обстояло дело с их размещением в Заводоуковске, который был в те годы небольшим поселком сельского типа, утопающим в зелени, с уютным парком, прудом, сосновым бором, водяной мельницей на речке Большой Ук. Великолепно для жизни и отдыха, но совершенно непригодно для развертывания заводских цехов. Поначалу были использованы строения местной МТС, многоэтажное здание водяной мельницы, принадлежащей когда-то местному купцу Колмакову, и хлебные амбары по соседству.

Механическое и слесарное оборудование установили в цехах МТС. Рядом на пустыре разбили испытательный аэродром. Шестиэтажную мельницу с амбарами приспособили для сборочных работ. Семьи рабочих и служащих разместились по частным домам. Здесь же жил и Москалев. Спешно строились подсобные помещения, включая землянки.

В мельнице стояла старая паровая машина с огромным маховиком. Специалисты с железной дороги довольно быстро запустили ее в работу, и будущий завод обрел энергетическое сердце. Мельница осветилась электрическими огнями, здание застеклили и утеплили паровыми батареями, установили телефонную связь. Словом, жизнь налаживалась, завод готовился к работе.

Еще перед войной Москалев предложил конструкцию десантной кабины для тяжелых бомбардировщиков ТБ-3. Кабины подвешивались к фюзеляжу самолета с помощью бомбовых захватов и вмещали 12 (позже – 16) человек. Вот с выпуска таких кабин и началась деятельность завода. Вскоре на стол директора легли комплекты чертежей планера А-7 конструкции Антонова (илл. 274). Так вот и наметилась производственная программа завода: десантные кабины и планеры. Сейчас трудно поверить, но через‘12 дней завод выпустил свою первую продукцию – десантные кабины из заготовок, предусмотрительно погруженных в эшелон еще в Воронеже.

Работали круглосуточно. Ударили сильные морозы, не хватало электроэнергии, были перебои с водой, не налажено снабжение продуктами и одеждой – всех проблем и не перечислишь. С весны 1942 года весь завод перешел на самоснабжение продуктами: разводили огороды, развивали подсобное хозяйство, торговали с местными казахами, обеспечивая себя мясом. Товарищеские отношения наладились с руководством райкома в Новой Заимке (илл. 275). Дело улучшилось настолько, что Антонов, побывавший вскоре в заводской столовой, не без основания заявил Москалеву: «Живете, как у Христа за пазухой!»

МОСКАЛЕВ, АНТОНОВ, ЯКОВЛЕВ, СТАЛИН, КОРОЛЕВ…

Между двумя выдающимися конструкторами Антоновым и Москалевым существовали давние и добрые товарищеские отношения. Когда в том же году заводу была поручена модернизация семиместного десантного планера А-7 в одиннадцатиместный, автор первоначальной конструкции Антонов целиком доверил Москалеву переоборудование планера. В результате появился 14-местный планер, названный по инициативе Антонова АМ-14 (Антонов – Москалев) (илл. 276). Он неплохо послужил во время войны, снабжая партизан тяжелым вооружением, включая пушечное.

Вместе с продукцией для фронта завод с 1942 года выпускал учебные планеры А-2 для авиационных школ. Одна из таких школ работала в Заводоуковске. В ней учились будущие космонавты В. Комаров и Л. Демин. Базой школы служил заводской аэродром, на котором работали самолеты-буксировщики и учебный самолет По-2.

Планеры А-7 выпускались большими сериями. Как сообщил мне Л.Б. Полукаров, проживающий ныне в Москве, планеры обладали удивительной живучестью в боевой обстановке, были чрезвычайно просты по конструкции и в пилотировании, не требовали сложной технологии при изготовлении (благо, основной материал – дерево – в окрестностях Заводоуковска был в изобилии). Планеры доставляли грузы только по ночам. Поэтому они в максимальной степени были приспособлены для ночных полетов, имели внутреннее и наружное электроосвещение.

В своих воспоминаниях В.И. Яшин называет более 20 фамилий работников Заводоуковского ОКБ: ведущие конструкторы А. Никифоров и Н. Некрасов, чертежники-конструкторы В.Гурвич, Л. Шафран, расчетчики Воробьева и В. Рычик, технолог Н. Морецкий, главный инженер Н. Крюков, военпред С. Вайнтрауб, летчик-испытатель А. Гусаров и др. По памяти Яшин рисовал план основных зданий и сооружений завода: административное, камышово-глиняный барак для конструкторов, радиоузел, аэродромная взлетная полоса, клуб, производственные корпуса. Сейчас из них сохранилось только деревянное здание, в котором размещалась заводская больница (врач Гурвич). Другие здания неузнаваемо перестроены.

Антонов неоднократно бывал в Заводоуковске. Здесь родилась идея летающего танка, реализованная позже в цехах планерного завода в Тюмени. Компоновка планеров была удивительно разнообразной: десантная, штурмовая, грузовая. Был даже планер-бензовоз, двухкилевой («рама») и мотопланеры с толкающими авиамоторами. На всех чертежах этих модификаций, как вспоминает Яшин, в исходных данных на штампах в обязательном порядке указывалось имя главного конструктора – Антонова.

Сложные личные взаимоотношения в течение многих лет, военных и предвоенных, сложились у Москалева с авиаконструктором А.С. Яковлевым. Последний пользовался поддержкой Сталина, имел в своем распоряжении огромные средства и солидную производственную базу. Этим Москалев никогда не располагал и тем не менее создавал самолеты, которые превосходили по ряду показателей яковлевские. Такое, увы, не всегда прощается даже умными людьми, заподозрившими у кого-то талант, неадекватный собственному, или увидевшими в другом серьезного конкурента...

Заводоуковский период деятельности Москалева был плодотворным не только в производственном плане. Он постоянно работал над проектами новых самолетов. Полукаров писал мне, что в военные годы Москалевым были созданы легкий штурмовик, многоместные планеры, в том числе – 102-местный, пассажирский и транспортный самолеты, мотопланеры, легкий штабной самолет оригинальной конструкции... Один из его самолетов – САМ-25 – шестиместный, многоцелевой, с теплозвуковой изоляцией кабины и обогревом, созданный в 1943 году, во время государственных испытаний совершил беспосадочный полет из Москвы до Заводоуковска (летчик-испытатель А. Дабахов).

Москалев по итогам военных лет был награжден двумя орденами и 12 медалями. Среди последних наиболее памятная – «Партизанская слава 1-й степени», которую он получил, работая в Заводоуковске, в 1943 году. Авиаконструктор вспоминал, что в середине войны под Минском в кольце оказалась большая группа белорусских партизан и мирных жителей. В Заводоуковск лично позвонил Сталин и поставил задачу изготовить в течение месяца 50 планеров. Для сравнения: до звонка завод выпускал несколько планеров в месяц. Задание, разумеется, было выполнено в срок (попробуй не выполнить!...) Планеры хорошо потрудились и доставили партизанам снаряжение, продовольствие, пополнение живой силой. В итоге – медаль Москалеву.

Кстати, о взаимоотношениях со Сталиным. Москалев, как и Антонов, в отличие от большинства известных авиаконструкторов 30-х годов, не был репрессирован благодаря счастливому обстоятельству. Еще до войны, после одной из задержек рекордного полета, в Москву были вызваны несколько конструкторов для объяснений. Москалев из-за обострения туберкулеза выехать не смог. Это спасло ему жизнь. Другие три конструктора были репрессированы. Сталин всегда испытывал болезненное недоверие к людям с собственным нестандартным мышлением, с дерзким и решительным поведением. Такое сочетание качеств – а им в полной мере обладал Москалев – в те годы было весьма опасным...

Давняя дружба связывала Москалева и прославленного конструктора космических систем С.П. Королева. Еще в 1932 году молодой Королев поддержал проект перспективного самолета Москалева, отклоненный в авиационных кругах. В своей экспертизе-отзыве С.П. Королев писал: «Вот так и нужно проектировать самолеты!» Королев помнил о Москалеве и в последующие годы, ценил его эрудицию ученого, высокие организаторские качества в осуществлении задуманного и способность на много лет вперед определять уровень авиационной техники. Неслучайно в 1948 году, когда Королев комплектовал свое ОКБ, он пригласил Москалева на должность первого заместителя. Москалев отказался, не желая терять самостоятельность в собственном научном поиске, программа которого была разработана на многие годы (любопытная, между прочим, черта характера!). Отказ не повлиял на их взаимоотношения. В ОКБ Королева по-доброму относились к Москалеву и в последующие годы. Так, в день его 75-летия ему была вручена памятная медаль С.П. Королева. Медаль вручал космонавт Ю.П. Артюхин.

ПАМЯТЬ И ЗАБВЕНИЕ

Первого мая 1945 года завод № 499 был реэвакуирован из Заводоуковска в Ленинград. Желание А.С. Москалева вернуться в родной Воронеж не осуществилось: город был почти полностью разрушен. По решению правительства все оборудование завода осталось в Заводоуковске. Оно стало основой современного «Тюменьсельмаша».

В Ленинграде судьба сурово обошлась с авиационным инженером: все опытно-конструкторские работы Москалева были закрыты. Сначала он работал в ОКБ И.В. Четверикова, а с 1948 года перешел на преподавательскую работу в Ленинградскую военно-воздушную академию в звании инженера-полковника (илл. 277). Здесь Москалев организовал проблемную лабораторию и продолжил развитие идеи использования треугольных крыльев малого удлинения для сверхзвуковых полетов. В 1951–1953 гг. он завершил работу по переменной стреловидности и самобалансированию крыла. Защитил докторскую диссертацию на тему «К теории крыла конечного размаха», интересовался законами и логикой научно-технических достижений... Он писал: «Природа научного творчества – одна из сложнейших загадок современной науки. Сколько процентов знания в каждом открытии, а сколько интуиции, догадки – оценить трудно.

Что касается моего опыта, то вследствие везения или точного расчета, а может быть, и того и другого, но при испытании моих самолетов не было катастроф и аварий».

Может быть, сам того не подозревая, Москалев раскрыл нам секрет удач своего творчества. Вместе с тем, из-за своего «опережающего» характера на фоне жизненных невзгод, завистливого окружения и собственного нездоровья А.С. Москалев видится нашему поколению как неоцененный до сих пор талант, безвременно ушедший из жизни без должного признания соотечественниками.

А.С. Москалев скончался в Ленинграде в январе 1982 года. Похоронен на Северном кладбище. Приятно, что в Заводоуковске есть мемориальная доска на месте, где стоял завод. Как уже отмечалось, текст ее мало о чем говорит нам, сибирякам. Дело чести заводоуковцев – увековечить замечательное имя Москалева и работу его ОКБ. Пока о Москалеве рассказывает лишь небольшой стенд в музее истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете.

ЗАВОДОУКОВСК – РОДИНА РОССИЙСКИХ РЕАКТИВНЫХ САМОЛЕТОВ

На окраине Екатеринбурга в аэропорту Кольцово уже много лет, с 1969 года, стоит памятное сооружение – бюст летчика-испытателя Г.Я. Бахчиванджи и наклонная стела, на верхней части которой, почти срываясь в небо, устремляется ввысь скульптурное изображение самолета необычных очертаний.

Этот самолет – первый в России реактивный истребитель типа БИ-1, поднятый в воздух над аэродромом в Кольцово 15 мая 1942 года и оснащенный полным боевым комплектом (илл. 278). Мемориальная доска же посвящена летчику-герою, погибшему в одном из испытательных полетов. К сожалению, в тексте не сообщается о другом выдающемся событии.

Когда говорят об испытаниях первого российского реактивного истребителя, то вместе с именем Г. Бахчиванджи обычно называют конструкторов жидкостного реактивного двигателя А.Я. Березняка и А.М. Исаева (отсюда – БИ-1). Двигатель создавался неподалеку от Свердловска в поселке Билимбай, в цехах старого уральского железоделательного завода. А где же строился сам самолет: фюзеляж, шасси, крылья, оборудование кабины, система управления и пр.?

Не секрет, что создание самолета, движущегося со скоростью, превышающей звуковую, – это не только решение задачи по конструированию мощного двигателя, но и преодоление традиционно сложившихся представлений о внешнем облике самолета и, в первую очередь, его крыльях.

В наше время стреловидное оперение высокоскоростных самолетов уже давно не кажется чем-то необычным, но в начале сороковых годов задача сверхзвукового полета смотрелась совсем иначе. Словом, инженерные и научные сложности в реактивном самолетостроении сороковых годов как при постройке двигателя, так и фюзеляжа оказались одинаковыми. Почему же имя создателя собственно самолета не увековечено на памятном обелиске в Кольцово? И, наконец, почему нет его имени в названии самолета, как это было общепринято в отечественном самолетостроении? Никого же не удивляет, к примеру, отсутствие имени автора реактивных двигателей в названиях самолетов конструкторского бюро Туполева...

Попытки найти ответы на эти нелегкие вопросы в очередной раз привели меня в Заводоуковск. Мало кто знает, что в годы войны именно здесь, на авиапланерном заводе, по заданию Комитета обороны впервые в России была спроектирована и построена общевойсковая серия необычных самолетов в количестве 30 единиц. Их строительство шло одновременно с испытаниями реактивных двигателей в Билимбае. Руководство работами было возложено на директора завода, А.С. Москалева. Почему именно на этом человеке остановился нелегкий выбор вероятных имен?

А. Москалев перед войной был ведущим конструктором и одним из организаторов Воронежского авиационного завода. Выпускник физико-математического факультета Ленинградского университета и Ленинградского технологического института, в совершенстве владевший техникой математического анализа и технологией машиностроения, в предвоенный период он в течение нескольких лет становится одним из самых известных авиаконструкторов страны. Им создано несколько очень надежных легкомоторных самолетов, выпускавшихся серийно.

Москалев первым не только среди советских авиаконструкторов, но и вообще в мире, интуитивно понял неизбежность достижения высоких скоростей полета с помощью крыла специальной – стреловидной – конструкции в сочетании с реактивным двигателем. Мысль о стреловидности крыла родилась у Москалева еще в 1932 году после знакомства с баллистическими испытаниями артиллерийских снарядов: если добиваться скоростей полета самолетов, приближающихся к скоростям снарядов, то формы носовой части самолета и крыла должны копировать головку снаряда. Знаток физических законов аэродинамики, он в 1934 году за несколько недель спроектировал самолет «Стрела» со стреловидным крылом, который прошел полетные испытания, правда, в совокупности с обычным поршневым мотором. В ту пору, а это был 1937 год, реактивного двигателя еще не существовало. Сенсационные полеты «Стрелы» прошли задолго до испытаний германских реактивных аппаратов военной поры, созданных знаменитыми конструкторами А. Липпишем, Хейнкелем и Мессершмиттом.

Вот почему Москалеву, единственному из отечественных авиаконструкторов, имеющему теоретический задел и опыт постройки скоростного самолета, и был поручен необычный заказ – фронтовая серия реактивных истребителей. На это решение повлияли и нестандартные организаторские способности молодого конструктора. Было создано несколько вариантов истребителей: БИ-1, БИ-2, БИ-2М. Последний вариант предусматривал сбрасывание сферических баков для топлива, что увеличивало дальность полета на одну треть.

В марте 1943 года реактивный истребитель Москалева-Исаева превысил в полете невиданную для тех лет скорость – 800 километров в час, но полет закончился трагически: самолет вошел в вертикальное пике и разбился. Первая, кстати, авария с москалевской конструкцией. Летчик Г.Я. Бахчиванджи погиб. Испытания самолетов серии БИ в 1942–1943 годах снимались на кинопленку оператором Свердловской студии кинохроники И.М. Косицыным. В документальных кадрах можно было видеть, как выглядели заводоуковские самолеты. В силу засекреченности других материальных свидетельств, не считая, пожалуй, почтовых открыток, изданных в 1973–1983 годах в СССР и ГДР и посвященных памяти летчика Бахчиванджи и конструктора Исаева, не сохранилось.

После трагедии с истребителем весь задел самолетных фюзеляжей реактивных истребителей был уничтожен, а работы по совершенствованию скоростного самолета прекращены. В гибели истребителя и летчика вины Москалева не было, если учесть неизведанность путей инженерных решений в совершенно новой научной области, а также то обстоятельство, что при проектировании самолета не было принято предложение А. Москалева об установке стреловидного крыла.

Множество новых материалов, ставших доступных Москалеву после испытаний, позволили конструктору после длительных размышлений кардинально пересмотреть свои первоначальные планы и остановиться на весьма необычных решениях. Итогом их стал проект реактивного истребителя-перехватчика РМ-1 («реактивныи Москалева»), рассчитанного на скорость полета 2200 километров в час (!), с компоновкой на использование стреловидного или треугольного крыла, и с двумя опытными двигателями РД-2П-313 конструктора Л. Душкина. Как и современные сверхзвуковые истребители, самолет Москалева имел острый нос, большегабаритный киль, каплевидную форму корпуса, стреловидное крыло малого удлинения. Технические решения проекта настолько опережали существующий уровень авиационной техники, что конструкция самолета была воспринята весьма настороженно, и с легкой руки Яковлева ее отклонили. Что, впрочем, не помешало последнему тут же взяться за создание собственного реактивного детища.... Казалось бы, за проект самолета с такими характеристиками следовало ухватиться обеими руками и дать полную свободу необычайно смелому конструктору. К сожалению, судьба по отношению к проекту сверхзвукового самолета и к самому конструктору распорядилась совершенно иначе.

Холодное отношение к себе со стороны высших правительственных кругов Москалев почувствовал сразу же после свердловской аварии. Многолетние неприязненные взаимоотношения со своим непосредственным начальником авиаконструктором А.С. Яковлевым еще более обострились после обнародования проекта сверхзвукового РМ-1 («Не лезь вперед начальства»). После переезда Москалева в Ленинград вместе с заводом в мае 1945 года все опытно-конструкторские работы директора были прекращены, а сам завод оказался расформированным.

В немалой степени этим событиям предшествовало провокационное дело, созданное после войны не без участия сына Сталина Василия о якобы низком уровне отечественной авиационной промышленности. Тогда и были арестованы командующий ВВС РККА главный маршал авиации А.А. Новиков, член ЦК ВКП(б) А.И. Шахурин, работавший в годы войны наркомом авиапромышленности, расформировано знаменитое ОКБ гидросамолетов Г.М. Бериева, с которым был тесно связан Москалев, репрессированы многие инженеры и военные летчики.

Общепринятой для всего цивилизованного мира системе выдвижения и селекции талантливых людей никогда в России не придерживались, особенно в советское время. Под ее пресс попал и Москалев. Если А. фон Липпиш в 1945 году был вывезен в США вместе с небезызвестным Вернером фон Брауном как один из самых драгоценных трофеев, то по отношению к А.С. Москалеву родное правительство сделало все возможное, чтобы его имя в истории авиации было забыто. Удручающий факт из всемирной истории авиации: в 1946 году в английской печати появилось сообщение о немецком проекте истребителя военных лет с крылом малого удлинения и с турбореактивным двигателем. Как показали сравнения, оперение истребителя представляло собой почти точную копию крыла «Стрелы». Англичане расценили немецкий проект как одно из крупнейших мировых достижений инженеров Германии. Справедливости ради, дельтовидное крыло современных реактивных самолетов всех стран мира следовало бы назвать именем его создателя: «крылом Москалева». В ФРГ в 1976 году в популярном журнале «Воздушное ревю» Москалеву был посвящен целиком четвертый номер – высочайшая честь, которой не был удостоен замечательный конструктор у себя на Родине.

О Москалеве нет сведений в БСЭ, забыт он и в наших краях. Конструктор не раз бывал в Тюмени, в цехах авиационного планерного завода, посещал Новую Заимку – районный центр того времени, и останавливался в краснокирпичном двухэтажном доме бывшего купца Ченцова. Нет необходимости говорить о роли Москалева и его завода в судьбе Заводоуковска, который в военные и послевоенные годы из чисто сельскохозяйственного поселения превратился в один из промышленных центров. В своих воспоминаниях А.С. Москалев не однажды говорил, что заводоуковский четырехлетний период конструкторской работы был для него наиболее плодотворным: здесь удалось спроектировать и создать тринадцать конструкций самолетов и планеров.

Пока лишь нам, тюменцам, приходится утешать себя мыслью о том, что в Кольцово под Екатеринбургом стоит безымянный памятник А.С. Москалеву – конструктору первого реактивного истребителя России: его истребителю.

Собирая материалы о жизни и конструкторской деятельности А.С. Москалева, мне удалось благодаря любезному разрешению супруги, познакомиться с его рукописными воспоминаниями. Москалев писал: «В 1943 году работа на заводе была особенно напряженной. Нам, в дополнение к производству АМ-14, поручили серийное изготовление первого ракетного истребителя БИ-2. Его прототип БИ-1 проходил летные испытания в Билимбае и Кольцово. Боевой самолет БИ-2 имел вооружение и лыжи для посадки не только на снег, но и на грунт. Пока проходили испытания, наш завод развернул работу по строительству войсковой серии и успел изготовить 30 планеров. К сожалению, в одном из полетов БИ-2 потерпел катастрофу, летчик-испытатель Г.Я. Бахчиванджи погиб. Производство самолета было прекращено, а имеющийся задел фюзеляжей по указанию свыше уничтожили. Никто на заводе не понял – почему?».

Далее Москалев вспоминает, что одновременно с разработкой ракетного истребителя ОКБ заводоуковского завода, не удовлетворенное конструкцией и возможностями БИ-2, предложило проект своего реактивного самолета со скошенной назад дельтаобразной формой крыла. Таким образом, город Заводоуковск с 1943 года можно считать родиной первого в мире проекта реактивного самолета с треугольным крылом малого удлинения. К сожалению, сверхдерзкий проект не был реализован по причинам, не зависящим от конструктора. Как вспоминал бывший чертежник ОКБ Москалева В.И. Яшин, принимавший участие в подготовке чертежей самолета, существовали варианты с одним или двумя посадочными колесами. В конструкции самолета было заложено множество необычных решений: испарительное охлаждение, перекачка топлива из одного бака в другой, радикальный способ снижения лобового сопротивления (острый нос и стреловидное крыло), использование экранирующего влияния земли при взлете, большегабаритный киль, каплевидная форма корпуса и мн. др.

***

Пока шла подготовка текста второй книги «Окрик памяти», до меня дошли сведения о книге, посвященной А.С. Москалеву[25]. Она вышла в Воронеже к 95-летию со дня рождения выдающегося авиаконструктора. В нетерпеливых поисках новых для меня сведений я прочитал ее залпом. К сожалению, сибирская деятельность описывается в книге весьма скупо. Но о других замечательных страницах его биографии удалось узнать немало. Так, к своему удивлению прочитал об участии в 1934 году А.С. Москалева в разработке серийных чертежей знаменитого туполевского самолета-гиганта «Максим Горький» (ТБ-4). Двумя годами позже Москалевым была выполнена модернизация самолета АНТ-25 под первый советский авиационный дизельный двигатель. Как показывали расчеты, самолет с таким мотором приобретал невиданную по тем временам беспосадочную дальность полета: около 25 тысяч километров (!).

Мне стали известны подробности передачи немцам в годы войны сверхсекретных данных о «Стреле». Как оказалось, в 1942 году в оккупированном Воронеже в руки немецкой разведки попал инженер А.В. Столяров, помощник А.С. Москалева по продувке модели «Стрелы» в аэродинамической трубе. Пленного вместе с семьей перевезли под Мюнхен в деревушку Уменсдорф – резиденцию авиаконструктора Александра Липпиша. Появление в Германии в 1944 году летательного аппарата Липпиша со стреловидным крылом не обошлось, таким образом, без влияния А.С. Москалева.

В кругу авиаконструкторов всего мира А.С. Москалева считали инженером, идеи которого опережали ход развития авиационной техники на полвека вперед. Проекты Москалева на всем протяжении его конструкторской деятельности становились вехами развития авиации. Неслучайно в 50-е годы он возглавил секретную лабораторию средств стратегического авиационного нападения (каково название!). Его проекты и сейчас поражают воображение: дальность полета носителей ядерного оружия – до 15 тысяч километров, тройное превышение скорости звука, взлетная масса – 250 тонн, высота полета – 35 километров.

А.С. Москалев был женат дважды. В 1923 году его спутницей жизни стала Герта Карловна Швабб, уроженка Германии. Возможно, национальная принадлежность жены не раз становилась одной из причин настороженного отношения властей к авиаконструктору, обладавшему секретными сведениями общегосударственной важности. В годы войны в Заводоуковске его супругой стала Рогунова Вевея Васильевна.

По свидетельству соратников, А.С. Москалев спроектировал в Заводоуковске реактивную машину, внешне совершенно подобную американскому космическому ракетному планеру типа «Челенджер» («Шаттл»), построенному, как известно, только в конце 70-х годов. Генеральный конструктор воздушно-космического корабля «Буран» Г.Е. Лозино-Лозинский, ученик и последователь А.С. Москалева, на торжествах по случаю 75-летия своего учителя назвал его отцом «Бурана», поскольку сверхзвуковая аэродинамика этого корабля была предсказана и рассчитана Москалевым.

РОЖДЕННЫЙ ПОЛЗАТЬ...ЛЕТАЛ! (Крылатый танк О.К. Антонова)

В первые месяцы войны с Германией, главным образом осенью 1941 года, Тюмень разместила у себя ряд заводов, эвакуированных из районов, подверженных опасности оккупации немецкими войсками. Среди этих предприятий оказались судостроительные заводы из Ленинграда, Керчи и Херсона, обосновавшиеся на территории тюменской судоверфи, и московский авиационный завод, выпускавший продукцию, как говорили тогда, «бесшумной авиации»: планеры. Авиазавод разместился в крытых павильонах рынка на Торговой (теперь – Центральной) площади. В наше время на этом месте располагается здание областной Думы. Несколько цехов по производству планерной продукции заняли помещения старейшего в Тюмени пивоваренного завода, основанного в конце прошлого века семьей предпринимателя Давыдовского (сейчас – завод АТЭ).

Размещал авиационный завод, уговаривая местные власти, и курировал инженерно-конструкторские разработки известный авиаконструктор О.К. Антонов (илл. 279). Это он предложил перенести цеха пивоваренного завода в другое место, за реку, не без оснований полагая, что в годы войны производство пива – дело не самое актуальное, а если доживем до победы, то, как вспоминал сам Антонов, «отгрохаем новый завод, каких свет не видел».

Судостроительный и авиационный заводы упомянуты здесь неспроста. Их совместная конструкторская деятельность позволила в годы войны найти весьма необычные инженерные решения, итогами которых Тюмень вправе гордиться и в наше время.

Все началось с того, что в октябре 1941 года на стол народного комиссара ВМФ СССР адмирала Н.Г. Кузнецова легла папка с грифом «Совершенно секретно». В папке почти на сотне страниц содержались материалы эскизного проекта плавучей танковой батареи, предложенного инженером тюменской судоверфи К.В. Лемешевым (в военные годы – завод №639). Судя по дате, различимой на одном из чертежей, необычный проект стал разрабатываться Лемешевым еще до войны, в мае 1941 года. Начало военных действий подтолкнуло руководство завода к форсированной реализации проекта с последующим обращением в Москву. Что же это был за проект?

Как известно, при форсировании рек наиболее сложной и опасной саперной операцией считается наведение переправы для массовой переброски танков. Более предусмотрительным мог оказаться вариант, когда танки заранее, вне зоны вражеского обстрела, размещались на плавучих средствах и в заданное время оказывались бы в нужном месте. Соответствующий этим представлениям проект предусматривал установку двух легких танков на речное плавающее средство как мобильную артиллерийскую батарею.

В случае необходимости танки были способны перемещаться на берег по сходням для поддержки пехоты в ходе наступательных операций.

Увы, рожденному ползать не всегда еще суждено и плавать... В ноябре того же года тюменский завод получил из наркомата ответ, на основании которого реализация проекта была признана нецелесообразной: тюменцам предлагалась другая программа деятельности. Завод становился единственным в стране поставщиком морских торпедных катеров. За годы войны, а точнее – с апреля 1943 года, тюменцы поставили 165 катеров типа «Г-5» и «Комсомолец».

В Тюмени О.К. Антонов, встречаясь в городе с руководителями других военных заводов, несомненно, знал, несмотря на строжайшую секретность, о неудавшемся проекте плавающего танка. Оценив в должной мере попытку судостроителей переместить сухопутный танк в водную среду, сделав его плавающим, О.К. Антонов вполне логично сделал заключение о возможности танка стать летающим. Более того, если Москва не дает согласие на плавающий танк, то почему бы не попытаться предложить ей проект летающего, не выходящего за рамки утвержденной продукции авиационного завода? Разумеется, Антонов был основательно осведомлен о многочисленных, но неизменно неудачных попытках зарубежных авиаконструкторов, споткнувшихся на решении задачи, связанной с постройкой летающего танка. Здесь достаточно упомянуть имя американского инженера Кристи, известного во всем мире как создателя универсального колесно-гусеничного танка. Кристи еще в 1932 году пытался «научить» летать свой танк, справедливо полагая, что новые возможности такой машины существенно умножат ее боевые качества. К несчастью, крылатому танку Кристи – мечте полководцев, отягощенному отдельным мотором с авиационным винтом, не суждено было взлететь даже в модельном варианте.

А это означает, с учетом просчетов Кристи, что гусеничная машина должна летать как планер. Отпадает необходимость в дополнительном моторе, а сам корпус танка становится своеобразным фюзеляжем. Налицо необыкновенный выигрыш в весовых показателях, на которых потерпел неудачу Кристи! На корпусе малого танка можно установить легкосъемные крылья планера достаточной грузоподъемности, с помощью мощного буксира-бомбардировщика поднять машину в воздух, а затем, после их разъединения, предоставить танку свободу перемещения в самостоятельном полете.

В конце 1941 года Антонов, к тому времени признанный авторитет в среде специалистов «бесшумной» авиации, «пробил» – таки в Москве проектное задание. Усилиями А. Эскина, помощника Антонова, в Тюмень из Горького отгрузили танк Т-60, и в холодных цехах пивоваренного завода диковинный аппарат, гибрид броневой стали, дерева и полотна, начинает обрастать крыльями. Как вспоминают очевидцы, при сверлении в броне бесчисленных отверстий «садились», перегреваясь, каленые сверла, в то время как пальцы слесарей прилипали к замороженной стали...

Наконец, наступил долгожданный момент. 8 мая 1942 года гусеничная машина со сложенными крыльями прогрохотала по Масловскому взвозу на станцию Тура для погрузки на железнодорожную платформу (илл. 280). Летные испытания проводились на одном из подмосковных аэродромов осенью того же года. Летчик занял место водителя внутри танка и буксировщик, тяжелый самолет ТБ-3, начал разбег. К удивлению наблюдателей, танк-планер оторвался от земли раньше, чем это сделал бомбардировщик, и уже одним этим событием доказал скептикам жизненность конструкции. Полет прошел вполне удачно, танк приземлился на Быковском аэродроме, изрядно перепугав местных зенитчиков, принявших необычную машину за новинку немецкой техники. Слава всевышнему, в те годы результативность зенитного огня приближалась к нулевому значению... Впоследствии предпринимались попытки и других полетов, все они подтвердили расчеты О.К. Антонова. Только дефицит тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, а также изменившаяся к лучшему обстановка на фронтах не позволила наладить массовое производство крылатого танка А-40, как его назвал конструктор.

После 1945 года военно-десантная техника стала развиваться в другом направлении. Легкие танки вместе с экипажем сбрасывались с транспортных самолетов на парашютах, а форсирование танками водных преград со стороны моря или с одного берега реки на другой стало заботой самих танковых частей: водонепроницаемые машины передвигались по дну в подводном положении.

Вот так, волею военных судеб Тюмень стала родиной первых в мире летающих крылатых танков. Более подробные сведения об этом событии можно получить в музее истории науки и техники при Тюменском государственном нефтегазовом университете.

ГЕНЕРАЛ АРМИИ (Заметки о сибирских годах И.И. Федюнинского)

История техники и армии, как и судьбы замечательных инженеров и военных деятелей, всегда были неразрывно между собой связаны. Если же в канве этих судеб оказывается имя известного военного-земляка, родившегося вблизи Тюмени, то нельзя избежать о нем доступного автору рассказа. Речь пойдет о генерале армии Иване Ивановиче Федюнинском.

В июле 2000-го года ему – Герою Халхин-Гола, опытному организатору боевых действий, командующему разными фронтами в годы Великой Отечественной войны, соратнику маршалов Жукова Г.К., Л.А. Говорова, С.К. Тимошенко и К.К. Рокоссовского, уроженцу нашего края, ровеснику XX столетия исполнилось бы 100 лет (1900–1977 гг.). Знаменательное событие воскресило в памяти мои встречи с генералом в Тюмени, куда во второй половине шестидесятых и начале семидесятых годов он, как я полагаю, не без ностальгии по родному краю, приезжал с инспекцией военно-инженерного училища, на выпуск молодых офицеров и на встречи с многочисленными родственниками, проживавшими в городе, в Талице и других местах Зауралья.

В те годы училище возглавлял генерал-лейтенант Гущин А.В., с которым у меня, тогда ректора Тюменского индустриального института (теперь – нефтегазового университета), установились доверительные товарищеские отношения. Зная мой интерес к неординарной личности генерала армии, он не забывал приглашать меня в училище в дни пребывания И.И. Федюнинского в Тюмени, благодаря чему удалось поближе с ним познакомиться и услышать от него за биллиардом много интересного из его жизни и боевого опыта. Сменивший А.В. Гущина генералмайор П.Г. Шароваров, руководивший училищем во второй половине семидесятых годов, поступал точно так же.

О Федюнинском И.И. в российской печати за последние два десятилетия опубликовано немало материалов, рассказывающих о его военных заслугах в годы гражданской войны, в конфликте 1929 года на КВЖД, в боях с японцами на Халхин-Голе в 1939 году. Его яркий талант военачальника особенно выпукло проявился в годы ВОВ, начиная с ее первых дней на западной границе, при обороне и прорыве блокады Ленинграда, на Волховском, Брянском, Прибалтийском и Белорусском фронтах, в боях под Москвой, на Курской дуге и в завершающий период войны, в том числе – в Восточно-Прусской и Берлинской операциях. Сам генерал армии неоднократно публиковал воспоминания о своем многолетнем воинском пути. Среди этих публикаций – несколько монографий, последняя из которых вышла из печати уже после кончины Ивана Ивановича. Краткий список его опубликованных работ помещен в конце раздела. К сожалению, о жизни и пребывании генерала армии в наших краях известно менее всего. Настоящие заметки в некоторой мере восполняют этот пробел в его биографии.

Если мысленно совершить поездку на автомобиле по Московскому тракту в сторону Екатеринбурга, то на четвертом десятке километров, сразу же после пограничного знака, разделяющего две соседние области, дорога пересечет небольшую речушку Малый Кармак – приток Пышмы. Вдоль ее правого берега уютно, большей частью в одну улицу, в окружении еловых рощ, сосновых и смешанных лесов разместилось несколько деревень: Сажино, Верховино, Гилево и Мальцеве. Издавна жители этого густо заселенного района, примыкающего к таким крупным селам, как волостная Успенка и Тугулым, кроме традиционного хлебопашества промышляли кустарными ремеслами, чему в немалой мере способствовала близость уездного города Тюмени. Многие были заняты извозом на Сибирском тракте, на обслуживании с 1885 года железной дороги, а также работой на соседнем полотняном заводе в селе Ядрышникове, оснащенном передовой по тому времени техникой. О многом говорят и названия близлежащих деревень: Мостовщики, Бочкари... Семьи ремесленников по уровню своего развития и грамотности заметно выделялись среди общей массы крестьян. В такой же семье 30 июля 1900 года в селе Гилево и родился Ваня Федюнинский.

Его мать Анфиса Ивановна хлопотала по дому, а содержащий семью отец, Иван Трофимович – маляр, постоянно с артелью находился в отлучке, выполняя те или иные заказы. По возвращении в родной дом много и увлеченно рассказывал семье, сыновьям Ивану и Василию о своих дорожных впечатлениях и посещениях большого города – Тюмени. Начальное образование Иван Федюнинский получил в гилевской школе (1909–1913 гг.). Учился с охотой, отличался необыкновенной любознательностью и уже тогда, в школьные годы, получил первую в своей жизни награду: Похвальный лист. Старый учитель, как вспоминают селяне, прочил своему любимцу-смышленышу блестящее будущее. Запомнили крестьяне юношу как деревенского запевалу с хорошим, природой поставленным голосом, по зимним вечеринкам с гармошкой в деревенском доме и усердие Ивана по оснащению в соседнем селе Мальцево первой народной библиотеки. После окончания школы, как водится, отец стал приучать сына к своему ремеслу. Иван становится подмастерьем маляра.

Вместе с отцом в составе артели в годы первой мировой и гражданской войн он неоднократно бывал в Тюмени. По свидетельству некоторых тюменских краеведов, в частности, Г.Б. Ермилова, временным пристанищем малярной артели служил деревянный одноэтажный дом на въезде в Тюмень со стороны Екатеринбурга по улице Второй Запольной, теперь – Ямальская. Разместившись на тихой, почти деревенской улочке между тюремным замком и полотном железной дороги, старое здание, несмотря на перестройки, сохранилось до нашего времени.

Знакомство с городом, переполненном людьми в военной форме и боевой техникой, произвело на юношу огромное впечатление. Как только позволил возраст, приблизившийся к призывному, 19-летний Иван записался в ряды Красной Армии. Можно полагать, родители, как и сам новобранец, надеялись на прохождение службы сына в родных краях. Но случилось неожиданное: в лихую годину молодой красноармеец оказался на польском фронте. Здесь рядовой Федюнинский сумел показать стойкий сибирский характер, проявил храбрость, а позже – командирскую хватку и заслужил свои первые воинские награды. В конце 1920 года в одной из стычек с поляками Иван Иванович был ранен, прошел лечение и после выздоровления в начале следующего года получил отпуск на родину. Был и печальный повод для поездки: скончалась от чахотки мать, не выдержав лишений и безденежья гражданской войны, когда единственной формой заработка были редкие заказы по обработке шерсти и льна. Несколько позже, в том же году, вслед за матерью умер и отец.

Гражданская война шла к концу. В Тюменском уездном военкомате, где отмечался отпускник, молодому грамотному специалисту, имеющему армейский опыт, предложили работу по военному учету – переписчика 2-ой категории. В течение почти трех месяцев И.И. Федюнинский служил в Тюмени и, надо полагать, добросовестно, увлеченно и ревностно, поскольку закончил пребывание в военкомате на должности старшего делопроизводителя (илл. 281) и, как орденоносец, получил направление на учебу во Владивосток на курсы пехотной школы.

Было бы весьма интересно узнать адрес уездного военкомата тех лет. Известно лишь, что здание располагалось по улице Республики. В областном архиве в Тюмени хранятся некоторые документы с подписями И.И.Федюнинского, корешок его личной карточки с автобиографическими сведениями как уроженца Успенской волости Тюменского уезда Тобольской губернии. К сожалению, тогда не было принято указывать адрес военного учреждения. Но если бы он и сохранился, находка здания не стала бы менее трудной: нумерация домов неоднократно менялась. По предположению упомянутого Г.Б. Ермилова, военкомат располагался на втором этаже дома под номером 31, что, на мой взгляд, маловероятно. С таким же основанием можно указать и другие здания: в начале улицы под номером 15, где работал военкомат перед вторжением Колчака в Тюмень, а также деревянное здание с высоким крыльцом напротив сиропитательного заведения, существовавшее как военкомат с начала 20-х годов. Старожилы города хорошо его помнят, строение снесли в конце 60-х.

По окончании в 1924 году пехотной школы молодой командир («краском») получает назначение на манчжурскую границу в воинскую часть «Даурия», входившую в состав одной из Забайкальских дивизий. Год спустя, использовав отпускную поездку в Гилево, он взял в жены молодую деревенскую девушку Елену, уроженку села Боровое, что под Копейском и Челябинском.

...С Еленой Владимировной мне довелось познакомиться по переписке в начале 80-х годов после кончины ее супруга. Как она мне писала в письме от 6 января 1983 года, свою молодость провела в Тюмени, училась в женской гимназии, рано начала трудовую деятельность в Губземотделе (в многодетной семье было 10 человек). В 1921 году из-за голода и холеры семья переселилась в Гилево. Здесь-то, спустя четыре года, она и стала женой будущего генерала армии. «Наивной девчонкой, оставив родные края, я вместе с мужем прошла длинную дорогу воинской жизни, делила с ним радости и горе и, надо думать, вложила какую-то долю труда, благодаря которому Иван Иванович из простого деревенского парня вырос до генерала армии», – писала мне Елена Владимировна.

Ко времени начала нашей переписки я располагал многими из тех сведений о генерале, которые использованы в настоящем очерке. Накопившийся материал позволял мне уже тогда написать и опубликовать солидный очерк, а возможно, и небольшую брошюру о нашем знаменитом земляке. С надеждой на помощь и совет я обратился с письмом по московскому адресу Елены Владимировны. Ответ был обескураживающим. В общих чертах он сводился не только к отказу от содействия, но и к запрету на какие-либо публикации без ее ведома и личной проверки рукописи. Естественно, подобные условия мне пришлось отвергнуть. Этот запрет на многие годы отбил у меня охоту на публикацию. Справедливости ради, следует отметить незаменимую роль Е.В. Федюнинской в оснащении редкими экспонатами, принадлежащими ее мужу, Домамузея И.И. Федюнинского в селе Гилево, но об этом – чуть позже.

Многолетняя служба на дальневосточных границах с ежедневными хлопотами по воспитанию и выучке своих подчиненных, участие в конфликте на КВЖД в 1929 году, учеба на курсах «Выстрел» – все это и многое другое не позволило И.И. Федюнинскому побывать в родных краях на протяжении последующих 12-ти лет. Только в 1937 году вдвоем с супругой он посетил Гилево, знакомых и родных в Тюмени и в Талице. Мог ли подумать подполковник Красной Армии, что в следующий раз он окажется здесь только десятилетие спустя прославленным генералом? Но перед этим надо было пройти Халхин-Гол и дороги Великой Отечественной.

Когда мне впервые довелось встретиться с Иваном Ивановичем в Тюмени в ТВВИКУ, то, естественно, хотелось услышать от генерала какие-либо необычные сведения из его военной жизни. Например, о событиях на Халхин-Голе в 1939 году, его знакомстве с Г.К. Жуковым, встречах с Н.С. Хрущевым и мн. др. На некоторые вопросы он отвечал весьма охотно, на другие – не очень... Так, освещая бои на Халхин-Голе, он говорил, что поначалу обстановка складывалась далеко не в пользу наших войск. После назначения Г.К. Жукова командующим он в первую очередь произвел основательную перестановку руководящих кадров, в итоге 39-летний И.И. Федюнинский стал командиром полка. В первые же дни после назначения Иван Иванович был задет шальной пулей. По окопам разнеслась тревожная весть о ранении командира. Накануне наступательной операции такие события мало способствуют подъему боевого настроя. Но когда чуть позже стало известно, что рана несерьезная и пришлась она на часть тела, именуемую мягкой, на которой обычно сидят, то раздался хохот, немало озадачивший японцев, засевших в таких же окопах неподалеку.

- Ну а смех накануне атаки – это почти вторая артиллерийская поддержка: японские окопы и солдаты были смяты вчистую. Тогда-то меня и приблизил Г.К. Жуков, – рассказывал Иван Иванович. – В отличие от других, считавших успех моего полка случайным, Георгий Константинович понимал, что смех – смехом, а для удачного решения боевой задачи мало быть раненым в мягкое место, надо еще иметь голову на плечах (илл.282).

Начало войны с Германией И.И. Федюнинский встретил на Украине. Вместе с другими ему пришлось пережить и горечь отступления, и сдачу городов врагу, потерю сослуживцев. Уже после войны, в конце пятидесятых годов, Иван Иванович получил приглашение на один из правительственных приемов. «В середине застолья я вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд Н.С. Хрущева, – вспоминал генерал армии. – Через некоторое время он поманил меня пальцем и задал вопрос:

- Генерал, где я вас видел?

Вытянувшись по военному, я отбарабанил:

- Так ведь мы с вами, Никита Сергеевич, в сорок первом Киев вместе сдавали!

- С тех пор на правительственные банкеты меня больше не приглашали», – закончил свой рассказ Иван Иванович.

Надо сказать, отношение И.И. Федюнинского к Хрущеву было весьма скептическое. Он считал его человеком весьма низкой культуры, а попросту – бестолковым.

Интересовал меня и уровень взаимоотношений генерала армии с маршалом Жуковым. Я рассказывал Федюнинскому о своих случайных встречах с маршалом в Свердловске в мои студенческие дни в начале 50-х годов, когда опальный маршал командовал Уральским военным округом. В то время один из учебных корпусов горного института, в котором я учился, располагался напротив бывшего женского монастыря. За крепостными стенами солидного сооружения находилась резиденция Г.К. Жукова. Часто по утрам, когда поток студентов перекрывал дорогу, а маршал на машине выезжал из монастырских ворот в штаб округа, Жуков останавливал жестом шофера, открывал окно. Мы, восторженные, обступали машину, рискуя опоздать на занятия. Кое-кого из нас маршал угощал папиросами. Отношение маршала к молодежи показалось мне тогда необыкновенно демократическим, о чем я и рассказал Ивану Ивановичу. Каково же было мое удивление, когда услышал от него возражение в весьма резкой форме.

- Маршал Жуков был выдающимся военачальником, он обладал необыкновенной способностью стратегического мышления, планы противника разгадывал настолько точно, словно сам их планировал, но поставленных им целей добивался любой ценой, был беспощаден к нижестоящим и подчиненным! Успех стремительной операции по овладению Берлином, опередившей англичан и американцев, объясняется не только прекрасно разработанным планом и настоятельному требованию Сталина, но и отказу американцев от штурма германской столицы, который по их расчетам обошелся бы им в десятки и десятки тысяч убитых солдат...

Давно замечено, что люди, отличающиеся в своих отношениях с подчиненными необыкновенной жесткостью во времена своей славы или на вершине карьеры, становятся много мягче, когда оказываются в опале. Мое мимолетное знакомство с маршалом в Свердловске произошло именно в такой жизненный период Г.К. Жукова.

Генерал армии Федюнинский, разумеется, знал своего грозного шефа несравнимо лучше. Неслучайно Иван Иванович не любил посещать Свердловск, где память о маршале свято хранится.

«Я – не свердловчанин, я – тюменец», – часто говаривал Федюнинский. Редкими, к моему удивлению, были упоминания о Жукове и в книге генерала «Поднятые по тревоге».

Вместе с тем, в самые тяжелые годы опалы Жукова Федюнинский, один из немногих его бывших соратников, не только не предал маршала, но и всячески, иногда – демонстративно, оказывал ему максимальное внимание и поддержку.

Может быть, поэтому, получив звание генерала армии в 1955 году, он за последующие 22 года больше не продвинулся выше по своей служебной лестнице. Как писала мне супруга Ивана Ивановича в ответ на мой запрос о взаимоотношениях двух выдающихся военачальников, «они были очень дружественными, Г.К. уважал И.И. как опытного, инициативного и смелого командира, верил ему и доверял любую операцию. Мы часто встречались семьями, вместе отдыхали в Карловых Варах».

Из рассказов И.И. Федюнинского вспоминается любопытный факт. По мотивам романа А.Б. Чаковского «Блокада» в 1974–1977 гг. был снят художественный многосерийный фильм того же названия. Роль генерал-лейтенанта И.И. Федюнинского исполнил ленинградский артист из «Ленфильма» Станислав Фесюнов. Консультантом фильма стал сам Иван Иванович. У меня как-то состоялся телефонный разговор с Фесюновым, побывавшим, кстати, в Тюмени в 1973 году. На мою просьбу поделиться своими впечатлениями о Федюнинском во время работы над фильмом, он рассказал, что общался с ним мало, только на консультациях, но прочитал все его публикации. «Генерал выглядел человеком себе на уме, – рассказывал С.И. Фесюнов, – был крайне неразговорчив, серьезен и сосредоточен настолько, что я откровенно его побаивался. При встречах с ним в коридорах «Ленфильма» хотелось вытянуться по стойке «смирно», будучи ослепленным звездами на погонах моего героя» (илл. 283).

Признание весьма занятное для артиста, если учесть, что ему было поручено показать зрителю характер героя Ленинградской битвы, о котором он знал недопустимо мало. И И. Федюнинский высказывал свое неудовлетворение теми сериями фильма, которые отражали оборону Ленинграда в ее начальный период, и работой режиссера М. Ершова. Более того, он поссорился с ним из-за неверного, по мнению генерала, изображения артистом М. Ульяновым характера маршала Г.К. Жукова, «который в жизни не был столь грубым, прямолинейным и упрямым». Можно догадываться, что и работа Фесюнова не пришлась генералу по душе. Вспоминается, как вскоре после выхода фильма на экраны в передаче «Кинопанорамы» один из создателей фильма бахвалился попытками «перевоспитания» на съемках И.И. Федюнинского. Можно лишь удивляться двуличию режиссуры по отношению к герою своего фильма, которого ты снимаешь. У меня в архиве хранится фотодокумент рабочего момента съемки фильма. На нем запечатлены один из его создателей и консультант. Недовольно-мрачное лицо И.И. Федюнинского – свидетеля истории и человека, замечаниями которого пренебрегают, выразительно характеризует его отношение к съемкам. Впрочем, в те годы, когда фильм создавался, для того, чтобы лягнуть Г.К. Жукова, исказить его реальный облик особенной смелости не требовалось...

После 1947 года очередной приезд Ивана Ивановича на родину стал возможен только в 1966 году. Работая в группе инспекторов высших военных учебных заведений Министерства обороны, И.И. Федюнинский получил возможность чаще навещать Тюмень. Как правило, он наведывался к председателям горисполкома: в шестидесятых годах – к Виталию Витальевичу Зайченко, а позже – к Анатолию Ивановичу Ханжину. Они много беседовали почти на те же темы, которые интересовали и меня. Так, по словам В.В. Зайченко, Иван Иванович свидетельствовал о значительном отставании в боях на Халхин-Голе нашей военной техники, особенно танков и самолетов. Сдержанно говорил о Г.К. Жукове, отрицательно – о Хрущеве, с гордостью – о встречах со Сталиным, Кастро и Гагариным, рассказывал, как в присутствии генерала тяжело переживал свое смещение с Ленинградского фронта К.Е. Ворошилов. Сетовал тюменский гость на отсутствие в своей семье детей, шутил: «Из военных генералов остался единственным, кто не развелся с женой».

Обширную переписку вел с И.И. Федюнинским А.И. Ханжин, значительная часть которой, около полутора десятков писем, передана им в музей истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете. Там же, в музее, с начала 80-х годов имеется стенд, посвященный генералу армии.

Память о прославленном полководце сохраняется не только в наших краях, но и во многих городах России и за рубежом. Именем генерала Федюнинского названы улицы в городах Ломоносов, Нарва, Тюмень, в районном центре Свердловской области поселке Тугулым. Он – почетный гражданин Брянска, Ломоносова, Кингисеппа, Таллина, Волхова, Гомеля, Карачева и Чойбалсана (МНР). Материалами о генерале армии располагают архивы и музеи Москвы, Санкт-Петербурга, Тюмени, Улан-Батора, Тугулыма. Имя Героя Советского Союза и Героя Монголии отражено в Большой советской энциклопедии (третье изд.), в Военном энциклопедическом словаре (1982 и последующие годы), в уже упомянутом романе А. Чаковского «Блокада». У нас в Тюмени наиболее значительным памятником генералу армии стал дом-музей в селе Гилево.

Интересна история его появления. В 1975 году при очередном посещении Тюмени И.И. Федюнинский обратился к генералу П.Г. Шароварову с просьбой навестить родное село. Старый родительский дом оказался в запущенном состоянии, в нем проживали весьма сомнительные личности. Тогда и возникла мысль о реставрации дома и строительстве к нему асфальтированной дороги. Значительную помощь местным энтузиастам оказал П.Г. Шароваров (илл. 284). Благодаря стараниям директора местной школы Е.Н. Коробейникова, заведующего отделом культуры Тугулымского райисполкома Р.И. Мичурова и хранителя музея А.Г. Бучельниковой удалось перестроить дом, полностью сохранив его первоначальный внешний вид. С помощью близких Ивану Ивановичу людей удалось собрать уникальную коллекцию подлинных документов, фотографий и экспонатов. Среди них – грампластинка с живым голосом генерала армии, его книги и статьи, много вещей, связанных с пребыванием генерала в Монголии. В день Победы 9 мая 1981 года состоялось открытие музея с участием супруги И.И. Федюнинского. Несколько позже гилевцы и жители окрестных сел установили на доме мемориальную доску, а рядом – бюст Героя, разбили уютный сквер.

Мне довелось побывать в музее вскоре после его открытия. Более всего поразило обилие монгольских экспонатов. В те годы в Тюменском индустриальном институте обучалась большая группа студентов из Монголии. Родилась мысль о привлечении материалов музея к воспитательной работе с монголами. Надо было видеть восторг молодых, истосковавшихся по дому людей, когда здесь, в далекой заснеженной деревушке, на них повеяло духом родины! С тех пор поездки в Гилево стали для монгольских студентов традиционными.

Публикации И.И. Федюнинского.

1 . Поднятые по тревоге. М., Воениздат, 1961, 243с. (книга переиздана в 1964 г., а также на польском языке – Министерством обороны Польши).

2. Дисциплина – основа боеготовности. М., ДОСААФ, 1969.

3. На востоке. М., Воениздат, 1985,224с.

4. Наступает вторая ударная. – В сб. «К берегам янтарного моря», М., Воениздат, 1969, с.312–344.

5. Разгром врага. – В сб. «Ораниенбаумский плацдарм», Лениздат, 1971, с.335–349.

6. Звенья одной цепи. –В сб. «Созвездие полководцев. Дальневосточная, даешь отпор», Благовещенск, 1972, с.180-210.

7. В брянских лесах. – В сб. «Брянский фронт», Приокское кн.изд., Тула, 1972, с. 173–189.

8. Славная победа. – В сб. «Операция «Искра», Лениздат, 1973, с.39–58.

9. Удар с Малой земли. – В сб. «Славная победа под Ленинградом», Лениздат, 1976, с. 169–182.

10. Не меркнет в памяти народной. – В сб. «Ветеран», вып. 2, Лениздат, 1980, с.6–10.

11. Удар под Ленинградом. – В сб. «Война, народ, победа», вып.З, М., Политиздат, 1984, с. 5–20.

12. О подвиге твоем. – «Нева», 1974, № 1, с. 150–168.

Некоторые публикации об И.И. Федюнинском в местной печати.

1. Р. Мичуров. «Именная указка из Тихвина».– «Знамя труда», Тугулым, 27 дек. 1980;

2. Б. Лебедев. «Время уходит, память остается».– «Знамя труда», №19–20,1980;

3. В. Синцов. «Дом-музей генерала Федюнинского». – «Уральский рабочий», 10 мая 1981;

4. Г. Иванцова, Н. Пальянова. «Новые документы о герое-земляке». – «Знамя труда», 4 марта 1982;

5. Р. Мичуров. «Не зарастет тропа». – «Уральский рабочий», 12 мая 1982;

6. Л. Попович. «Главная улица». – «Тюменская правда», 16 июля 1982;

7. Н. Бубнова. «Уроки для Гантумура». – «Тюменская правда», 27 окт. 1984;

8. Х. Чулунбаатор, «Путь, что вел к победе». – «За инженерные кадры», ТюменьТИИ, 22 февраля 1985;

9. В. Митькин. «Дом на Ямальской». – «Тюменский комсомолец», 6 ноября 1985;

10. «Увековечим имя героя-земляка». – «Тюменский комсомолец», 29 ноября 1985;

11. Г. Янтарев. «Улицам – новые имена». – «Тюменская правда», 15 мая 1986;

12. М. Зимин. «Музей деревни Гилево». – «Уральский рабочий», 7 мая 1986;

13. Г. Ермилов. «Наш прославленный земляк». – «Тюменская правда», 1 ноября 1987;

14. А. Алексеев. «Человек из энциклопедии». – «Уральский рабочий», 19 сентября 1989;

15. Т. Дорошенко. «О мужестве, о подвигах, о славе». – «Туристская панорама», Тюмень, 1990;

16. Биография И.И. Федюнинского (к 90-летию со дня рождения), Тугулым, 1990;

17. В. Е. Копылов. «Вместе сдавали Киев» (о генерале армии И.И. Федюнинском). – «Согласие», Тюмень, № 1(107), январь 1994;

18. В. Михайлов. «Родом из Гилево». – «Тюменская правда», 23 февраля 1996.

КОНСТРУКТОР АТОМНЫХ ЛЕДОКОЛОВ

Тюменский уезд, Тюменский округ... Эти почти забытые словосочетания лишь изредка при чтении старинных книг напоминают нам об изменчивой судьбе административного деления окрестных областному центру мест. Нелишне поэтому напомнить, что бывший Тюменский округ включал многие селения и поселки, в настоящее время входящие в состав Свердловской области. Среди них сельскохозяйственный Тугулым с окрестными деревнями, промышленные Заводоуспенка и Ертарка. Судьбы замечательных людей, причастных к названным селениям, неразделимы с историей нашего края и заслуживают внимания читателей.

Тюменцы давно – с 1976 года – привыкли к арктическим рейсам мощных атомных ледоколов к берегам Ямала, к мысу Харасавэй. Суровые природные условия полуострова за Полярным кругом диктовали геологам и газовикам необычные пути его освоения. Решением сложных проблем по доставке крупногабаритных грузов через моря Ледовитого океана на Ямал стало участие ледокольного флота. К сожалению, как это часто случается, грандиозные технические достижения, достойные конца текущего столетия, вытесняют в умах людей авторов этих достижений. Мало кому известно, что генеральным конструктором ледоколов «АРКТИКА» (1975 г.) и «СИБИРЬ» (1977 г.), сделавших немало рейсов на Ямал, был наш знаменитый земляк из села Ертарки Андрей Егорович Перевозчиков (илл. 285). О нем наш рассказ.

Тем, кто не бывал на горнозаводском Урале и не видел типичную для любого заводского селения картину: холмы, пруд и завод по соседству, – не следует огорчаться и ехать за тридевять земель. Достаточно побывать в Ертарке. Там все это есть в миниатюре. Окрестности Ертарки необычайно живописны, богаты сосновыми рощами и чистыми ручьями, песчаными берегами заводского пруда на реке Беляковке. С прошлого столетия в Ертарке на местных высококачественных песках и воде работал крупный стекольный завод, действующий и поныне. Благодаря заводу, приезжим специалистам и близости к развитым центрам Зауралья (Шадринск, Тюмень, Курган, Ирбит, Камышлов), село издавна славилось культурными традициями, небольшим, но дружным кружком интеллигенции, хорошей общеобразовательной школой.

Здесь в 1908 году в рабочей семье и родился будущий конструктор. С 11 лет он батрачил, а спустя четыре года стал рабочим стекольного завода. Молодого Андрея заметили, и по путевке завкома он был направлен в Пермь на рабфак. В уральском городе А.Е. Перевозчиков впервые увидел речной красавец-корабль: одно из тех впечатлений юности, которое нередко решает судьбу человека. После рабфака – служба в Красной Армии, а затем – Ленинградский кораблестроительный институт. Весной 1939 года А.Е. Перевозчиков завершает высшее образование и с тех пор непрерывно работает в судостроении. В Ленинграде он возглавлял ряд конструкторских коллективов, проектировавших промысловые суда: морозильные траулеры серии «Маяковский», рыбоконсервные заводы типа «Андрей Захаров», китобазу «Советская Россия» и др. С 1968 года руководил конструкторским бюро и создавал атомные ледоколы «Арктика» и «Сибирь».

Проектирование ледоколов второго поколения учитывало опыт создания и эксплуатации первенца советского атомного судостроения – ледокола «Ленин». Он был построен под руководством инженера В.И. Неганова в 1957 году. Увеличив почти вдвое мощность энергетической установки и такой важный для ледокола показатель, как удельный упор, А.Е. Перевозчиков оставил неизменным размеры и тоннаж «Арктики».

В строительстве ледоколов принимали участие более 450 проектных институтов, НИИ, производственных объединений и заводов. Главному конструктору удались решения множества научно-технических проблем, не имеющих аналогов в мировой практике. Немалое значение имели и личные качества А.Е. Перевозчикова. В кратком очерке трудно обрисовать подробно положительные черты характера генерального конструктора. Отметим одну из них, часто упоминаемую его сотрудниками. Сослуживцы отмечали, что он отличался бескомпромиссной честностью и порядочностью, никогда не пытался переложить тяжесть ответственности на своих подчиненных. Любой сотрудник без опасения мог изложить собственные мысли или варианты предложений, но окончательное решение всегда оставалось за генеральным конструктором.

В 1975 году атомный ледокол «Арктика» был введен в строй действующих судов. Отличные качества корабля проявились в первую же навигацию, а спустя два года ледокол впервые в мире поднялся в северные широты к полюсу...

В конце прошлого столетия известный русский флотоводец С.О. Макаров посетил Тюмень на своем пути от Северного Ледовитого океана в Москву через Красноярск и Тобольск. Одна из задач экспедиции состояла в том, чтобы с помощью ледокола «Ермак», детища адмирала, удлинить по времени летнюю навигацию судов, работающих вдоль северных берегов Сибири. Тогда же С.О. Макаров вынашивал идею освоения полюса с помощью ледоколов. Если бы он мог предполагать, возвращаясь в Москву поездом из Тюмени и проезжая через станцию Юшала, что именно здесь, в этих краях родится мальчик, которому будет суждено спустя восемь десятилетий реализовать заветную мечту адмирала! В августе 1977 года атомный ледокол «Арктика» совершил дерзкий проход сквозь льды к Северному полюсу, затратив на это всего лишь две недели. Для сравнения: первооткрыватель полюса Р. Пири отдал его покорению четверть века.

Талантливым людям с обостренным чувством ответственности за порученное дело судьба, как правило, дарит сравнительно короткую жизнь. Генеральный конструктор А.Е. Перевозчиков, Герой Социалистического Труда, обладатель четырех орденов, среди которых два ордена Ленина, автор выдающегося технического достижения в мировом судостроении, наш земляк, скоропостижно скончался на семидесятом году жизни 7 августа 1978 года, спустя год после триумфального полярного рейса «Арктика». До выхода в Ледовитый океан второго его детища, атомного ледокола «Сибирь», оставалось всего 4,5 месяца...

Ертарка, Заводоуспенка, Тугулым, районный центр соседней Свердловской области, до сих пор хранят память о своих давних связях с Тюменью. В народном музее райцентра, организованном местным краеведом, неутомимым искателем Р.И. Мичуровым, среди множества документов об истории района хранятся бесценные материалы А.Е. Перевозчикова, переданные его вдовой.

СОЗДАТЕЛЬ ТВЭЛов

К бывшему Тюменскому округу, прародителю района того же названия, упомянутому в повествовании об А.Е. Перевозчикове, когда-то относился соседний Тугулым. Ныне он входит в состав Свердловской области как центр Тугулымского района. Замечательны судьбы людей в истории этого края.

Здесь нужно назвать генерала армии, соратника и друга Г.К. Жукова И.И. Федюнинского, уроженца деревни Гилево. Село Ертарка – родина известного кораблестроителя и главного конструктора атомных ледоколов «Арктика» и «Сибирь» А.Е. Перевозчикова, о чем уже говорилось ранее. Кроме того, в Ертарке родился популярный в конце прошлого столетия журналист А.А. Бахтияров – автор сборника рассказов «Брюхо Петербурга». Со станцией Юшала связаны судьба писателя А. Гриневского (Грина) и революционных матросов с броненосца «Потемкин» (1906 г.). В Заводоуспенске в конце XIX столетия побывал уральский писатель Д.Н. Мамин-Сибиряк. Свои впечатления от поездки он описал в очерках «Последние клейма» и «Варнаки». Заводоуспенский завод гордится своей землячкой, известной поэтессой Ларисой Федоровой. Можно назвать и другие не менее известные имена. Остановимся на одном из них.

В апреле 1957 года в печати было опубликовано постановление правительства о награждении большой группы ученых Ленинской премией. Среди лауреатов, отличившихся в строительстве первой в мире атомной электростанции (АЭС) в Обнинске под Москвой в 1953 году, наряду с именами будущих академиков Д.И. Блохинцева, Н.А. Доллежаля и А.К. Красина – известных специалистов в области ядерных исследований, прозвучало имя Малых Владимира Александровича (илл. 286), в те годы – начальника отдела физико-энергетического института в Обнинске (ФЭИ). Он родился 20 сентября 1923 года в деревне Шуртан Красноуфимского района Свердловской области, что почти на самой границе с Пермской областью. Отец, Малых А.Г., 1897 года рождения, крестьянин, избирался председателем колхоза «Пахарь» в деревне Шуртан, работал счетоводом в районных организациях, участник войны 1941–1945 годов. Умер в 1952 году в Туринске.

Мать, Малых А.А., 1902 года рождения, в течение почти 40 лет учительствовала в селениях Свердловской области. В 1960 году избиралась председателем сельского Совета в селе Шухруп Туринского района. Умерла в 1972 году.

В семье росли четверо детей, среди которых Владимир Александрович был старшим. Учебу в школе он начал в 1930 году в родном селе. Из-за частых переездов родителей по своей работе Владимир учился в с. Ачит Красноуфимского района, на пристани Медведок, что в Кировской области, в Казахстане. Неполную среднюю школу он закончил в поселке Тугулым, где учился в местной школе. Его мать – заведующая Тугулымским районо, позже работала учителем в школах Туринска. Здесь В.А. Малых, будущий почетный гражданин Туринска, завершил среднее образование.

События Великой Отечественной войны, особенно первых лет, надолго задержали продолжение образования молодого человека, уже в школьные годы подававшего серьезные надежды за его познания в математике и физике. Только в 1942 году В.А. Малых стал студентом Московского университета и одновременно – лаборантом физического НИИ при МГУ.

Обучение на физико-математическом факультете было прервано в 1943 году – призыв в действующую армию. Малых – участник сражений, получил в боях тяжелое ранение в голову. После демобилизации в 1946 году он вернулся в МГУ в физическую лабораторию. Контузия головы не позволила продолжать обучение, и бывший фронтовик, оставив факультет, сосредоточился на физических исследованиях, связанных с атомной энергетикой страны.

В Обнинске, куда в 1949 году получил назначение В. А. Малых, первоначальной разработкой начинающего исследователя стал проект высокотемпературного реактора на тепловых нейтронах с замедлителем из окиси бериллия вместо графита. В качестве охлаждающего агента планировался газообразный гелий. В.А. Малых в этом проекте было поручено изготовление химически чистейшей окиси бериллия. Молодой ученый не только показал себя изобретательным технологом, конструктором и материаловедом, но и приобрел необходимые навыки для последующей работы с редкими металлами, прошел хорошую школу физического эксперимента.

Когда начались работы по созданию первой в мире Обнинской атомной электростанции (АЭС), на зарекомендовавшего себя конструктора была возложена задача создания наиболее ответственного узла станции – так называемых ТВЭЛов («тепловыделяющих элементов»), илл. 287.

ТВЭЛ – это две концентрически расположенные трубы. По внутренней трубе диаметром всего 2 см прокачивается вода первичного контура. Наружная труба воспринимает тепло, выделяемое атомным реактором. Нагретая вода через систему теплообменников и парогенераторов перекачивается насосами к турбинам, передавая энергию динамомашинам.

Между стальными трубами из «нержавейки» (в последующем – циркониевый сплав) в кольцевом зазоре помещается атомное топливо. Это обогащенный 5-процентный уран, сплавленный с молибденом и диспергированный в магниевой матрице. В таком необычном сочетании металлов В. А. Малых удалось решить главные проблемы реактора: хорошего теплового контакта между урановым топливом и внутренней трубой, а также долговременной, без замены, надежности ТВЭЛа в условиях высоких температур, давлений и радиации. ТВЭЛы имели длину около двух метров и собирались в пакеты («каналы») из четырех труб. Всего в реакторе, главную массу которого составляет графит – замедлитель нейтронов, устанавливалось 128 пакетов.

Главным итогом инженерного вклада В.А. Малых в конструкцию атомного реактора следует считать отсутствие аварийных ситуаций с ТВЭЛами за все время эксплуатации Обнинской станции. Результат выдающийся, если учесть, что инженерным опытом строительства атомных электростанций до В.А. Малых земляне не располагали, а учесть ошибки прошлых решений – обычный путь инженерного поиска – не было возможным. Поджимали и сроки. Достаточно сказать, что еще за три года до пуска электростанции ее проект определился только в самых общих контурах.

Один из создателей Обнинской АЭС, Д.И. Блохинцев, в своих воспоминаниях красноречиво высказывался о душевном состоянии своих коллег, знающих, что следует делать, но абсолютно не представляющих себе как надо поступать в очередном инженерном тупике: «В каждом новом деле бывают, по крайней мере, две неясности: первая неясность – это когда люди совсем еще ничего не знают о предмете, затем наступает первая ясность, когда все кажется изумительно очевидным. Далее наступает вторая неясность, когда отчетливо понимаешь, что в сущности ничего не знаешь, а только думал, что знаешь. И, наконец, появляется зрелое знание и полное владение делом».

О трудностях, закалявших энтузиастов и рождавших бесчисленных скептиков, с которыми пришлось столкнуться в выборе материалов при испытаниях ТВЭЛов, свидетельствует следующий факт. Под воздействием радиации трубы ТВЭЛов из нержавеющей стали неожиданно повели себя так, как будто бы они находились в агрессивной кислотной среде. Через паукообразные коррозийные трещины вода стала проникать в кладку графита. Безопасный, как полагали, реактор стал приобретать опасные свойства. Заполненные ураном каналы извлекли из отверстий в графите и на стенде, под давлением наблюдали за вытекающими, а точнее – бьющими, струйками воды. Поскольку ТВЭЛы уже приобрели достаточно опасную остаточную радиоактивность, отчаянные испытатели быстро пробегали мимо них с записными книжками, куда заносили номер канала и необходимые зарисовки.

Заслуга В. А. Малых состоит еще и в том, что он наладил промышленное, то есть серийное производство ТВЭЛов. А это потребовало новых инженерных поисков, обеспечивающих высокую точность и чистоту изделия, надежность многочисленных сварочных швов тонкостенных трубок, изолирующих ТВЭЛ от графитовой кладки.

Позже, уже после В.А. Малых, было предложено множество конструкций ТВЭЛов: шаровых, кассетных и др., но создание первой в мире, дисперсионного типа, принадлежит нашему земляку.

Обнинская АЭС, первенец энергетики нового класса, продемонстрировала всему миру необыкновенный прорыв инженерной мысли середины XX века. Конструкция станции оказала значительное влияние на мировое развитие атомной энергетики, как мирной, так и военной (атомные подводные лодки). Неслучайно в первые три года ее работы станцию посетили государственные деятели из 55 стран, общее количество посетителей превысило 20 тысяч человек, в том числе 3700 – зарубежных гостей. В книге почетных посетителей сохранилась запись Дж. Неру: «Я рад, что посетил эту станцию и очарован ею» (1955 г.). В 1979 году, когда отмечалось 25-летие станции, в акте детальной инспекции реактора было указано, что за этот срок ни разу не наблюдалась хотя бы одна авария с ТВЭЛами, а их отработали на станции несколько тысяч единиц. Ни разу не наблюдались нарушения целостности внутренних трубок ТВЭЛов, что чрезвычайно важно для работы атомного реактора в целом: достаточно проникновения в разогретый графит хотя бы нескольких капель воды, чтобы образовавшаяся гремучая смесь из водорода с кислородом разнесла реактор на куски. Последствия были бы печальны не только для станции и города Обнинска... Вспомните Чернобыль.

Итак, станция надежно работает. А чем же занят В.А. Малых? Вскоре совместно с ДИ. Блохинцевым, Н.А. Доллежалем и А.К. Красиным он становится лауреатом Ленинской премии. Не располагая законченным высшим образованием, защищает кандидатскую диссертацию, но Ученый совет, обсудив ее уровень, тут же присуждает соискателю докторскую степень (илл. 288). Как вспоминал 33-летний В.А. Малых, кандидатом наук ему довелось пребывать в течение всего 24 минут...

Ученый переключает свое внимание на создание малогабаритных и передвижных атомных электростанций для условий удаленных районов Крайнего Севера, на так называемую «малую» атомную энергетику. Проектов таких станций на гусеничном ходу и на прицепах-тележках было создано более 20. Все они предусматривали надежную биологическую защиту, предельное сокращение монтажных работ, абсолютную, точнее сказать, 100-процентную надежность. Одновременно В.А. Малых становится одним из разработчиков весьма перспективного и нового направления использования энергии атома. Речь идет о термоэмиссионных реакторах, или установках прямого получения электроэнергии без промежуточных звеньев атомных электростанций: насосов, охлаждающих контуров, турбин и классических генераторов (илл. 289).

Авторитет В.А. Малых позволил ему в политически сложные пятидесятые–шестидесятые годы неоднократно побывать за рубежом.

Ему удалось посетить атомные центры Англии, Австрии, Бельгии, Норвегии, Нидерландов, США, Швейцарии, Швеции и Франции, где он выступал с научными докладами, достойно представляя российскую науку и технику.

В.А. Малых был знаком со многими выдающимися учеными России, в том числе с академиками Н.М. Франком, И.В. Курчатовым и Н.А. Доллежалем. Особо тесные, а можно сказать – дружественные отношения у него сложились с последним, единственным оставшимся в живых из коронованных создателей Обнинской АЭС. Если читатель помнит, 100-летие со дня рождения академика Доллежаля в конце 1999 года отметили многие средства массовой информации страны, от телевидения до центральных газет. В моей папке с материалами о В.А. Малых хранится его фотография, сделанная в Норвегии у памятника Советскому Солдату, вместе с академиком Д.И. Миллионщиковым – также одним из специалистов по ядерной энергетике. Довелось В.А. Малых встретиться в Дубне и со знаменитым Нильсом Бором.

В 1965 году В. А. Малых стал профессором по кафедре «Атомная энергетика». Им опубликовано свыше 220 работ, в том числе 7 – за рубежом. Спустя год за успешное выполнение правительственных заданий он становится Героем Социалистического Труда.

Казалось бы, трудолюбивого, честного и, не стесняюсь этого слова, выдающегося инженера и ученого ожидает прекрасное настоящее и будущее, в котором он в еще большей степени, чем раньше, постарается реализовать свои бесчисленные задумки. Увы! Сколько не повторяют россияне свою поговорку об отсутствии пророка в своем Отечестве, дела к лучшему в отношении замечательных людей страны изменяются мало. В 1970 году В. А. Малых был вынужден покинуть Обнинск и перебраться в Москву, навсегда расставшись с атомной тематикой исследований.

Причин для переезда было немало. Не все их удалось выяснить и осмыслить. По свидетельству друзей, соратников и супруги Ларисы Александровны, с которыми мне довелось встречаться в Москве осенью 1989 года, В.А. Малых отличался независимым характером, был неутомимым и талантливым генератором научных идей, отличным организатором. Одним из первых, одновременно с академиком А.Д. Сахаровым, он понял пагубность продолжения работ над военным применением атомных разработок. Решительно возражал против развертывания их в Обнинске, за что оказался в опале у партийных органов и был уволен с работы.

Мои попытки прояснить у Л.А. Малых-Герасевой суть и содержание опального отношения обнинских властей к В.А. Малых ни к чему не привели. Лариса Александровна отвечала крайне неохотно и сдержанно.

– Институт в Обнинске старый, молодежи осталось мало, талантливые из них старались уйти в другие организации, новых идей у руководителей отделов – выходцев из партийно-комсомольских кругов не стало. Зато расцвели склоки, зависть обделенных высокими наградами, доносы, разборки на партсобраниях и в горкоме партии. У Владимира Александровича, не блиставшего здоровьем, усилились головные боли, вплоть до приступов, прогрессировала потеря зрения. Сил, ранее использованных на дело, его поддержку и отстаивание, на борьбу со склочниками уже не осталось...

Слова Л.А. Герасевой косвенно подтвердились ответом из архива физико-энергетического института в Обнинске, последовавшим на мой запрос. Оказалось, что там не только не следили за судьбой В.А. Малых после его отъезда в Москву, но и были удивлены, когда узнали о его кончине в 1973 году. Долго вспоминали Малых и в городском музее Обнинска. После долгих раздумий отыскали в запасниках несколько фотографий Владимира Александровича, присланных его супругой, которая надеялась и полагала, что ее подарок будет оценен в Обнинске по достоинству. На стендах музея никаких сведений о В.А. Малых нет...

После переезда в Москву в организации Госстандарта В.А. Малых недолго оставался на рядовых должностях. Его организаторский талант и опыт крупного ученого проявился настолько ярко, что уже через год он становится директором Всесоюзного научно-исследовательского института метрологической службы. У меня состоялась встреча с преемником В.А. Малых, заменившим его на должности директора. Он рассказывал, как за короткий срок В.А. Малых приобрел настолько высокий авторитет, что стал кумиром молодых сотрудников. Глубокое понимание решаемых в институте задач в соединении с огромной деловой энергией сочеталось в нем с необыкновенным педагогическим тактом, независимостью суждений, предельной скромностью, искрометным юмором. Был легок на подъем: любил путешествия на байдарке, обожал командировочные поездки, не забывал посетить родные зауральские места.

Вместе с тем, в своей недолгой жизни – судьба отмерила ему всего 51 год – он испытал столько ударов и разочарований, что их хватило бы на десяток других людей. Еще в 30-е годы после раскулачивания семьи ему пришлось пережить голодные дни и ссылку в Казахстан. После развода матери и отца ему, старшему из мужчин в семье, со школьной скамьи довелось подрабатывать на пропитание. Так, в Туринске, будучи десятиклассником, он преподает на автотракторных курсах, а в 1941–1942 военных годах учительствует в родной школе: ведет математику и физику в старших классах.

Судьбу будущего ученого резко изменило тяжелое ранение в голову. Из-за нездоровья и постоянных головных болей В.А. Малых так и не смог окончить Московский университет, ушел с третьего курса в лабораторию «В» А.И. Лейпунского (старое название физико-энергетического института). Здесь его талант конструктора и технолога был замечен. Да и как не заметить, если уже тогда В.А. Малых предложил и создал ряд принципиально новых приборов, таких, как жидкостная камера для фотографирования следов элементарных частиц высоких энергий (в США подобный прибор появился много позже), ионизационная камера высокого давления и др. Приглашение в Обнинск, несмотря на отсутствие завершенного высшего образования, было закономерным и полностью себя оправдавшим.

На вершине карьеры физика-атомщика В.А. Малых пришлось резко изменить свои научные интересы. Редкий самородок в науке, он и в метрологическом институте без сомнения добился бы выдающихся результатов. К сожалению, неожиданная и загадочная кончина, обстоятельства которой не выяснены до сих пор, прервала очередной жизненный многообещающий виток талантливого ученого. В. А. Малых обнаружили безжизненным поздно вечером 24 июля 1973 года в одном из московских подземных переходов рядом с телефонной будкой. Документов не было, они либо потеряны, либо их кто-то похитил... Злые языки утверждали, что в последние годы жизни В.А. Малых страдал манией преследования, во что плохо верится. Скорее всего, эта легенда была кому-то весьма выгодна: именно начало семидесятых годов ознаменовалось гонением инакомыслящих талантов (Капица, Солженицын, Сахаров – перечень бесконечен).

Незадолго до печального события, а точнее – в январе того года, Туринский Совет депутатов трудящихся избрал В.А. Малых почетным гражданином города.

...Любопытный штрих к истории соседнего с Тюменью Туринска. В годы войны с Германией (1941–1945 гг.) в городе проживала семья Алферовых. Глава семьи строил промышленные объекты. Его сын, Ж.И, Алферов (родился в 1930 г.) – будущий академик (1979 г.), в минувшем году стал лауреатом нобелевской премии за фундаментальные исследования гетеропереходов в полупроводниках.

АВТОР ОСТАНКИНСКОЙ ТЕЛЕБАШНИ

Среди сибирских городов Тобольск во все времена выделялся своей неординарностью, необыкновенным историко-культурным и научным статусом. Резиденция Ермака, стольный город с единственным в Сибири кремлем, место ссылки декабристов, родина многочисленных деятелей русской науки и культуры – все это ассоциативно объединяет и сохраняет в памяти народной название старинного зауральского города. Многие авторы передовых научно-технических идей, ставших символом развития земной цивилизации на протяжении последних столетий, воспитывались в Тобольске. О городе пишут книги, снимают документальные и художественные фильмы. Не менее знаменит местный музей-заповедник.

Тобольская земля была щедра на талантливых людей, умеющих ценить и уплотнять время. Среди них заметно выделяется крупный инженер, конструктор с мировым именем, доктор технических наук, член-корреспондент Академии строительства и архитектуры, заслуженный строитель России Николай Васильевич Никитин (1907–1973 гг.), илл. 290. Родной город он прославил выдающимися инженерными решениями, среди которых, пожалуй, наибольшей известностью пользуется знаменитая Останкинская телевизионная башня в Москве. Н.В. Никитин – ее основной автор и руководитель проекта. С окончанием строительства башни к нему пришла мировая известность.

С начала тридцатых годов после окончания строительного факультета Томского технологического института Николай Васильевич Никитин работал в проектных организациях Сибири.

Талантливый инженер, которого еще в студенческие годы привлекали для чтения лекций и составления учебных пособий, быстро завоевал известность несколькими оригинальными решениями. Среди них большепролетные железобетонные конструкции Новосибирского вокзала, арочное перекрытие спортивного зала «Динамо» в том же городе, здание Сибирского крайисполкома и др. Н.В. Никитин здесь близко сходится с известным инженером Ю.В. Кондратюком, одним из зачинателей отечественной и мировой теоретической космонавтики. Н.В. Никитин считал себя учеником Ю.В. Кондратюка и сохранил с ним самые тесные отношения в годы совместной работы в Новосибирске и Москве, особенно в конце тревожных тридцатых годов.

Вместе с Ю.В. Кондратюком Н.В. Никитин приобщается к горнотехническому строительству и разрабатывает проект шахтного копра в скользящей опалубке. Затем следует разработка мощной ветровой электростанции в Крыму с двухметровой бетонной вращающейся башней («сумасшедшая идея» – как охарактеризовали задумку современники). Проект реализовать не удалось, но «сумасшедшая идея» сработала: в сентябре 1937 года Н.В. Никитин приглашается в группу проектировщиков знаменитого Дворца Советов в Москве, где он работает вместе с инженером Г.Б. Красиным, братом Л.Б. Красина. Много позже, в начале шестидесятых, конструктивные идеи бетонной башни (предварительно-напряженная арматура, конически-цилиндрический ствол, расчеты ветровой нагрузки) легли в основу проекта телевизионной вышки в Останкино. После войны он – один из авторов проектных решений высотных зданий Московского университета, Дворца культуры и науки и здания посольства СССР в Варшаве, Центрального стадиона имени Ленина в Москве, монумента «Родина-мать» на Мамаевом кургане в Волгограде, мемориала в Ульяновске, первого высотного здания в Ташкенте и многих других. Среди специалистов известен проект телевизионной башни высотой полтора километра, созданный Н.В. Никитиным в последние годы своей жизни для Токио по заказу японского правительства.

Такова в общих чертах деятельность нашего земляка. Что же сделано, чтобы запечатлеть память о нем? Что связано с именем Н.В. Никитина и с пребыванием его в нашем крае? Не так уж много. В двух музеях (Тобольский краеведческий и музей истории науки и техники при нефтегазовом университете в Тюмени) есть документы и небольшие экспозиции, рассказывающие о Н.В. Никитине. В последнее время появились дополнительные сведения. О них – дальнейшее повествование.

О рождении Н.В. Никитина в Тобольске в декабре 1907 года в семье печатника хорошо известно широкому кругу почитателей его инженерного таланта, нашего «сибирского Шухова», автора Шаболовской радио и телебашни, построенной в Москве еще в начале двадцатых годов. К сожалению, до последних дней не было установлено местоположение родительского дома Н.В. Никитина, несмотря на предпринятые попытки поисков тобольскими краеведами и сотрудниками местного музея. Так, в начале семидесятых годов незадолго до кончины, Н.В. Никитин прислал по просьбе музея некоторые свои личные материалы. Среди них имелась записка с воспоминаниями о предполагаемом месте его дома в городе, где он родился и провел свои первые детские годы. Никитин вспоминал: «Мы писали бабушке письма по адресу: Ивановская улица, 33, напротив Голошубинской часовни. Там стоял старинный дом деда Василия и бабушки Ани Никитиных. Под окнами – густой сад, позади дома – огород до крутого берега иртышской поймы». Все вроде бы указано, ищи и найдешь. Вскоре после получения письма от Никитина его указаниями попыталась воспользоваться тобольский краевед В. Корытова, считавшая, что дом Никитиных предположительно находится по улице Грабовского, 31. Но столько времени прошло с начала века! Сменились название улицы, нумерация домов, не стало часовни, да и дом – деревянный – давно, наверное, разрушился и следа не осталось... Так бы и мучили сомнения и сопровождала неуверенность тех, кто искал, если бы коренным образом не изменились пути поиска.

Совсем недавно с помощью работников бюро технической инвентаризации (БТИ) тобольского горисполкома удалось разыскать две актовые бумаги – купчую и доверенность на наследство, датированные 15-м января 1908 г. и 31-м марта 1949 года. Нотариус Ф.К. Гергардт в первом документе оформил продажу мещанином М.Ф. Злобиным своего дома мещанке Никитиной Анне Петровне («бабушка Аня»!). А.П. Никитина до покупки квартировала в том же доме Злобина. Здесь, месяцем раньше, 15 декабря 1907 года родился будущий инженер Николай Никитин. Надо полагать, рождение внука снохой Ольгой Николаевной Бороздиной-Никитиной, которая пришлась ко двору в семье Никитиных, послужило если не единственной, то одной из главных причин покупки собственного дома. В таких случаях финансовые затруднения отступают на задний план: деньги можно и занять...

Во втором документе, составленном нотариусом Ф.Н. Тарасовым в1949 году, указана дата кончины гражданки Никитиной Анны Петровны (29 сентября 1948 года), имя наследника и, что самое главное, адрес дома: та же улица Ивановская, но с измененным номером дома – 35.

Улица Ивановская в Тобольске с начала пятидесятых годов, то есть после кончины А.П. Никитиной и составления документа о наследстве, сменила название на Грабовского. Переписка Никитина с бабушкой к этому времени прекратилась, поэтому в памяти его осталось прежнее название улицы. Позже в результате застроек в очередной раз произошла перегруппировка номеров домов. Однако сохранился другой надежный ориентир, о котором писал Никитин: «напротив Голошубинской часовни». Сейчас на ее месте располагается магазин, что позволило с достаточной уверенностью установить номер бывшего дома Никитиных – 39. Полностью совпадают внешний вид дома с его чертежом-схемой в заверенном нотариусом документе сороковых годов (илл. 291).

Дом дважды подвергался реконструкции: в 1951-м и 1970-м годах, но в целом достаточно хорошо сохранил облик, который он имел в конце десятых годов минувшего столетия. Он представляет собой деревянный сруб под двухскатной крышей со слуховым окном. Стены сруба обшиты тесом, а углы трехоконного фасада фланкированы пилястрами-обшивками. Окна обрамлены наличниками с легкой профилировкой. Постройка дома относится к концу XIX века: как следует из купчей 1908 года, дом достался Злобину после приобретения его в 1888 году. Следовательно, построен он еще раньше.

Семья Никитиных покинула Тобольск в 1911 году и переехала в Ишим (илл. 292). Здесь в 1918 году юный Николай Никитин окончил приходскую школу, начальный класс гимназии, а продолжил образование в Новосибирске (Ново-Николаевске).

По-видимому, мы полностью лишены возможности найти дома, связанные с пребыванием в Ишиме семьи Никитиных. А вот школа, где учился будущий инженер в 1915–1917 годах, сохранилась. Но прежде чем назвать ее адрес, мне хотелось бы рассказать о драматизме многолетнего поиска, благополучно завершившегося совсем недавно.

Как-то в середине восьмидесятых годов мною был направлен запрос в Ишимское городское управление культуры с просьбой о перечне наиболее значительных памятников науки, техники и культуры, которыми располагает город. В ответе среди скупого перечисления была названа вечерняя школа № 3 по улице Советская, 30, где якобы учился Н.В. Никитин. Я привык доверять сообщениям с мест, справедливо полагая, что там более заинтересованно и тщательно, чем это могут сделать приезжие исследователи, подходят к поискам следов старины. И все же, опираясь не столько на отдельные и разрозненные факты, сколько на интуицию, сомнения не оставляли меня, и я решил побывать в Ишиме.

В теплый, сухой и солнечный день начала октября 1991 года мне удалось снять на пленку сохранившееся здание вечерней школы в центре города. Сравнение этого снимка с дореволюционной открыткой начала века, изданной в Ишиме магазином Я.В. Башмачникова, как будто подтвердило, несмотря на некоторые утраты отдельных элементов здания, идентичность двух снимков, а главное – принадлежность здания приходскому училищу, но не церковно-приходскому, в котором, как мне было известно, учился Н.В. Никитин. Это совсем разные школы! Для подтверждения мелькнувшей догадки я расписал подробнее события, относящиеся к годам пребывания семьи Никитиных и самого Николая Васильевича в Ишиме и достаточно подробно описанные им в своих воспоминаниях:

– 1911–1915 годы – время дошкольного детства;

– лето 1915– весна 1917 года – учеба в церковно-приходском училище;

– сентябрь 1917 – весна 1918 – обучение в Ишимской гимназии, закрытой тогда же, и переезд в Ново-Николаевск.

Стоит обратить внимание на двухлетнее пребывание Никитина в церковно-приходской школе: это обычный срок обучения для такого типа учебных заведений. По-видимому, путаница в сходных названиях двух школ и стала причиной ошибочного представления о принадлежности вечерней школы по улице Советской к судьбе замечательного инженера.

У мужского приходского училища была переменчивая судьба. С 1863 года в деревянном двухэтажном здании (в наше время второй этаж снесен) сначала размещалась женская гимназия, а в начале века – мужское приходское училище. Затем с 1910 года здание кратковременно занимала мужская гимназия. В 1912 году она переехала в здание по соседству, ас 1913 года гимназию разместили в специальном двухэтажном здании в районе тюрьмы и городского сада. Позже здание погибло при пожаре.

Достаточно сравнить продолжительность обучения в приходском училище, в церковноприходской школе, сопоставить годы прохождения Никитиным курса гимназии с ее переездами с места на место, чтобы неизбежно прийти к выводу, перечеркивающему сведения об учебе Никитина в здании школы № 3. Действительно, церковно-приходская школа в Ишиме была единственной, Никитин не мог учиться в приходском мужском училище, и дом по улице Советской, 30 не может представлять какой-либо интерес в этом плане.

Остается найти бывшее здание церковно-приходской школы, только оно может претендовать на роль памятника нашему знаменитому земляку. Как оказалось, церковно-приходская школа размещалась в доме, благополучно здравствующем и поныне по адресу: Ленинградская улица, 29.

Здание представляет собой двухэтажный каменный особняк со скромно оформленным порталом и балконом над входом. Балкон обрамлен железной решеткой. Бывшая школа была выстроена рядом с Никольской церковью в конце XIX века на пожертвования местного купца первой гильдии, образованнейшего человека, члена Императорского Русского географического общества Николая Черняковского, друга декабристов. Похоронен Н. Черняковский здесь же, рядом, возле церкви. В здании некоторое время располагалась школа № 4, затем станция юных техников, позже – магазин наглядных пособий.

Сейчас особняк занят Ишимским краеведческим музеем, деятельность которого известна с 1923 года, но вскоре была прекращена. Было бы уместно, чтобы сотрудники музея не только знали о причастности дома к судьбе Н.В. Никитина, но и позаботились об организации соответствующей экспозиции.

В Тюмени жили люди, встречавшиеся с Никитиным. Расскажу об одной запомнившейся мне встрече с бывшим начальником «Главтюменьпромстроя» Николаем Михайловичем Фалиным. Случилось это в феврале 1985 года. В нашей беседе о достижениях отечественных строителей мелькнуло имя инженера Никитина. Фадин оживился и рассказал некоторые подробности неоднократных встреч со знаменитым сибиряком. В годы, когда в Волгограде строилась скульптура «Родина-мать», Н.М. Фадин занимал там должность заместителя председателя областного Совета народных депутатов. По завершении работ над скульптурой выяснилось, что меч в руках женщины получил усталостные трещины и сохранность его оказалась под сомнением. Фадин обратился за помощью к Никитину с просьбой об участии в работе специальной комиссии. С присущей Никитину ответственностью за собственные инженерные разработки тот немедленно согласился и приехал в город на Волге.

На одном из заседаний Никитин говорил: «Крестный отец скульптуры – Вучетич, а я лишь обеспечиваю ее инженерную разработку. Мировая практика не знает скульптур со столь сложным и конструктивно-необычным элементом – мечом значительной протяженности и малым поперечным сечением. Теперь мы обладаем опытом, будем думать, как изменить и усилить конструкцию».

Ходил Никитин с тросточкой, хромал, припадая на больную ногу (еще с детских лет после укуса змеи), вел себя необычайно спокойно и деловито. Меч в скульптуре пришлось перестроить и укрепить, во внутренней полости его работали квалифицированные монтажники.

Для согласования и решения отдельных частных вопросов по реконструкции Н.М. Фадин неоднократно выезжал в Москву на прием к Никитину в его проектный отдел.

***

Спустя почти два десятилетия после кончины замечательный инженер в 1991 году посмертно стал лауреатом золотой медали имени В.Г. Шухова за проектирование и создание особо ответственных высотных сооружений. Медаль была присуждена Российским союзом научных и инженерных организаций.

Невероятно драматическим испытанием Останкинской башни на прочность стал ее пожар летом 2000-го года. Несмотря на потерю большинства растягивающих стальных тросов внутри башни, обеспечивающих ее устойчивость, башня выстояла. Прогноз Н.В. Никитина («моя башня простоит 500 лет») подтверждается.

ГЛАВА 15. СИБИРСКИЕ ИССЛЕДОВАТЕЛИ КОСМОСА

«Не любить историю может только человек,

совершенно не развитый умственно».

Н.Г. Чернышевский.

«...Окрик памяти крылатой».

Я. Гордин.

(«Мятеж реформаторов»).

Многие десятилетия наш край имеет прямое отношение к исследованиям проблем космоса. Еще во времена Ермака зародились легенды о посещении им татарского городка Ташаткана на Иртыше, где лежал небесный камень-метеорит. В знаменитой летописи Семена Ремезова это событие запечатлено специальным рисунком. Старшим поколениям сибиряков хорошо известно имя омского профессора минералогии П.Л. Драверта (1879–1945 гг.), неутомимого охотника за метеоритами. Он бывал в Тюмени, публиковал статьи о метеоритах, выпавших в разное время в Тюмени, Тобольске, Таре, Ишиме, в Туринске и Абатском.

В наше время следы не только природных, но и рукотворных пришельцев из космических далей стали встречаться все чаще и чаще. Так, в 1957–1961 гг. на станции Полярный Урал работал космодром по запуску ракет военного назначения, включая знаменитые немецкие Фау-2. Совсем недалеко от Тюмени под селом Благовещенское Туринского района Свердловской области в 1970 году приземлился искусственный спутник Земли, метеорологическая начинка которого хранится в краеведческом музее г. Туринска. Можно вспомнить немало и других «космических» эпизодов. О некоторых из них мы расскажем читателю.

ТАМ ЛИ УСТАНОВЛЕНА МЕМОРИАЛЬНАЯ ДОСКА?

Среди примечательных мест Заводоуковска, коими город не обижен, выделяется бревенчатый дом с двухскатной крышей по улице Ермака, 4. Ухоженное, с высоким крылечком деревянное здание на каменном основании расположено вблизи соснового бора в уютном и живописном месте за сибирской железнодорожной магистралью. Много лет оно считается мемориальным сооружением. Здесь в годы войны в классах санаторно-лесной школы находилась, как полагают, спецшкола номер один ВВС или, как еще называли ее, Первая Московская школа военно-воздушного флота, эвакуированная из столицы в первые военные месяцы 1941 года. Пассажиров воинского эшелона, а это были мальчики 15–18 лет в черных шинелях с голубыми петлицами, временно поселили в клубе леспромхоза. Столовую организовали в железнодорожном клубе, а для штаба определили леспромхозовскую контору. Спецшкола (годы ее работы в Заводоуковске 1941–1944) приютила целую роту юных курсантов, среди выпускников которых оказалось немало будущих выдающихся авиаторов. В их списке в первую очередь следует назвать космонавтов В.М. Комарова и Л.С. Демина, известны имена 17-ти профессоров и докторов наук, 11-ти лауреатов Госпремий, нескольких генералов.

Неслучайно на упомянутом здании в 1974 году была установлена мемориальная доска, свидетельствующая о принадлежности строения к судьбе космонавта В. Комарова, трагически погибшего в конце шестидесятых. Всяческой похвалы заслуживают жители и краеведы Заводоуковска, администрация города за сохранение памяти о выдающихся людях Сибири (илл. 293).

Между тем, еще много лет назад, когда в печати появились первые сообщения об установке мемориальной доски, некоторые старожители города, сохранившие в памяти события военных лет, не раз высказывали сомнения о принадлежности дома к школе военных летчиков. В 1981 году в Тюмени у меня состоялась встреча с летчиком-космонавтом Л.С. Деминым. Как сообщил космонавт, члены Заводоуковского землячества по спецшколе намеревались создать в Звездном городке музейную экспозицию в память о службе в Сибири. Когда я предложил гостю для музея некоторые материалы о Заводоуковске, в том числе некоторые фотографии санаторной школы, то космонавт не смог узнать в них место, где проходила его учеба. К сожалению, за давностью лет заочные воспоминания, вне места реально происходящих событий, ничего не дали утешительного. Мало добавила что-либо и последующая переписка с прославленным космонавтом. Ясно было одно: дом по улице Ермака не имеет отношения к школе летчиков. Но тогда где же она размещалась?

Кстати, выдержки из переписки с Л.С. Деминым будут, мне думается, интересны читателям. Он, вспоминая годы своей учебы в Заводоуковске, в ноябре 1989 года писал, в частности, следующие строки. «Военно-воздушные, военно-морские и артиллерийские спецшколы были созданы решением правительства в 1939 году. В начале войны московские спецшколы эвакуировались на восток страны. Наша Первая Московская спецшкола ВВС оказалась в Заводоуковске, а в Ишиме находилась артиллерийская. В те годы мы даже ездили друг к другу в гости, правда, редко. Программа спецшкол предполагала получение десятиклассного образования с легким, как у нас говорили, авиационным уклоном. Это означало, что наряду со школьной программой мы изучали основы авиационной науки (теорию полета, навигацию, уставы и т. п.). Большое внимание уделялось физкультуре. А вообще-то авиационной подготовки было маловато. Предполагалось прокатить каждого из нас хоть разок на самолете и дать возможность прыгнуть с парашютом, что, увы, не было реализовано. Мы носили очень красивую авиационную форму, а когда ввели погоны, то дали их и нам: узкие, курсантские. Мы очень гордились формой и своей спецшколой, по молодости лет считая себя готовыми летчиками... В нашей третьей роте было 210 человек: набор – это рота, а последняя состояла из взводов-классов. Жму руку, Л. Демин».

Слушатели школы, о численном составе которых писал Демин, в здании санаторной школы не разместились бы при любых условиях. Так где же размещалась спецшкола? Сохранилось ли ее здание спустя полвека? Ответы на эти нелегкие вопросы долгое время найти не удавалось, пока музей истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете не посетил уроженец Заводоуковска, житель Ленинграда-Петербурга с 1945 года Геннадий Алексеевич Лыткин.

Все военные годы он работал слесарем-сборщиком энергосиловой установки авиационного завода в Заводоуковске. Установка размещалась в бывшей шестиэтажной деревянной мельнице купцов Колмаковых. Семья Лыткиных проживала неподалеку от спецшколы за вокзалом, поэтому Геннадий Алексеевич хорошо помнит ее расположение. Он был знаком со многими курсантами, в том числе с будущим космонавтом Комаровым. Последний, на правах друга, часто ^ посещал дом Лыткиных. Как свидетельствует Г.А. Лыткин, спецшкола летчиков размещалась на территории современного интерната (с недавнего времени – лыжная база детско-юношеской спортшколы) почти рядом с домом на Ермака, 4 по переулку Ермака (не путать улицу и переулок одного и того же названия!). Там находились классы, спортивный зал и жилые помещения. Как говорил Лыткин, «в доме под номером четыре никто не учился, возле него курсанты только устраивали драки с сельскими ребятами». Причина для драк была более чем уважительна: почему в спецшколу не брали местных ребят, а приглашали из других мест, чаще всего из Москвы? Заводилой всех драк, кстати, постоянно становился Игорь Чкалов – сын известного летчика, не исключенный из спецшколы только благодаря своей принадлежности к известной фамилии. Другим «примечательным» местом столкновений считалась площадка возле здания старого клуба вблизи вокзала.

Добротное одноэтажное, выложенное из бревен здание школы-интерната (лыжной базы) хорошо сохранилось до нашего времени. Если вы идете по улице Ермака от железнодорожных путей, а затем сворачиваете вправо на Ермаковский переулок, то высокое деревянное крыльцо у входа в здание сразу же бросается вам в глаза. Над крылечком еще видны выложенные деревянными брусьями дата рождения дома (1937) и звезда с серпом и молотом. Кирпичный фундамент, окна необычной ширины и размеров, массивные перекрытия крыши, П-образная форма здания в плане – все это оставляет незабываемое впечатление фундаментальности сооружения. Добавьте сюда богатый зеленый наряд насаждений вокруг школы, могучий сосновый бор, начинающийся за изгородью, и картина замечательного места будет завершена полностью. Недоумение вызывает лишь отсутствие номера здания: все дома по переулку Ермака имеют редкую для улиц одностороннюю нумерацию... Как водится, внутри здание почти полностью перестроено, и о прежнем расположении помещений, скажем, физкультурного зала, столовой или жилых комнат курсантов, можно только догадываться.

Итак, в этом здании по переулку Ермака более полувека назад и размещалась школа ВВС, где обучались будущие космонавты и знаменитые летчики. Естественно, напрашивается вывод о необходимости перестановки мемориальной доски, посвященной космонавту В.М. Комарову. Представляется желательным несколько расширить содержание текста мемориальной доски с учетом сохранения памяти о всей школе военных летчиков, ее замечательных выпускниках.

Небезынтересно, что в Заводоуковске сохранился двухэтажный деревянный дом по улице Федеративной, 113 (угол Степной), в котором в годы войны проживала семья Лыткиных. Здесь, как уже говорилось, на втором этаже у сына Лыткина-старшего часто, на правах друга, бывал в гостях будущий космонавт В.М. Комаров.

«ДРУЖИЛИ ДВА ТОВАРИЩА...»

Краткая энциклопедическая справка гласит: Владимир Михайлович Комаров ( 1927–1967 гг.), летчик-космонавт СССР, полковник, дважды Герой Советского Союза (1964, 1967 гг.), полеты на космических кораблях «Восход» (окт. 1964 г.) и «Союз-1» (апр. 1967 г.). Трагически погиб при завершении испытательного полета. Ему исполнилось тогда всего лишь 40...

Судьба распорядилась так, что В.М. Комаров свои молодые годы провел в наших краях. Осенью 1941 года в составе Московской школы военных летчиков, эвакуированной на восток, курсант Комаров оказался в Заводоуковске. Здесь он провел все военное лихолетье, закончил обучение в спецшколе, стал кадровым летчиком.

О Комарове написано и опубликовано немало различных материалов и, кажется, о космонавте известно все или почти все. Причастные к геологии тюменцы-сибиряки, например, гордятся тем, что в честь космонавта назван один из минералов – комаровит, один из немногих, носящих личное имя. Тем не менее, малейшие малоизвестные дополнения к биографии замечательного человека, особенно если они касаются сибирского периода жизни, неизменно вызывают повышенный интерес. В моем архиве наброски таких дополнений появились сравнительно недавно. В один из холодных январских дней музей истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете посетил житель Санкт-Петербурга Г.А. Лыткин, пенсионер, 1925 года рождения. Свои детство и юность он провел в Заводоуковске, в год начала войны 16-летним мальчишкой поступил на работу на военный авиационный (планерный) завод, где директором был авторитетный авиаконструктор А.С. Москалев. Причастность к производству «бесшумной» летной техники и соседство с Московской авиационной спецшколой привело к знакомству двух молодых людей: Геннадия Лыткина и Владимира Комарова. Скоро они – почти одногодки, стали неразлучными друзьями.

В.Комаров в течение всех лет своей учебы часто бывал в доме Лыткиных, близко знал родителей Геннадия. Бывал здесь и другой курсант, сын летчика В.П. Чкалова (1904–1938 гг.) Игорь – главный забияка и организатор драк с местными парнями. Когда в 1944 году Комаров уезжал из Заводоуковска, закадычные друзья обменялись фотокарточками («На память другу Володе Комарову от...») и поклялись встретиться после войны в Москве. Было оговорено время и дата на каждый год и место встречи: Крымский мост, 23 февраля – день Красной Армии. А чтобы Геннадий, никогда не посещавший Москву, знал, как добраться к условленному мосту, Владимир оставил ему художественную открытку: «Стоять буду здесь у моста!». Открытка, увы, затерялась, а московское свидание по ряду причин так и не состоялось. Впрочем, судьба оказалась благосклонной к друзьям, и они все же повидались, но много позже и в другом месте.

Встреча состоялась в Ленинграде незадолго до гибели В.М. Комарова. Как рассказывал Геннадий Алексеевич, этому предшествовали многие события. А началось все с первых дней становления авиационного завода № 499, эвакуированного осенью 1941 года из Воронежа. Лыткину, несмотря на юные годы, директор поручил возрождение энергетического сердца будущего завода: мельницу бывшего купца и хозяина заимки Колмакова. Шестиэтажная бревенчатая мельница, построенная еще в конце прошлого столетия, исправно трудилась и в послереволюционные годы. Летом вода из пруда через турбину вращала жернова, а зимой и в засуху работала мощная паровая машина марки «Бр. Бромлей».

Все оборудование, смонтированное в начале века, исправно работало до 30-х годов, а затем его тщательно законсервировали, по словам Геннадия Алексеевича, настолько ответственно, что и котел, и трансмиссионный вал со шкивами, и «Бромлей» выглядели как новые. Сохранились все ограждающие приспособления по технике безопасности. Первоначально Лыткину, слесарю-сборщику, а затем – помощнику машиниста, предстояло в самые жесткие сроки запустить паровую машину и электрогенератор: без энергоцеха завод не мог работать. Для усиления надежности гидроузла установили центробежный насос и обширный резервуар для запасов воды. И если первый военный заводоуковский планер был выпущен всего лишь две недели спустя после разгрузки оборудования с железнодорожных вагонов, то в этом феноменальном результате была немалая заслуга и Г.А. Лыткина.

Мельница – грандиозное шестиэтажное сооружение, вызывавшее восхищение инженеров и в более позднее время, погибла в 1946 году. Деревянный сруб стоял над плотиной, а под ней шлюз для спуска воды. По небрежности (хозяйство-то ничейное) забыли спустить воду в ледоход, и мельница, простоявшая более шести десятилетий, рухнула. Сейчас от нее осталось несколько деревянных свай в русле реки. В 1947 году сохранившиеся бревна перевезли на завод «Тюменьсельмаш» – преемник планерного, и построили из них два цеха, ставшие своеобразным памятником бывшей мельнице.

Директор оценил трудоспособность молодого слесаря, запомнил его, помогал ему все трудные военные годы, а когда в 1945 году завод стали переводить в Ленинград, то предложил Лыткину, опытнейшему механику, переехать туда вместе с заводом. Неизбежные в подобных жизненных ситуациях сомнения были устранены решительным директором вполне по-москалевски: корова Лыткина, успевшего стать семейным человеком с традиционным для военных лет составом хозяйства, была помещена в отдельный грузовой вагон-теплушку. С запасом сена на дорогу и с учетом непредвиденных обстоятельств в большом городе. Так и стал Г.А. Лыткин ленинградцем.

По словам Лыткина, о Москалеве у всех, кто знал этого человека, сохранились самые добрые воспоминания. Он был честным, заботливым и очень внимательным руководителем, его не только уважали все сотрудники, но можно сказать больше – любили. В Заводоуковске Москалев сначала жил у вокзала в сосновой роще санаторного парка, и по нормам и неписаным правилам этики тех лет занимал один из деревянных особняков довоенной постройки, до сих пор сохранившимся, а затем переехал поближе к заводу. В Ленинграде Москалев, не ужившись с московскими и местными властями, недолго руководил заводом, разместившимся у Черной Речки. После объединения с прибывшим из эвакуации Казанским приборостроительным заводом А.С. Москалев ушел на преподавательскую работу. Он похоронен в Ленинграде на Серафимовском кладбище в Новой деревне.

Завод, получивший название «Техприбор», сменил выпуск продукции, стал закрытым поставщиком приборов для авиационной и космической техники. В 1966 году для приемки новой продукции из Москвы приехала представительная комиссия. Завод, заинтересованный в заказах, жил в ожидании высоких гостей, и когда многочисленная комиссия проследовала по цехам, Г.А. Лыткин оцепенел, увидев среди шагавших космонавта Комарова. К неудовольствию начальства и к восторгу остальных, оба, забыв об окружающих, бросились друг к другу в объятья: рядовой рабочий и прославленный космонавт... Так, наконец, обрела реальные черты их юношеская клятва. На заводе долго упрекали Лыткина за излишнюю скромность: столько лет «скрывал» от общественности свою многолетнюю дружбу!

Неслучайно, видимо, все без исключения выпускники спецшколы не однажды высказывали мысль, что «Заводоуковск не сможет забыть ни один «спец».

«ЧТОБЫ ПОМНИЛИ...»

О пребывании в Заводоуковске в 1941–1944 годах Первой Московской школы военных летчиков, или, как ее чаще называли, спецшколы Военно-Воздушного Флота, в разное время в областной периодической печати публиковалось немало сведений. Повышенное внимание к истории школы объясняется тем, что многие ее выпускники в последующие годы принимали участие во многих выдающихся событиях, прославивших не только школу, но и Россию.

Вместе с тем, несмотря на обилие публикаций, места расположения учебных помещений школы до сих пор вызывают споры, высказывались даже сомнения о правомерности нахождения упомянутой доски на здании, ранее не принадлежащем школе. В поисках истины мне пришлось потратить не один год времени, многократно посетить Заводоуковск, повстречаться с бывшими жителями города военных лет, в том числе вне Тюменской области. Большую, если не решающую помощь, оказал мне уже упоминавшийся петербуржец Г.А. Лыткин.

При посещении музея нефтегазового университета он обещал вспомнить подробности размещения здания школы и сообщить о них нам, тюменцам. Племянник Г.А. Лыткина, сотрудник музея А.Е. Лыткин, по моему заданию был командирован в Питер и привез от своего дяди сведения, коренным образом меняющие наши прежние представления о расположении школы.

Прежде всего, еще раз не подтвердилась какая-либо причастность здания по ул. Ермака к учебному процессу в школе. В свое время о том же самом достаточно уверенно сообщал мне в нашей переписке и космонавт Л.С. Демин. Таким образом, мемориальная доска на здании по ул. Ермака, 4 установлена ошибочно. Рядом расположенное крупноформатное сооружение по переулку Ермака, теперь – спортшкола, по словам Лыткина, использовалось кратковременно, не более 1,5–2-х недель, для размещения только самой первой немногочисленной группы курсантов. В дальнейшем учебный процесс проходил в трех деревянных бараках по улице Братской. Один из этих бараков, бывшая казарма, ныне утраченная, стоял почти рядом с памятником жертвам мятежа 1921 года (Братская, 2, на перекрестке с пер. Ермака). Из оставшихся двух бараков один сохранился полностью (номер дома – 10), здесь размещался медпункт и проживал обслуживающий персонал. От третьего здания к нашему времени остались только развалины да остатки кинобудки: в бараке находился клуб бывшего мехлеспункта. Вдоль бараков, выходящих торцами на Братскую улицу, размещался просторный стадион. Он и сейчас, окруженный стеной соснового бора, исправно служит школьникам (илл. 294).

Кроме того, занятия курсантов проходили в бывшем деревянном здании вечерней школы, недавно сгоревшем, по улице Федеративной. Жилыми помещениями для курсантов служили четыре барака по улице Вторая Лесная (теперь – Комарова). Два из них (под номерами 10 и 12) на пересечении с ул. Акмолинской сохранились. В бывшем железнодорожном клубе, что за рельсовыми путями, разместилась столовая спецшколы. Все здания до войны, исключая клуб путейцев, принадлежали местному леспромхозу.

При осмотре названных зданий мне удалось познакомиться со старейшим жителем Заводоуковска Иваном Артемьевичем Кузнецовым. С 1940 года он проживает в сохранившемся бараке по Братской, 10, где когда-то располагался медпункт спецшколы (илл. 295).

По его словам, все свое детство он провел в тесном контакте с курсантами спецшколы и хорошо помнит все помещения: учебные классы и жилье. Почти все, о чем независимо поведали нам И.А. Кузнецов и Г.А. Лыткин, совпало до мелочей. Можно считать, что расположение зданий спецшколы теперь досконально установлено. На каком из них следует вновь установить имеющуюся мемориальную доску, посвященную космонавту Комарову, должны решить местные власти. На мой взгляд, целесообразнее всего ее следует перевесить на соседнее, наиболее сохранившееся здание спортшколы по пер. Ермака, либо на оставшийся барак по Братской. Естественно, надо принять необходимые меры по спасению оставшегося наследства спецшколы.

МЕТЕОРИТ «ТЮМЕНЬ»

Ранней весной 1903 года учащийся Тюменского реального Александровского училища П.А. Россомахин, воспитанник основателя краеведческого музея И.Я. Словцова, и будущий авторитетнейший музейный деятель Тюмени, наблюдал вместе со своими товарищами по училищу падение метеорита. И не только наблюдал, но и нашел космического пришельца на окраине города в районе ипподрома. Угловатый по форме метеорит, как оказалось, относился к разряду железных, имел снаружи тонкую окалину черного цвета и весил около 750 граммов. Долгие годы необычная находка хранилась в родительском доме реалиста. В 1919 году ее принадлежность к метеоритному происхождению была подтверждена специалистами из горного института в Екатеринбурге. Тогда же П.А. Россомахин, ставший в г. Туринске основателем музея, поместил метеорит в одну из его экспозиций.

Вот тут-то и начались необыкновенные приключения небесного странника. Сначала он был украден, затем его благополучно отыскали, а в 1927 году с целью создания более надежных условий хранения метеорит переправили в музей Ирбита. По дороге он снова исчез, теперь уже навсегда. С тех пор метеорит никто ни разу не видел. В 1935 году известный сибирский собиратель метеоритов профессор П.Л. Драверт беседовал в Омске с П. Россомахиным, выяснил у него подробности падения небесного камня и опубликовал научное сообщение в журнале «Природа». С этой статьи метеорит получил свое имя – «Тюмень».

В центральной и местной периодической печати о метеорите время от времени появлялись краткие сообщения, суть которых сводилась к пересказу известных событий и описанию курьез – почти семидесяти лет раздобыть не удавалось. Ушли из жизни первооткрыватель метеорита Россомахин и сибирский энтузиаст Драверт, не увенчались успехом поиски известного уральского метеоролога И.А. Юдина. Казалось, череде неудач не будет конца, и поэтому, может быть, в последние годы разговоры о метеорите «Тюмень» почти заглохли.

Так продолжалось до 1987 года. Как-то в управление «Главтюменьгеология» пришел житель близлежащей деревни Кулаково (имя его, увы, не было зафиксировано) и показал найденный им угловатый тяжелый камень: не метеорит ли? Находка обнаружилась на огороде во время весенней перекопки земли вблизи поймы реки Туры. Камень, похожий на магнитный железняк, распилили на две половинки, отшлифовали поверхность одной из них, провели необходимые стандартные исследования. Можно предположить, что геологи, занятые более важными производственными заботами, делали обследование либо впопыхах, либо без особого рвения. После протравки кислотой шлифованной поверхности у железных метеоритов часто невооруженным глазом или под лупой наблюдаются так называемые видманштеттеновы полосы: верный признак принадлежности образца к метеоритам. Кулаковский камень ими не обладал...

Разочарованный хозяин «метеорита» взял с собой одну из половинок распиленного камня, оставив вторую в управлении, и передал ее в индустриальный институт на кафедру минералогии доценту Ю.П. Сорокину. Доверившись предыдущим исследованиям, Сорокин хранил находку как курьез, не более, а перед отъездом на постоянное жительство в Санкт-Петербург в 1994 году передал камень в музей истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете.

Сотрудники музея внимательно обследовали экспонат. Его вес составлял 274,45 грамма, а максимальный линейный размер достигал восьми сантиметров. Камень обладал явно выраженными магнитными свойствами: стрелка компаса резко отклонялась в сторону. На поверхности камня отчетливо наблюдались тонкая кора и капли плавления, брекчиевидная структура с крупными желваками желто-зеленого минерала оливина, что характерно для железокаменных метеоритов типа палласитов. Все перечисленное о находке – обязательные, но не вполне достаточные признаки метеоритной принадлежности. Складывалось впечатление, что предыдущее отрицательное заключение геологов полностью подтверждается, так как не было главного: рисунка видманштеттеновых полос.

Достаточно вялые обследования «метеорита» в последующее время продолжались около двух лет, пока совсем недавно мне не пришла в голову мысль о возможной попытке разглядеть неуловимые видманштеттеновы фигуры не с помощью карманной лупы, а через стереоскопический микроскоп при 14 и 40-кратном увеличении. И вот тут-то все встало на свои места: в окулярах прибора отчетливо проявились искомые полосы! Геометрически строгие ленты фигур, схожие с изображениями китайских иероглифов, были настолько рельефны и отчетливы, что появлялось желание покрыть их типографской краской и перенести отпечатки на бумагу (илл. 296). Судя по тонкой структуре полос, оказалось возможным косвенно оценить процентное содержание никеля в железосодержащей массе метеорита: более 13 процентов.

Увеличенное изображение поверхности позволило обнаружить и другие характерные особенности, присущие железокаменным метеоритам. Речь идет о так называемых хондрах – шарикообразных сгустках материала микроскопических размеров (илл. 297). Кроме того, исследуемый образец оказался богатым скоплениями кристаллов минерала гематита. Метеоритная принадлежность камня стала доказанной, все сомнения были отброшены.

Доставленный из окрестностей Тюмени метеорит, следуя традиции, можно было бы назвать по месту находки – «Кулаково». На этом можно было бы и завершить исследования на предварительном заявочном этапе, испытывая чувства удовлетворения от проделанной работы, с мыслью о том, что в наших краях (в кои-то веки!) кроме метеорита «Тюмень» найден еще один, не менее значительный. Однако дополнительные обстоятельства, выявленные недавно, заставляют пересмотреть эту удобную позицию.

Однажды музей посетил доцент Тюменского нефтегазового университета Э.М. Мухин и, включившись в разговор о метеоритах, рассказал нам следующие истории. Часто бывая в деревне Речкино, он узнал от местных жителей, что одна из них, долгожительница Мария Ивановна Речкина, в далеком детстве в самом начале минувшего века, когда ей исполнилось восемь лет, нашла на огороде необычный камешек. По ее словам, он, якобы, обладал «лечебной» силой, благодаря чему сохранился в семье до наших дней. Сама Речкина в столетнем возрасте недавно ушла из жизни. По словам тех, кто видел камень, он был темно-вишневого оттенка, что часто наблюдается у метеоритов, подвергшихся интенсивному нагреву при прохождении плотных слоев атмосферы. Самое интересное в этом сообщении то, что время находки камня точно совпадает со временем падения метеорита «Тюмень».

Кроме того, Мухин рассказал нам, как в конце 60-х годов, отдыхая летом вместе с супругой в деревне Онохино, они в поисках смородины по долине речки Цынга, притоке Пышмы, обнаружили необычный вывал леса. Зрелище оказалось настолько ошеломляющим, что и теперь, спустя более чем три десятка лет, оно не ушло из памяти. На одном из крутых поворотов речушки, что в 2,5–3 км от ее устья, пробираясь сквозь густой кустарник и заросли хмеля, Мухин на опушке пихтового леса обнаружил круглую яму диаметром около 15–20 метров. Заросли оказались настолько густыми, что ее даже вблизи можно было увидеть, только взобравшись на валежник. Воронка была заполнена водой, а по ее краям лежал радиально вываленный лес. Судя по отсутствию коры на высохших цвета серебра стволах, звенящих при ударе, гибель деревьев была очень давней. Некоторые из них лежали вверх корнем. Кратер имел явно ударный характер.

Заинтригованный сообщением, я обратился за помощью к геодезистам, которые помогли мне фотоснимками района Онохино с космического спутника. Фотографии были сделаны в октябре 1990 года с качеством изображения, а точнее, разрешения, позволяющего различать отдельно стоящие деревья. Тщательный осмотр деталей снимка позволил сразу же различить до 3–4 кратеров, лежащих в пойме речки на одной линии, в том числе один – с вываленным лесом. Когда все случаи находок в Речкино, Кулаково, Тюмени и Онохино оказались нанесенными на карту, то все они легли на одну линию. Для первых трех географических пунктов – на идеальную прямую, а для Онохино – в пределах эллипса рассеивания с величиной его длинной оси около 60 километров.

Выяснилась и другая закономерность. По мере удаления на юго-восток от Речкино размеры и вес находок непрерывно растут. Другими словами, размеры и вес осколков последних онохинских падений, обладающих, судя по размерам кратеров, наибольшей кинетической энергией, могут оказаться наиболее крупными. Становится очевидным и направление полета: с северо-запада на юго-восток. Зная диаметр кратера, нетрудно вычислить и массу метеорита. Она может достигать десятков килограммов. Разумеется, наличие онохинских метеоритов – это лишь предположение, заслуживающее пристального внимания. Если оно подтвердится, новые находки не только украсят витрины местных музеев и привлекут внимание всех, кто интересуется наукой, но и станут неопровержимым доказательством причастности их к одному и тому же падению метеорита «Тюмень» в 1903 году. Почти вековая загадка неуловимого метеорита будет, наконец, разрешена.

А пока один из осколков знаменитого метеорита можно увидеть в витрине музея истории науки и техники при нефтегазовом университете.

«ЛУНА-24» В НИЖНЕВАРТОВСКЕ

На исходе лета 1976 года в 120 километрах к югу от города Нижневартовска, знаменитого своим озером и нефтяным месторождением Самотлор, в бассейне реки Оби завершился один из наиболее удачных космических экспериментов с автоматической межпланетной станцией (АМС) «Луна-24». Поздним вечером 22 августа спускаемый аппарат ворвался в атмосферу Земли. К рассвету следующего дня он был обнаружен поисковой группой на песчаном острове среди болот, зарослей мха, берез и остроконечных елей. За одну из них зацепился парашют, яркая окраска которого была видна издалека. Бесценная посылка с лунной буровой – итог автоматического бурения поверхности Селены – оказалась в руках исследователей.

Автоматическое устройство, управляемое с Земли, пробурило на Луне скважину глубиной почти три метра. Такое достижение стало возможным благодаря удачному выбору конструкции буровой установки.

В разведочном бурении всегда остро стояла и стоит проблема извлечения из скважины в достаточном количестве образцов горной породы – керна. Существует даже понятие качества бурения, одним из критериев которого служит линейный вынос керна. Если этот вынос становится проблемой в обычных земных условиях, когда процесс бурения находится под непрерывным контролем оператора, то можно себе представить трудность получения керна при работе автомата за десятки тысяч километров на спутнике Земли.

Конструкторы знали, что взять керн на поверхности Луны можно будет только единственным рейсом бурового устройства, и никакие «перебурки», то есть повторные эксперименты, невозможны. Отсюда, надежность грунтоноса должна быть абсолютной. Прямо скажем, такую задачу геологи не решаются ставить буровикам даже в земных условиях. К счастью, трудности были преодолены, успех превзошел все ожидания. Создание автоматического устройства для отбора проб лунного реголита бурением стало одним из высших достижений космонавтики 70-х гг.

С инженерной точки зрения наибольший интерес вызывает конструкция грунтоноса и устройств, с ним связанных.

Сохранность керна и природной последовательности залегания слоев лунного грунта обеспечивалась в грунтоносе гибкими продольными лентами и эластичной оболочкой внутри трубы.

Столбик керна длиной более двух метров помещался в короткую капсулу аппарата, возвращаемого на Землю. Остроумное решение конструкторов: поместить двухметровый столбик горной породы в капсуле длиной не более полуметра – «изюминка» установки, поражающая неожиданностью инженерного исполнения (илл. 298).

Буровой станок имел механизм подачи – систему тросов; механизм автоматического перехода на ударный режим бурения в зависимости от буримости горной породы; устройство для управления бурением с автономной программой, предусматривающей, кроме всего прочего, предупреждение аварийного режима (илл. 299).

Скважина на Луне была наклонной: ось скважины отклонялась на некоторый угол от вертикали, хотя особой необходимости в наклонном бурении не было. Компоновка узлов межпланетной станции была такова, что конструкторы оказались вынужденными остановиться на несколько необычном – наклонном – положении бурового станка. Наклонное положение бурового инструмента снижало глубину проникновения в грунт Луны по вертикали. Однако с таким недостатком конструкции пришлось смириться.

Столбик керна по протяженности почти полностью соответствовал длине грунтоноса. Вследствие разницы в поперечных размерах внутренних отверстий буровой коронки и грунтоноса при заполнении последнего реголитом происходило равномерное расширение сыпучего керна. Отдельные его мелкодисперсные фрагменты просыпались из верхней части грунтоноса в нижнюю – явление весьма нежелательное для оценки распределения слоев лунного реголита.

Отмеченные недоработки второстепенного характера не изменили в целом очень высокую оценку работы бурового устройства «Луна-24». Буровая установка межпланетной станции заслуженно считается не только качественно новым этапом разработки автоматических устройств для исследования природных космических тел, но и служит прообразом автомата, пригодного для применения в геологических исследованиях земных недр, особенно в труднодоступных местах.

ПАМЯТИ КОСМОНАВТА

Печальная весть пришла из Москвы: в середине декабря 1998 года после тяжелой продолжительной болезни на 73-м году жизни скончался и похоронен в Звездном городке летчик-космонавт, Герой Советского Союза, инженер-полковник, кандидат технических наук Лев Степанович Демин (1926–1998 гг.). Меня связывала с ним многолетняя дружба, а после нашей первой встречи в Тюмени в феврале 1981 года мы обменивались письмами, пусть и нерегулярно, на протяжении почти полутора десятилетий. Это дает мне право поделиться с читателями своими воспоминаниями об этом незаурядном человеке. Но главное, пожалуй, что заставило меня взяться за перо, это принадлежность судьбы Льва Степановича в его молодые годы к нашему краю.

Будущий космонавт родился в Москве, там же учился в школе, токарем на заводе буровых машин рано начал свою трудовую деятельность. В 15-летнем возрасте становится курсантом Московской спецшколы Военно-Воздушных Сил. В начальные месяцы Великой Отечественной войны (сентябрь 1941 г.) первая рота школы, в состав которой были зачислены Л.С. Демин и В.М. Комаров – еще один будущий космонавт, эвакуировалась в г. Заводоуковск, входивший тогда в состав Омской области.

Возвращение спецшколы в Москву состоялось три года спустя, в 1944 году. С 1945 года – служба в Советской Армии. В 1949 году Л.С. Демин поступает в Военно-воздушную инженерную академию им. Н.Е. Жуковского. После ее окончания в 1956 году работал в одном из НИИ ВВС старшим научным сотрудником.

В январе 1963 года инженер-подполковник Л.С. Демин зачисляется в отряд космонавтов, следует защита кандидатской диссертации. В июле 1974 года он – дублер космического экипажа корабля «Союз-14», а в следующем месяце (26–28 августа) вместе с Г.В. Сарафановым совершил орбитальный двухсуточный полет в качестве бортинженера космического корабля «Союз-15». Впервые в мире в течение полета бортинженер осуществил сближение «Союза-15» в различных режимах со станцией «Салют-2», а также ночной спуск корабля на Землю. В отличие от предыдущих полетов, когда на орбиту посылались относительно молодые летчики, участие в экспериментах 48-летнего Л.С. Демина считалось тогда весомым достижением космической медицины.

После завершения полета космонавт работал в Звездном городке, а в августе 1983 года был отчислен из отряда по возрасту. Позже полковник запаса Л.С. Демин до середины 90-х годов трудился научным сотрудником предприятия «Южморгеология». Почетный гражданин городов Калуги, Гагарина, Тамбова, Целинограда, Джезказгана. Имел российские и зарубежные ордена и медали.

В феврале 1981 года по приглашению Тюменского ОК ВЛКСМ Л.С. Демин посетил Тюмень. Он побывал на многих предприятиях города, а 14 февраля, незадолго до отъезда, посетил индустриальный институт (илл. 300). Мне, в те годы ректору института, довелось провести с прославленным героем космоса интересную и содержательную беседу в течение нескольких часов. Как выяснилось, посещение института было запланировано Л.С. Деминым еще в Москве.

Все началось с того, что несколькими годами раньше у меня в Москве в издательстве «Недра» после многомесячных проволочек и тяжб с цензурой вышла из печати книга с необычным названием: «Бурение скважин вне Земли». Экземпляр книги я подарил министру геологии и охраны недр СССР Е.А. Козловскому, моему давнему коллеге-сибиряку, написавшему предисловие к этой монографии. Во время беседы в кабинете министра он высказал сожаление о том, что я не удосужился заранее известить его о своих планах работы над книгой. По его мнению, можно было объединить усилия, поскольку Е.А. Козловский располагал дополнительными материалами, и книга могла бы получиться более информативной. Он же предложил свое посредничество в том, чтобы передать экземпляр книги в музей Звездного городка, что и было незамедлительно сделано. О книге и ее авторе стало известно Л.С. Демину.

Кроме того, в феврале–марте 1980 года на международной выставке «Телекинотехника-80» в Сокольниках индустриальный институт представил экспонат «Малая замкнутая система учебного телевидения МЗСУТ2». Ею всерьез заинтересовался Центр подготовки космонавтов им. Ю.А. Гагарина (илл. 301).

В институт за подписями известных космонавтов и руководителей Центра (в\ч 26266-И) А.А. Леонова, Г.Т. Берегового, Ю.И. Сокольского, Г.И. Воробьева и др. стали поступать телеграммы, письма и запросы с предложением о заключении договора на испытания и постройку такого же телевизионного класса для Звездного городка (илл. 302). Л.С. Демину было поручена оценочная миссия в части выяснения технических возможностей исполнителя – индустриального института. Так что поводов для посещения вуза у Л.С. Демина было более чем достаточно.

Космонавт осмотрел учебный телевизионный центр и стереоскопическую лабораторию. Последняя настолько понравилась гостю, что он занес ее параметрические тонкости в записную книжку и обещал рассмотреть с коллегами Звездного городка возможность использования стереоизображений в космических целях и заключения договора. В частности, в длительных полетах, например, важно было бы иметь на корабле стереоизображения близких космонавтам людей из семейного круга. Я подарил космонавту свою книгу «Стереоскопия в обучении».

Л.С. Демин побывал на студенческих занятиях, встретился с комсомольским и профсоюзным активом. Приятно удивили гостя студенты:

– До чего же интересные и умные вопросы задают будущие инженеры!

Умные вопросы обычно возникают у слушателей под влиянием опытного лектора. Космонавт сообщил студентам о событиях, не освещенных в официальной печати. Так, на первых двух космических кораблях (Гагарин, Титов) имелся своеобразный «логический замок»: несколько кнопок, правильная последовательность включения которых обеспечивала прохождение команды на спуск. По мнению медиков, замок был необходим на случай неадекватного поведения космонавта на орбите. Это недоверие возмущало космонавтов, и вскоре замок изъяли с пультов управления кораблей. На вопрос одной студентки о сегодняшней работе гость ответил, что исполняет административную работу, «а это много сложней, чем подготовка и полет в космос». Интересной была оценка мощности ракеты в 20 миллионов лошадиных сил: когда он рыбачил в 50 километрах от Байконура, грохот двигателей взлетающей махины воспринимался, как землетрясение. Запоминающийся факт: в Калуге к Демину с просьбой о зачислении в отряд космонавтов обращался внук К.Э. Циолковского – основоположника космонавтики. По окончании встречи гость оставил запись в книге почетных посетителей: «Большому кораблю – большое плавание. Без 8,5 тысячи специалистов, которых институт дал главной энергетической базе страны, нефти не было бы. Вы делаете огромное дело. Л. Демин, 14.2.81».

На мой вопрос – не устал ли гость от визита в институт, Демин ответил весьма необычно: «Что вы! Вот когда приходится выступать на заводах до 11 раз в день, тогда работа на орбите кажется отдыхом».

Из беседы со Львом Степановичем мне задолго до официальных сообщений стало известно, что наши конструкторы так же, как и американские, интенсивно работают над крылатым кораблем, подобном «Шаттлу». Тогда же узнал о скором полете монгольского, а затем французского космонавтов, удивился большим, 50 процентов (!), отсевом курсантов в отряде космонавтов. Гость засыпал меня вопросами о Заводоуковске: каким стал город, сохранилось ли что-нибудь от зданий спецшколы, нет ли книг о городе, фотографий? Уже позже, при переписке, удалось в какой-то мере удовлетворить его любопытство. Оказалось, что Демин интенсивно и давно собирает книги и статьи о нашем крае, поэтому он был очень тронут моей посылкой с книгами о Тюмени, Ялуторовске и Тобольске.

В одном из писем он сообщал: «Спасибо за информацию, особенно за фотографии. Дело в том, что «спецшкольники» – выпускники из Заводоуковска разных лет, периодически собираются вместе. Так, намечено собрание всех выпускников осенью 1990 года. Создан оргкомитет, а моему товарищу по спецшколе Володе Соловьеву, поступившему в нее в Заводоуковске, поручено собирать фотографии и другую информацию об этом городе. Присланные Вами фотографии для нас уникальны, так как подобные изображения у нас вообще отсутствуют».

Яркие юношеские впечатления от пребывания в нашем крае остались у Л.С. Демина на долгие годы: «За всю свою последующую жизнь я не видел такого сплоченного, единодушного и твердого коллектива, как спецшкола в Заводоуковске. Такой ее воспринимают и все мои товарищи по учебе. Мне кажется, что суровая природа Сибири оказала на наше мировоззрение очень большое влияние, так как трудности сплачивают людей, а их у нас в Заводоуковске было более чем достаточно». Ностальгия о молодости, нередкое напоминание о трудностях жизни в письмах свидетельствуют о непростой судьбе космонавта. Меня постоянно не отпускает вопрос, который я так и не решился задать моему другу: как могло случиться, что с момента зачисления Демина в отряд космонавтов в 1963 году он, военный специалист с ученой степенью, смог вырасти за 20 лет пребывания в отряде со звания подполковника, каким он был еще до отряда, только до полковника запаса?

Однажды он мне написал, что члены Заводоуковского землячества по спецшколе намеревались создать в Звездном городке музейную экспозицию в память о службе в Сибири. Как мне удалось понять из осторожного намека моего корреспондента, в Центре подготовки космонавтов были и другие бывшие курсанты спецшколы, которым, увы, не довелось по разным причинам побывать в космосе. В частности, он называл уже упомянутого В. Соловьева (не путать с двумя космонавтами со схожими инициалами В.А. и А.Я. Соловьевыми, 1946 и 1948 годов рождения). Владимир Соловьев родился в Ялуторовске, затем перед войной переехал с матерью в Заводоуковск, где он и стал, один из немногих местных ребят, курсантом спецшколы. По словам Л.С. Демина, Соловьев имел родственников в Тюмени.

Замечательных людей нашего края надо помнить, а память требует решительного поступка. Не пора ли администрации Заводоуковска поместить рядом с мемориальной доской с именем космонавта В.М. Комарова, что по улице Ермака, аналогичный памятный знак, посвященный еще одному воспитаннику спецшколы, космонавту, кандидату технических наук Л.С. Демину?

БОГАНДИНСКАЯ БАЗА РАКЕТ СТРАТЕГИЧЕСКОГО НАЗНАЧЕНИЯ

В поисках загадочного метеорита «Тюмень», упавшего на окраине города в 1903 году, многократно терявшегося и, наконец, счастливо найденного, в начале девяностых годов мною была предпринята попытка обнаружить следы падения осколков метеорита в виде кратеров по линии траектории движения материнской глыбы космического странника. Предполагалось, что упавший в Тюмени метеорит представляет собой лишь один из нескольких фрагментов, далеко не самый крупный, рассыпавшегося в полете более массивного тела. Из опыта падения других метеоритов такое предположение считалось вполне обычным, и его подтверждение могло бы дать дополнительные импульсы поиска.

Планы намечены, но как их реализовать? Сколько же понадобится времени, чтобы обойти пешком окрестные тюменские леса? Тут-то и пришла мне в голову мысль об использовании космических снимков района предполагаемого падения: треугольник местности вблизи Богандинки, ограниченный селениями и деревнями Онохино–Княжево–Леваши–Онохино. Уверенность в благоприятном исходе поисков подогревалась сообщениями старых жителей Онохино о пролете над деревней болида в начале века, по времени совпадающем с падением метеорита «Тюмень».

С каким трудом удалось раздобыть снимки из космоса может представить себе только тот, кто испытал на себе тотальную секретность всего, чем располагало государство до недавнего времени. Так или иначе, но снимки лежат передо мною (илл. 303) и... что же я вижу? Недалеко от Онохино на юг от села значительная часть лесистой местности испещрена правильными светлыми линиями-сеткой. Может, это просеки в лесу? Но почему сетка столь частая, какая у хозяев леса никогда не встречается? И что это за таинственная тупиковая дорога, идущая к этим «просекам» от Княжево?

При таком обилии вопросов усидеть на месте невозможно, и мой «жигуленок» мчит меня к источнику необъяснимых загадок. Позади Червишево, Онохино, Княжево, резкий поворот направо по заросшей травой «бетонке», с десяток километров малокомфортной со стуками колес езды, и вот тот самый тупик, обнаруженный из космоса фотообъективами спутника. Шлагбаум, проверка документов, вызов высокого военного начальства, благосклонное отношение к представителю высшей технической школы, пересадка в «газик», и мы продолжаем путь по «бетонке» в сторону речки Цынги. Через несколько километров загадочное переплетение светлых полос на космическом снимке предстает перед нами в своем реальном облике.

...Ранним утром 27 июня 1967 года жители окрестных деревень проснулись от необычного грохота и рева. Уже рассвело, небо на короткое время озарилось яркой вспышкой света. На другой день телевизионная программа «Время» и столичные газеты сообщили об удачном запуске баллистической ракеты, приводнившейся в заданной акватории Тихого океана, вблизи Камчатки, на расстоянии от места запуска более десяти тысяч километров. Все встало на свои места: несмотря на высочайшую секретность, население окрестных деревень, как и военные в США через спутники слежения, убедились, что под Тюменью родилась база межконтинентальных ракет стратегического назначения. Начались пуски учебных ракет, всего их было четыре, с благословения самого Главнокомандующего ракетными войсками маршала Н.И. Крылова, посетившего Богандинку.

Начало строительства базы относится к 1961 году, когда в Тюмени организовалась ракетная дивизия. Плацдармом строительства стал поселок Богандинский. Здесь разместились полки строителей, сюда проложили железнодорожный тупик, создали складское хозяйство, кирпичный завод и жилье для офицеров и солдат. Ракеты предполагалось доставлять к месту заправки и старта мощными грузовиками.

Спустя два года основные сооружения базы находились в состоянии, когда уже можно было заступить на боевое дежурство. Несколько ракет, находившихся на четырех стартовых наземных площадках и оснащенных ядерными боеголовками, можно было подготовить к реальному, а не учебному запуску. Так и хотелось написать: «в считанные минуты». Увы! Жидкостные ракеты того времени требовали времени на заправку топливом почти два часа. Как говорили ветераны базы, «к этому времени война могла уже закончиться». Можно добавить: и благополучие города Тюмени тоже.

...Итак, мы на одной из площадок по запуску ракет (илл. 304). Кругом сосновый лес. Между деревьями проложены асфальтированные дороги, необычайно развитая сеть которых была принята мною на космических снимках за просеки в лесу. Одна из дорог привела нас к стартовым площадкам, похожим на бетонные основания металлических столбов линий высоковольтных электропередач. Огромные с массивными дверями железобетонные пакгаузы для хранения двухступенчатых ракет, на земляных крышах которых для маскировки растут взрослые сосны, поражают воображение. К мощным дверям и внутри пакгаузов проложены рельсы (илл. 305). Неподалеку установлен наблюдательный бетонный бункер-капонир, рядом с ним – геодезический пункт для точного отсчета координат места запуска: чтобы точно попасть в цель, надо не менее точно знать свои координаты. Повсюду видны уходящие в глубь земли вентиляционные отверстия с воздушными фильтрами на случай радиационного заражения воздуха.

Командные пункты, энергетический комплекс и службы заправки были целиком подземные. В один из таких подземных казематов с высоченными потолками мы долго и наощупь спускаемся по крутой металлической лестнице. Говорят, в подземный каземат входили в белоснежных халатах и колпаках, в тапочках на медной подошве: не дай Бог появиться случайной искре. При соседстве жидкого кислорода все испепелилось бы в считанные секунды. На стенах сохранились и свободно читаются таблички, предупреждающие персонал о токсичности ракетного топлива и возможной опасности: «Помни! При срабатывании предохранительных клапанов нахождение возле них категорически запрещается»; «Товарищи! К эксплуатации систем допускаются только лица, изучившие технику безопасности и правила пользования изолирующим противогазом». И в духе тех лет: «Товарищи воины! Родина доверила вам грозную боевую технику. Знать в совершенстве и беречь ее – ваш долг!»

Ракетная база существовала до 1976 года. По соглашениям о сокращении стратегических вооружений ОСВ-1 стартовые площадки и наземные сооружения взорвали тюменские специалисты из ТВВИКУ. Многие вспомогательные здания сохранились до сих пор. Это – на фоне груд металлолома и искореженных бетонных плит запущенные казарма, офицерская гостиница, столовая, клуб, дизельная электростанция, гаражи, ангары... Стоишь возле всего этого былого и невостребованного великолепия и с горечью думаешь о впустую затраченных средствах в годы, когда рядом в нескольких верстах рушились телятники, не было дорог, и крестьяне бедствовали. Да и сейчас на остатках базы можно было бы неплохо заработать, если организовать здесь туристический центр. Знаю по себе: посетителей, особенно зарубежных, хватило бы надолго. С другой стороны, жидкостные ракеты стали морально и технически устаревшими уже к началу первых пусков, так что их ликвидация не была ущербной.

...Мы загружаем багажник машины массивным воздухофильтром с порошком зеленого адсорбента, некоторые детали заправочных устройств с сохранившимися фабричной маркировкой и датами выпуска – будущие экспонаты музея истории техники – и возвращаемся обратно к шлагбауму. В городке, как нам рассказали, в память о базе установлена желобообразная деталь корпуса отработавшей ракеты: необычный для наших краев памятный знак. В музее нефтегазового университета несколько лет работает соответствующая экспозиция, рассказывающая о бывшем опасном соседстве ядерной базы с областным центром. Она пользуется неизменным вниманием посетителей.

Косвенным итогом работы ракетной базы, оказавшим заметное влияние на судьбу выпускников Тюменского индустриального института и профиль военной кафедры, стала организация при ней специальности по снабжению воинских частей жидким топливом.

ГЛАВА 16. КТО ЖЕ БЫЛ ПЕРВЫМ?

«Практики часто думают, что им

нет дела до теорий. Это большая ошибка.

Особенно видно это в геологических вопросах.

Только тогда, когда теория образования

каменной соли и соленых ключей стала ясна,

только тогда практическое дело добычи

дешевой соли было решено, только тогда

стали понимать, куда надо направиться,

где необходимо рыть, чтобы добыть легче всего

крепкие растворы и самую каменную соль.

Так и в нефтяном вопросе».

Д.И. Менделеев.

«Если где-то выросла буровая,

значит, там человек уже хозяин».

Владимир Орлов («Огненный голубь»).

Активная история тюменских нефти и газа насчитывает почти полвека. А сколько лет поисков, исследований, неудач, споров и озарений предшествовало этому замечательному событию! И всюду вместе с геологами главные испытания и трудности делили полевые буровые бригады – главная ударная сила разведчиков нефтяных недр, подтверждающая или опровергающая результаты их предварительных прогнозов. Веками земные глубины без буровиков и без результатов их труда – скважина и керн – оставались тайной за семью замками, опутанной сетями сомнений, неуверенности и незавершенности. Возможно, по этой причине интерес к Тюмени, ее нефти, к людям Тюменщины с годами не ослабевает. Уходят годы, пропадают из памяти многие события и факты. То, что казалось будничным сегодня, через месяцы и годы выглядит значительным, впечатляющим и дорогим. Нельзя, чтобы все это уходило вместе с людьми и забывалось.

В поисках начал любого технического достижения всегда важно знать имя первопроходца. Вот почему особый интерес вызывает просмотр наиболее ранних опубликованных материалов по истории Сибири, при изучении которых можно надеяться найти сведения о мастерах-умельцах и об их именах, в том числе – о первооткрывателях горных богатств.

ВОРОШИЛКО ВЛАСЬЕВ – ТРУБНЫЙ МАСТЕР

В наше время обыкновенно говорят, что в научном или краеведческом исследовании важнее всего поставить задачу, а уж решить ее как-нибудь сумеют: навалятся скопом и одолеют... Стратегия поиска строилась на просмотре литературы об истории Сибири самых ранних изданий. Первую ласточку удалось встретить в книге Н.И. Фальковского[26]. В ней была ссылка на строительство скважин трубными мастерами на речке Негле в Верхотурском уезде. События происходили около 1600-го года, или спустя менее 20 лет после вхождения Сибири в состав России. Упоминалось имя солевара Ворошилко Власьева. Он вел разведку выходов подземных вод – ключей с большим содержанием соли – весьма дефицитного по тем временам пищевого продукта. Вместе с трубным мастером он «посадил одну трубу» (т.е. скважину) возле города Пелыма у слияния рек Пелыма и Тавды. Пелым – русский город, существовавший в Сибири с конца XVI века. Он основан в 1593 году на месте городка-центра одноименного вогульского княжества.

Верхотурский и Пелымский уезды только в наши дни административно отнесены к Уралу. А тогда они справедливо, как и все другие уезды восточного склона Урала, считались сибирскими. Уже в те времена наблюдательные солевары заметили важную в практическом отношении закономерность: с увеличением глубины залегания соляных растворов концентрация соли возрастала. Следовательно, добыча соли могла быть тем экономичнее, чем глубже колодец или скважина.

С тех пор, когда была ясно осознана эта необходимость, и родилось бурение скважин на соляные рассолы.

Упоминание о Ворошилко Власьеве есть также в статье М.П. Толстого[27]. Кратко описано письмо Годунова, датированное 29 ноября 1602 года. В письме Годунов излагает жалобу простого солевара Ворошилко Власьева, который по приказу Годунова приехал в Верхотурье вместе с трубным мастером и гневался на воеводу Львова и голову Новосильцева за плохую работу по добыче соли в Верхотурском уезде. Письмо считалось одним из первых документов, в которых упоминаются работы по сооружению скважин в Западной Сибири, а Ворошилко Власьева считали посланцем Годунова.

Более ранние документы заставляют изменить эту первоначальную версию. Дело обстояло несколько иначе.

Ссылки на литературные источники в описанных публикациях вывели меня на книгу Г.Ф. Миллера (1705–1783 гг.) «История Сибири», написанную в 1750–1752 гг.[28] Герард Миллер, член Петербургской академии наук, известный историк и археограф, в течение десяти лет (1733–1743 гг.) изучал архивы в административных центрах Западной Сибири, в том числе в Тюмени. Знаменитый свод документов, так называемые «Портфели Миллера», частично вошли в «Историю Сибири». Книга неоднократно издавалась сначала на немецком (1763 г.), затем на русском языках (1787 г.). В наше время два тома «Истории...» опубликованы в 1937–1941 гг.

В приложениях ко второму тому имеются копии одиннадцати документов, описывающих работу по сооружению, эксплуатации и охране соляных скважин на протяжении 1600–1606 годов.

В 1600 году по соседству с городом Пелымом на реке Покчинке, притоке Сосьвы, стрельцом Василием Осетром был найден соляной ключ. Тобольский воевода Семен Сабуров, получивший письмо с таким сообщением, послал пелымскому воеводе Тихону Траханиотову знающих и умеющих варить соль людей. В начале июля 1600 года тобольский воевода писал: «...послал я к вам из Тобольска для соляного промыслу пушкаря Ворошилко Власьева. И как, господине, к вам на Пелым пушкарь Ворошилко приедет, и вы б, господине, того Ворошилку да стрельца Ваську Осетра и иных стрельцов, да целовальника послали на ту речку, где стрелец Васька Осетр соляной расол нашел, а велели б есте им в той речке соляные воды и ключа соляного сыскивать...; да что соли сварится, а вы б тое соль с Ворошилком же прислали ко мне в Тобольск. Да о том бы есте ко мне отписали, в коликих водах соль сядет и из скольких ведр сколько соли выйдет, чтоб мне было ведомо».

В документах о Сибири это письмо содержит первое упоминание о пушкаре-тобольчанине Ворошилко Власьеве. Оно интересно также тем, что уже в тс годы разведочные работы поставлены были на солидную количественную оценку сырья («из скольких ведр сколько соли выйдет»). Всего за несколько месяцев Ворошилко провел оценку ключевых вод по р. Покчинке. Тогда же, пользуясь сведениями местных вогул, он разведал новые выходы воды с большим содержанием соли в устье речки Неглы, вверх по реке Сосьве. Место было удобное, рядом с большой дорогой, ведущей из Верхотурья в Пелым и Тобольск. О благоприятных результатах он лично доложил тобольскому воеводе, и тот в октябре того же года, спустя три месяца с начала работ, дал указание о постройке солеварни. Трубный мастер и необходимые для начала работ железные снасти были привезены по реке Тавде на стругах из Тобольска. Предполагалось, что к весне 1601 года соляная варница будет готова (илл. 306).

Начало работ осложнилось отказом вогул работать на строительстве. Дело дошло до бунта. Пробные испытания варницы показали плохое качество соли. Соль не имела товарного вида, была серой и грязной. Выход следовало искать в получении воды с больших глубин. Поэтому Ворошилко Власьеву было предписано ехать на Чусовую для привлечения к работам опытных трубных мастеров и за «трубными снастями», т.е. буровым оборудованием. Еще в 1568 году Иван IV пожаловал Строгановым реку Чусовую с условием «крепости поделать, городок поставить и около городка усоленные промысла, варницы и дворы ставить». С тех пор на Чусовой сохранились «трубные снасти», за которыми и был командирован Власьев (вероятнее всего, в Верхне-Чусовские городки). Типовая конструкция бурового станка строгановских времен хорошо известна. Такие ли снасти привез Ворошилко Власьев на Пелым, или другие, более простые, неизвестно. Но в итоге поездки он «садил трубы в землю», т.е. бурил скважины.

Годунов в сентябре 1601 года в грамоте на имя князя Матвея Львова приказал продолжать работы на соляном промысле на речке Негле, расширить поиски. Ответственность возлагалась лично на Власьева, что говорит о его авторитете в глазах столь высокой особы: «...чтоб однолично лучшему росолу отыскивать... и в том месте трубному мастеру трубу сделав садити,... чтоб росол найти лучше прежнего,...чтоб вперед в сибирские города с Руси соль не посылати». В другом письме указание было еще более категоричным: «...на сей земле соли варити на расход на все сибирские городы».

Необходимость в соляном промысле на сибирской земле была столь важна, что тобольский воевода не жалел ни средств, ни людей.

Ворошилко Власьев был вызван в Москву к Годунову. В конце 1602 года он вернулся в Верхотурье с грамотой Годунова и вручил ее Матвею Львову 5 января 1603 года. Этот документ особенно важен. Из него следует, что Ворошилко Власьсв с трубным мастером еще в марте 1601 года «трубы гнел и росолу сыскивал и садил четыре трубы» (читай: четыре скважины). Скважины бурились не только на сухом месте, но на озерах, болотах и в ручьях. Одна скважина была сооружена на р. Покчинке. Скважина оказалась неудачной и зимой перемерзла. Из доклада Власьева Годунову следовало, что работы велись плохо, рабочих рук не хватало, местная власть не уделяла промыслу необходимого внимания. Годунов метал громы: «...и ты (М. Львов) соляным промыслом не радеешь, досматривать не ездишь и нашего указу не слушаешь». Воевода был смещен. Замена воеводы, к которой Ворошилко имел прямое участие, не осталась для трубного мастера без последствий. В 1604 году он был обвинен в том, что скрыл от воеводы готовившиеся восстания вогул с намерением сжечь солеварни: «...а Ворошилко, государь, о том к нам, холопам твоим, не писал», – докладывал Годунову новый воевода. Неэкономичность добычи соли, воровство вогулами государственного инвентаря, денежные долги казаков также способствовали устранению Ворошилко, на энтузиазме и старании которого держались промыслы. Грамотой от 22 октября 1605 года над солеваром Ворошилко был произведен сыск, и его имя перестало упоминаться в официальной переписке. Дальнейшая судьба первого буровика-розмысла[29] Западной Сибири, выходца из народа, пушкаря, трубного мастера и солевара, тобольчанина Ворошилко Власьева, к сожалению, мало известна.

Так, в словаре Верхотурского уезда, изданном в 1910 году, упоминается Кошайское село при впадении реки Неглы и Сосьву. Село выросло в 1600 году из бывшего Кошайского караула на дороге из Верхотурья в Пелым. Здесь-то и поселился Ворошилко Власьев после крушения своей карьеры. В селе Ворошилко продолжил солеваренье, правда, не надолго. По переписи Верхотурского уезда 1624 года в Кошае был двор посадского человека из Верхотурья Василия Ворошилкова. В более поздней переписи 1680 года на реке Негле у Сосьвы значится деревня Ворошилова того же посадского человека. Трудно сказать, когда ушел из жизни Василий Ворошилков. Ясно одно: ему была дарована долгая жизнь и он был уважаем. Об этом свидетельствует изменение фамилии: она уже не звучит по-холопски. До сих пор среди жителей упомянутых селений фамилия Ворошилов часто встречается.

После отстранения Власьева от руководства работами буровое оборудование на Пелыме было снято и в 1606 году возвращено в Верхотурье. Варение соли прекратилось. Остатки пелымских варниц, по свидетельству Миллера, сохранились до середины XVIII века. Угасанию Пелымских соляных промыслов способствовали богатые находки соли на озере Ямыш в районе Тобольска вверх по течению Иртыша (1601 г.) и вблизи Тары (1610 г.). Соль выпаривалась из озерной воды. Снабжение сибирских городов солью улучшилось настолько, что дорогостоящие буровые работы больше не понадобились. Короткая, но яркая история Пелымских промыслов печально завершилась...

ПЕРВЫЕ БУРОВЫЕ СКВАЖИНЫ В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ

Посетители музея истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете, осматривая зал истории открытий нефти и газа, часто спрашивают: когда на территории Западно-Сибирской низменности впервые появились буровые скважины? На простой, казалось бы, вопрос не так-то легко найти обоснованный ответ, и по мере накопления в фондах музея документальных материалов сведения о бурении скважин отодвигают эту дату все дальше и дальше в глубь прошлых десятилетий и веков.

Содержание ответа зависит и от назначения скважины. Если она предназначена для поисков и разведки твердых полезных ископаемых, то ответ может быть один, а если для разведки и добычи жидких (вода, в том числе – термальная минерализованная, рассолы, нефть, газоконденсат) или газообразных подземных богатств Земли, то другой. Материалы по скважинам первой группы здесь не рассматриваются.

О бурении первых скважин в Сибири в технической литературе по нефтепромысловому делу существует много разрозненных сведений. Нефтяные скважины в Восточной Сибири, например, известны с конца прошлого столетия. Их строительство связано с именем Г.И. Зотова на Сахалине в местах выхода на поверхность асфальта в районе р. Охи (1892 г.). В Центральной Сибири поисковые скважины на нефть с 1900 года проходили на берегах и со льда озера Байкал. Работы велись под руководством начальника Иркутского горного управления В.Д. Рязанова. Позже, уже в начале 1930-х годов, арктические буровые работы в больших по тому времени объемах проводились на восточном Таймыре на побережье Ледовитого океана – нефтяные месторождения Нордвика.

И все же самые первые скважины в Сибири, в ее западной части и в Зауралье, известны много раньше. Они строились нашими предшественниками еще в неспокойные времена Бориса Годунова для поисков и добычи стратегического сырья всех времен и народов – соли, получаемой из соляных растворов (см. выше). В знаменитых «портфелях» академика Герарда Миллера – коллеги М.В. Ломоносова по Российской академии наук, содержатся интереснейшие документы истории Сибири за несколько веков. В них подробно описываются поиски соли бурением скважин в районе современного Пелыма, что недалеко от нефтедобывающего района на реке Конде с центром в Шаиме и Урае. Буровыми работами руководил упоминавшийся Ворошилко Власьев из Тобольска – пушкарь. Надо полагать, в те давние времена считалось, что если мастер способен сверлить стволы пушек, то уж сверление-бурение стволов скважин в земле – дело менее хитрое, чем изготовление грозного оружия...

Находка соляных рассолов в Зауралье в начале 1600-х годов по своей стратегической значимости для государства может быть приравнена к открытию нефтяных месторождений в наше время в тех же краях.

Система древнего русского способа бурения напоминала извлечение воды из колодца с помощью журавля: и там, и тут журавль – обязательная принадлежность колодца-скважины и буровой вышки. Масштабы буровых сооружений того времени до сих пор поражают воображение. Так, высота журавля, он назывался очапом, превышала полтора-два десятка метров. Коромысло журавля, совершающее качательное движение, имело длину около 20 метров (илл. 307). Глубина обсаженной деревом скважины («трубы») превышала 100 метров, а ее диаметр достигал метра (илл. 308). Как видно из фотографии, законсервированные солевой пропиткой деревянные крепления устья простояли не один век и во многих местах сохранились до нашего времени.

Первое упоминание о разведках на нефть бурением в Тобольской губернии обычно относят к 1911 году. В октябре этого года, как сообщала газета «Тобольские губернские ведомости», товарищество «Пономаренко и К°», принадлежавшее, вероятнее всего, не местным предпринимателям, получило дозволительное свидетельство на право производства разведок нефти в Тобольском уезде в районе Цингалинских Юрт (нижнее течение р. Конды), что недалеко от современного Горноправдинска на Иртыше. Основанием для поисков послужили многочисленные находки масляных пятен на поверхности воды в болотах и ручьях. Под ручное бурение отводилась небольшая площадь, размером около 40 квадратных десятин, сроком на два года и с условием, что другие промышленники будут лишены права производства работ на этом участке.

Надеяться на успех в столь короткий срок и на крохотном пятачке пространства мог только авантюрист, не знающий основ нефтяной геологии и делающий выводы о перспективах на основе лишь единичных находок ржавых пленок на поверхности воды. Может быть, поэтому история поисков нефти в упомянутом районе в начале века не располагает сведениями о благоприятных итогах экспедиции.

Говорят, лиха беда – начало. Слухи о поисках нефти быстро распространились в округе. Почти в то же время, в октябре 1911, года нашлись охотники испытать счастье среди тобольских и тюменских купцов. Азарт поиска подогревали находки ржавых пятен в окрестностях Тюмени на поверхности воды в болотах. По инициативе одного из чиновников Тобольского губернского управления, старшего техника Засули Геннадия Давыдовича, в скоплении «подозрительных» мест на Пышминских болотах, что в 20 верстах южнее Тюмени, установили станок ручного бурения системы горного инженера С.Г. Войслава. В моем архиве недавно появилась фотография буровой бригады и этого станка (илл. 309). Снимок датирован осенне-зимними месяцами 1911–1912 года с надписью на обороте: «Буровая разведка Пышминского болота».

Треногий копер-вышка с блоком наверху, кованые металлические штанги квадратного сечения, клепаные обсадные трубы на устье скважины и земляной бур над ним, штанговый поворотный ключ в руках одного из рабочих – все это типичные элементы ударно-поворотного способа ручного бурения. Судя по длине извлеченного из скважины инструмента, глубина скважины достигала 10 метров. На дальнем плане виден дощатый забор для защиты от ветра.

На переднем плане снимка, склонившись на колено, слева от трубы на устье скважины расположился руководитель предприятия техник Г.Д. Засуль. О нем мало что известно. Молодые годы он провел в Тюмени, в 1905 году служил матросом на Балтике в военном порту им. императора Александра III на крейсере «Дон». После возвращения домой из армии, используя опыт обслуживания механизмов на судах, работал по технической части в губернских организациях, в том числе и в послереволюционные годы. Не удалось пока узнать и результаты поискового бурения на Пышминских болотах.

Найденные фотодокументы, публикуемые впервые, расширяют наши знания о сибирских специалистах и о поисковых геологоразведочных работах в Тюменском округе в самом начале минувшего столетия.

Первые газовые скважины известны в Западной Сибири с 1934 года как результат геологических исследований экспедиций под руководством Н.А. Гедройца и В.Н. Сакса в устье Енисея и в Норильском районе. Справедливости ради следует отметить, что непромышленное выделение газа из скважин, предназначенных для добывания рассола, наблюдалось много раньше. В этой связи любопытен следующий интересный факт. В декабре 1944 года, еще шла война, в деревне Струнино Серовского района Свердловской области вступила в работу первая на восточном склоне Урала и в Западной Сибири электростанция, работающая на природном газе. Станция была смонтирована под руководством начальника Сосьвинской геологической экспедиции

В.С. Покатилова рядом с одной из поисковых скважин, из которой вместе с водой выделялся пузырями газ. От воды газ отделялся простейшим сепаратором, изготовленным из обыкновенной железной бочки. Крохотная электростанция, кроме Струнино, освещала еще три близлежащие деревни: Алексеевку, Сосьву и Кошай. По необъяснимому стечению обстоятельств, деревня Кошай еще в 1600-х годах стала местом постоянного проживания первого буровика Сибири Ворошилко Власьева...

Накануне войны с Германией в конце 1940 – начале 1941 года притоки газа наблюдались при бурении глубоких разведочных скважин на берегах озера Большая Индра близ города Тавда, что в 150 километрах к северо-западу от Тюмени. Об этом примечательном событии мы расскажем несколько позже. Обильное выделение газа происходит из всех опорных скважин, пробуренных в 1940–50-х годах в окрестностях Тюмени и дающих минерализованную воду. На их основе построены и успешно действуют несколько водолечебниц.

Скважина, которая впервые в Западной Сибири дала промышленный газ, была пробурена в 1953 году в селе Березово на Северной Сосьве, недалеко от впадения ее в Обь. Мощный газовый фонтан дал геологам уверенность в перспективах не только зауральского газа, но и нефти. С начала 60-х годов в строй действующих стали входить нефтяные скважины Шаима и Урая на р. Конде, Сургута, Усть-Балыка, Мегиона и Нижневартовска – по широтному течению Оби, и в других районах Западно-Сибирской низменности. На месте некоторых скважин-первооткрывательниц в разные годы геологами и эксплуатационниками были установлены памятные обелиски-знаки, например, в Мегионе (илл. 310).

«НЕФТЯНОЕ ТОВАРИЩЕСТВО НОБЕЛЬ» В ТЮМЕНИ И ТОБОЛЬСКЕ

Как-то мне довелось работать в республиканском архиве и публичной библиотеке Азербайджана в Баку. Искал материалы об отце известного разведчика Рихарда Зорге – забытом теперь Зорге-старшем, а в начале века весьма авторитетном специалисте-нефтянике с европейским именем, творце одной из первых в мире обстоятельной монографии по технологии нефтедобычи, изданной в Берлине на немецком языке в 1908 году. Там, в Баку, и попала мне в руки роскошно изданная книга «Двадцатипятилетие товарищества нефтяного производства братьев Нобель». На одной из страниц я с удивлением прочитал, что товарищество, располагающее в России почти двумястами собственными складами нефтепродуктов, арендует еще с десяток нефтебаз, в том числе в Тюмени (!). Равнодушное поначалу перелистывание страниц тут же сменилось тщательным просмотром солидного фолианта.

И вот что выяснилось. К 1904 году Нобели распространили свое влияние почти на всю Сибирь и Зауралье. Продажа населению и отпуск оптом керосина, бензина и масел со складов Нобелей проводилась в Екатеринбурге, Невьянске, Камышлове, Челябинске, Кургане, Омске, Томске, Барнауле, Каинске, Бийске, Петропавловске, Семипалатинске, Красноярске, Иркутске, Хабаровске, Владивостоке и в других городах.

Неожиданно родившаяся тема захватила меня на много лет, и только недавно, благодаря помощи Тюменского областного архива и его Тобольского филиала, моя «нобелевская» папка «созрела».

Нефтяным делом семья Нобелей, почти на столетие связавшая себя с Россией, стала заниматься с 1876 года, когда три брата – Роберт (1829–1896 гг.), Людвиг (1831–1888 гг.) и Альфред (учредитель Нобелевской премии) – основали свое товарищество после приобретения в Баку нефтяных участков и перерабатывающего завода. Все три брата ушли из жизни в сравнительно молодом возрасте. Их деятельность в России продолжили старшие сыновья Людвига Нобеля: Карл (1862–1893 гг.) и Эммануил (1859–1932 гг.). Последний руководил товариществом до 1917 года, после чего был вынужден покинуть Россию: неблагодарная страна национализировала его имущество.

За участие в российских промышленных выставках 1882 и 1896 годов в Москве и Нижнем Новгороде товарищество получило высокие награды: право изображения на своей продукции, в рекламе и вывеске государственного герба за особые заслуги в развитии русской промышленности. Вопреки распространенной версии историков советского периода, «Товарищество братьев Нобель» одно из немногих проявляло заметную социальную защиту своих рабочих и служащих. Впервые не только в русской, но и в мировой промышленности, задолго до Форда, Нобели предложили в сфере предпринимательства новую социально-экономическую политику, заключающуюся в том, что были взаимосвязаны интересы как предприятия и его хозяина, гак и непосредственных участников производственного процесса. Вознаграждение за труд стало зависеть от успеха предприятия в целом. Именно тогда родился знаменитый принцип цивилизованного предпринимательства о приоритете чести над прибылью. Например, в Уставе товарищества предусматривалось выделение почти половины прибыли на обязательное поощрение работающих. Назовите мне, где сейчас в России находится частное предприятие, не говоря уже о государственном, условия найма рабочих которого достигают нобелевских?

В Тюмени торговля керосином – основным продуктом переработки нефти в конце XIX века – велась и до Нобелей. Так, в рекламных материалах указывается, что с 1894 года керосин сбывали торговый дом Алексея Шитова, торгово-промышленное и пароходное общество «Волга» (контора, пристань, склад), нефтепромышленное и торговое общество «Мазут». Торговали в Тюмени керосином и нефтяными остатками бакинский нефтяной магнат Шамси Асадуллаев и Каспийское товарищество (склад). В Тюмени по улице Орджоникидзе лет тридцать назад, напротив того места, где позже был выстроен Центральный универмаг, работала одноэтажная керосиновая кирпичная лавка, действовавшая на Базарной площади с конца XIX века, позже разрушенная. Вспоминается, как в один из дней 1964 года на дверях лавки я прочитал объявление незадачливой продавщицы: «Карасина нет и неизвесна» (!..).

Нарастание потребности в осветительном керосине в районах Зауралья и Западной Сибири заставило «Товарищество бр. Нобель» распространить свое влияние и надежды на дополнительную прибыль на основные сибирские города, особенно на Омск, Тюмень и Тобольск – крупные речные порты на Туре и Иртыше, от которых начинался великий сибирский речной путь, связывающий агропромышленные центры Западной Сибири (илл. 311).

Пока же Нобели только арендовали в Тюмени землю под небольшой склад и торговлю. В этих условиях противостоять другим, достаточно сильным конкурентам было непросто. Требовалось расширение складов, скупка земли и, главное, увеличение объемов торговли. С этой целью в июне–июле 1909 года доверенный «Товарищества нефтяного производства бр. Нобель» коллежский советник А. Айдаров и тюменский городской голова А.И. Текутьев обратились в строительное отделение Тобольского губернского управления с просьбой об утверждении проекта на устройство керосинового склада.

Отзывчивый на полезные новшества А.И. Текутьев в сопроводительном письме в Тобольск особо подчеркивал, что «скорейшее устройство склада в интересах городского управления и населения города весьма желательно». Одновременно решалась проблема отвода земли и приобретения ее Нобелями.

19 августа 1909 года из Тобольска был получен протокол совещания техников строительного отделения за подписью губернского инженера А. Радецкого-Микуна и губернского архитектора Л. Андреева. Соглашаясь с предложением товарищества и утверждая проект, губернский инженер настаивал на усилении противопожарной и, как принято говорить теперь, экологической безопасности: устройство земляного вала и зеленых насаждений, применение негорючих строительных материалов, предотвращение стоков нефтяных отходов в реку.

Проект нефтесклада, составленный техником товарищества Л. Карташовым, предусматривал сооружение на берегу Туры возле лесопилки и складов братьев С. и М. Кыркаловых (сейчас судостроительный завод) шести резервуаров для мазута, нефти и керосина, двухэтажного жилого и административного здания (контора), подвала для хранения масел, конюшни и каретника, бондарки, железнодорожного тупика и платформы, убежища, бани, пожарного депо и системы трубопроводов от платформы к хранилищам и речному причалу. Нефтепродукты самотеком доставлялись на баржи для транспортировки по рекам в места, удаленные от железных дорог. По сути дела, нобелевские трубопроводы в Тюмени стали одними из первых в Сибири, предваряя появление грандиозной сети трубопроводного транспорта в наше время (илл. 312).

После постройки складов их работу обслуживали два буксирных судна (один из них – на двигателе Дизеля: новинка тех лет!), несколько барж и собственная пристань. Цистерны для хранения нефтепродуктов емкостью от 10 до 200 тысяч пудов строились по заказу товарищества на Жабынском судостроительном заводе в поселке Мыс под Тюменью.

В 1919 году склады братьев Нобель были национализированы, а незадолго до этого события многие помещения пострадали во время военных событий в городе. Восстановление склада затянулось на долгие годы. Полностью они вошли в строй только к началу 1926 года. Нобелевские склады в Тюмени до сих пор служат на том же месте, где они были заложены, но, разумеется, в полностью обновленном виде. Как рассказывают старожилы, клепаные цистерны-хранилища с надписью «Бр. Нобель» стояли еще в начале 80-х годов. Они исчезли после взрыва на нефтебазе: растащили на автогаражи (уральский металл оказался завидной прочности...). В Тюменском облархиве дело нефтебазы, к сожалению, начинается только с момента ее национализации в 1919 году. К счастью для архивиста, в 1919 году, как это всегда случается в тревожные времена, были перебои с бумагой. Поэтому служащие Нефтебазы всю переписку вели на обратной стороне писем и бланков склада товарищества. Оказалось, что обратная сторона писем 1919–1926 гг. содержала весьма важную информацию за 1908–1917 годы. Она целиком использована в настоящей публикации.

С 1908 года «Товарищество бр. Нобель» арендовало также место для собственного склада и в Тобольске, в районе Подчувашского предместья – там же, где и сейчас располагается нефтебаза (илл. 313).

Строительство капитальных складов и причала на Иртыше началось несколько позже, чем в Тюмени. Так, в марте 1910 года доверенные товарищества дворянин А.Я. Сулин и некий А.П. Землянов обратились в строительный отдел Тобольского губернского управления с просьбой об утверждении соответствующего проекта.

В общих чертах проект, составленный инженером Л. Шокальским, повторял тюменский, но был значительно упрощен: четыре хранилища, подвал, ледник, конюшня, жилой дом, бондарка. Через год после подачи заявки проект утвердили (волокита на Руси всегда была в чести у многих поколений чиновничества, дело не спасало даже громкое имя Нобелей...).

Строительство базы проводилось пароходным обществом «Волга». Тогда же, в 1911 году, на окраине подгорной части Тобольска товарищество соорудило каменную одноэтажную керосиновую лавку, получившую в народе прозвище «каменушка». Она сохранилась до сих пор (ул. Ленина, 97), в ней размещается склад (илл. 314). В лавке продавали керосин, мазут, колесную мазь, лампы Нобеля и принадлежности к ним. Лавка занималась разливом керосина вплоть до шестидесятых годов минувшего столетия. Она – единственный сохранившийся на территории Тюменской области памятник деятельности всемирно известной российской фирмы «Бр. Нобель» и подлежит государственной охране.

Здание интересно некоторыми особенностями промышленной архитектуры и торговых домов начала прошлого века, такими, как профилированный карниз и лучковые завершения удлиненных окон. К сожалению, некоторые окна заложены кирпичом, а крыша лишена первоначального вида.

КТО ВЫ, ИНЖЕНЕР ЗОРГЕ?

Широко известны давние и плодотворные связи Тюмени с Азербайджаном и его столицей Баку, бывшей когда-то нефтяной Меккой России. В шестидесятых–семидесятых годах двадцатого века в Тюмени проходили традиционные дни Азербайджана, а в Баку торжественно принимали сибирские делегации. Нефтяные предприятия, научно-исследовательские и учебные институты с первых лет после открытия нефтяных сокровищ Западной Сибири тесно сотрудничали. Специалисты самых разных профилей обменивались опытом, публиковали совместные работы, готовили нефтяные кадры. К сожалению, после отделения Азербайджана от России взаимовыгодное отношение нефтяников почти прекратилось.

Память о тесных прошлых контактах с опытными нефтяниками из Баку не должна исчезнуть. Вот почему тему очередного раздела книги я решил посвятить эпизоду почти столетней давности, в котором затрагивается судьба одной бакинской семьи. Фамилия ее известна всему миру – это семья Зорге. Немаловажно, что ее глава – инженер-нефтяник, был выходцем из Германии, с которой Тюмень на протяжении нескольких десятилетий укрепила свои отношения, в том числе и с ее нефтедобывающими службами. События, описанные ниже, не только связали воедино элементы судеб отдельных людей из существенно отдаленных друг от друга трех стран (России, Азербайджана и Германии), но и оставили заметный след в истории нефтяной промышленности нашей страны.

О Рихарде Зорге, представителе младшего поколения упомянутой семьи, будущем знаменитом советском разведчике, написано много. В книгах и статьях о нем мне бросилась в глаза одна закономерность: отец Рихарда, инженер бакинских нефтепромыслов, всюду изображался как человек с противоречивым характером и почти всегда негативно.

Вероятно, я бы не обратил на это внимания, если бы не один случай. Однажды в библиотеке мне попала на глаза книга известного русского горного инженера профессора Н.С. Успенского «Курс глубокого бурения ударным способом», изданная в 1924 году.

Во введении я с удивлением прочел следующее: «В конце настоящей части своего курса автор приводит детальный подсчет затрат энергии на прямую и обратную промывку при бурении, взятый из указанных в литературных источниках теоретических исследований известного бакинского теоретика и практика бурения Р. Зорге... Эти исследования... имеют для практики большую ценность».

В странном противоречии находились эти факты с оценкой деятельности Зорге-старшего в некоторых книгах нашего времени. Достаточно привести выдержку из книги Марии и Михаила Колесниковых «Рихард Зорге» (серия «ЖЗЛ», «Молодая гвардия», М., 1971): «Сперва Зорге работал на буровой вышке, потом перешел на нефтезавод. В нефтяном деле он смыслил мало, но был прилежен и исподволь учился у местных мастеров, которые по знанию добычи нефти очень часто превосходили иностранных специалистов». А потому Р. Зорге ничего более не оставалось, как заняться скупкой и перепродажей нефтяных участков, вкладыванием сбережений в выгодные дела. Так превратился он в добропорядочного респектабельного буржуа.

Но в эту простенькую схему не укладывалось множество фактов. Почему старшие сыновья, Герман и Вильгельм, в отличие, якобы, от Ики Зорге – младшего брата, будущего разведчика, с большим уважением относились к отцу? Почему фирма Нобелей безгранично доверяла Р. Зорге, поручая ему приобретение бурового оборудования за рубежом, полагаясь на его инженерный авторитет и производственный опыт? Чем, наконец, объяснить, что именно в России Зорге-старший стал выдающимся нефтяным специалистом, получил инженерное и научное признание?

Эти вопросы привели меня в Центральный государственный исторический архив (ЦГИА) Азербайджанской ССР и в Республиканскую научно-техническую библиотеку имени Ахундова в Баку. Удалось ознакомиться с фондами «Бакинского отдела Товарищества нефтяного производства бр. Нобель», где сохранились страницы переписки Зорге-старшего с техническим отделом товарищества в Петербурге и его конторой в Баку[30]. А в библиотеке нашелся экземпляр книги Р. Зорге, на которую ссылался профессор Н.С. Успенский.

Выяснились факты, ускользнувшие от авторов многих прежних публикаций.

Биография Зорге-старшего изучена крайне слабо. В различных изданиях ошибочно указывается год его смерти (от действительного 1907 до 1912). Существует путаница и с правильным написанием имени. Согласно немецкой традиции, полное имя Зорге-старшего звучит как Герман Адольф Рихард Курт Зорге. В различных публикациях его называют то Адольфом, то Куртом, то Германом... К счастью, сам человек всегда лучше, чем кто-либо другой, знает свое имя: Зорге-старший все свои письма подписывал «Рихард Зорге». Вот почему Зорге-младший до тех пор, пока не стал разведчиком, называл себя Икой Рихардовичем. Под этим именем ему были оформлены документы в середине 20-х годов после приезда в Советский Союз. Поселившись в 1885 году в Баку, Зорге-старший работал на нефтепромыслах и вскоре стал владельцем небольшой механической и чугунолитейной мастерской в Сабунчах. Мастерская выполняла заказы для нефтепромышленников, в том числе для предприятий фирмы бр. Нобель. Рядом с мастерскими у Соленого озера семья имела собственный дом, сохранившийся и поныне. Эпидемия холеры унесла супругу Зорге-старшего. Женитьба на русской женщине Нине Кобелевой увеличила в 1895 году семью инженера на одного человека: родился Ика Зорге – будущий разведчик.

Рихард Зорге (илл. 315) работал в Баку около 13 лет. В 1898-м он с семьей возвратился в Германию, поселившись в одном из юго-западных пригородов Берлина. Однако связи с нефтяным Баку не оборвались. Товарищество перед отъездом Зорге из России заключило с ним долгосрочный договор. О содержании его свидетельствует одно из писем самого Гебриеля Нобеля: «В согласии с договором, заключенным с Вами в мае 1898 года, Вы взяли на себя обязанности технического консультанта по бакинским нефтяным предприятиям. В дополнение к достигнутой договоренности Вы наделяетесь особыми полномочиями по наблюдению за всеми новинками мировой техники по нефтяному бурению, освоению скважин и эксплуатации нефтяных месторождений. На правах полномочного представителя Вам вменяется в обязанность посещать фабрики и от нашего имени выполнять заказы, покупку оборудования, новой аппаратуры и инструментов» (илл. 316).

В письмах инженер Р. Зорге неоднократно описывает свои встречи с известным немецким специалистом Альбертом Фауком, изобретателем обратной промывки скважины при бурении, когда промывочная жидкость закачивается не в бурильные трубы, как обычно, а в затрубное пространство. Рихард Зорге до конца жизни активно пропагандировал обратный способ промывки и впервые в мире дал инженерное его обоснование. Бурение с промывкой, в отличие от господствовавшего тогда так называемого «канадского», или «сухого», способа бурения – тема постоянных рекомендаций товариществу бр. Нобель.

Инженер неоднократно посещал заводы А. Фаука и нефтепромыслы в Галиции (современная территория Львовской и Ивано-Франковской областей), участвовал в испытаниях новейших образцов буровой техники. В сентябре 1899 года в Бориславе (Галиция), где Фаук имел свои нефтепромыслы, прошел международный съезд буровых техников, Р. Зорге выступил там с докладом.

Он – участник 21-го международного конгресса горных инженеров и буровиков-техников в Гамбурге (сентябрь 1907 г.) и в том же году – нефтяного конгресса в Бухаресте. Это за несколько месяцев до своей кончины! Как инженер, он хорошо знал польский и румынский нефтяной опыт, бывал в Прахове – одном из центров нефтяной промышленности Румынии.

Особо следует сказать о последнем труде – монографии Р. Зорге, опубликованной в 1908 году на немецком языке в Берлине. Любопытна судьба книги. Многогранная работа инженера и ученого – поездки, наблюдения, обобщение мирового нефтяного опыта – отражалась в записках и рукописях. Смерть помешала ученому завершить итоговую монографию. Работу по изданию книги в память об отце взял на себя средний сын Герман.

Книга называется «Исследования по технике глубокого бурения с промывкой на нефтяных промыслах». Открывается она портретом автора. Объем монографии – 160 страниц, много чертежей, рисунков, схем, ссылок на предшествующие исследования и работы классиков гидромеханики. Научный уровень книги необыкновенно высок. Автор почти не затрагивает описательную сторону техники бурения. Главное для него – методика инженерных расчетов, доведенная до четкого и понятного прикладного уровня и содержания. Не ограничиваясь теоретическими разработками, Р. Зорге приводит экспериментальные исследования, проведенные молодыми специалистами в отделе шахт немецкого нефтяного общества. Насколько необычным было содержание этого труда, можно судить из того редкого факта, что профессор Н.С. Успенский в своей книге полностью поместил перевод на русский язык отдельных наиболее важных разделов.

Исследования скважинной гидравлики и обстоятельное описание опыта русского бурения в Баку, Грозном, Галиции были признаны современниками, а Зорге стал одним из крупнейших знатоков бурения.

Несколько слов о Германе Зорге, опубликовавшем книгу своего отца. Он имел профессорское звание, в годы второй мировой войны пережил арест гестапо и тюремное заключение. Скончался в 1948 году, пережив младшего брата на четыре года.

Традиционный вопрос тех, кто изучал жизнь и деятельность Ики Рихардовича Зорге-разведчика: «Кто вы, доктор Зорге?» – в полной мере можно адресовать и его отцу. С инженером Рихардом Зорге произошел нечастый в истории науки случай: современники ценили заслуги ученого, а последующие поколения – забыли. Чаще бывает наоборот...

Еще многое предстоит выяснить, но уже теперь можно сказать, что Рихард Зорге-старший стал в России, а затем в Европе признанным специалистом-нефтяником, ученым-новатором, до последних дней своей жизни активно участвовавшим в развитии передовой техники и технологии бурения нефтяных и газовых скважин (илл. 317).

Категоричность и крайние суждения в оценке людей нередко страдают необъективностью. Так случилось и с Р. Зорге-старшим. Не зная ни точного имени, ни проверенной даты смерти и уж совершенно не представляя себе инженерную сторону деятельности Зорге-старшего, некоторые писатели по-журналистски, наскоком упрятали его в «бюргеры» и дали нашему читателю крайне искаженный портрет выдающегося горного инженера.

В литературе фигурирует неблагоприятный отзыв Зорге-младшего о своем отце, но при этом забывается, что к моменту его смерти, последовавшей в 1907 году, сыну не исполнилось и одиннадцати лет... Впрочем, уместно напомнить и другую оценку, которую дал Ика Зорге много позже: «... Семья моего отца является известным образом семьей ученых со старыми революционными традициями». Здесь он имел в виду прежде всего своего деда Фридриха Альберта Адольфа Зорге (1898–1906 гг.) – видного деятеля международного рабочего и коммунистического движения, соратника Маркса и Энгельса.

Заставляет размышлять еще одно обстоятельство. Р. Зорге-старший находился в дружественных отношениях с бакинским нефтепромышленником А.М. Бенкендорфом – владельцем фирмы «Бенкердорф и К°». Подобно Савве Морозову в России, А. Бенкендорф отошел от дел и настолько сблизился с либеральными кругами, что помогал им материально, а позже, по преданию, сочувственно относился к работе типографии «Нина» и был неплохо о ней информирован. По свидетельству Д.И. Менделеева, посетившего в конце прошлого столетия нефтепромыслы Бенкендорфа, условия труда рабочих на них были более благоприятными, чем у других капиталистов. Такая репутация А. Бенкендорфа определенным образом характеризует и его знакомых. Р. Зорге старший, глава большого семейства, в деловых интересах, заботясь о благополучии семьи, старался выглядеть истинным предпринимателем, пряча от постороннего глаза то, что впиталось им с детства от Ф. Зорге в Америке, от встреч с Энгельсом в Лондоне, и не могло не повлиять на его убеждения. Залог тому – судьбы всех его сыновей.

Нефтяной Баку хранит память о сыне и отце Зорге. В Сабунчах, во 2-м переулке Осипяна, в доме 2-г (до революции – ул. Вотана, 671), где проживала семья Зорге, открыт музей. В центре города в 1981 году сооружен спорный в архитектурном, но весьма совершенный в инженерном исполнении памятник Зорге-разведчику. На улице Кагарманова, 7 (бывшая Мариинская), недалеко от Приморского бульвара, сохранилась вывеска, вход и помещения на первом этаже бывшей метизной лавки братьев Зорге («Магазин метизов»), А на фасаде одного из старинных бакинских домов до сих пор видно выцветшее рекламное объявление конца прошлого столетия: «Зорге предлагает кровельное железо из Ревеля». Сохранились здания бывшего метизного завода «Бр. Зорге» в центре Баку неподалеку от набережной.

ОДИН ЧАС В ЖИЗНИ ГЕОЛОГА (И.И. Толмачев – первооткрыватель нефтяного Нордвика на Таймыре)

«А причем здесь Таймыр, – спросит тюменский читатель, – белых пятен в истории открытий нефти и газа хватает и на территории Тюменской области». И будет не совсем прав. На северо-востоке наша область граничит с Красноярским краем, к которому относится Таймыр. Кроме того, Западно-Сибирская и Хатангская на Таймыре нефтегазовые провинции в геологическом отношении представляют собой единое целое. Но именно здесь, на Таймыре, геологи впервые обрели уверенность в перспективности поисков нефти и газа на территории Западной и Центральной Сибири. И это произошло много раньше феноменального открытия газовых месторождений в Березово в 1953 году. Да, березовский газ стал первой ласточкой, но только для Тюменской области, а еще раньше он был получен в устье Енисея, этим газом снабжался Норильск. Енисейскому же газу предшествовала нефть Нордвика на Таймыре.

Открытие нордвикской нефти связано с именем русского геолога-сибиряка Иннокентия Павловича Толмачева (илл. 318), широко известного в России в конце девятнадцатого–начале двадцатого столетия, но затем, как эмигранта, вычеркнутого из нашей истории. Мне пришлось потратить много лет, чтобы восстановить с достаточной точностью биографию этого незаурядного человека. Большая помощь была получена из Санкт-Петербурга, тогда еще Ленинграда, из геологического музея им. акад. Чернышева (конец восьмидесятых годов), а также от библиотеки Техасского технологического колледжа в г. Лэббоке, США (1994 г.).

ЭКСПЕДИЦИЯ ДЛИНОЮ В ГОД

Шел январь 1905 года, начало XX века. Русское географическое общество снарядило на свои средства экспедицию в северные широты Центральной Сибири. Начальником комплексной группы исследователей был назначен смотритель геологического музея Геолкома в Санкт-Петербурге И.П. Толмачев. Его помощниками стали военный топограф М.Я. Кожевников и астроном О.О. Баклунд – шведский подданный (1878–1958 гг.). Главным пунктом сбора, подготовки и оснащения экспедиции выбрали Красноярск.

Маршрут движения пролегал через малоисследованные в геолого-географическом отношении районы р. Хатанги в сторону восточной части полуострова Таймыр вплоть до устья р. Анабар. Способ передвижения – олени. Из Туруханска И.П. Толмачев выехал до притока Хатанги Котуя, а затем – к озеру Ессей и к реке Мойеро. Эта часть пути заняла весну и лето. В сентябре по берегам Хатанги исследователи добрались до восточного берега Хатангского залива. Здесь И.П. Толмачев, отделившись вдвоем с Кожевниковым от главного обоза на несколько дней, устремился к полуостровам Хара-Тумус, Юрунг-Тумус и к бухте Нордвик на побережье моря Лаптевых.

Полярный день стремительно сокращался, выпал первый снег: ситуация для геолога-полевика самая неподходящая. А объект осмотра был крайне интересен: соляная сопка (илл. 319). Сведения о ней стали известны задолго до Толмачева. Так, якутский промышленник Н.С. Белоусов в 1815 году докладывал императору Александру Первому: «В 1804 году по случаю проездов моих по берегу Ледовитого моря, в Анабарской стороне найдены мной соль каменная и таковое же масло, названное врачебной управой горной нефтью». Эти, несомненно полезные, сведения не были, однако, привязаны к карте, которой в те времена просто не существовало. «Анабарская сторона» не обязательно могла быть Нордвиком. И.П. Толмачев, как специалист-геолог, не только ступил на эти земли первым, но и совместно с Кожевниковым точно нанес их на карту, включая соляную сопку.

Из-за непогоды, короткого светового дня и отсутствия корма для оленей срок пребывания на сопке, по признанию самого Толмачева, не превысил одного часа. На скору руку, почти без разбора, он собрал первые попавшиеся и необычные на первый взгляд образцы известняка и соли, сделал несколько фотографий – почти в сумерках! – и покинул сопку. Годичная экспедиция и один час... О последствиях этого часового посещения Нордвика – чуть позже.

ОТКРЫТИЕ НА КОНЧИКЕ ПЕРА

В течение всего путешествия его участникам удалось собрать обильный картографический, геологический и этнографический материал. С трудом его разместили в обозе из нескольких десятков повозок. Как иногда бывает, когда ставится сверхзадача и решение ее обрастает огромной суммой сведений, обработка материалов занимает гораздо больше времени, чем их сбор. Именно так и произошло с экспедицией Толмачева. Достаточно сказать, что объяснительную записку к карте, составленную Кожевниковым, удалось написать и опубликовать только в 1912 году, или семь лет спустя после окончания экспедиции. Другие разрозненные и необработанные материалы Толмачев передал на хранение в Географическое общество, в Академию наук и в геологический музей Геологического комитета на Васильевском острове Санкт-Петербурга.

Наступили военные события 1914 года, затем две революции, случайная поездка И.П. Толмачева в Омск в 1918 году, отъезд в Иркутск и Владивосток, непродолжительная работа в Дальневосточном отделении Геологического комитета и, наконец, эмиграция в Америку в 1922 году. И только здесь, в США, изучая нефтяные месторождения Пенсильвании, приуроченные к соляным куполам, Толмачеву пришла в голову мысль об аналогии этих куполов с таким же куполом, обследованным наспех почти двадцать лет назад на полуострове Юрунг-Тумус в заливе Нордвик. Следующий логический шаг был сделан немедленно: на побережье залива, как и в Пенсильвании, может быть обнаружена нефть. Это далеко идущее вывод-открытие, сделанное для России и вдалеке от нее в уютном профессорском кабинете одного из американских университетов, родилось, как принято говорить в научных кругах, на кончике пера!

А теперь поставьте себя на место Толмачева: есть догадка и достаточно обоснованная, любой исследователь тут же организовал бы в Нордвик экспедицию для ее проверки. Увы! Несмотря на просьбы Толмачева к правительству Советской России и к Академии наук приезд на родину геолога-эмигранта был закрыт наглухо. Застолбить идею могла только научная статья, которую и опубликовал Толмачев в одном из американских журналов в 1926 году. Она тут же была перепечатана в СССР в переводе на русский язык. Далее последовала лавина драматических событий.

Ленинградский геолог Л.П. Смирнов, ознакомившись со статьей, обратился к минералогической коллекции И.П. Толмачева, лежавшей много лет без движения и даже не будучи описанной (вот что значит упустить возможность своевременной обработки привезенного из экспедиции материала – крупнейшая ошибка И.П. Толмачева, опытнейшего, казалось бы, геолога!). Смирнов установил, что при ударе по известняку геологическим молотком образец горной породы издавал слабый битуминозный запах, а при расколе запах становился резким. Толмачев, надо полагать, при отборе образца на соляной сопке не сделал даже попытки воспользоваться своим основным и привычным инструментом – геологическим молотком. А ведь у каждого геолога ударное движение по горной породе – это рефлекс, непроизвольный импульс и привычка. Вот какие курьезы случаются даже с выдающимися специалистами! Ударь Толмачев молотком по известняку на месте его находки, как это делают все полевые геологи-поисковики, и еще в 1905 году Нордвик мог бы стать объектом нефтяного поиска...

Вскоре Смирнов обнаружил в образце известняка следы битума, а в последнем – нефтяную вытяжку. По времени эти исследования совпали с началом интенсивного изучения и освоения Северного морского арктического пути в начале тридцатых годов. И соль, и нефть, да еще на трассе движения морских транспортов, всегда считались стратегическими природными ископаемыми. Вскоре в устье р. Хатанги были отправлены одна за другой несколько геологических экспедиций, на Нордвике начались буровые работы (илл. 320).

Изыскания нефти проводились около двадцати лет до начала пятидесятых годов, были пробурены сотни скважин, многие из которых дали нефть. В годы войны ею снабжали корабли, построенные шахты добывали соль. Научные предпосылки И.П. Толмачева оказались верными! К сожалению, в послевоенные годы небольшие объемы добычи нефти, особенно на фоне впечатляющих открытий в Башкирии, не оправдывали ни вложенных средств, ни надежд полярников. Но главная заслуга первооткрывателя нордвикской нефти геолога И.П. Толмачева несомненна: он дал следующим за ним поколениям геологов уверенность в перспективности дальнейших поисков сибирской нефти. В Нордвике она была сибиряками пощупана впервые, наяву. В наши годы в долине Хатанги на основе новейших данных геолого-поисковые работы возобновились, получена промышленная нефть, но это уже другая история.

ГЕОЛОГ-УЧЕНЫЙ

Какова же судьба самого И.П. Толмачева? Он родился в Иркутске в 1872 году в семье русских переселенцев из Крыма (по отцу) и Великого Устюга – по матери. Отец рано ушел из жизни и воспитанием сына занималась мать Феоктиста Михайловна. Она получила образование в одном из состоятельных домов ссыльных декабристов, что не могло не отразиться на убеждениях сына. Уже в юном возрасте он проявил склонности к познанию природы, любил путешествовать по окрестностям Иркутска и Байкала. Свое жилье он превратил в музей с коллекцией минералов, горных пород, с гербарием и насекомыми.

После окончания гимназии в 1893 году Толмачев поступает на естественный факультет Петербургского университета. Высшее образование он завершает с отличием в 1897 году, а затем стажируется в Лейпциге и Мюнхене (1899–1900 гг.). В течение двух лет он работает ассистентом в Юрьевском университете. Здесь началась его научная карьера, хотя свою первую статью он опубликовал еще в студенческие годы. Начинающего исследователя заметили в столице, и А.П. Карпинский, председатель Геолкома, пригласил Толмачева на работу хранителем геологического музея: для тех лет достаточно престижную должность. Он ее занимал до 1914 года.

В 1900 году И.П. Толмачев женился на Е.А. Карпинской, старшей дочери академика А.П. Карпинского, и стал близок к семье знаменитого геолога – будущего президента АН СССР. Через год в семье Толмачевых родился сын Павел, а в 1903 году – Александр. Семья, однако, не сложилась, и вскоре супруги разошлись. Несмотря на разрыв с семьей Карпинских, добрые отношения между бывшим зятем и академиком не изменились. А.П. Карпинский часто отмечал в своих трудах заслуги и достижения Толмачева. Последний, в свою очередь, узнав о кончине Карпинского в 1937 году, опубликовал в американском журнале пространный некролог.

Одновременно с основными обязанностями хранителя музея И.П. Толмачев почти ежегодно находился на полевых геологических работах в районах Сибири, Дальнего Востока и Туркестана: Енисей, Уссури, Кузнецкий Ала-Тау, Северо-Восточная Сибирь, Чукотка, Забайкалье, Туруханский край, Западная Сибирь, Томская губерния, Северная и Центральная Сибирь, Колыма, Лена, Минусинская долина, Иссык-Куль и др. места. Он стал признанным знатоком Сибири и в этом качестве в 1903 году предстал перед участниками Всемирного геологического конгресса в Вене.

Непрерывно идут научные публикации Толмачева. Он сотрудничает с редакциями энциклопедий Ефрона и Брокгауза, многотомника «Россия» В.П. Семенова-Тян-Шанского – полного географического описания Отечества – и с др. издательствами. В шестнадцатом томе «России» («Западная Сибирь», 1907 г.) основной раздел книги «Природа» написан И.П. Толмачевым с приложением разнообразных фотографий, выполненных самим автором. В тексте неоднократно упоминается наш земляк И.Я. Словцов, нередки ссылки на его труды. Всю жизнь Толмачев увлекался фотографией, считал ее незаменимым помощником геолога в полевых условиях, оставил для истории множество уникальных фотодокументов. Шестнадцатый том «России» – лучший памятник выдающемуся геологу и путешественнику.

СУДЬБА ЭМИГРАНТА

В 1914 году в начале первой мировой войны И.П. Толмачев принимает участие в работе Общества Красного Креста, отложив на несколько лет свои научные изыскания. Восторженно приветствует февральскую революцию, но к октябрьскому перевороту отнесся крайне отрицательно, что не прошло незамеченным новыми властями. В конце 1917 года он, экономический консультант, выезжает из Петрограда в Омск для организации работы пищеперерабатывающего завода, призванного оказать содействие голодающей столице. Здесь же он принимает назначение на должность профессора геологии и минералогии в Омском сельскохозяйственном институте, организует экспедицию в низовья р. Оби.

В 1920 году И.П.Толмачев оказывается в Иркутске, Кяхте и, наконец, во Владивостоке. В течение двух лет он выполняет обязанности профессора геологии и палеонтологии, декана политехнического института, налаживает связь с Дальневосточным отделением Геолкома. Отсутствие финансирования научно-исследовательских работ, приближение фронта к Владивостоку вынудили ученого вести переговоры о переезде в США на должность, достойную его квалификации. В сентябре 1922 года этот план осуществился, и Толмачев стал куратором Музея Карнеги в г. Питтсбурге. На этой должности он работал до выхода на пенсию в 1945 году в течение двадцати трех лет, так ни разу не побывав на родине. В пенсионном возрасте он принял временное исполнение обязанностей приезжающего профессора палеонтологии в Техасском технологическом колледже в г. Лэббоке и в университете им. Рутгерса в Нью-Брунсвике, оставив о себе память как о весьма оригинальном лекторе.

Скончался П.П. Толмачев в январе 1950 года у себя дома на ферме Зосенти близ Чезвика в штате Пенсильвания в возрасте 78 лет. В России геологическая научная общественность на кончину ученого не откликнулась. Только в американском журнале геологического общества друзья и признательные коллеги не забыли замечательного ученого и поместили обширную биографическую статью с портретом и наиболее полным списком его научных трудов.

По свидетельству современников, И.П. Толмачев отличался хорошим здоровьем, величайшей скромностью в общении с окружающими людьми, был среднего роста, строен, легко переносил экспедиционные лишения. Крайне пунктуальный, со строжайшей дисциплиной ума и тела, он любое дело доводил до конца и не успокаивался до тех пор, пока не добивался совершенного исполнения задуманного. Так, в Хатангской экспедиции, благодаря тщательной предусмотрительности его руководителя, в течение всего времени путешествия, а это почти год, и несмотря на морозы, доходившие до 58 градусов по Цельсию, не было ни одного случая заболеваний. Походная аптека использовалась только для лечения местных жителей.

Страсть к науке, любовь к путешествиям и экспедициям, продолжавшимся в годы его молодости многие месяцы, не способствовали укреплению семьи. Оседлая жизнь для Толмачева, естествоиспытателя по призванию, была невыносимой. Может быть, поэтому он был женат трижды, имел в браках семерых детей. Павел – будущий химик, и Александр – геолог и ботаник, остались в России. Александр Иннокентьевич стал известным ученым, профессором, часто бывал в экспедициях, в том числе в тех местах, где путешествовал его отец, автор многих научных публикаций о Сибири и Полярном Урале. Вероятно, по этой причине биографы отца и сына часто путали их между собой... Елена и Борис обосновались в Нью-Йорке, а его вдова Мария Мак-Лафлин Толмачева и трое младших детей (Соня, Сандра и Иннокентий) после кончины отца остались на ферме Зосенти.

За все годы творческой деятельности И.П. Толмачев состоял членом 22 международных научных обществ, в том числе Пенсильванской академии наук, Американского геологического, палеонтологического, географического, геофизического и сейсмологического обществ, Швейцарского геологического общества, Американского общества горного дела и металлургии, Ассоциации геологии нефти и мн. др. За период с 1896 по 1949 годы исследователем было опубликовано свыше 130 трудов, в том числе в годы эмиграции – половина этого списка. Пишу «свыше», так как список трудов И.П. Толмачева в моем архиве непрерывно пополняется.

Интерес к сибирской нефти у Толмачева не ограничивался упомянутыми публикациями. В годы эмиграции в США он напечатал статьи по озокериту и нефти Байкала (1925 г.), по итогам японских нефтеразведок на о. Сахалин (1926 г.) и о выходах нефти на Камчатке (1932 г.). К сожалению, эти работы у нас в стране остались почти без внимания. Многочисленные ссылки на труды Толмачева в 20-х годах сменились в начале 30-х почти полным замалчиванием его трудов. В отечественной литературе, например, первые публикации, которые относят восточные берега Хатангского залива к перспективным площадям в отношении нефти, связывают с именами Н.С. Шатского (1932 г.), Н.Н. Урванцева и Л.П. Смирнова (1933–1935 гг.) и др. Полезность этих публикаций несомненна, но они не были первыми. В условиях тридцатых годов, когда первооткрыватель И.П. Толмачев считался изгоем, выгодность замалчивания пионерных работ была использована некоторыми в полной мере. Даже на карте нефтеносного полуострова Юрунг-Тумус на Нордвике имя эмигранта Толмачева, появившись в начале тридцатых годов (мыс Толмачева, илл. 321), позже бесследно исчезло. Сохранились только Нефтяной мыс, залив Кожевникова и остров Бегичева. Последний, кстати, был назван И.П. Толмачевым. Не нашлось места на карте Нордвика и О.О. Баклунду (тоже не «наш»...).

ОТКРЫТИЕ ПЕРВОЙ ГЕОЛОГИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ-ЛОВУШКИ

В истории открытий нефтяных и газовых месторождений Тюменской области навсегда сохранились имена геологов, так или иначе причастных к поискам и находкам этих полезных ископаемых. Менее известны не только имена, но и время и место первых находок геологических структур антиклинального типа. Проще говоря – локальных поднятий осадочных горных пород, вспученных в далеком геологическом прошлом под действием подземных сил. Они, поднятия, и стали ловушками и хранилищами нефти и газа. Геологи знают: если найдена какими-то способами такая ловушка-структура, то вероятность открытия месторождения нефти или газа возрастает многократно. Попытаемся и мы отыскать в истории нашего края такую ловушку с намерением назвать ее первой.

Административные границы Урала и Западной Сибири, сопряженные географически, настолько часто перекраивались, что нередко порождали курьезы. Так случилось и с Верхнетавдинским районом Свердловской области – нашим близким соседом. В разное время район принадлежал то Уральской области-гиганту, который включал и Тюмень, то Омску, а в последние десятилетия он относится к Свердловской области, располагаясь в пределах ее крайнего лесного Зауралья. Частично, как ни странно это звучит, район лежит... восточнее Тюмени. Было время, когда Верхняя Тавда входила в состав Тюменского округа. К Уралу город Верхняя Тавда имеет отдаленное отношение, но административная принадлежность к горнопромышленным уральским центрам породила некоторую его условную изоляцию от близлежащих соседей-сибиряков. Эта изоляция сказалась и на истории «уральской» Тавды. Может быть, поэтому многие интересные события, происходившие у наших соседей, отражались у нас не столь ярко, как они того заслуживали.

Сравнительно недавно, еще в начале восьмидесятых годов, жители Верхней Тавды не располагали удобной дорожной связью со своим областным центром. Правда, с 1916 года город соединялся с Екатеринбургом железнодорожной веткой, появившейся благодаря интенсивным лесозаготовкам в тавдинских и тюменских лесах. Но в эпоху всеобщей автомобилизации отсутствие хорошей дороги заметно сдерживало экономическое развитие района. Когда это стало явным, через Тюмень для тавдинцев пролегла асфальтированная «дорога жизни».

Интерес к свердловской Тавде, ее истории проявился у меня давно, еще с довоенных лет. Сейчас не принято вспоминать соседнюю с Тавдой деревню Герасимовку, знаменитую в тридцатые годы по имени пионера Павлика Морозова, но мы, школьники тех лет, зачитывались повестью уральского журналиста П. Соломеина «В кулацком гнезде», принимали пионерскую присягу возле памятников бесстрашному пионеру и мечтали побывать в его родной деревне. Можно осуждать мое поколение, но времена были такие, нас воспитывали на примерах советского времени. Историю, как известно, не переделаешь: что было, то было, минувшее надо воспринимать объективно, не перекраивая.

Несколько смущало меня при чтении упомянутой книги описание Герасимовки, затерявшейся. по словам автора, в «глухой северо-уральской тайге». Почему «северо-уральской», если меридиан деревни проходит восточнее Тюмени, а по широте Герасимовка находится почти наравне со Свердловском? Позже писатель переработал повесть и опубликовал ее новый вариант под названием «Павка-коммунист». Но и в ней осталась тень долголетнего заблуждения и странного сочетания сибирских мест с североуральскими лесами.

Впрочем, подобные неточности только подогревали интерес к загадочной «северо-уральской» Герасимовке и к событиям, с ней связанным. Позже, оказавшись в Тюмени, мне еще довелось застать в речном порту роскошный дебаркадер, построенный для города на судоверфи Верхней Тавды, и какого богатая, но безразличная к своей речной артерии Тюмень лишена в наше время. В конце двадцатых годов эта верфь, до революции принадлежавшая семье тюменских предпринимателей Вардропперов, была переведена из тавдинской деревни Жиряково в Тавду. Словом, поводов для знакомства с Верхней Тавдой накопилось более чем достаточно.

В заснеженный ноябрьский день 1981 года мне впервые удалось вырваться из текучки повседневных дел и выкроить время для посещения Тавды. Асфальта тогда еще не было. Помню, как моя машина с трудом пробиралась по кочкам и бездорожью. Спасало лишь то, что частью дорога тянулась вдоль линии электропередач да замерзшая грязь отдаленно напоминала асфальт, по крайней мере – по твердости... Вот и Верхняя Тавда. Город поразил гостя ухоженностью, многолюдностью, широкими улицами и площадями, хорошо спланированными кварталами современных домов и... разностью в часовом поясе по сравнению с Тюменью: был такой кратковременный курьез в начале восьмидесятых. Как-то не верилось, что город расположен на окраине области, о которой нередко забывают в областных начальственных кабинетах.

Бывая в отдаленных райцентрах, всегда стараюсь посетить местные краеведческие музеи, где, как правило, получаешь концентрированную информацию о новом для тебя месте. Традиция не была нарушена и на этот раз. В начале восьмидесятых годов музей еще считался краеведческим. Позже его переделали в музей леса, и во многих отношениях он стал менее привлекательным. А тогда, при моем посещении, тавдинское собрание старины оставило незабываемое впечатление. Как оказалось, район был тесно связан с сибирской промышленностью через судоходную реку Тавду. Железнодорожная ветка связывала город с лесными массивами Тюменской области. Тавдинцы смотрели передачи нашего телецентра: Свердловску еще предстояло добраться до своей окраины. Но, пожалуй, более всего меня поразил музейный стенд, рассказывающий об открытии буровыми скважинами в 1939–1941 годах небольшого газонефтяного месторождения на берегах озера Большая Индра, что по соседству с районным центром. Открытие во многих отношениях можно считать уникальным. Оно стало не только предвестником будущих успехов геологов в тюменском Зауралье, но и, что особенно важно, сохранило истории имена первопроходцев. Свердловчане до сих пор убеждены, что первые находки природного газа принадлежат им, хозяевам территории. К сожалению, в тюменской нефтяной и газовой эпопее об этом событии рассказывается либо мало, либо его ревниво замалчивают.

Упомянутый стенд, весьма скромный, содержал в основном подборку фотографий металлических буровых вышек, рассчитанных, как тогда говорили, на бурение «глубоких» скважин (тысячу или чуть более метров) с использованием стандартного нефтяного оборудования, принятого в стране в предвоенные годы. Кроме них, на щите была местная газета «Тавдинский рабочий» со статьей о задачах и некоторых результатах геологической разведки на речке Белой, затерянной в болотах вблизи Большой Индры. Индра – правый приток реки Карабашки, впадающей в Тавду. Опубликованные сведения относились к началу войны: июль–август 1941 года. Справедливо полагая, что газетные публикации на интересующую меня тему могли появиться на страницах газеты и раньше, я стал искать ее подшивки за предыдущие два года.

Успех пришел далеко не сразу. Попутно удалось разыскать некоторые документы и дополнительные не газетные публикации, в том числе почти забытую монографию геолога В.П Васильева «Геологическое строение северо-западной части Западно-Сибирской низменности и ее нефтеносность», изданную в Москве в 1946 году. Книга примечательна тем, что она стала первой сводкой геологических знаний, пусть наивных, по Зауральскому району, включая и берега озера Большая Индра. Детальная история разведок стала выглядеть в следующей последовательности.

В 1934 году уфимские геологи из треста «Востокнефть» под руководством В.Г. Васильева (илл. 322) и Р.Ф. Гуголя организовали проверку сообщений местных жителей о выходах нефти в районах рек Югана и средней Тавды. В своей публикации в газете «Советский Север» (Тюмень, 15 ноября 1934г., №218) Васильев документально подтвердил наличие таких естественных выходов. Здесь же впервые прозвучали более конкретные сведения о тавдинских находках возле рек Белой и Карабашки, притоках Тавды, неподалеку от села Хмелевка. Как оказалось, на берегу реки Белой рыбак Кукарцев выловил пучок травы, пропитанной маслянистой жидкостью. Геолог А.К. Скуанек такие же пятна с резким нефтяным запахом обнаружил в иле на дне реки и на прибрежных мхах. Общая площадь нефтепроявления достигала 2000 квадратных метров. Анализ маслянистой жидкости провели в Свердловске в одном из институтов под руководством профессора Поставского. Он подтвердил нефтяную принадлежность жидкости.

Экспедиционными геологоразведочными работами на Тавде, включая ручное бурение пяти мелких скважин глубиной до 40 метров, в их самый первоначальный период руководил В.Г. Васильев. В его подчинении находились 42 человека. Предполагалась установка более мощного бурового станка шведской системы «Крелиус» для проходки скважины на глубину до 100 метров, а также роторной буровой для еще более глубокой скважины («Омская правда», 5 февраля 1935 и 12 декабря 1936 гг.).

Вскоре после ряда неудач геологам стало ясно, что поиски по прямым выходам нефти, что почти равносильно бурению наугад, не принесут успеха, пока на помощь не придут геофизические методы разведки. О высокой эффективности сейсмической разведки, хорошо себя показавшей в пятидесятые–шестидесятые и более поздние годы, тогда еще не знали. Поэтому в 1939 году на р. Белой по предложению геологов В.М. Сенюкова и Г.Е. Рябухина организовали комплексную геофизическую и буровую экспедицию.

Она приступила к работе с начала января 1940 года и сразу же добилась ощутимого результата: впервые в Зауралье электроразведочными методами геофизики поисковики-геологи открыли в палеозойском фундаменте Тавдинское погребенное поднятие-ловушку на глубине свыше километра. Антиклинальная пологая складка имела крутизну крыльев 10-14 градусов, меридиональное простирание и ширину до одного километра. Первой публикацией, известившей геологическую общественность об этом выдающемся открытии, стала статья начальника Тавдинской электроразведочной партии инженера-геофизика А. Лушакова под названием «Поиски нефти на реке Белой» в газете «Тавдинский рабочий» от 27 февраля 1940 года. Таким образом, открытию первой в Зауралье структуры-ловушки более 60 лет.

Другую публикацию удалось обнаружить в той же газете от 11 февраля 1941 года. Начальник буровой партии А. Очев с энтузиазмом писал в ней о начале трудовых событий. «Тавдинская буровая партия организовалась в сентябре–октябре 1940 года. На месте, где обнаружены нефтеносные структуры, сейчас развернулись широкие работы. Западно-Сибирским геологоразведочным трестом Наркомнефти на партию возложены следующие задачи: построить мост через Карабашку грузоподъемностью 25 тонн, проложить дорогу на расстояние 10 километров к месту намеченных работ по лесистому болоту, соорудить жилье для рабочих и ИТР, механическую мастерскую, баню, гараж, столовую, буровую вышку, перебросить оборудование и произвести его монтаж. Одновременно предполагается построить новую тяжелую роторную буровую и перебросить до ста тонн грузов до весенней распутицы. Коллектив партии увеличился до 150 человек». В праздничном первомайском номере газеты тавдинцы с гордостью поместили работу фотографа А. Мартынова с видом первой тяжелой буровой установки среди снегов и таежных лесов Белоречья (илл. 323).

Война с Германией нарушила все намеченные планы. Еще в начале 1941 года в Москве инженерами М.Я. Берковичем и В.М. Казьминым был разработан и утвержден проект типовой разведочной скважины «Тавдинская Р-1» на глубину полтора километра. В августе, несмотря на окончание мирного времени, на реке Белой по профилям широтного направления шло сооружение четырех глубоких скважин.

Площадь разведки бурением достигала 20 квадратных километров. На очередной 1942 год планировалась проходка скважин объемом до 40000 метров. Увы!

В начале июня 1942 года разведочное бурение на Тавде ликвидировали со стандартной формулировкой: «в связи с удаленностью Тавдинского района от удобных путей сообщения, заболоченностью его, а также последними данными Западно-Сибирского треста, ставящими под сомнение прежние выводы по результатам геолого-поисковых работ о наличии прямых признаков нефти». Основная разведка нефти сосредоточилась в Кузбассе, следуя принципу: «утерянную монету следует искать не там, где ты ее потерял и где вероятность ее находки достаточно высока, а там, где светлее от уличного фонаря». Ссылка на необходимость экономии средств в условиях военного времени не представляется достаточно корректной, поскольку геологоразведочные работы в других районах не были прекращены.

Выявленная газонефтяная Белореченская структура-ловушка получила безликий регистрационный номер 61, ее нанесли на геологическую карту как локальное поднятие, «в пределах которого не выявлено промышленных залежей». Промышленной залежи действительно не оказалось, но положительный результат был налицо: несмотря на незначительные объемы бурения скважины не были пустыми, из них наблюдалось выделение газа, а для начального этапа разведки это значило многое. Кто знает, быть может, более настойчивое отношение к открытию структуры приблизило бы находки соседних Шаимских нефтяных месторождений на десяток лет раньше...

Вспомним немного о человеке, впервые в середине тридцатых годов державшем на ладони тюменскую нефть – геологе Викторе Григорьевиче Васильеве (1910–1973 гг.). 28 апреля 2000-го года ему исполнилось бы 90 лет. Он родился в семье кузнеца в городе Череповце Вологодской области, там же завершил среднее образование, а в 1929 году стал студентом Дальневосточного университета. Вскоре перевелся в Московский нефтяной институт, который закончил в 1934 году с дипломом специалиста по разведке нефтяных месторождений. Молодого специалиста направили в Уфу в геолого-поисковую контору треста «Востокнефть». Судьба распорядилась так, что полевая жизнь геолога и его первые самостоятельные шаги оказались связанными с Тюменской областью и началом будущих феноменальных открытий на ее территории месторождений нефти и газа.

Ответственное отношение инженера к поручениям треста не осталось незамеченным. Последовали назначения на более высокие посты: в свои 26 лет – директор ЦНИЛ и ВНИГРИ в Куйбышеве, управляющий трестом «Союзгазразведка», начальник главка. В послевоенные годы управляет трестом «Монголнефть» в городе Сайн-Шейн. По возвращении в Москву производственная и научная деятельность была связана с газовой промышленностью. В начале марта 1973 года В.Г. Васильев в возрасте 63 лет ушел на пенсию. Спустя полтора месяца в Москве в Доме литераторов тюменские геологи, которые помнили заслуги Васильева, устроили вечер в его честь. Возможно, почетное и торжественное событие вечера было сочтено героем запоздалым, поскольку иногда и радость, и общественный почет не способствует здоровью. Но именно здесь сердце заслуженного геолога не выдержало...

Можно предполагать, что судьба преподносила В.Г. Васильеву не только успехи и радости с наградами, но и немало огорчений. Так, он был лауреатом Государственной премии СССР, присужденной ему в 1949 году за открытие Арчединского газового месторождения в Волгоградской области. Но странное дело: диплом за подписью академика М. Келдыша ему вручили только спустя 13 лет – в 1962 году. Он имел ученую степень доктора геолого-минералогических наук, свыше 300 опубликованных работ, а на пенсию ушел (или «ушли»?) в сравнительно молодом и работоспособном возрасте. Собирая материал о геологе, мне довелось как-то побывать в газовом министерстве с намерением более подробно ознакомиться в архиве с личным делом В.Г. Васильева. Во всех отделах я сразу почувствовал к себе и моим интересам сверхнастороженное отношение. Только после пристрастного разговора, скорее напоминающего допрос, с одним из начальников главка мне было дозволено посещение архива.

В.Г. Васильев был одним из авторов гипотезы органического происхождения алмазов на примере якутских газовых и алмазных месторождений («Происхождение алмазов», М., Недра, 1968), он предложил оригинальную методику определения возраста платформ («Геология нефти», 1958, № 3), ему принадлежит одна из первых обобщающих монографий по нефтеносности Западной Сибири, упомянутая ранее. Много внимания В.Г. Васильев уделял геологии Восточной Сибири, Якутии, Монголии и Иркутской области.

Неоднократно представлял геологическую науку России за рубежом: в США (1945 г.), в Швейцарии (1966–1967 гг.), в Мексике (1967 г.) и других странах. Он был членом редколлегии нескольких геологических журналов.

Тюменский геолог К.А. Шпильман был знаком с В.Г. Васильевым, имел с ним совместную монографию по газоносности и геологии Березовских месторождений (1960 г.).

На мою просьбу рассказать какие-либо подробности о легендарном геологе, он свидетельствовал о нем как человеке, который обладал необычайной способностью удачного подбора кадров и единомышленников.

Следует заметить, что ни одно из упомянутых имен геологов-первооткрывателей 30-х годов в многочисленных списках награжденных за открытие тюменских нефтяных и газовых богатств не значится...

...А в Герасимовне, что неподалеку не только от Тавды, но и от погребенного поднятия, о котором мы только что говорили (см. фрагмент карты, илл. 324), я все-таки побывал. Постоял у памятника Павлику Морозову в центре села, и мне подумалось, насколько несправедливы современные агрессивно осуждающие газетные публикации по адресу П. Морозова как предателя семьи и отца. Можно ли вообще предъявлять какие-либо претензии к 14-летнему подростку? Даже Уголовный кодекс такого не предусматривает. Разве пионер виноват в случившемся, а не время и господствующая тогда в стране идеология?

КТО ЖЕ БЫЛ ПЕРВЫМ?

Проблема признания первопроходцев столь же стара, как и наш мир. Не стала исключением нефтяная история Тюмени и Сибири. До сих пор не утихают страсти о первых именах геологоразведчиков и споры о правомерном присуждении тем или другим разного рода престижных премий. Не прекращаются и попытки поиска первых полузабытых энтузиастов освоения нефтяных месторождений, бурения скважин и добычи нефти в Западной Сибири.

Так, тюменцы привыкли считать, что первым руководителем нефтяного главка с 1965 по 1977 год был известный специалист, выдающийся организатор производства В.И. Муравленко. Не без участия последнего, чьи заслуги перед сибирской нефтяной промышленностью не подлежат какому-либо сомнению, и с благословения власть предержащих в Тюмени было сделано многое для того, чтобы забылось имя предшественника Муравленко, начальника объединения «Тюменьнефтегаз» в 1964–1965 годах Арона Марковича Слепяна.

А.М. Слепян (1913–1985 гг., илл. 325) – один из весьма известных деятелей нефтяной промышленности страны, человек с любопытной биографией, он же – начинатель нефтедобычи в Тюмени, вполне заслуживает благодарной памяти живущих. Действительно, В.И. Муравленко приступил к работе в нефтяном главке только в ноябре 1965 года. Но до него объединение по добыче нефти существовало около двух лет. Так на чьи же плечи свалились тяготы первопроходца, кто он – первый?

А.М. Слепян родился 23 сентября 1913 года в Минске в семье техника-строителя. В 1926 году родители перекочевали в Баку, где будущий нефтяник закончил рабфак, а затем в 1940 году – Азербайджанский индустриальный (позже – нефтяной) институт. С дипломом инженера-экономиста молодой специалист был направлен в Башкирию в новый нефтедобывающий район – в Ишимбай. Здесь в плановом отделе конторы бурения он работал все военные годы. С 1946 года А.М. Слепян – один из тех опытных специалистов, которых направили в западную часть Башкирии, в г. Октябрьский на освоение девонской нефти Туймазов. Сначала он возглавляет знаменитую контору бурения №1, отличившуюся тем, что там же в Октябрьском в массовом порядке стали использовать турбинное и электробурение на так называемых форсированных режимах (1949–1951 гг.), а затем его назначают управляющим треста «Туймазабурнефть» там же в Октябрьском. На этой должности он служил нефтяной промышленности страны до переезда в Тюмень.

В памяти сохранились события лета 1951 года, когда мы, студенты третьего курса нефтефака Свердловского горного института (теперь – Уральская горно-геологическая академия), ватага из 50 человек, ввалились в приемную управляющего в Октябрьском. День был воскресный, все, кроме управляющего, отдыхали, на месте не было даже секретаря. Тогда Арон Маркович сам во главе толпы свердловчан повел нас в общежитие. В то время города как такового, каким его знают старожилы Октябрьского, еще не было. В выжженной солнцем всхолмленной степи стоял небольшой поселок с деревянными одноэтажными бараками, один из них и стал нашим домом на все время практики. На автобусе, выделенном конторой бурения, мы разъезжали по буровым, посещали ремонтную мастерскую, где впервые наяву познакомились с диковинными в то время турбои электробурами. В свободное время играли в волейбол на площадке, на скору руку сооруженную возле общежития по распоряжению управляющего треста, купались в речке Ик, протекающей за окраиной поселка (сейчас она, наверное, в центре города?), собирали на холмах прозрачные кристаллы гипса, до сих пор хранящиеся у меня в домашней минералогической коллекции. Внимательное отношение руководства к будущим специалистам, пример которому подал управляющий, запомнилось на многие годы. Мог ли я предполагать, что через 13 лет вновь встречу А.М. Слепяна здесь в Тюмени после назначения его в марте 1964 года начальником объединения «Тюменьнефтегаз»?

Объединение «Тюменьнефтегаз» было создано решением Совета Министров СССР от 4 декабря 1963 года. Символично, что тем же постановлением Министерству высшего и среднего специального образования СССР по пункту 16-му предписывалась и организация Тюменского индустриального института: о лозунге «Кадры решают все» в Москве не забывали. Первоначально объединение подчинялось Среднеуральскому совнархозу. Итогом столь недальновидного решения стал конфликт управляющего с руководящими отделами совнархоза: местнические интересы свердловчан стали преобладать, и ресурсы, предназначенные для Тюмени, оседали на уральских предприятиях. Непосредственное подчинение объединения Москве стало первым заметным шагом инициативного управляющего, а вскоре совнархозы были упразднены.

Начальной структуры нефтедобывающих предприятий до приезда Слепяна практически не существовало, а слабый в кадровом и организационном отношениях отдел нефтяной и газовой промышленности совнархоза мало влиял не только на стратегические, но и на текущие дела, включая подбор нефтяных кадров. Вот почему А.М. Слепян приехал из Башкирии не в гордом одиночестве, а в окружении проверенных в деле помощников, оказавших в последующие годы решающее влияние на размах нефтедобычи. Среди них можно назвать имена инженеров первого башкирского десанта: А.Г. Исянгулова, М.Н. Сафиуллина, Л.Д. Чурилова, а из буровых мастеров – Г.К. Петрова, А.Д. Шакшина, С.Ф. Ягофарова и мн. др.

Нетрудно представить себе положение относительно молодого начальника объединения, которому едва исполнилось пятьдесят лет. Предстояло начинать почти с нулевой точки, что для Слепяна было вполне привычно: в Башкирии с подобными условиями приходилось встречаться не однажды, особенно в тяжелые военные годы. Но одно дело – средняя полоса России с сухими дорогами и сравнительно ограниченной площадью работ, и совсем другое – Тюменская область с ее необъятными болотами без каких-либо путей сообщения кроме рек и зимников. Можно допустить, что А.М. Слепян представлял себе уровень будущих проблем, поскольку дал согласие на новое назначение без особо длительных размышлений.

Еще не успели построить здание объединения (первоначально службы размещались в кабинетах Дома Советов, а штаб и жилая комната в гостинице «Заря» у Слепяна совмещались), как начальнику удалось пробить через Москву и Среднеуральский совнархоз организацию контор связи, геофизических и геологических трестов, снабженческих, строительных контор и других первоочередных подразделений объединения. В нефтяных районах заработали управления «Шаимнефть», «Мегионнефть», «Сургутнефть» с учебно-курсовыми комбинатами при них. По согласованию с ректором индустриального института А.Н. Косухиным были организованы постоянно действующие курсы повышения квалификации ИТР. Начались работы по проектированию и сооружению газовой магистрали Игрим – Серов и нефтяного трубопровода Шаим – Тюмень. Отличительной особенностью последнего стало – впервые в стране – его меридиональное направление, при котором климатические условия на конце и начале трассы резко различались.

А.М. Слепян организовал прием и направление на работу в районы нефтедобычи большой группы демобилизованных солдат, около 1000 человек. Нефтяники впервые приняли со всех концов страны студенческие строительные отряды. По договоренности с Тюменским судостроительным заводом (директор Потапов П.П.) началось экстренное сооружение нефтеналивных речных танкеров-барж. К июню 1965 года численный состав всех подразделений объединения составил почти 10 тысяч человек. Их усилиями было добыто 136 тысяч тонн нефти, значительную часть которой удалось отгрузить в Омск.

С целью обмена опытом А.М. Слепян в составе делегации нефтяников в октябре 1964 года едет в Мексику для ознакомления с обустройством нефтяных месторождений на болотах в штате Табаско. По возвращении он публикует отчетные статьи в местной газете «Тюменская правда» и в журнале «Нефть и газ, известия Вузов». В итоге один из проектных институтов Тюмени взялся за оценку освоения болот путем промывки драгами водных каналов и карманов для буровых площадок. Слепян писал: «Тюменцам следует серьезно изучить возможности применения каналов в заболоченной местности, учитывая свойства наших грунтов, большой подъем воды во время паводка, замерзания каналов зимой, ледоход или ледостой весной. Необходимо искать площади, где применять каналы, где платформы и эстакады. Но ясно, что в большом количестве надо вести наклонно-направленное бурение».

Здесь впервые прозвучала мысль о направленном бурении, получившем в будущем широкое распространение. Что касается каналов, то необходимость в них отпала после того, как были найдены более простые и экономичные решения.

С трудом верится, что многое из перечисленного было сделано в течение нескольких месяцев самого трудного периода 1964 года. Итогом интенсивнейшей деятельности стала первая производственная победа нефтяников: отправка речными танкерами в мае–июне того же года на Омский нефтеперерабатывающий завод первой тюменской нефти с промыслов Шаима, Усть-Балыка и Мегиона. Передача нефти омичам проводилась в присутствии А.М. Слепяна. Вечером он выступил на Омском телевидении. Казалось бы, успех и достижения налицо, в том числе и со стороны самого первого руководителя нефтяников.

Однако конец 1964 года и начало следующего совпало с реорганизацией управления промышленностью и партийного руководства краев и областей. Произошло объединение сельскохозяйственных и промышленных обкомов, сменились первые секретари, а с ними пришли новые люди с отличными от предыдущих взглядами на происходящее. А.М. Слепян в новую команду не вписался сразу же. Если полистать архивы партийных документов этого времени, то первое, что бросается в глаза, это резкое изменение тона критики в адрес Слепяна. Тут и невыполнение соцобязательств по досрочному вводу в эксплуатацию нефтепровода, отставание в подготовке проектно-сметной документации, слабое решение вопросов обустройства промыслов, причалов, резервуарных парков, неудовлетворительные отгрузки нефти, прием новой техники, строительных материалов, серьезные недостатки в разгрузке речных судов, развитии буровых работ, в снабжении северных поселков и городов, в организации общественного питания и т.п.

Перечень упущений, естественных в начальный период, настолько велик, что приходишь к выводу: главное, что удалось сделать А.М. Слепяну в короткий срок – опытную и промышленную добычу нефти – забыли. Снятие или понижение в должности начальника объединения стало вопросом времени и не за горами. Что и произошло во второй половине 1965 года, как только нашелся подходящий повод, а его при желании всегда можно найти. Символично, что понижение в должности произошло одновременно с заполнением завершенного строительством нефтепровода Шаим – Тюмень. Такое совпадение двух событий с трудом укладывается в голове: великий производственный успех, достижение которого во многом обязано А.М. Слепяну, и его отстранение от руководства.

Хорошо помнится совещание у А.М. Слепяна с участием председателя Государственного комитета нефтедобывающей промышленности Н.К. Байбакова в начале осени 1965 года, в котором довелось участвовать и мне, тогда декану нефтегазопромыслового факультета Тюменского индустриального института. Досрочное завершение строительства трубопровода Шаим–Тюмень значительно опередило сооружение резервуарного парка в Тюмени. Куда девать поступающую нефть? По предложению Байбакова решили заварить тюменский конец трубы, а сам трубопровод превратить в трансмеридиональное хранилище. Несмотря на опасения в части прочности трубы, еще не проверенной на практике, предложение приняли с энтузиазмом. Да и общий настрой у присутствующих был приподнятый. Я видел, с каким уважением вел беседу с А.М. Слепяном нефтяной министр...

В ноябре 1965 года Слепян становится первым заместителем В.И. Муравленко, что стало явным понижением в должности, если не сказать более – недоверием со стороны обкома. Естественно, в таких случаях люди не срабатываются. Не помогло и заступничество Н.К. Байбакова: по существующим тогда распределениям рангов министр не мог противостоять первому секретарю обкома. Единственное, что смог сделать Байбаков для Слепяна – перевести его в приличном ранге на Украину. В марте 1966 года А.М. Слепян становится начальником объединения «Укрвостокнефть» в Полтаве (илл. 326).

Это была ссылка, возможно, почетная.

Нефтяные месторождения Полтавы находились на завершающей стадии их разработки. В таких местах о дальнейшей карьере думать уже не приходится, дай Бог завершить ее более или менее достойно. Вскоре произошло сокращение объемов работ, объединение превратилось в НГДУ. Несмотря на уговоры, А.М. Слепян добровольно ушел с руководящей должности по возрасту и состоянию здоровья. Единственное, на что согласился бывший управляющий, это на руководство училищем добывающего управления, где он создал музей НГДУ «Полтаванефть».

В Полтаву к Слепяну нередко приезжал его давний друг и соратник по Баку и Башкирии Байбаков. В памяти жителей города и работников нефтепромыслов и тот, и другой остались как простые и доступные руководители, лишенные проявления чопорности столичных или прочих высоких чинуш.

В конце 80-х годов, когда мне стало известно о кончине А.М. Слепяна, я начал собирать материал об этом человеке. Первые мои попытки получения сведений о нем через областной партархив закончились полным провалом. Мне разрешили только снять ксерокопию с листка по учету кадров: все остальное значилось под грифом «секретно»... Вероятнее всего, под секретным грифом делались попытки скрыть от общественности непристойную эпопею избавления от неугодного работника.

В середине 1991 года по моему запросу, переданному в НГДУ «Полтаванефтегаз» профессором-нефтяником Б.А. Богачевым, когда-то работавшим в Полтаве, мне были высланы материалы, включающие 14 фотографий, о деятельности А.М. Слепяна на Украине. Пользуясь удобным поводом, приношу свою благодарность руководству управления и работникам музея истории НГДУ.

ВСТРЕЧИ С ПРЕМЬЕРОМ

Первые дни января нового 1968 года. Зима отличалась тогда настолько сильными морозами, что и сейчас, спустя треть века, вспоминаешь о них с содроганием. Я только что вернулся из кратковременной поездки в Нефтеюганск, где столбик термометра остановился где-то на отметке минус 48 градусов. Города как такового еще не было. Нас, приезжих, разместили в двухкомнатной квартире только что отстроенной пятиэтажной «хрущевки». От холода не спасали ни унты, ни зимнее пальто, ни варежки и ушанка. Укладываясь спать, весь этот набор одежды приходилось оставлять на себе. На улице мороз сопровождал густой туман. От непрерывных, с утра до вечера, сумерек создавалось впечатление, что короткого светового дня не было вовсе.

Вот в такие-то морозы и совершил поездку по нефтяным районам Тюменской области Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин (1904–1980 гг.), илл. 327. После посещения промыслов он возвратился в Тюмень. Накануне собрания актива области премьер посетил Тюменский индустриальный институт. Это посещение в ежедневные планы А.Н. Косыгина первоначально не входило. Но Б.Е. Щербина – первый секретарь областного комитета КПСС, настоял на своем, обещая премьеру показать нечто необычное.

О возможном посещении института высокими гостями нам стало известно за несколько часов до знаменательного события. Наступило тревожное ожидание. А.Н. Косыгин, Б.Е. Щербина и большая группа сопровождающих лиц появились только около семи часов вечера. Хорошо запомнились первые минуты встречи в приемной ректора института профессора Косухина А.Н. Первым вошел Косыгин, снял верхнюю одежду и молча, глаза-в-глаза, поздоровался с каждым из присутствующих за руку. Потемневшее, а точнее сказать – почерневшее лицо премьера отображало бесконечную усталость и равнодушие к происходящему. Было видно, что в институте он находится только из уважения к первому секретарю.

Наоборот, весь вид Б.Е. Щербины, его многообещающая улыбка излучали оптимизм и надежду на благоприятнейший исход вечернего визита. Так все и случилось. По мере осмотра мощнейшего по тому времени в Тюмени вычислительного центра, возглавляемого О.М. Вейнеровым, после общения с Н.М. Лесковым и Ю.Е. Огородновым – руководителями одного из первых в России вузовских учебных телевизионных центров, знакомства с уникальной стереоскопической лабораторией профессора Д.Д. Саратовкина, и после эмоционального рассказа об институте ректора Косухина А.Н. печать усталости на лице премьера все более и более разглаживалась. Его не на шутку заинтересовали новинки учебного процесса, ушла традиционная для премьера молчаливость: посыпались вопросы. Надо было видеть выражение лица Б.Е. Щербины, на котором читалось бессловесное: «А что я вам говорил!?».

По завершении осмотра А.Н. Косыгин оставил примечательную запись в книге почетных посетителей: «Ваш институт – решающий фактор в развитии области. Тюмень будет энергетической базой страны. Успех ее развития – Ваши кадры. Желаю успеха. А. Косыгин. 4 января 1968 года».

Автограф премьера (илл.328) до сих пор хранится в музее истории науки и техники Тюменского нефтегазового университета. Через год, в начале июня, индустриальный институт выпустил первую группу инженеров-нефтяников – более тысячи человек. На торжественном событии присутствовал министр высшего и среднего специального образования РСФСР В.С. Столетов и начальник «Главтюменьнефтегаза» В.И. Муравленко. Можно предполагать, что после посещения института премьером их присутствие на торжественном событии подразумевалось само собою...

С тех пор индустриальным институтом – нефтегазовым университетом выпущено около 40 тысяч специалистов. С полной уверенностью можно сказать, что без этой армии инженеров-нефтяников триумф тюменской нефтеразработки вряд ли состоялся бы. Тем более ценны и незабываемы пророческие слова одного из самых уважаемых в стране и наиболее компетентных премьеров – А.Н. Косыгина, занимавшего эту ответственнейшую должность в 1964–1980 годах.

На другой день я присутствовал на собрании актива области в зале заседаний обкома КПСС. После вступительных слов Б.Е. Щербины на трибуну взошел А.Н. Косыгин. Он говорил о текущих задачах, о зависимости судьбы страны от освоения нефтяных недр Тюменщины и мн. др. Все это нам было хорошо знакомо, поэтому более всего мне запомнилось совсем другое. В отличие от подобных выступлений секретарей ЦК КПСС, каких до приезда Косыгина было немало, отличавшихся разгромным критиканством и грозными обещаниями в случае, если..., премьер, как мне показалось, не столько требовал, сколько просил у присутствующих понимания и помощи правительству в трудной ситуации с нефтью. Поразило свободное и грамотное владение русской речью в течение более чем двухчасового выступления, удачное оперирование цифрами из опыта работы тюменских нефтяников, умение связать разрозненные факты в целостную экономическую картину, отсутствие перед собою каких либо бумажек – редчайшее явление для одного из высоких руководителей страны конца шестидесятых годов. После 1968 года А.Н. Косыгин вторично посетил Тюмень 10 лет спустя: в марте 1978 года. Трудные годы работы, непонимание партийной верхушкой страны сути предложенных премьером реформ – все это сказалось на здоровье А.Н. Косыгина. Он заметно постарел, о прежней интенсивности поездок не было и речи... До его кончины оставалось два года.

По свидетельству информированных лиц, в дни пребывания А.Н. Косыгина в Тюмени он обратился к своим помощникам с просьбой организовать ему, без привлечения журналистов и общественности, посещение одного из домов в старой части города. Тут-то и выяснилось, что с Тюменью связано начало производственной деятельности молодого Косыгина в двадцатые годы минувшего столетия. После службы в Красной Армии (1919–1921 гг.) Алексей Косыгин поступил на учебу в Петроградский кооперативный техникум. По его окончании в 1924 году двадцатилетнего молодого специалиста направляют в Тюмень на должность инструктора городского отдела потребительской кооперации. Здесь он проработал около двух лет, затем был переведен в Новосибирск. В общей сложности А.Н. Косыгин отдал Сибири шесть лет и приобрел первоначальный практический опыт, столь пригодившийся ему в последующей стремительной карьере ( в 35 лет – нарком!). Он искренне любил Сибирь, имел жену-сибирячку. Здесь – родилась его дочь. К концу двадцатых годов система потребительской кооперации оказалась на грани свертывания. Многие специалисты предпочли сменить профессию и уйти в промышленность. По этой причине, а также ощущение недостатка более глубоких знаний заставили будущего премьера сменить место жительства. В возрасте 26 лет он поступил в высшее учебное заведение – Ленинградский текстильный институт. Диплом о высшем образовании А.Н. Косыгин получил в 1935 году.

Все эти факты мне были известны со времени посещения Косыгиным индустриального института в 1968 году. Тогда же у меня в архиве завелась папка «А.Н. Косыгин». К сожалению, мои попытки разыскать дом, в котором проживал в 20-е годы молодой Алексей Косыгин, успехом не увенчались: вероятно, плохо искал. И только в сентябре 1998 года с изумлением прочел в газете «Тюменский курьер» статью неутомимого краеведа И. Ермакова «Премьер-министры стартуют в Тюмени». Из небольшой заметки удалось узнать, что А.Н. Косыгин проживал на частной квартире по улице Осипенко (бывшая Томская). Двухэтажный деревянный дом под номером 18 сохранился до нашего времени (илл. 329). Можно только догадываться, на каком этаже размещалась комната молодого специалиста-постояльца, вероятнее всего – на втором При посещении дома А.Н. Косыгин долго и задумчиво в полном одиночестве стоял во дворе особняка. Надо полагать, пребывание в Тюмени оставило в памяти премьера незабываемые следы: молодость всегда светла, и нет ничего дороже воспоминаний о встречах со сверстниками, а, может, и с первой любовью... Было бы весьма престижным для областного центра принять меры для сохранения дома и установить на нем памятную и охранную доску в честь крупного теоретика и практика российской экономики.

К 70-ЛЕТИЮ ПЕРВОГО ТЕХНИЧЕСКОГО ВУЗА

В августе – сентябре 2000 года общественность Тюменской области отметила 70-летие высшего образования в нашем крае. Первым техническим вузом, а если выразиться точнее, первым вузом вообще стал автодорожный институт (август 1930 года). А до этого события становление и развитие высшей школы прошли долгий и многотрудный путь от начальных форм духовного и светского образования до сложившейся системы многопрофильных высших учебных заведений.

Основу просвещения Сибири в течение XVIII–XIX столетий составляло духовное образование. Однако, справедливости ради, следует помянуть добрым словом тех патриотов, которые, вопреки всему, создавали в крае и светские учебные заведения – школы, училища, гимназии, вузы. Одним из таких подвижников был тобольский губернатор Ф.И. Соймонов, основавший в Тобольске в 1754 г. навигационную геодезическую школу, ставшую своего рода предтечей высшего технического образования в Зауралье. Выпуск геодезистов – это попытка просвещенного губернатора сформировать в Сибири первых представителей технической интеллигенции, знакомых с основами морского дела, съемочных и картосоставительных работ, штурманского мастерства.

Первое советское учебное заведение – народное училище – было открыто в Тобольске в 1789 г. Однако для такой огромной территории от Урала до Тихого океана общего количества учебных заведений, сосредоточенных главным образом в гг. Тобольске, Тюмени, Омске и Томске, было крайне недостаточно. Надо полагать, низкий уровень развития образовательной сферы определялся спецификой колониальной политики в Сибири. Тобольская губерния здесь не была исключением. В подтверждение этому уместен такой пример. В начале XX в. попечитель Западно-Сибирского учебного округа Лаврентьев категорически возражал против развития высшей школы в Сибири. На ходатайстве о расширении Томского университета и об открытии новых факультетов в его составе он написал: «Высшие учебные заведения Сибири совершенно не нужны. Открытие университета и технологического института было ошибкой, но раз они открыты с разрешения правительства и императора, то приходится заботиться о их существовании». На доводы об открытии факультетов он ответил: «Может быть, жители Сургута пожелают иметь университет? Так что же, открывать университет и в этом месте?»[31].

Уровень социально-экономического развития региона в пореформенный период настоятельно диктовал обратное.

С 1892 по 1913 гг. количество начальных и средних учебных заведений в Тобольской губернии возросло в три раза, достигнув 1672 единиц.

В начале XX в. в губернии действовали 11 средних учебных заведений. В дореволюционной Западной Сибири первое учебное высшее заведение, по тому времени типа учительского института, открылось в 1916 году в Тобольске. Существовало оно недолго (3 года) и его выпускники, а их было всего 45 человек, не оказали существенного влияния на развитие просвещения в нашем крае.

Вехой в развитии высшей школы области стали 30-е годы XX столетия. Эпоха научно-технического прогресса не могла обойти Сибирский регион, природный потенциал которого открывал новые экономические перспективы России. Новую страницу в историю становления высшей школы суждено было вписать г. Тюмени, где в августе 1930 г. был открыт первый технический вуз и первое высшее учебное заведение в Зауралье – Уральский автодорожный институт – УАДИ (илл. 330). (ГАТО. Ф. 695. Оп.1. Д.13. Л.1).

Институт функционировал всего два с небольшим года. По сути дела, им был «забит нулевой пикет», на котором в последующие десятилетия закладывался фундамент развитой сети современных технических вузов Тюменской области. Первым руководителем УАДИ стал В.И. Валуев, назначенный на должность директора вуза 15 августа 1930 г. (Приказ №1, УАДИ, ГАТО. Ф. 164. О п. 1. Д. 3. С. 7 – 10). Поскольку приказы институту издаются после соответствующих распоряжений свыше, то дата открытия УАДИ сдвигается на начало лета 1930 г. Институт разместили в здании Дома Советов по ул. Луначарского, 2 (в настоящее время – строительная академия).

Вуз готовил специалистов для Урала, Западной Сибири и Башкирии. Обучение велось по специальности «инженер-строитель шоссе, грунтовых и других безрельсовых дорог». В 1932 г. набор составил 325 студентов. При УАДИ работал сектор заочного обучения, вечерний филиал института в Свердловске и рабфак с тремя филиалами. В рамках нового вуза было создано несколько учебно-исследовательских кафедр. Среди них – кафедра аэросанного и глиссерного транспорта, единственная в то время в стране. Создание кафедры аэросаней было обусловлено тем, что в начале тридцатых годов при освоении Уральского Севера и Арктики широко применяется аэросанный транспорт, полузабытый в наше время. За два года были созданы лаборатории геодезии, дорожного дела, грунтоведения, инженерной геологии, химии (илл. 331), строительного искусства и дорожных машин. Техническая библиотека располагала 10 тысячами книг и учебных пособий. В том же здании размещались Уральский агропединститут, открытый несколько позже, Тюменский педагогический техникум и курсы по подготовке студентов во втузы Уральской зоны. Горсовет выделил под студенческие общежития три, под квартиры преподавателей – два двухэтажных дома. В 1931 году в УАДИ обучались 257 человек, в 1933-м уже 390. Вузу был разрешен прием студентов на вечернее отделение.

К первому выпуску намечалось подготовить 220 инженеров. В штате института работали пятнадцать преподавателей, из них – три профессора и семь доцентов. Вторым Директором УАДИ был А. А. Волкопятов – инженер по изысканию и проектированию дорог. Преподаватели принимали активное участие в создании лабораторно-практической базы и пропаганде специальностей учебного заведения.

Однако социально-экономические условия тогдашней Тюмени тормозили развитие института, и в июле 1933 года его ликвидировали, некоторые специальности перевели в технические вузы Омска, Уфы и Самары. С большим трудом собранные в одном месте квалифицированные преподаватели разъехались по другим, более гостеприимным городам... И долгие годы Тюмень не помышляла о высшем техническом учебном заведении. Краткая, как вспышка, история автодорожного института стала единственной достопримечательностью высшего технического образования в городе в довоенное время.

16 сентября 1930 г. в Тюмени открывается агропедагогический институт. Он разместился в одном здании с УАДИ по ул. Луначарского. С 1934 по 1973 гг. – это Тюменский педагогический институт. В 1977 году вуз переходит в статус Тюменского государственного университета.

Попытки местных властей открыть в Тюмени высшее техническое учебное заведение в послевоенные годы, когда Тюмень стала областным центром, долгое время успеха не имели, несмотря на острую нехватку специалистов с высшим образованием. Дефицит инженеров стал сказываться с осени 1941 года. В это время в Тюмень со всех концов западных районов страны было эвакуировано свыше 40 промышленных предприятий. И только в 1956 году с большим трудом при машиностроительном техникуме был образован учебно-консультативный пункт (УКП) Уральского политехнического института.

На базе УКП по вечерней системе обучения готовились специалисты машиностроительного профиля. Заведующим УКП стал Ф.И. Гурьев, в будущем – декан вечернего факультета индустриального института.

И только начало процесса освоения недр Обского Севера и всей Западной Сибирской нефтяной провинции определили судьбу нового нефтяного вуза.

4 декабря 1963 г. решением правительства, подписанного премьером Н.С. Хрущевым, Тюмень получает разрешение на организацию в городе индустриального института (ТИИ). В 1994 г. вуз переходит в статус университета. В настоящее время Тюменский государственный нефтегазовый университет – единственный технический вуз нефтегазового профиля Сибири и Дальнего Востока. С 1963 года вузом подготовлено 40 тысяч специалистов для топливно-энергетических предприятий. За треть века в университете сложился профессиональный коллектив, ставший мозговым центром регионального нефтегазового комплекса.

А кто был его первым ректором?

ПЕРВЫЙ РЕКТОР ИНДУСТРИАЛЬНОГО

Организатору Тюменского индустриального института, его первому ректору профессору Косухину Анатолию Николаевичу (1925–1988 гг.) 30 января 2000 года исполнилось бы 75 лет. Те, кто знал А.Н. Косухина много лет, отчетливо сознавали: не будь этого человека во главе первого сибирского нефтяного вуза, развитие индустриального института и подготовка инженерных кадров для нефтедобывающей промышленности Сибири пошли бы совсем иным путем.

Есть люди, которые, являясь нашими современниками, живут как бы в другом измерении. Им многое видится иначе: глубже, масштабнее и перспективнее. Они обладают смелостью в принятии решений, подчас самых неожиданных, способностью принять на себя любой груз ответственности. Вокруг них создается особая атмосфера творчества, радости труда, в которой наиболее полно раскрываются характеры и возможности людей.

Именно таким запомнили Анатолия Николаевича Косухина (илл. 332). Созидатель по духу, он смело и энергично вторгался в жизнь. Для него не существовало жестких границ административно-командной системы, он будто раздвигал их своей целеустремленностью Приведем один характерный пример. Молодой ректор с первых шагов мечтал увидеть полезный вклад института в становление сибирской нефтяной промышленности. Еще шли занятия студентов первого курса (других не было), а он обращается в Москву с просьбой о приеме в 1965 году студентов на старшие курсы – третий и четвертый. И, разумеется, добивается своего. В итоге первые специалисты были выпущены не в 1969 году, после нормального пятилетнего цикла, а раньше на целых два года.

Еще незадолго до правительственного постановления идея технического вуза в Тюмени многим казалось несостоятельной. И не потому, что области не нужны были инженеры или некого было учить. Проблема была в другом: учить было некому... Идея института разбивалась об отсутствие преподавательских кадров и материальной базы. Именно поэтому руководство политехнического института в Свердловске не решилось пойти дальше создания УКП и вечернего факультета в Тюмени. Когда готовилось постановление о развитии нефтяной промышленности в Западной Сибири, естественно, возник вопрос о кадрах, без которых не было смысла говорить о начале какого-либо нового производства. В Гипровузе посчитали, и выяснилось, что все существовавшие тогда нефтяные вузы страны не могут дать необходимого количества инженеров для освоения нефтяных и газовых месторождений области. Это решило судьбу индустриального института[32]. Зарубежная пресса в то время писала: «Большевики всерьез решили взяться за разработку сибирской нефти и открывают в Тюмени нефтяной институт».

Работа по созданию нового института развертывалась стремительно. Уже 3 января 1964 года министр высшего и среднего специального образования СССР В.П. Елютин подписал приказ, в котором обязал министра В и ССО РСФСР В.Н. Столетова «в двухмесячный срок разработать и представить на согласование в Министерство высшего и среднего специального образования СССР предложения о мероприятиях по организации Тюменского индустриального института».

Пока строились корпуса, выделялись квартиры, общежитие, оборудование, в маленькой комнате машиностроительного техникума появились три стола и несколько стульев. Это и называлось Тюменским индустриальным институтом. В комнате расположились четверо его сотрудников: А.Н. Косухин, С.И. Соловьев, Ф.И. Гурьев и В.Е. Копылов (автор этих строк) – первый ректор, первый проректор по хозяйственной части, первые деканы вечернего и нефтегазопромыслового факультетов.

Анатолия Николаевича Косухина «подарил» Тюмени Уральский политехнический институт, где он преподавал, был доцентом. Молодой ректор обладал тем характером, без которого довольно сложно начинать новое дело: кипучей энергией, коммуникабельностью, доверием к людям, умением быстро схватывать новое и предвидеть, быстро ориентироваться в меняющейся ситуации.

Более всего меня поражала в нем редкая для большинства людей черта: решать любую поставленную жизнью задачу на максимально возможном уровне достижения цели. Так, он считал, что создание нового института следует начинать сразу крупно, с гигантского набора студентов, по возможности опережающего аналогичный набор в любом другом нефтяном вузе страны.

- Надо пользоваться предоставленной возможностью и строить институт таким, каким он виделся бы другим лет через пять–десять. Такого внимания властей к институту, как сейчас, скоро не будет, и тогда расширение института станет много труднее, – говорил не раз Анатолий Николаевич. Многие не понимали его позицию, поначалу к их числу, признаться, принадлежал и я: о каком максимализме могла идти речь, когда в будущем здании института нет элементарно необходимого? К счастью, очень скоро правота энергичного и далеко видящего ректора полностью подтвердилась.

Мое первое знакомство с доцентом, кандидатом технических наук А.Н. Косухиным, итогом которого стал переезд из Свердловского горного института в Тюмень, состоялось в первые дни января 1964 года. Анатолий Николаевич пришел на кафедру техники разведки, где я тогда работал после защиты кандидатской диссертации как единственный специалист по нефтегазоразработке. Это, собственно, и стало поводом для встречи. Надо сказать, что в горный институт я пришел только осенью 1963 года, незадолго до знакомства с будущим ректором. Меня пригласили как специалиста с производства, одновременно – обладателя ученой степени. Было обещано жилье и прочие блага. Как часто случается, обещания быстро забылись, и я начал испытывать некоторое сожаление о переходе в лоно высшей школы. К тому же семья по-прежнему находилась в сотне километров от Свердловска в геологоразведочной организации, откуда я уволился после прохождения по конкурсу.

В этой обстановке неопределенности А.Н. Косухину было довольно легко пообещать лучшие условия в Тюмени. Мы быстро нашли общий язык и понравились друг другу. Пользуясь присутствием в Свердловске ответственного работника Министерства, А.Н. Косухин уговорил ректора института Е.Ф. Ратникова разрешить мне немедленно работать в Тюменском индустриальном институте с оплатой жалованья и командировочных расходов за счет горного института. Начались мои бесконечные поездки в Москву, в Томск, Омск, Новосибирск, Уфу, Грозный и в другие города за людьми, оборудованием, методической литературой и т.п. И только в начале июня 1964 года я был проведен приказом по индустриальному институту на должность декана нефтегазопромыслового факультета.

Мой первый приезд в Тюмень состоялся в двадцатых числах апреля. В один из вечеров, встретившись на вокзале Свердловска, мы разместились с А.Н. Косухиным в купированном вагоне и на другой день рано утром приехали в город, с которым была связана в последующем наша служба. Помнится хмурое, сырое утро, крупными хлопьями летел снег, хотя накануне в Свердловске стояла теплая, ясная и солнечная погода. Для суеверных все это могло показаться плохим предзнаменованием...

По улице Первомайской мы решили пройти от вокзала пешком: мне поглядеть, а Анатолию Николаевичу, бывшему в Тюмени уже не раз, показать гостю город. Города, как такового, я не увидел... Деревянные дома, грязь, асфальт кое-где и только на улице Республики чуть отлегло от сердца: оказывается, в Тюмени есть и каменные сооружения. А когда вышли на Центральную площадь, то название Тюмени как города стало в какой-то мере оправданным.

Только к вечеру устроились в гостинице «Заря», и все последующие дни ушли на встречи, знакомства, совещания. А.Н. Косухин был в своей стихии, работал по 12–14 часов в сутки, осаждая в здании обкома приемные секретарей, а в облисполкоме – председателя и его заместителей. Объездили руководителей крупных предприятий, чего-то добивались. Где-то, не скрывая, люди восхищались умением Анатолия Николаевича налаживать человеческие контакты и его пробивной способностью, где-то сразу приобретали недоброжелателей и недругов...

Вспоминается, как однажды теплым и солнечным майским утром мы подходили вместе с А.Н. Косухиным к зданию облисполкома.

– Посиди, пожалуйста, на скамейке минут двадцать. Я только переговорю с председателем, тотчас вернусь и мы поедем дальше.

Проходит полчаса, час, три часа, а ректора все нет. Мучаюсь от безделья, досада разбирает: время-то, время идет!.. Наконец, на ступеньках лестницы появляется сияющий Анатолий Николаевич. Оказывается, он «пробил» сразу с десяток квартир для будущих преподавателей и не где-нибудь, а тут же, в здании на площади, рядом с облисполкомом. На мое замечание, что за эти часы я мог бы сделать что-то полезное, он беспечно отреагировал чисто по-косухински:

– И ты хорошо поработал. Когда я убеждал председателя и других чиновников в отделе, я каждый раз показывал в окно на тебя, угрюмо сидящего на скамейке, и угрожал, что вот первый кандидат наук, бросивший ради Тюмени благоустроенный Свердловск, уже готов разочароваться и уехать обратно на Урал, так как квартир нет да и пуск учебного корпуса задерживается...

Особенное мое разочарование вызвало состояние будущего корпуса на Центральной площади. Это позже я стал воспринимать оптимистические заверения А.Н. Косухина по любому поводу со скидкой на его умение рисовать действительность лучше, чем она есть на самом деле. А тогда, пользуясь информацией деятельного ректора, я представлял себе учебное заведение со сверкающими полами, люстрами, современной мебелью, обустроенными вестибюлями, коридорами и аудиториями. Все оказалось много хуже: четвертого этажа здания еще не существовало, шла кладка кирпича, окна без рам и стекол, множество подъемных кранов на рельсах, строительный мусор и... пустые комнаты.

А ведь в сентябре надо было начинать занятия... В те первые годы А.Н. Косухин не раз удивлял людей непривычным для руководителя доверием. Приходил человек устраиваться на работу, А.Н. Косухин беседовал с ним пять минут, десять, полчаса и... предлагал более ответственную должность, чем та, которую собирался занять пришедший. Анатолий Николаевич весело смеялся, глядя на изумленное лицо человека, которого полчаса назад еще не знал. И человек начинал верить в свои возможности. Конечно, случалось ему и ошибаться в людях. Мы – его близкие помощники – порой просто пугались этой почти «детской» доверчивости, старались как-то попридержать его. Только ненадолго. Характер не переделаешь. Анатолий Николаевич был убежден, что лучше ошибиться, веря людям, чем наоборот. Может быть, вот такое доверие к людям было одной из причин, сделавших начало становления института временем творчества и энтузиазма.

Умел А.Н. Косухин не только понять идею, излагаемую подчиненным, но увидеть за ней большее, чем видел автор, и тут же развить ее, придать ей масштабность, нарисовать отдаленную перспективу. А это окрыляло сотрудников, толкало их на дальнейшую инициативу.

В первые месяцы становления вуза возникло множество необычных проблем, характерных только для периода рождения института. Вот одна из них: как именовать учебные группы? Ректор А.Н. Косухин, выходец из УПИ, естественно, предлагал систему машиностроительных вузов: сокращенное название специальности, номер курса и номер группы (например, ГИГ – 153). В этой системе был один существенный недостаток: номер менялся каждый год в соответствии с изменением номера курса (253, 353 и т.д.). Это было крайне неудобно при заполнении документации, так как приходилось переоформлять ее ежегодно. Я попытался убедить Косухина принять систему горных и нефтяных вузов: сокращенное название специальности, год приема, номер группы обозначенной специальности (НР-64-1), что делало наименование неизменным на протяжении всех пяти лет обучения. Кроме того, это послужило бы делу унификации документов нефтяных вузов, а ТИИ был одним из них.

А.Н. Косухин обладал одним очень хорошим качеством: не упрямился, когда видел весомость доводов своего оппонента. Мое предложение о системе обозначений специальностей, курсов и групп было принято. Пример другого порядка. Одновременно с организацией подготовки специалистов нефтяного профиля институту попытались навязать и специальности по разработке и механизации торфяных залежей – основного в то время топливного продукта для местной электростанции. А.Н. Косухин, как обычно, загорелся новой идеей. С большим трудом, после многодневных споров, взаимных обид и крепких выражений мне удалось убедить его, что энергетика на торфе, когда рядом имеется высокоэффективный по теплотворной способности природный газ, дело временное и невыгодное. В результате подготовку инженеров-торфоразработчиков передали Свердловскому горному институту, профиль специальностей которого в большей мере соответствовал торфяному делу, по сути – горному. «Чистота» нефтяного эксперимента в Тюмени была выдержана.

Институту была без году неделя, а уже начинали зарождаться и осуществляться идеи, которым, казалось бы, время еще не пришло. Это порой не только удивляло, но и пугало многих: не попахивает ли здесь авантюризмом, партизанщиной? Нет элементарных аудиторий, нет еще серьезных хоздоговорных тем, а беремся вдруг решать проблему студенческого научного центра и тому подобное. Сегодня все это каждому представляется естественным: иначе и нельзя было, и не возник бы сегодняшний индустриальный. Все, что делает сейчас нефтегазовый университет одним из ведущих нефтяных вузов страны, заложено было в первые годы. Оглядываясь назад, можно во всей полноте прочувствовать, какого мужества требовало принятие решений, результат которых виделся в отдаленном будущем. А мужества А.Н. Косухину было не занимать.

А.Н. Косухин родился 30 января 1925 года в г. Симферополе, там же перед войной получил среднее образование. В период оккупации города (1941–1944 годы) руководил подпольной комсомольской организацией, а затем выполнял обязанности заместителя секретаря подпольного горкома ВКП(б) г. Симферополя. За эту рискованную работу позже был награжден орденом Ленина. Надо сказать, о партизанской деятельности Анатолия Николаевича в первые годы в институте почти не было известно, пока в 1969 году свердловский журнал «Уральский следопыт» не опубликовал интересную статью под названием «Гестапо ищет Косухина» (!).

В 1951 году А.Н. Косухин завершил высшее образование в Московском энергетическом институте. С дипломом инженера-механика энергомашиностроительного факультета его направили в Свердловск на Уральский турбомоторный завод. В должности инженера-конструктора он работал два года, а затем по конкурсу прошел на должность ассистента кафедры строительной механики Уральского политехнического института.

Двенадцатилетнее пребывание в одном из ведущих вузов страны оставило заметный след в формировании А.Н. Косухина как работника высшей школы. Здесь он защитил кандидатскую диссертацию, стал доцентом, приобрел опыт работы в общественных организациях, научился трудной науке общения в руководящих кругах, без помощи, внимания и покровительства которых в те годы невозможно было сделать ни одного серьезного шага. С февраля 1964 года доцент А.Н. Косухин официально назначается ректором еще не существующего Тюменского индустриального института. Но первые хлопоты и поездки из Свердловска в Тюмень начались раньше – в начале января. Профессорское звание за совокупность научных трудов (свыше 25 опубликованных работ) и за успехи в педагогической деятельности он получил в ноябре 1970 года. За время работы в индустриальном институте профессор А.Н. Косухин неоднократно представлял российскую высшую школу за рубежом: совещание в Болгарии по применению технических средств обучения (1971 г.), семинар в ГДР по учебному телевидению (1972 г.), Всемирный газовый конгресс во Франции (1973 г.). Он входил в состав делегации страны на всемирном нефтяном конгрессе в Японии (1975 г.).

В 1972–1973 годах у ректора возникли серьезные осложнения с некоторыми отделами обкома КПСС, в том числе с отделом учебных заведений, курировавших институт. Явная недооценка отделом сделанного А.Н. Косухиным для Тюмени и области и вслед за этим родившаяся обида ускорили решение Анатолия Николаевича об отъезде из города. Помнится, в октябре 1973-го во время передачи мне своих ректорских дел и забот он говорил: «Постоянно имейте в виду мой горький опыт. Можно построить еще один учебный корпус, студенческое общежитие, проявить полезную инициативу по улучшению учебного процесса, умножить количество докторов наук. Но если к приходу в институт партийного начальства вы забудете покрасить вестибюль и парадные лестницы, считайте, что все ваши труды напрасны, их никто не оценит». И еще: «Вспомните 1966 год, когда вам, первому организатору высшего нефтяного образования в Тюмени, декану факультета не простили непочтительного отношения к вашей студентке, дочери «Первого». Впрочем, не простили и мне... Вот и думайте. Мой совет: не задерживайтесь на этой должности более пяти лет, иначе быстро примелькаетесь в партийных верхах».

Говорил, как в воду глядел. Тринадцать лет спустя, когда пришел мой черед передачи ректорских дел, я сам был готов вторично произнести те же самые слова...

Неменьшие сложности постоянно сопровождали А.Н. Косухина во взаимоотношениях с Минвузом России. Многие проблемы он решал в явном противоречии с финансовыми инструкциями и положениями. При создании вуза такое отношение к официальным бумагам было неизбежным. Впрочем, были шаги и с явно авантюрным оттенком. Как-то (кажется, году в семидесятом) ректор решил побывать в Краснодарском крае в совхозе «Фанагорийский» для заключения длительного, на много лет, договора о взаимном сотрудничестве. А чтобы показать перед руководством совхоза, что сибиряки не лыком шиты, заказал в грузопассажирском самолете рейса Тюмень–Краснодар место для себя и своей «Волги». В итоге от южного аэропорта до совхоза Анатолий Николаевич, заядлый автомобилист, добрался за рулем своим ходом. «Операция» хотя и удалась, но стоила немалых денег. По завершению переговоров ректор уехал в отпуск, переправившись с машиной на пароме в Крым через Керченский пролив, и махнул в родной Симферополь... Тогда же он оплатил крупную сумму за костюмы для бойцов студенческого отряда института. Вопреки, разумеется, всяким запретам.

В итоге обе эти истории стали известны в бухгалтерии Министерства. Нагрянула комиссия, родился акт, как тогда говорили, достаточно высокой «паршивости» с упоминанием прокуратуры и угрозой солидного штрафа – начета на виновников. Я в те дни замещал ректора, уехавшего в московскую командировку. Последовал телефонный вызов к заместителю министра по административно-хозяйственной части Д.Н. Харитонову. Вхожу в назначенное время в его приемную. А там уже сидит (разыскали-таки и его в Москве) Анатолий Николаевич. Так мы вдвоем и предстали перед грозными очами высокого начальства. А.Н. Косухин явно волновался, если не сказать большего. У меня же руки были развязаны, финансовые документы я не подписывал, да и проректором был назначен недавно. Словом, мне терять было нечего и чувствовал я себя менее скованно. Может быть, поэтому после слов заместителя министра: «... в последнее время в работе Тюменского индустриального института я не вижу ни единого светлого пятна, а тут еще этот акт ревизии!», я, возможно, с отчаяния, перебил Д.Н. Харитонова. Возмутился отсутствием в его представлении «светлых пятен», назвал цифры выпуска специалистов, упомянул роль ТИП в реализации грандиозной правительственной задачи освоения нефтяной целины и вовремя подсунул автограф Предсовмина А.Н. Косыгина, оставленный им при посещении института в книге почетных гостей...

Проработка закончилась столь же мгновенно, как и началась. Д.Н. Харитонов прервал беседу, отложил встречу на завтра, обещав «кое с кем посоветоваться». Наутро у меня в гостинице раздался телефонный звонок. А.Н. Косухин сообщал, что вторичная беседа отложена на неопределенное время... Тут же прозвучала приятная, не скрою, похвала: «А ты мужик – ничего!» Правда, похвала эта позже обернулась для меня многими непредвиденными хлопотами: уезжая в отпуск или командировку, на протяжении нескольких лет он неизменно оставлял за себя своего проректора по научной работе.

В середине 1973 года А.Н. Косухин избирается по конкурсу на должность профессора Московского института нефтехимической и газовой промышленности. Вскоре его назначают директором научно-исследовательского и проектного института НИФИЭСУ Миннефтегазстроя. Как и в Тюмени, организацию института приходилось начинать с нуля. Казалось, А.Н. Косухин снова погрузился в ритм работы, всегда бывший ему по душе. Разница была только в том, что новое дело приходилось вести не в Сибири... Сотрудники института, в основном москвичи, терпели пришлого директора только до тех пор, пока шла организационная пора. Как только наступили будни – начались склоки, анонимки, жалобы и, как водится, бесконечные проверки и комиссии. Анатолий Николаевич счел разумным уступить свою должность другому. В дальнейшем он работал в Министерстве высшего и среднего специального образования СССР, возглавлял Главное управление по использованию технических средств обучения и совмещал основную работу с профессорством в нефтяном институте. Изматывающая нервы и здоровье столичная обстановка оказалась для А.Н. Косухина непосильной. Во время неоднократных посещений Тюмени он постоянно сетовал на отсутствие удовлетворения от проделанной работы. С удовольствием вспоминал годы своей работы в Тюмени, как одни из самых светлых.

После ухода на пенсию в 1988 году А.Н. Косухину удалось реализовать свою многолетнюю мечту: возвратиться на родину в Симферополь, без сожаления оставив Москву. Переезд, к несчастью, оказался роковым. Вскоре А.Н. Косухин скончался от сердечной недостаточности.

Удивительная энергия, талант организатора, готовность поддержать плодотворные идеи коллег и помочь претворить их в жизнь, оптимизм, высокая эрудиция ученого, доброжелательность А.Н. Косухина навсегда сохранятся в благодарной памяти его учеников и коллег, а результаты плодотворной деятельности – в истории Тюменского государственного нефтегазового университета.

В музее истории науки и техники Зауралья при Тюменском государственном нефтегазовом университете развернута экспозиция, посвященная 75-летию профессора А.Н. Косухина: документы, фотографии, научные труды, его рабочая мебель и управленческие приборы (илл. 333). У входа в музей установлена мемориальная доска.

ПРОФЕССОР БУРЕНИЯ

О Викторе Ивановиче Муравленко, начальнике Главного управления «Тюменьнефтегаз», известном всему нефтяному миру руководителе и организаторе нефтедобывающей промышленности Западной Сибири, написано немало. К сожалению, все, что опубликовано, касается его производственной деятельности, становления нефтяной промышленности Сибири и Дальнего Востока. В этих публикациях В.И. Муравленко – крупный организатор, известный государственный деятель, «нефтяной король Сибири», как называли его за рубежом (илл. 334). Но есть малоизвестная сторона жизни В.И. Муравленко – работа в высшей школе. Он был профессором кафедры бурения в Тюменском индустриальном институте.

... Стремительное перемещение центра подготовки инженеров-нефтяников в Сибирь было настолько необходимо, что спустя два года после начала занятий в институте организуется первая в Сибири кафедра бурения нефтяных и газовых скважин, со становлением и развитием которой связано имя В.И. Муравленко.

Наши встречи с ним были довольно частыми на протяжении более десяти лет. Сближению способствовали многие обстоятельства, но главным из них были общие научные интересы и одна и та же специальность – горного инженера по бурению скважин. В условиях обычного, а в те годы – острого для сибирских вузов дефицита кадров, особенно нефтяного профиля, привлечение В.И. Муравленко, опытнейшего инженера с богатым производственным опытом, к обучению студентов старших курсов представлялось весьма целесообразным.

До переезда в Тюмень В.И. Муравленко был одним из руководителей Куйбышевского нефтяного промышленного комплекса. На протяжении 15 лет он преподавал на нефтепромысловом факультете Куйбышевского политехнического института. Особое внимание уделялось студентам при консультации дипломных работ. Бессменное участие в работе Государственной экзаменационной комиссии, работа со студентами приносила В.И. Муравленко большое удовлетворение. С его помощью кафедра бурения стала одной из самых оснащенных учебно-промысловым оборудованием среди однотипных кафедр нефтяных вузов страны.

В одну из встреч Виктор Иванович как-то сказал мне:

– Очень скучаю по преподавательской работе, и отъезд из Куйбышева вызывает настоящую человеческую тоску. Если бы в Тюмени была предоставлена возможность поработать в вузе так же, как в далеком Куйбышеве, на душе было бы легче.

– За чем же дело стало? Пишите заявление, такой шаг можно только приветствовать.

– Дело не в заявлении. В Тюмени я всего несколько месяцев, хлопот множество. В этих условиях, когда и минуты свободной нет, с работой на кафедре не справиться. Вот если бы вы дали мне несколько студентов с дипломными или курсовыми работами, составили план обзорных лекций по новой технике и технологии бурения, в первую очередь по Западной Сибири, я бы этим занялся с охотой. Хочется мне познакомиться со студентами и на экзаменах. Честно признаюсь, вызывает у меня опасение и возможная реакция со стороны коллег в главке и руководстве области. Надо посоветоваться. Это ли не предлог для ненужных словесных спекуляций? Давайте договоримся так: в любом случае, даже если не будет разрешения на работу, дипломников вы мне все равно выделите, человек пять-шесть. Оплаты не надо, не для нее работаю.

– Не получится, Виктор Иванович, будет приказ, будет и оплата. Таков порядок.

Забегая вперед, скажу, что на протяжении нескольких лет мне приходилось постоянно утрясать «конфликты» между В.И. Муравленко, который демонстративно месяцами не получал свою зарплату, вызывая гнев главного бухгалтера и работников расчетного стола. А опасения В.И. Муравленко по части словесных спекуляций позднее полностью оправдались: нашлись любители пожаловаться и проверить. В итоге выяснилось, что общий объем выполненных учебных поручений у Виктора Ивановича оказался больше, чем было запланировано.

Вскоре после нашего разговора Виктор Иванович побывал в лабораториях кафедры, счел их недостаточно оборудованными и обещал оказать любую помощь.

– Поезжайте на склады главка. Не по документам снабженцев, а прямо на полках посмотрите, что у нас есть. Берите все, что надо, отказа не будет. Нужна будет бурильная установка – выписывайте. Установим ее сами, силами нефтяников-производственников.

Совет пригодился как нельзя кстати. Обещания свои В.И. Муравленко всегда и точно выполнял, как бы это ни было трудно. В итоге уже через несколько месяцев кафедра имела неплохо оборудованные лаборатории промывочных жидкостей и цементных растворов, механики разрушения горных пород, технологии бурения скважин.

В одной из бесед он сказал:

– У меня нет ученой степени и звания. Вас это не смущает? Как отнесутся студенты и преподаватели кафедры к столь прискорбному факту и ко мне, претендующему на должность профессора?

– Для нас более всего важен ваш производственный опыт, а также годы работы в высшей школе в г. Куйбышеве. Высшая аттестационная комиссия нашего Министерства весьма благожелательно относится к просьбам вузов о привлечении крупных специалистов промышленности к учебному процессу. Думаю, что звание профессора будет получено без осложнений, а это станет официальным подтверждением вашей квалификации.

В январе 1966 года В.И. Муравленко приступил к работе, выкраивая часы в своем плотном рабочем дне. Вскоре он был избран на должность профессора кафедры бурения скважин и на этой должности трудился одиннадцать лет.

Кроме чтения лекций у Виктора Ивановича не было особого повода бывать на кафедре, и своих дипломников он принимал в специально отведенные часы у себя в кабинете «Главтюменьнефтегаза». Кому-либо вход к нему в это время категорически запрещался. Вспоминается, как в начале семидесятых годов мне, тогда ректору института, было отказано во встрече с ним, «поскольку у него, – как сказала секретарь, – на приеме сейчас ваши студенты».

Выпускники кафедры бурения нефтяных и газовых скважин, работающие на севере области, помнят, как по-отечески заботливо он вел их дипломирование, щедро делился своими знаниями и темами будущих разработок. Дипломные работы студентов отличались остро выраженной практической направленностью, обилием свежего фактического материала, взятого, что называется, из первых рук. Вероятность надежной защиты таких дипломных работ была столь велика, что среди студентов существовал неофициальный конкурс: кому из них идти к Виктору Ивановичу как руководителю проекта.

Муравленко следил за судьбой своих подшефных и после защиты, за их самостоятельной работой на инженерных должностях в северных подразделениях главка. К буровикам у него была особая любовь и неизменно доброе отношение. Это можно было чувствовать и видеть во всем, что проходило через руки и ум Муравленко: в отчетных докладах и документах, в официальных выступлениях, в газетных статьях, в товарищеских разговорах.

Присвоение ученого звания профессора открыло В.И. Муравленко, не имеющему ученой степени кандидата наук, путь к защите докторской диссертации. Мы долго обсуждали с ним возможные шаги. О подготовке докторской в общепринятом смысле не приходилось и думать: ни времени, ни достаточной для существующих требований к диссертации возможности обработки материалов у него не было. Наиболее реальный путь – оформление защиты доклада по совокупности опубликованных работ. Их список, включавший более 30 названий, в том числе несколько брошюр, изобретений (илл. 335) и книг, позволил подготовить достаточно солидный, интересный и содержательный доклад, удовлетворяющий любой, самый представительный и требовательный совет. Но ему не хотелось представлять работу в один из советов Москвы или Уфы. В те годы стало реальным открытие докторского совета по бурению при нашем институте, и Муравленко надеялся на защиту в местных условиях.

Вскоре доклад, подготовленный Муравленко для совета, был готов. К сожалению, шли месяцы, а защита докторской диссертации откладывалась. Настойчивое обращение института в ВАК с просьбой о разрешении на защиту по совокупности опубликованных работ осталось без ответа. Материалы старели, и защита становилась все более проблематичной. Виктор Иванович нервничал, но изменить что-либо было выше возможностей провинциального вуза.

Жаркое утро 16 июня 1977 года. Начало рабочего дня, в кабинете загудел включенный кондиционер, и... лучше бы не приходить в тот день в институт! Весть о кончине Виктора Ивановича в Москве ударила как электрический ток. Ныло сердце, весь день работа валилась из рук. Похороны, прощание с умершим в зале Дома техники нефтяников, которым так гордился Виктор Иванович, траур на кладбище, некрологи в газетах и портреты в черных рамках, поминки с запоздалыми добрыми речами и мужскими неподдельно скупыми слезами нефтяников-северян.

Именем В.И. Муравленко названы Научно-исследовательский институт «Гипротюменьнефтегаз», один из северных городов, проспект в молодом городе Ноябрьске, улица в Тюмени с мемориальной доской на доме, где он жил, горный пик в Восточной Сибири.

Его имя носит разведочная плавучая буровая, приписанная к Мурманскому порту. Своеобразно увековечили имя В.И. Муравленко тюменские геологи.

В 1973–1978 гг. Ханты-Мансийским геофизическим трестом и Аганской нефтеразведочной экспедицией было открыто крупное нефтяное месторождение на Янгтинской площади. Названо Муравленковским.

Весной 1981 года в Историческом музее в Москве открылась тематическая выставка, посвященная нефти и газу Западной Сибири. Один стенд целиком посвятили материалам о В.И. Муравленко: фотографии, документы, письма, дипломы, отзывы, письменные благодарности людей, не обойденных его вниманием, справка Средне-Волжского совета народного хозяйства об откомандировании В.И. Муравленко в г. Тюмень, о назначении его на должность начальника «Главтюменьнефтегаза» и многое другое. Напротив – другой стенд: о студентах, о Тюменском индустриальном институте, его выпускниках, о которых В.И. Муравленко говорил: «Мы смело двигаем молодых людей в руководители. Воспитание доверием стимулирует творческий рост, повышает чувство ответственности. Голого администрирования у нас не признают. Я за творческий спор – это всегда движение вперед».

К ИСТОРИИ ПОИСКОВ ЗОЛОТА ТЮМЕНСКОГО УРАЛА (Новые имена первооткрывателей)

Нефть и газ тюменских равнин на многие годы задержали разведку и промышленное освоение горноуральских богатств, скрытых в недрах Тюменской области. Во всяком случае, внимание к ним не шло ни в какое сравнение с теми крупными капиталовложениями, которыми многие десятилетия пользовались геологи Среднего и Южного Урала. И только в последние годы, после распада Союза и в связи с утратой многих уникальных месторождений полезных ископаемых, оказавшихся за пределами России, малоисследованный Тюменский Северный, Приполярный и Полярный Урал стал объектом пристального внимания. Более чем когда-то стало очевидно: не одной нефтью и газом могут прирастать богатства Тюменщины.

Мое первое знакомство с разведкой одного из самых экзотических полезных ископаемых – золота, состоялось в начале 60-х годов. Работа в Уральском геологическом управлении сопровождалась постоянными командировочными разъездами по геологоразведочным партиям и экспедициям от Оренбурга и Магнитогорска на Южном Урале до Краснотурьинска и Ивделя на Северном. Кроме центра золотопромышленной добычи на Южном Урале Кочкаря, яркие впечатления оставили поездки в Ивдель, издавна знаменитый добычей россыпного золота (илл. 336).

Следуя своей неистребимой привычке, перед любой, достаточно удаленной от дома поездкой, стараюсь заранее узнать из справочного или краеведческого материала максимум сведений о месте командировки. У меня уже не раз случалось в жизни, когда некоторые полезные сведения или подробности о городе или стране я, по лености своей, добывал из энциклопедий после возвращения домой. По этой причине без четкого плана посещений многое увидеть или познать не удавалось, а повторная поездка не всегда оказывалась возможной. Вот и сейчас, перед отлетом на «кукурузнике» в Ивдель, постарался выудить максимум сведений об этом уголке Северного Урала. Выяснились любопытные подробности. Оказывается, в XIX столетии район реки Ивдель с притоками (поселка еще не было) в административном отношении относился к Березовскому уезду Тобольской губернии с центром в селе Березово, знаменитом ссылкой туда князя Меншикова, а в наше время – первым газовым фонтаном в 1953 году. Большинство открытий россыпного золота в акватории р. Ивдель, а также в долинах более северных рек, вплоть до Приполярного Урала, было сделано тюменцами и тобольчанами. Это в наши дни Ивдель стал свердловским, но так было далеко не всегда. Об именах сибиряков, первооткрывателях тюменского золота, и пойдет наш рассказ.

Первые сообщения об открытии россыпного золота на Урале, под Екатеринбургом, относятся к 1814 году. Спустя всего лишь десятилетие о находках золотоносного песка стало известно и в других местах Уральского хребта, в основном в северной части его восточных склонов. Так, самые первые заявки на отвод участков для поиска золота были зарегистрированы в 1826 году от екатеринбургских купцов Я. Рязанова, С. Черепанова и В. Харитонова, а несколько позже – от березовского (на Сосьве) купца В. Гласкова (1830 год) и управляющих казенных Богословских заводов (1832). Золотоискатели проникали на Северный и Приполярный Урал как со стороны устья реки Ивдель, притока Лозьвы, а затем на север по меридиональному течению Лозьвы до широтного течения Лепеньи, так и от уездного селения Березово по Сосьвс в сторону Уральских гор. В зимнее время использовался олений путь от Березово в Ивдель.

Золотоискатели регулярно сообщали сведения о находках золотых россыпей. В результате только к 1854 году Алтайское горное правление (г. Томск), имевшее право регистрации приисков в Сибири и на Урале в первой половине XIX века, располагало 380-ю заявками с разных концов страны. Существенная часть заявок в разное время приходилась на долю купцов Тюмени, Тобольска, Тары, Долматово, Верхотурья и Томска. В архивных материалах Тюменского областного архива упоминаются фамилии И.П. Серебренникова (Томск, 1833 г.); купца 2-ой гильдии М.Я. Зайцева (Тюмень, 1836 г.); тобольчан М.А. Вульфа (1836 г.) – доктора медицины, и купцов 2-ой гильдии И.В. Крылова (1837 г.) и В.М. Плотникова (1840 г.). Позже к ним присоединились верхотурский 2-ой гильдии купец И.А. Мартемьянов (1844 г.), туринский 1-й гильдии купец М.Д. Воинов (1847 г.), тюменские купцы 1-ой гильдии Е.А. Котовщиков и И.Е. Решетников (1853 г.).

Невероятно, но факт: в списке заявок присутствуют имена предпринимателей из Москвы, Тулы, Твери, Варшавы, Арзамаса, Саратова, Верхнего Волочка, Таганрога, Суздаля, Кургана, Шадринска, Минусинска, Енисейска, Иркутска, Кяхты, Петропавловска и других российских городов. По уровню ажиотажа северный Урал в те времена мало отличался от американского Клондайка. Кстати, среди заявок упоминалась Русско-американская золотодобывающая компания (1838 г.).

Многие обладатели заявленных участков, в нарушение «Положения о частной золотопромышленности на казенных землях...» (1838 г.), утвержденного самим императором Николаем Первым («Быть по сему»), не спешили с освоением приисков. Это встревожило правительство, и в 1854 году оно организовало Северную горную экспедицию для ревизии отводимых золотодобывающих площадей. Местом размещения экспедиции на базе казенных Богословских горных заводов стала Кушва под патронажем Гороблагодатских рудников. Обследованием приисков занимался межевой чиновник П.И. Эрике с участием депутата Тобольской губернской Думы коллежского секретаря В.К. Панаева. Были установлены многочисленные нарушения «Положения...»: отсутствовали полевые журналы и топографические планы привязки заявочных площадей, не устанавливались межевые столбы, не соблюдались правила разведки (минимальное количество шурфов на версту), обнаружились шурфы вне границ отведенных участков, а также следы горных работ, не имевших официального разрешения, и мн. др. В целях усиления контроля за добычей россыпного золота решением правительства право на отвод участков было передано от Алтайского горного правления Главному начальнику горных заводов Уральского хребта, генералу от артиллерии В.А. Глинке в Екатеринбурге, а в отдельных случаях – непосредственно Департаменту горных и соляных дел при Министерстве финансов в столице. Заведование приисками на территории Березовского уезда возложили на Пермского горного ревизора, подчиненного Уральскому горному правлению. Небезынтересно, что для выделения разведочной площади требовалось не только разрешение властей, но и согласие кочующих «инородцев».

О размерах добычи намытого золота можно судить по итогам работы за несколько лет екатеринбургского купца 1-й гильдии А. Красильникова на Аполинарьевском прииске, считавшемся наиболее богатым. Так, в 1848 году добыча его артели достигала 2-х фунтов и 58 золотников, в 1851-м – около 15 фунтов. В следующем году удалось намыть 2 пуда и 3 фунта. В среднем добыча золота составляла от 7 до 60 долей на 100 пудов промытого песка (доля – это по весу приблизительно сотая часть золотника). Нередко старатели отмечали «убогость песков» (Семеновский прииск С.В. Сигова и др.), или присутствие проб неудовлетворительного качества («неблагодатные знаки», «неблагонадежная россыпь»),

В Тюменском областном архиве хранится дело Первого департамента Уральского горного правления (фонд И-132, опись 1, дело 7) с материалами 1858 года о работах артели, нанятой тюменским купцом 1-ой гильдии А.Г. Глазковым на поиски россыпей в северной части Березовского уезда в районе речек Крутая и Сухая. Интересен состав отряда: промывальщик – туринский мещанин Иван Панаев, инородец Муса Авгаев, тюменский мещанин Ефим Матвеев, крестьяне Тюменского округа Каменской, Созоновской и Ларихинской (Ишим) волостей Ефим Викулов, Семен Ершов, Лев Торопчин, Николай Рюпин.

Приложил руку к поискам россыпного золота и небезызвестный в зауральских краях предприниматель Поклевский-Козелл. В 1863 году им была отправлена изыскательская партия из 10 человек и одного штейгера к речкам Манья и Народа. Он действовал по доверенности от имени Варшавского потомственного почетного гражданина купца 1-ой гильдии В.П. Кузнецова. Его инициалы и сохранились на межевых столбах, установленных штейгером: «В.П.К.».

Дело в том, что по правилам «Положения...» на межевых столбах должны быть указаны инициалы заявителя. Некоторые из столбов удается находить и в наше время с такими знаками: «А.Г.Г.» («Алексей Григорьевич Глазков»); «О.С.П.К.С.С.» («отвод Семеновского прииска купца Семена Сигова»; «Н.В.О.» («Иван Васильевич Оконишников», тюменский купец 2-й гильдии, 1857 год) и другие, им подобные. Кстати, поверенным И.В. Оконишникова и руководителем артели, отправленной на приток Лозьвы реку Ушму, был ялуторовский мещанин И.О. Бурлаков.

В последней трети XIX столетия ажиотаж вокруг североуральских золотых россыпей заметно снизился. Причиной тому стало невысокое содержание золота, приходящегося на единицу объема добытой из шурфов горной породы. Невелика была и мощность золотоносного слоя песка: от 0,5 до 1,5 аршина. Наибольшие сложности при выполнении горных работ доставляло старателям постоянное затопление глубоких, до восьми аршин, шурфов водою от подземных и паводковых притоков. Отмытое золото едва окупало вложенные средства. Разорились мелкие частные артели. На плаву остались только те, кто обладал крупными капиталами, либо отряды акционерных обществ или концессий. Например, в 1898 году предприниматели И.И. Ланге и Г.В. Грязное совместно с представителем английской «Новой компании изумрудов» в городе Екатеринбурге Н.А. Нечаевым организовали «Первое североуральское горнопромышленное общество» с капиталом в три миллиона рублей. Компания получила право на разработку россыпей по рекам Манье, Сыгве и Ятрии. Рассказывают, что заявочные столбы компании с медными табличками, датами установки (1900–1914 гг.) и текстом на английском языке, стояли в устье Маньи еще совсем недавно. С началом первой мировой войны работы прекратились.

В истории поисков золотых россыпей в районах тюменского Урала навсегда вписано имя выдающегося русского геолога, основателя научной кристаллографии, директора горного института в Санкт-Петербурге Евграфа Степановича Федорова (1853–1919 гг.). В 1885–95 годах – десятилетие наивысших творческих достижений ученого, он работал на Северном Урале. В экспедиционных поездках Е.С. Федоров (илл. 337) обследовал от истоков до устья реки Лозьву, Сосьву, Няись и многие другие. Добирался до широты шестьдесят четвертого градуса, а это Саранпауль и Березово.

Разведка золота на тюменском Урале ведется геологами и в наше время. Их усилия в основном сосредоточены на поисках коренных месторождений золота либо на рудах, в составе которых выявлены запасы благородного металла. Промышленная добыча золота в россыпях сохранилась только в районе Ивделя.

По недавним сообщениям печати («Тюменская правда», 26 апреля 2000 г.), в районе Саранпауля на территории тюменского Приполярного Урала геологами партии нерудного сырья найдены первые полтора десятка ювелирных алмазов и откартированы кимберлитовые трубки. Тюмень получила собственную алмазоносную геологическую провинцию.

В музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете хранится фрагмент набора латунных гирь – «золотников», которые использовались золотоискателями для взвешивания найденного драгоценного металла. «Золотники», названные так в обиходе в соответствии со звучанием старинной русской дометрической мерой массы (1 золотник равен 98 долям или 4,266 граммам), удалось отыскать на одном из чердаков частного дома в г. Тобольске.

Находка неслучайна: многие состоятельные тоболяки пытались найти старательское счастье по берегам рек Приполярного Урала. Измерительный инструмент веса в поисках золота был крайне необходим.

«Золотниковые» гири представляли собой набор чашек с крышками. Подобно матрешке, они вставлялись друг в друга. На дне одной из них выгравировано имя мастера и год изготовления: «И. Малыгинъ, 1892», вес – 48 золотников. Тобольская находка – вещественное свидетельство причастности губернского города к поискам золота на территории тобольского Урала в конце XIX столетия.

ГЛАВА 17. УРОКИ ИЗУМЛЕНИЯ, ИЛИ ИСТОРИЯ ТЕХНИКИ НА СТЕНДАХ И В ЭКСПОНАТАХ

«Профессия начинается с удивления».

Г.А. Илизаров.

«Чтобы переварить знания,

нужно поглощать их с аппетитом».

А.Франс.

«Люди воспитываются не проповедями

и не нравоучениями, а примерами».

Ю.М. Шокальский.

Чем занимается музей? Большинству людей ответ на этот вопрос кажется настолько очевидным, что сама постановка его не только в кругу просвещенной публики, но даже среди профессионалов считается излишней. Между тем, задачи и цели музея в наше скоротечное время, беспощадное и разрушительное ко всему, что создано усилиями предыдущих поколений, выглядят куда сложнее, чем считают многие. С фундаментальной точки зрения главное назначение музея состоит в том, чтобы остановить время, сохранить в памяти как отдельных людей, так и общества в целом наше представление о прошлом через сохранившиеся документы и предметы старины. Борис Тенин, известный артист, к таланту которого я всегда относился с почтением, и одновременно – заядлый коллекционер, однажды произнес фразу, которую никогда не смогу забыть: «Собирать надо все, а кто не собирает, тот разоряет». Важно не только сохранить старину, но и заставить ее говорить о себе, о судьбе предметов, их принадлежности нашим предшественникам. Поскольку мир этих предметов необычайно разнообразен, столь же многочисленны музеи самого различного назначения. Среди них на протяжении нескольких веков в некоторых странах Европы, Азии и Америки, включая Россию, выделяются музеи по истории естествознания и техники.

Это, прежде всего, музеи истории науки, техники и естественной истории Милана, Мюнхена, Лондона, Пекина, Хьюстона, Бостона, Вашингтона, Нью-Йорка, Токио, Чикаго и мн. др. городов нашей планеты. Даже в маленьком Гонконге, наряду с университетом, существует музей науки. В их честь в 1993 году эта крохотная республика выпустила памятные почтовые марки. В наше время, используя возможности Интернета (http://www.musee-online.org/directo.htm), можно ознакомиться с основами экспозиции большинства музеев мира, включая научно-технические. Недавно, например, я с интересом, не выходя из дома, просмотрел на экране своего персонального компьютера экспонаты одного из корифеев радио Г. Маркони из музея его имени в итальянском городе Болонья. И не только посмотрел, но и отпечатал на принтере фотографии первых радиоустройств Маркони.

А наяву, вне Интернета, мне довелось побывать во многих музеях Европы, Азии и Америки. Пожалуй, самое незабываемое впечатление произвел музей истории техники во Флоренции. Трудно передать словами свои ощущения, когда видишь перед собой телескопы Галилея, сделанные его руками, или приборы Торичелли, старинные механизмы и часы, включая самые разнообразные солнечные. В Женеве, кстати, есть специальный музей часов, где отражена история часов всех времен и народов. Установленные у входа в этот музей монументальные водяные часы высотой с двухэтажный дом, шестеренками в рост человека оставляют незабываемое впечатление.

Центральным музеем истории техники в России с 70-х годов XIX столетия стал Политехнический музей в Москве. В Санкт-Петербурге известны музеи радио, железнодорожного транспорта, в Екатеринбурге – геолого-минералогический музей и музей радио, популярен музей уральского горнозаводского дела в Нижнем Тагиле. Первые историко-научные музеи в Сибири родились в Иркутске (конец XVIII столетия, Э.Г. Лаксман), в Тобольске (1870 г., основатель И.М. Юшков), несколько позже в Минусинске (1877 г., провизор Н.М. Мартьянов).

Подобный перечень далеко не исчерпывается приведенными примерами. У нас в Тюмени не одно десятилетие принимает посетителей краеведческий музей, располагающий многими экспонатами прошлой техники, а также специализированный музей истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете.

СИБИРСКАЯ КУНСТКАМЕРА

Три года назад музей истории науки и техники Зауралья отмечал две памятные даты: треть века со дня основания в 1965 году геолого-минералогического музея и пятнадцатилетие работы музея истории науки и техники, созданного в 1983-м. До 1995 года оба музея существовали независимо друг от друга, пока не произошло их объединение. С тех пор экспозиции, соединенные вместе, тематически и территориально размещены в двух секциях: истории техники и в естественнонаучной (геолого-минералогической). Восьмого сентября 2000-го года объединенному музею исполнилось 35 лет. Если появление геолого-минералогической секции почти совпало с основанием Тюменского индустриального института (ТИИ) – предшественника нефтегазового университета, то начало работы секции истории науки и техники в декабре 1983 года было приурочено к 20-й годовщине ТИИ.

Геолого-минералогический музей, как одна из структурных ячеек института, официально возник в 1965 году. Однако первые экспонаты оказались на кафедре общей геологии, руководимой тогда профессором И.В. Лебедевым, еще ранней осенью 1964 года. Как помнится, один из жителей деревни Каменки, близ Тюмени, поведал мне, тогда декану нефтегазопромыслового факультета, в состав которого входил будущий геолфак, о находках в его огороде костей доисторических ископаемых животных. Ректор института А.Н. Косухин выделил служебную «Волгу», и вместе с И.В. Лебедевым мы отправились в Каменку. Как оказалось, кости ежегодно вымывались паводком на реке Туре вдоль береговой террасы. Багажник и заднее сидение автомашины оказались загруженными полностью. Часть находок, менее представительных, пришлось оставить у хозяина.

Вот с этих находок и началась история музея. Несколько позже, в октябре того же года, на официальных торжествах по случаю открытия института гости из Свердловского горного института подарили нам «горку» уральских минералов. С них, как и с ископаемых костей, постепенно стала расти коллекция геолого-минералогической секции. Честь ее первоначального становления и развития, после открытия в 1965 году кафедры минералогии и петрографии, принадлежит проф. В.К. Ермакову (1909–1994 гг.) – заведующему кафедрой, и его помощнику доц. Ю.П. Сорокину.

Поначалу музей не имел постоянного помещения. Часть экспонатов хранилась на кафедре общей геологии, другая – на кафедре минералогии и петрографии. Когда экспозиция выросла до вполне внушительных размеров, для музея выделили холл третьего этажа. Вскоре, после перевода музея на первый этаж, где он находится и сейчас, в холле разместился учебный телевизионный центр. Цели и задачи музея во все годы его работы предусматривали как сохранение истории горно-геологического дела в нашем крае, так и оказание помощи в учебном процессе студентам геолфака (илл. 338).

Мысль о необходимости музея истории науки и техники Зауралья появилась у меня, тогда ректора Тюменского индустриального института, после одной из бесед с абитуриентами. Как выяснилось, будущие студенты не имели ни малейшего представления о замечательных инженерах и ученых нашего края, о их научных достижениях, о промышленном развитии Тюмени в прошлые времена. В их сознании Тюмень, как и у большинства жителей города, ассоциировалась с расхожим понятием «столицы деревень». Между тем Тюмень – первый русский город Сибири, во все времена, начиная со дня ее основания в 1586 году, задавала тон промышленному развитию обширного зауральского края.

Достаточно назвать только несколько впечатляющих инженерных начинаний, рожденных как в нашем городе, так и в Тобольской губернии. Среди них – первые в Сибири металлургическое (1600-е годы, Мангазея) и оружейное производства (начало XVIII столетия, Тобольск); разработка сибирской технологии синей черепицы, не имеющей аналогов в мире (Тюмень, 1701 г.); первое в Сибири стекловарение в селе Коктюль (1723 г., тобольские дворяне Петр и Яков Метегоровы). Тюмень стала родоначальницей в Сибири речных судоверфей (40-е годы XIX столетия); первого за Уралом телеграфа (1862 г., Екатеринбург–Тюмень–Омск) и городского водопровода (1863 г.); первой электростанции (1893 г.); первых опытов рентгеновских исследований (1896 г.) и фотографирования (1845 г., Ялуторовск) и мн. др.

Еще в XVIII столетии в Тобольской губернии впервые за Уралом родились винокуренная промышленность (верхотурский купец Походяшин, с. Падун, илл. 339), кожевенное, лесосплавнолесопильное и бумагоделательное производство. Колыбелью сибирского стекловарения стали Ялуторовский, Исетский и Курганский уезды Тобольской губернии. Необыкновенное развитие получило сельское хозяйство. Качество сибирской пшеницы, тюменского сливочного масла, рыбных товаров было настолько известным, что в Европе покупка их пользовалась особой предпочтительностью. Маслобойные фабрики в южной части Тобольской губернии в конце XIX столетия можно было встретить почти в каждой крупной деревне. Их триумфальное развитие началось в 1886 году с Сибирского парового маслобойного завода, построенного изобретательным предпринимателем А.Ф. Памфиловым на заимке Черная Речка близ Тюмени.

Равнинные просторы Тюменского края в XIX веке напоминали путешественникам пейзажи Голландии: настолько часто можно было видеть вокруг многочисленные ветряные мукомольные мельницы. Не были оставлены без внимания и речные энергоресурсы края. Водяные мельницы на речных запрудах Пышмы, Иски, Ука и других рек исправно мололи зерно.

В уже упомянутой Мангазее, форпосте освоения русскими Сибири на рубеже XVI–XVII столетий, еще в начале 1600-х годов купцы из Архангельска впервые в Сибири на р. Таз установили на сигнальной башне речного причала крупноформатные часы-куранты, более чем на два с половиной века опередив сооружение подобных часов в Тюмени на здании городской Думы. В Тюмени с начала XIX века началось колокольное производство по инициативе семьи Гилевых, на много десятилетий ставшее единственным от Урала до Охотского моря.

В наших краях родились, жили или работали многие выдающиеся предприниматели, инженеры и ученые, внесшие заметный вклад в развитие не только российской, но мировой науки и техники. Среди них в первую очередь следует назвать уроженца Тобольска, ученого с мировым именем Д.И. Менделеева. Из Тобольска начинали свои экспедиции русские путешественники и первопроходцы Сибири – С. Челюскин (1734 г.), С. Дежнев и мн. др. В Тюмени и Тобольске в разное время работали или побывали сподвижник М.В. Ломоносова историк Г.Ф. Миллер (1705–1783 гг.), выдающиеся естествоиспытатели с мировым именем – В.И. Беринг (1681 –1741 гг.), П.С. Паллас, А. Гумбольдт, А.Э. Брем, В.П. Семенов-Тян-Шанский.

Тюменские инженеры и предприниматели Н. Тюфин, А.Ф. Поклевский-Козелл, И.И. Игнатов, Р.Г. Гуллет, братья Вардропперы и мн. др. в середине прошлого века в короткий срок создали в Тюмени несколько судостроительных верфей и мощный речной флот. Он обслуживал все речные магистрали Западной Сибири. К концу века тюменские суда плавали на Байкале, на Лене, на Амуре и даже у побережья Охотского моря. Владелец одной из тюменских верфей А.К. Трапезников в 70-х годах прошлого столетия стал пионером плаваний сибирских пароходов в страны Западной Европы, и, в частности, в Лондон и обратно в Тобольск через устье Оби.

Доброй памяти сибиряков удостоился выдающийся русский инженер, мостостроитель Е.К. Кнорре. Железная дорога Тюмень–Омск (1911–1913 гг.) с ее уникальными мостами, виадуками и кессонной технологией возведения мостовых опор – заслуга Е.К. Кнорре. Профессор В.М. Брадис (1890–1975 гг.) – автор знаменитых «Четырехзначных таблиц», знакомых каждому школьнику, годы юности провел в наших краях (Туринск, Тобольск, Березово). Здесь он подготовил ив 1919 году в Петрограде впервые издал свои таблицы. До сих пор они служат народному образованию, а количество переизданий «Таблиц» приближается к трехзначной цифре.

С нашим краем связаны судьбы ученых, инженеров, изобретателей радио и телевидения. В годы войны в Тюмени и Заводоуковске работали, возглавляя авиационные заводы, знаменитые авиаконструкторы О.К. Антонов и А.С. Москалев. В 1942 году Тюмень стала родиной первого в мире летающего танка, а Заводоуковск – первых российских реактивных самолетов, испытанных в уральском небе аэропорта Кольцово под Свердловском (Екатеринбургом).

Генеральным конструктором всех атомных ледоколов России стал наш земляк А.Е. Перевозчиков (1908–1978 гг.), родившийся в поселке Ертарка Тюменского округа. Один из создателей первой в мире атомной электростанции в Обнинске д.т.н. В.А. Малых (1923–1973 гг.) – изобретатель первых в мире тепловыделяющих элементов (ТВЭЛов), наиболее ответственных узлов реактора, также в молодости был связан с нашим краем.

Примерами подобного рода можно было бы насытить текст в еще большей степени. Как известно, объять необъятное нельзя, тем более, что о многих замечательных ученых нашего края уже сказано в предыдущем повествовании. Не упомянуты здесь многие замечательные геологи – первооткрыватели тюменской нефти и богатств тюменского Полярного Урала, работавшие в наших краях.

Перечисленные имена и факты, мало знакомые широкой общественности, определили цели, задачи и содержание экспозиций музея в разделе истории науки и техники (илл. 340). Прежде всего, как во всяком музее, предполагалось собрать коллекцию старинных экспонатов по истории техники, выполненных или найденных в нашем крае на протяжении XVII–XX столетий. Наряду с этим предусматривалось продолжить поиски замечательных имен ученых, инженеров и предпринимателей, судьбой своей связанных с Зауральем. Учитывая ведомственную принадлежность музея, экспозиции используются для привлечения школьников, будущих абитуриентов, в университет. При этом пользовались проверенным педагогическим приемом: выработать в сознании учащегося интерес к технике методом удивления от увиденного («Надо же!» Или вспомните, как в ваши школьные годы на уроках химии вы удивлялись и нетерпеливо хотели узнать, почему при соединении двух порошков получается газ, а не твердое вещество) и беспроигрышного эффекта от общения со стариной. К примеру, всевозможные современные проигрыватели с электронной начинкой совершенно не привлекают внимания посетителей, но возле граммофонов столетней давности постоянно толпятся заинтересованные школьники. И не только они, но и взрослые, преподаватели и студенты. Экспозиции музея используются в целях воспитания у студентов любви к малой родине, краю, в котором живешь и учишься, к великой России, уважения к научно-техническим достижениям предшествующих поколений. Наконец, музей – учебная база при чтении курса лекций и практических занятий по минералогии, по истории науки и техники, нефтяному делу и по курсам истории некоторых специальностей и предпринимательства.

Экспозиции музея размещены в 8 залах: истории науки и техники XVII–XIX столетий (илл. 341), истории записи и воспроизведения света и звука (илл. 342), истории радио и телевидения в нашем крае, техники XX века, истории Тюменского индустриального института – государственного нефтегазового университета.

У входа в музей на стене коридора первого этажа установлена мемориальная доска первому ректору института, проф. А.Н. Косухину (1925 г., Симферополь – 1988 г., там же).

Вводный зал геолого-минералогического сектора располагает сведениями о выдающихся геологах-сибиряках и о профессорах-геологах нашего университета, в том числе – ушедших из жизни. Посетителям надолго запоминается подборка-выставка геологической литературы, выпущенной с конца XIX и в десятых– тридцатых годах минувшего столетия. В самом вместительном центральном зале демонстрируются минеральные сокровища Урала, включая тюменскую полярную его часть, богатейшая коллекция минералов и горных пород, собранных во многих районах России. Отдельная вместительная комната отдана материалам истории открытия нефти и газа в Тюменской области. С годами в музее накопилась пока скромная, но достаточно представительная подборка книг для будущей библиотеки. Ее основа – дары сотрудников вуза и горожан из областного центра, Тобольска, Ишима и др. мест.

Среди многочисленных уникальных образцов техники прошлого можно упомянуть некоторые из них, хранящиеся в отделе истории техники: ручной печатный станок фирмы G.Sigl, Berlin und Wien, изготовленный в Германии в 1870 году; рельс Нижнесалдинского завода 1875 года (Урал); насос с тюменской водокачки с паровым приводом (80-е годы прошлого века); керамические изделия тюменского гончарно-изразцового завода «Фортуна», 1870 год; церковный колокол с любопытным текстом: «Лить в заводе П.И. Гилева и сыновья въ Тюмени, 1915»; ручная маслобойка конца XIX века фирмы братьев Нобелей (г. Омск); детали клепаного заторного чана с Падунского винокуренного завода – образца забытой в наше время технологии клепки, и мн. др.

Как-то мне довелось проводить экскурсию со школьниками пятых–шестых классов. Один из любознательных юных посетителей озадачил меня неожиданным вопросом: какие экспонаты в музее самые-самые древние? Подумав с минуту (сразу и не сообразишь!), пришлось назвать находки окаменелостей из геолого-минералогической секции, им не один десяток миллионов лет, а по изделиям человеческих рук – курок ружья времен освоения Сибири Ермаком. Затем вспомнил монеты XVIII столетия: елизаветинские 1757 года, тремя годами позже – екатерининские 1776-го года, а также сибирские провинциальные монеты из колыванской меди, выплавленной на алтайских заводах.

Самой древней книгой, хранящейся в музее, стала «Российская грамматика Михайла Ломоносова», – прижизненное издание 1755 года в Санкт-Петербурге. В свое время учебник выдержал 14 изданий. Музей располагает уникальным изданием Г.Ф. Миллера под названием «Географический лексикон Российского государства...», напечатанном в Москве в 1771 году, одним из томов иллюстрированного издания 1895 года «Жизни животных» А.Э. Брема, юбилейным сборником статей, посвященном 200-летней годовщине со дня рождения М.В. Ломоносова и напечатанном Московским университетом в 1912 году. Музей бережет прижизненные публикации Д.И. Менделеева «Основ химии» 1903 года, 7-е издание, и «К познанию России» (4-е изд., 1906 г.). В геолого-минералогическом отделе на выставке редкой книги геологической тематики демонстрируются «Геология» А.А. Иностранцева, СПб, 1889 года издания, «Минералогическое царство» Т. Гюриха (СПб, 1890 г.), «Ухтинский нефтеносный район» (Вологда, 1909 г.), «Месторождение нефти на западном берегу северной части Сахалина в районе р. Лянгри» А.Н. Криштофовича (Л., 1927 г.) и др.

Уникальна коллекция граммофонов (илл. 343), музыкальных шкатулок (илл. 344) и патефонов, включая миниатюрный дорожный, выпускавшихся с середины XIX и до начала минувшего века. Перфорированные металлические пластинки-диски музыкального ящика, созданного в начале второй половины XIX столетия, хранят записи гимна России «Боже, царя храни» и полузабытых танцевальных мелодий. Для нас, инженеров, они интересны не только сами по себе, но и представляют собой уникальный памятник техники сохранения информации с помощью перфорирования в те годы, когда пластмассовые пластинки для граммофонов еще не были изобретены. Это – материальная история программирования (илл. 345).

Среди отдельных коллекций и экспонатов есть образцы старой бытовой техники, вызывающие восторг посетителей. Например, звуковая головка граммофона с иглодержателем, выпущенная в 1895 году (илл. 346); набор страховых табличек с начала XIX века (илл. 347); подборки всевозможных по конструкции и внешнему оформлению керосиновых ламп (илл. 348) и пишущих печатных машинок (илл. 349), в частности, германской фирмы «Underwood» и ее филиала в России («Ундервудъ», главный представитель для всей России Г. Герляхъ, Варшава, Санктъ-Петербургъ, Москва»), и мн. др.

Разнообразие конструкций керосиновых ламп поражает воображение. Еще недавно, в первой половине ушедшего века, в научно-популярных статьях часто можно было встретить слова похвалы этому замечательному изобретению человечества. Оно прошло длительную эволюцию от лучины и масляной лампы – сосуда с погруженным в него фитилем, до керосинового источника света. В принципиальном отношении перечисленные светильники повторяют друг друга. И тут, и там горючее вещество (смола, масло, керосин) пропитывает эластичный материал, который при поджигании медленно горит. Пламя создает свет. Понадобилось несколько веков, чтобы наступило триумфальное шествие безопасного и яркого светильника под названием керосиновая лампа, лишенного копоти. А произошло это событие только тогда, когда одному из сотен изобретателей, пытавшихся усовершенствовать масляную лампу, пришла в голову гениальная догадка о необходимости отделения сосуда с маслом и горелки. Создание мощной тяги воздуха с помощью прозрачной стеклянной трубы и изобретение фитиля, свернутого в трубку, не только обеспечивало полное сгорание керосина, но и увеличило яркость пламени. Некоторые экземпляры керосиновых ламп представляют собой уникальные художественные произведения искусства. Неслучайно многие музеи мира считают за честь иметь у себя в экспозициях и фондах коллекции осветительных ламп всех времен и народов. А в польском городе Кросно, одном из центров нефтяной промышленности страны, существует специальный музей керосиновой лампы.

Редкие экспонаты размещены в зале истории радио и телевидения. Среди них действующие точные макеты первых в мире приемно-передающих радиоустановок Г. Герца (1880-е годы) и А.С. Попова (1895 г.), (илл. 350), радиоприемники середины 20-х годов, детекторные (П-4) и одноламповые конструкции Московского телеграфного завода слабого тока (быв. «Морзе»). Привлекают постоянное внимание посетителей действующие модели малострочных телевизоров тридцатых годов с механическим разложением строк (диск Нипкова или зеркальный винт Околиксани) и с размером экрана, как с иронией говорили тогда, в почтовую марку (соответственно, о самом телевизоре – с почтовый ящик). Интересна подборка иллюстративных материалов. Например, одна из первых брошюр 1917 года с описанием радиостанции любительского изготовления; фотография членов радиолюбительского кружка в г. Ишиме 1926 года с демонстрацией аппаратуры того времени; фото членов ОДР (Общества друзей радио) г. Тюмени, 1928 г. и лотерейного билета ОДР, выпущенного в 1929 году, снимки радиоаппаратуры, отсутствующей в музее. В фондах хранится архив изобретателя первой полностью электронной телевизионной системы (1925–1928 гг.) Б.П. Грабовского. Он содержит около 30 папок и передан музею в начале 80-х годов вдовой ученого Л.А. Грабовской.

Приемные устройства и уровень радиотехники отечественного и зарубежного производства 30-х годов представлены приемниками типа РПК-10, ТМ-8,6Н-1 и др. Разнообразна подборка радиоприемников, военных передатчиков и приборов зарубежных стран: Германии (1935–1938 гг.) фирм «Lorenz», «Saba», «Norа», в том числе измерительная аппаратура высококачественного изготовления для вермахта концерна «Simens», Англии – фирмы «Ediswan», Финляндии – «Suomi», и др.

Демонстрируются армейская радиоаппаратура военного времени Соединенных Штатов, полученная Россией по ленд-лизу (илл. 351), продукция Германии, Японии, Чехословакии, Венгрии, коллекция радиоламп и радиодеталей 50–60-летней давности многих стран мира. Особого внимания заслуживает радиоприемник знаменитой голландской фирмы «Филипс», выпущенный в 1935 году. Он построен по весьма популярной в те годы схеме «прямого усиления» и внешне напоминает отечественный приемник «СИ-235» того же года выпуска. Богата экспозиция послевоенной отечественной радиопромышленности, в том числе популярный когда-то детекторный приемник «Комсомолец-49», первый массовый телевизор «КВН-49», приемники «Ленинград», «ВЭФ», «Балтика», «Нева», «АРЗ-49», «Москвич», «Искра», «Рекорд» и мн.др. Занимательна коллекция мощных электронных радиоламп для передающих устройств, осциллографических трубок и приборов радиационной регистрации (илл. 352). Представлены самые первые кристаллические диоды и триоды полупроводникового типа конца 40-х и начала 50-х годов. Широко показана история телефона и телеграфа. В частности, демонстрируется старинный телефон 1895 года шведской фирмы «Эриксон» – ровесник радио, детали первых телефонных станций с автоматическим набором номера абонента (1910 г.), стартстопные буквопечатающие телеграфные аппараты довоенного производства.

Среди уникальных образцов техники недавнего прошлого упомянем один из первых в мире плоский с черно-белым изображением телевизионный экран-монитор большого размера (13 на 24 см) на жидких кристаллах (1986, Япония), представительную коллекцию по истории осциллографа и персонального компьютера, интересные экземпляры магнетронов, высокочастотных волноводов, радиолокаторов с телевизионным экраном на круговой развертке. Посетители могут увидеть и оценить уникальные свойства магнитной жидкости, тормозящее действие электромагнитного поля на падающий мощный магнит в алюминиевой трубе – замкнутом витке, и мн.др.

Материалы стенда истории персонального компьютера отображают приоритет нашей страны в создании этого электронного устройства, за сравнительно короткий срок – четверть века – заполнившего рабочие столы человечества на всех континентах Земли. В частности, в противовес общераспространенному мнению о появлении первого персонального компьютера (РС) в США, созданного фирмой «Эппл компьютерз» в 1975 году, мы демонстрируем достижение нашего земляка из Омска, инженера А.А. Горохова. Он еще в 1968 году запатентовал программирующий прибор, содержащий все основные элементы персонального компьютера. Только финансовые затруднения, столь обычные для России, не позволили в те годы завоевать мировой рынок отечественными РС.

Демонстрируются различные конструкции накопителей информации на магнитной ленте и на кольцевых ферритах, давно снятых с производства в связи с переходом на жесткие диски и дискеты.

Привлекает внимание спутниковое телевизионное оборудование, пока что мало распространенное в Тюмени. Его уникальность – в поворотной антенне-«тарелке», способной обозревать весь горизонт нашего восточного полушария. Специальное запоминающее устройство автоматически останавливает поворот антенны в заданном азимуте, направляя «тарелку» с высокой точностью на выбранный спутник. В результате на экране телевизора с высочайшим качеством (цифровая передача сигнала) можно смотреть передачи Японии, Китая, Индии, Арабских Эмиратов и всю Европу.

Раритеты оптики представлены на примерах, не имеющих мировых аналогов. Это, прежде всего, растровый стереоэкран – выдающееся научное достижение России (1940–1966 гг.), и девятиобъективный проектор для стереоскопического (объемного) наблюдения предметов на этом экране без специальных очков (илл. 353, 354).

Мало кто помнит, что в далеком военном 1944 году в Москве открылась первая в мире специальная киностудия «Стереокино». Тогда же в гостинице «Москва» стал работать кинотеатр с растровым стереоэкраном для показа фильмов с объемным изображением. Зрители, в отличие от аналогичных кинотеатров в Европе и Америке, не пользовались какими-либо очками. Это был мощный научно-технический прорыв в технологию демонстрации стереоскопических фильмов. Реальность такого прорыва стала возможной благодаря деятельности талантливого, если не сказать больше – гениального изобретателя, лауреата Гос. премии С.П. Иванова, автора растрового стереоэкрана[33]. В годы, когда в ТИИ создавалась стереолаборатория (1964–1965), С.П. Иванов не однажды бывал в институте, консультировал Д.Д. Саратовкина и подарил лаборатории несколько своих стереоэкранов. Один их них до сих пор находится в работе и выполняет роль достопримечательности музея. Главная заслуга С.П. Иванова состоит в том, что он не только разработал теорию растрового экрана, но и, что главное, создал и запатентовал сложнейшую автоматическую технологию его изготовления, включая штамповку длинных цилиндрических линз растра из оптического стекла.

В студенческие годы (1950) мне довелось побывать в столице в маленьком стереотеатре гостиницы «Москва». Зрелище оказалось незабываемым... До сих пор помню названия стереоскопических фильмов: «Робинзон Крузо», «Машина 22–12», «Карандаш на льду». Успех этих фильмов у зрителей был потрясающий. К сожалению, в 60-е годы кинотеатр перестал работать. Причин краха стереопоказа без очков много: малый по вместимости зал, недостаточная площадь экрана (1,2x1,2 м), сложность и нестандартность съемочной и проекционной аппаратуры и др. Думается, однако, что главная причина состояла в косности тех представителей власти, от кого зависело дальнейшее совершенствование уникальной аппаратуры. Будучи в Тюмени, С.П. Иванов с горечью рассказывал нам о тех препятствиях, которые он испытывал в Москве, когда «пробивал» свое изобретение, отстаивал российский приоритет и боролся с теми, кто пытался поставить свое имя рядом с Ивановым.

В музее демонстрируются все известные способы и приборы стереоскопии: простейшие ручные стереоскопы Х1Х-го столетия, родившиеся почти вслед за изобретением фотографии (илл. 355), поляроидная (илл. 356) и растровая проекции с очками и без них, анаглифы и голография, псевдостереолинзы, объемные изображения на экранах мониторов персональных компьютеров и бытовых телевизоров. Стереоскопическая коллекция музея уникальна, она не имеет аналогов в мире. Ее основателю – профессору Д.Д. Саратовкину (илл. 357) посвящен специальный стенд. Впрочем, говоря о том, что стереоскопическая коллекция музея наиболее полная, я несколько лукавлю. С.М. Палкин как-то рассказывал мне, что в первые послевоенные годы (1946–1948 гг.) в Тюмени в газетном киоске старинного гастронома, стоявшего на перекрестке улиц Республики и Первомайской, продавались диковинные стереоскопические открытки. Они производили такое же впечатление на зрителей, как и современные. На их поверхности, как, наверное, обращали внимание читатели, расположены выдавленные в подложке открытки линии растра – миниатюрные цилиндрические линзы. С их помощью два наложенных друг на друга изображения создают эффект объемности. В 40-х годах растр делать не умели. Вместо него на сдвоенные фотографии натягивалась решетка из струн, разделяющая для глаз левое и правое изображение. Если открытку сгибали в дугу, то можно было видеть, например, как на лице женщины двигались ресницы на глазах или наблюдалось перемещение губ. Струнная технология давно ушла в прошлое, но она запомнилась старшему поколению людей. Разумеется, я знал о такой технологии, но держать в руках подобный шедевр старинной техники не приходилось. Нет его и в нашем музее. Не сохранились ли такие открытки у кого-нибудь из тюменцев? Дополняют показ истории оптики старинные фотоаппараты, включая гигантские павильонные, микроскопы конца XIX столетия, электронный микроскоп 40-летней давности, история направленной передачи световой энергии по криволинейному каналу, знаменитый опыт Д. Тиндаля (1887 г.), и современный оптико-волоконный кабель для оптической связи, большеформатная (35x35 см) линза Френеля.

В залах музея работают постояннодействующие выставки, посвященные тому или иному памятному событию в истории техники или же развитию во времени конструкции какого-либо экспоната: весов, швейных машин («Зингер», «Поповки», Подольского завода, илл. 358, китайской фирмы), самоваров, керосиновых ламп высокохудожественного исполнения (Берлин, конец Х1Х-го столетия), измерительного и слесарного инструмента, замков, каслинского и местного бытового чугунного литья, в том числе «Товарищества Н.Д. Машарова и К^0 въ Тюмени» (илл. 359) и т.п. Можно назвать еще некоторые коллекции, прежде всего – печатных машинок, внушительную выставку часов и механизмов к ним. В составе коллекции выделяются часы с боем XIX века фирм Gustav Becker (Freiburg, Германия и La roi de Paris Франция).

Постоянно привлекает посетителей выставка весов. Наиболее старые из них с гравировкой имени мастеров относятся к 1847–1870 годам. Интересен английский безмен конца XIX века. Необычна конструкция весов-пурки для анализа качества зерна. Пурка выпущена в 1901 году Балтийским заводом весов, гирь и мер механика Павла Рааше в г. Риге. На выставке демонстрируются первые (1951 г.) промышленные весы Тюменского приборостроительного завода. Кроме того, представлены конструкции аналитических весов с высокой точностью измерения, в том числе гравитационного типа – гравиметры для решения геофизических задач.

Посетители могут увидеть выставки «150 лет фотографии в Сибири», «100 лет русскому автомобилю», экспонаты крестьянской техники XIX века, подборку деталей измерительных и медицинских приборов прошлого столетия, принадлежавшие когда-то лауреату Нобелевской премии академику-физиологу И.П. Павлову (1849–1936 гг.), оказавшуюся в Тюмени по инициативе канд. биол. наук Е.В. Копылова. Уникальна экспозиция, посвященная пребыванию в наших краях Д.И. Менделеева. О знаменитом сибиряке написаны сотни книг, тысячи статей, но очень мало материалов о посещении им родных мест. Подборка необычных экспонатов в некоторой мере восполняет этот пробел. Среди них коллекция старинных, в основном сибирских, монет, когда-то принадлежавшая ученому, богатая подборка художественных почтовых открыток начала XX века, в необычной форме освещающая биографию Д.И. Менделеева, его малоизвестные портреты.

В залах музея работают выставки истории электроизмерительных, рентгеновских приборов и электростанций в Тюмени, кино и аудио-видеозаписи, солидный комплект всевозможных кино и видеокамер, истории космических исследований в Западной Сибири и связей индустриального института со Звездным городком космонавтов. В музее городка, кстати, хранится монография автора «Бурение скважин вне Земли» (М., «Недра», 1977). По заказу учебного центра Звездного городка в 1980 году телецентр института изготовил малую замкнутую систему учебного телевидения. Несколько лет она использовалась для обучения космонавтов. В музее демонстрируется фрагмент системы. Некоторые из космонавтов не однажды посещали институт, их впечатления хранит книга почетных посетителей. Знаменательным событием для нашего края стало приземление в районе Нижневартовска в 1976 году лунного модуля межпланетной станции «Луна-24» с образцами лунного грунта.

Не забыта история первого за Уралом любительского и учебного телевизионного центров в г. Тюмени (1957–1965 гг.). Весьма экзотически выглядит необычная коллекция электронных ламп многих стран мира, начиная с 20-х годов минувшего столетия, телевизионных электронных трубок и фотоумножителей. Демонстрируются редкие коллекции горных компасов, геодезических инструментов, географических и геологических карт, подробные сведения о первой в наших краях опорной тюменской геологоразведочной скважине глубиной 2000 метров (1948–1952 гг.), образцы горных пород-кернов из Уренгойской сверхглубокой скважины (почти космическое вещество!). Музей располагает аналогичными кернами из сверхглубоких скважин с Кольского полуострова (СГ-3), с Урала (СГ-4), из Криворожья – все это ждет любознательных посетителей. Они увидят также коллекции и поделки из полудрагоценных минералов (яшмы, лазурита, родонита, раухтопаза, нефрита, чараита, малахита, цитрина, аметиста, янтаря, синтетического кварца и алмаза, агата и опала, сердолика и др.). В витринах – образцы нефти из месторождений Западной Сибири, морские окаменелости и отпечатки древних растений различных геологических эпох и периодов.

Редчайшим экспонатом музея с недавних пор стал железокаменный метеорит «Тюмень», доставленный в 1988 году из деревни Кулаково, что под Тюменью. В экспозиции прослеживается его драматическая судьба со времени наблюдения падения метеорита в начале XX века (1903 г.), и первой находки одного из его фрагментов на окраине Тюмени в том же году. В центральной части главного зала геолого-минералогической секции можно наблюдать кристаллы-гиганты кальцита, галенита, горного хрусталя. Друзы хрусталя привезены с Полярного Урала, ставшего после распада СССР одной из привлекательных баз по добыче оптического сырья, фосфоритов, баритового концентрата, свинцовых и марганцевых руд, редких металлов.

Работает экспозиция по истории заводов Тобольской губернии, в частности, прослежена жизнь одного из первых судостроительных – Жабынского, и стеклоделательных – Боровлянского, Битюковского и Заводопетровского. Музей располагает исчерпывающими материалами о памятниках техники на всей территории Тюменской области. Только у нас можно познать историю спутникового телевещания в Сибири и впечатляющее шествие все возрастающего потока «тарелок» на крышах городских домов. Кроме постоянных выставок музей предоставляет возможность демонстрации временных, была бы инициатива энтузиастов-коллекционеров, любителей живописи и всех желающих из состава сотрудников университета и жителей города. Так, с успехом прошли выставки акварелей (пейзажи) профессоров Е.А. Пономарева и Е.М. Максимова.

Отдельный зал музея целиком посвящен истории высшего технического образования в Тюмени с начала 30-х годов прошлого столетия и первого сибирского нефтяного вуза, открытого в декабре 1963 года в соответствии с постановлением правительства. Демонстрируется памятная медаль в честь первого выпуска инженеров (1969 г., илл. 360) и диплом лауреата премии комсомола, полученный студенческим научным центром (1979 г.) Освещается деятельность первого ректора профессора А.Н. Косухина, основателей и ветеранов института, студентов первого набора. Прослеживается становление студенческих строительных отрядов, художественной самодеятельности, научных исследований, факультетов и кафедр. Демонстрируются первый номер многотиражки «За инженерные кадры» (3 октября 1966 г.), многие документы и фотографии из жизни вуза и студенчества на протяжении последних 35 лет, спортивные и научные награды, история компьютеризации учебного и научного процессов.

На протяжении 35-летней истории музея в его создании и развитии участвовали многие штатные работники и сотрудники института. Геолого-минералогическую секцию музея под научным руководством проф. В.К. Ермакова в разное время возглавляли К. Водопьянова (1975–1979 гг.), Ф.А. Монакова (1979–1981 гг.), Г. Гусева (1982–1987 гг.), В.А. Ермакова (1987–1995 гг.). С 1983 года научное и хозяйственное руководство музейными делами выполняется автором этих строк. Самые тяжелые хозяйственные хлопоты по ремонту помещений и первоначальному обустройству экспозиций легли на плечи проректора по АХЧ В.Д. Обухова и проф. Ю.С. Папина, тогда – проректора по научной работе. В секции истории науки и техники работали и принимали участие в обустройстве музея в наиболее трудный первоначальный период О.А. Зубарева-Иванюк, И.Я. Завьялова-Вейсиг, Б.А. Кряжев, С.Б. Владимиров, Т.В. Ключникова, кандидат биологических наук Е.В. Копылов (илл. 361), профессор Б.А. Богачев, В.А. Ефремов. Продолжают трудиться штатные сотрудники А.Е. Лыткин, Н.И. Степанов, А.К. Щекотов, кандидаты исторических наук Е.Н. Коновалова и Н.А. Балюк, старший научный сотрудник Г.И. Иванцова, уборщицы М.Н. Бычкова и Н.Ю. Фролова.

Нельзя не упомянуть имена бескорыстных дарителей, кто на протяжении многих лет способствовал умножению экспозиций и запасников музея и благодаря которым музей непрерывно развивается и обновляется. Постоянное пополнение музея новыми экспонатами, как известно, служит непременным условием неугасающего интереса к нему, поддержания его авторитета и посещаемости. Среди них в первую очередь следует назвать работников Тюменского индустриального института, а позже – нефтегазового университета профессоров Н.Н. Карнаухова, Ковенского И.М., Матусевича В.М., Магарила Р.З., Каналина В.Г., Кучерюка В.И., Максимова Е.М., Пономарева Е.А., Новикова В.Ф., Д.Д. Саратовкина, В.В. Мелихова. Неоценим вклад доцентов Костарева И.И., Харитонова П.Е., Невзоровой Э.Г., Мухина Э.М., Федорова Б.В., преподавателей и сотрудников Зубаревой Е.В., Дедова В.А., Варлашкиной Н.М., Анцыгиной Н.Н., Михайлова В.А. и мн. др.

Особую благодарность хотелось бы высказать нашим студентам и выпускникам, пополнившим коллекцию геолого-минералогического отдела музея: В. Рожаеву (ГН-64-1), Н. Бердышевой (ГИГ-75-1), Ю. Иванову (ГФН-88-1), Ю. Нелепченко (ГФН-89-1), В. Зозуле (ГФН-95-1), В.Токмакову, А. Якшину и мн. др. Заметный начальный вклад в оснащение едва ли не самой полной в Сибири радиотелевизионной коллекции, основанной кандидатом биологических наук Е.В. Копыловым, внесли радиолюбители из Тюмени Г.В. Барбин, С.С. Дроздов, А.А. Золотухин (профлицей № 30), С.Л. Леденцов (трансляционный радиоузел), А.А. Мацко из радиопередающего центра г. Тюмени, Л.Я. Островский, С.М. Палкин, Е.С. Попков, Н.С. Стоянов, И.А. Чукланов (ГПТУ-13), а также студенты Э.С. Торопов (ГН-95-2, мобильный компьютер) и Д. Панов (лицей ТюмГНГУ).

Мы благодарны за содействие старейшему жителю Тюмени Садырину М.А., Яковлеву М.Я. (станция юных техников, Ишим), вдове старейшего радиолюбителя Ишима Н.П. Хрулева Хрулевой Г.А., Дубенкину Ю.П. (село Орловка Бердюжского района), Максимову А.А. (Кострома, правнучатый племянник Д.И. Менделеева), художнику Л. Козлову (Москва), тюменцам Хольному Ф.А., Полещуку В.В., семье Янкиных В.П. и Л.В., Бычину Б.П., (Тюмень), Захарову А.П., Осипову Н.Я., скульптору Распопову Н.В. К расширению состава экспонатов проявили внимание семья А.А. Кузьмина-Ицковича, Иванов А.А., Корнеев Л.И. (завод мед.оборудования), Радченко-Коновалова Н.Д., Ивкины УБ. и А.И., И.Г. Хомяков (Ялуторовск), Знаменский А.А., А.Д. Редикульцев и Фофанов П.И. (все – Тобольск), коллекционеры В.А. Ефремов, М. Колотыгин, А.Е. Митченко (Тюмень), А.Л. Попов (Москва), А.К. Щекотов, Н.А. Суичев, Н.Н. Мелентьев (музей депо железной дороги), В.Т. Коптелов (железнодорожный музей), А.И. Желейко (медицинский музей), Е.И. Кулаченко, С.Н. Кубочкин, В.И. Черенев, В.Б. Дмитриев, В.В. Басков, мастер фабрики фотоуслуг Ф.И. Мирон, А.Н. Свинкин, В.И. Пеун. Наши экспозиции пополнились благодаря вниманию проф. кафедры физики ТюмГУ В.М. Дерябина, А.Е. Ельцина и Ю.В. Тарасова (Талица), В. Баканова (ЗапсибНИГНИ, г. Тюмень), собирателя старины А.П. Емельянова (Архангельск), А.Н. Косарева (судостроительный завод, Тюмень), Г.И. Криволапова (село Каменка, Тюменский район), В.А. Ванина (геофизик, быв.студ. гр. ГФН-83-1), госп. М. Дикмана (г. Целле, Германия) и мн., мн. др.

Следует назвать некоторые производственные организации и учреждения, с которыми музей имеет хорошие деловые связи: Тюменский краеведческий музей (Исламова Т.М.), Тюменское геологическое управление (Подсосов А.И.), Тюменская междугородная телефонная станция и телеграф (М.И. Колодяжный, Т.Н. Платонова, А.А. Несговоров), Тюменьгеофизика, Западносибирское аэрогеодезическое предприятие, антикварные магазины «Джоконда» и «Антик», судоремонтный завод, поликлиники города (старое рентгеновское оборудование), Падунский винокуренный завод, Ишимский, Заводоуковский и Ялуторовский краеведческие музеи. Мы сотрудничаем с Политехническим музеем в Москве, музеями радио в Екатеринбурге и Санкт-Петербурге, с Петербургским научно-техническим обществом радиотехники, электроники и связи им. А.С. Попова Музей истории науки и техники – это сокровищница материальной культуры и научно-технической мысли нашего края в предшествующие времена, храм знаний о достижениях технической старины. Он – одна из тех надежно действующих ячеек университетского профиля, которые создают вузу имидж, известность и авторитет не только в городе и области, но и в Сибири, в России и за рубежом. Об этом свидетельствуют записи многочисленных делегаций не только России, но и многих зарубежных стран в книге отзывов почетных посетителей (см. фрагменты некоторых отзывов). Ежегодно сотрудники музея совершают экспедиции по районам Тюменской, Омской, Курганской и Свердловской областей для сбора новых материалов и экспонатов. В последние три года к традиционным хлопотам добавились изыскания метеоритов и обследования мест их падения.

По итогам научно-исследовательских работ за последние 15 лет сотрудниками музея в местной и центральной печати опубликованы сотни статей, 15 монографий и сборников статей: В.А. Ефремов. «Ювелирное искусство в Тобольске» (5 печ. л., совместно с А.Г. Елфимовым, Ю.С. Надточим, 1997, М., «Галарт»); В.Е. Копылов. «Тюмень глазами художника, фотографа и путешественника 17-20-х веков» (32 печ. л., совместно с Н.И. Сезевой, 1998, М.– Верона, Италия) и др. Работники музея участвуют в заседаниях популярного клуба «Тюменская старина», Ученого совета краеведческого музея, в комиссии по топонимике при городской мэрии. С привлечением фондовых материалов музея оказана помощь архитекторам города в работе над проектами восстановления архитектурного облика частично утраченной Крестовоздвиженской церкви, синагоги и взорванной часовни на Центральной площади. Благодаря нашим усилиям установлены мемориальные доски на зданиях, где в разное время останавливались ученый с мировым именем Д.И. Менделеев, адмирал С.О. Макаров, изобретатель радио А.С. Попов.

В конце 1997 года произошла реорганизация музейной работы в университете: решением Советов вуза и НИСа образован научно-исследовательский институт истории науки и техники Зауралья (НИИИНТЗ), в состав которого вошел музей с его сотрудниками и группа информационно-издательского и научного обслуживания.

Отзывы посетителей музея (1993–1999 гг.).

1. «Экспозиции музея составляют гордость института и зависть со стороны ваших коллег – ученых и преподавателей академии им. Губкина. История края и нефтяной промышленности – наше общее достояние. Ректор А.И. Владимиров, 3 декабря 1993 г.».

2. «Мы, учителя из районов Тюменской области, сердечно благодарим создателей музея. Надо же: у нас родился чудесный источник истории технических знаний, 10 января 1994 г.».

3. «Чувство огромного уважения и восхищения вызывает Ваш замечательный музей, посвященный прекрасному народу Сибири, его великим землякам, их труду и огромному вкладу в могущество России. Большое спасибо за память к делам и традициям земли тюменской. Профессор Грязное, Уральская горно-геологическая академия, 21 апр. 1994 г.».

4. «С удовольствием ознакомился с музеем, отмечаю гигантскую работу по его созданию, особенно по сбору экспонатов, относящихся к истории радио. Ректор Томской академии систем управления и радиоэлектроники, вице-президент МАНВШ И. Пустынский».

5. «С большим интересом ознакомились с выставкой, посвященной 100-летию радио. Восхищены показом стереоскопических изображений. Мы узнали много интересного и нового, что пригодится нам в работе. Обязательно приведем своих будущих учеников на экскурсию. Студенты педколледжа – 1, 18 апреля 1995 г.».

6. «Случайно зашли в музей и были ошеломлены коллекциями и экспонатами. Каждые участки выставок поражают полнотой экспозиции, все настолько продумано и интересно, что мы станем постоянными вашими посетителями. Сотрудники кафедры СРНГО ТГНГУ, 28 августа 1995 г.».

7. «Проведенные мною часы при просмотре экспозиций музея останутся в памяти на всю оставшуюся жизнь. Я как бы вернулся в прошлое, вспомнил о военных годах Заводоуковского авиационного завода 499, на котором работал, о встрече и дружбе с курсантом спецшколы ВВС Владимиром Комаровым – будущим космонавтом. Бывший механик завода, пенсионер Г.А. Лыткин, Санкт-Петербург, 3 февраля 1996 г.».

8. «Благодарю за возможность посещения очень интересного музея, позволившего мне лучше узнать ваш регион. Я восхищен выполненной вами работой и надеюсь еще раз сюда вернуться. Франко Ортезе, Рим, Италия».

9. «Потрясены увиденным, восхищены огромным трудом и энтузиазмом работников музея, собравших эти экспонаты, необычностью увиденного. Обязательно придем сюда снова. Члены кружка Дворца творчества детей и юношества, Тюмень, 29 октября 1996 г.».

10. «Мы восхищены и гордимся, что в Тюмени и Сибири есть такой музей. Спасибо за то, что вы существуете. Студенты гр. МБ-96-4, ТГНГУ, 31 октября 1996 г.».

11. «Низкий поклон за такой чудесный музей. Многое узнали и увидели, никто не хныкал, хотя возраст учеников от 7 до 16 лет. Наши мальчики, думается, захотят учиться в вашем университете. Учитель шк. 21, 23 ноября 1996 г.».

12. «Музей создан увлеченными и умнейшими людьми. Спасибо им и низкий поклон за такое неожиданное и нужное нам открытие. Учитель и школьники 3-го «в» класса, шк. 38, Тюмень».

13. «Удивительно, потрясающе, просто невероятно: «Политехнический музей» в Сибири. Университет обязан оберегать уникальный коллектив – хранитель музея и помогать ему. Новосибирск, сотрудники СНИИГГИМС, 9 октября 1997 г.».

14. «Спасибо за предоставленную возможность осмотреть ваш замечательный музей. Это было очень интересно, я многое узнала о Тюмени и об истории техники. Ваш друг из Канады, Джералин Луис, Эдмонтон, Альберта».

15. «Благодарим организаторов музея за титанический творческий труд на благо потомков и во славу Отечества. Восхищены количеством и состоянием собранных экспонатов, научными результатами, общим состоянием музея. Желаем дальнейшей успешной работы, помощи от администрации области и России. Участники пленума Российского Союза научных и инженерных организаций (гг. Воронеж, Смоленск, Омск, Владимир, Псков, Липецк и др.), 9 декабря 1997 г.».

16. «Я специально привезла своих детей из Заводоуковска, чтобы посетить музей, о котором много слышала. Наши ожидания более чем оправдались, особенно понравились материалы по истории телевидения. Хотелось бы, чтобы мои дети учились в этом университете. О.Г. Борисова, 11 декабря 1997 г.».

17. «Большое спасибо за экскурсию по вашему музею. Я узнала много интересного об истории Сибири и Тюмени и обязательно расскажу о вас своим друзьям. Кристина Данкерт, студентка из Гамбурга».

18. «Дорогие земляки! Желаю вам и дальше успешно развивать традиции, заложенные нашими предками при освоении Сибири. Благодаря вам не прерывается нить Российской истории. Зам. министра Комитета по общему и специальному образованию России, доктор физико-математических наук, профессор Подувалов Н.Д., 13 февраля 1998 г.».

Недавно музей посетила многочисленная, более 30 человек, группа геологов-выпускников 1973 года, собравшихся по случаю 25-летия со дня окончания Тюменского индустриального института. В книге отзывов появилась следующая запись: «Спасибо родному институту за науку для жизни, работы и для всего остального. Очень рады видеть такой богатый и уникальный музей, возникший стараниями людей, любящих свое дело. С уважением, Г.М. Мащенко-Зимуркова, первооткрыватель Нивагальского месторождения нефти Тюменской области, выпуск 1973 года, геолфак, гр. ГФН-68-2, 15 мая 1998 г.».

Наконец, в марте 1999 года музей посетил спикер Государственной Думы Г.А. Селезнев. В книге почетных посетителей он оставил следующую запись: «Хранителям нашей истории, с уважением Г. Селезнев, 19.03.99 г.».

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

Возможно, наблюдательные жители областного центра не раз замечали, что городская страдалица, улица Республики, вскапывается всякий раз, когда во главе горсовета – мэрии появляется очередной деятельный председатель... Впрочем, центральная магистраль иногда приносит жителям Тюмени не только летние неудобства, неурядицы, транспортную путаницу, но и неожиданные сюрпризы. Так, с десяток лет назад очередная реконструкция улицы в районе краеведческого музея помогла восстановить забытую часть истории нашего города в том месте, где когда-то, до 30-х годов, красовался на обрывистом берегу реки один из первых в Тюмени соборов.

Тогда же мне с помощниками довелось оказаться по служебным делам в районе филармонии. На фоне удручающей картины исковерканной центральной магистрали (только в России, наверное, способны столь живописно-безобразно строить, ломать и вскапывать) нам бросилось в глаза выброшенное экскаватором внушительного размера бревно, опоясанное по концам железными обручами.

Такие трубопроводы из дерева для перекачки рассолов мне не раз приходилось встречать и фотографировать на соляных промыслах России в Соликамске, Старой Руссе, Тотьме и Балахне.

Уж не остатки ли это тюменского водопровода прошлого столетия? Известна точная дата его сооружения – 1864 год. От водокачки на реке Туре водопровод проложили по улице Водопроводной и Царской к домам зажиточных купцов, вложивших свою часть капитала на финансирование невиданного в Тюмени строительства.

Высказанных предположений оказалось достаточно, чтобы тут же организовать студенческий отряд и грузовую машину. Через два часа деревянный трубопровод стал одним из редких экспонатов музея истории науки и техники Зауралья при Тюменском индустриальном институте (илл. 362).

Предварительное изучение находки выявило следующее: деревянная труба была изготовлена из лиственницы, возраст которой, судя по годовым кольцам, составил 210 лет. С учетом сроков укладки тюменского трубопровода в прошлом веке общий возраст находки достигает 337 лет!

Поражает правильность внутреннего отверстия. Оно было получено, по-видимому, путем сверления на специальном горизонтальном сверлильном станке. История техники XIX – начала XIX веков знала такие конструкции. Были они и на лесопильных заводах Тюмени. Для прочности деревянные трубы скреплялись наружными железными коваными обручами с винтом и четырехгранной гайкой. Сами трубы соединялись между собою встык: заостренный конец одной трубы входил в конусообразное расширение концов другой.

СОКРОВИЩА САРАЕВ И ЧЕРДАКОВ

Поиск экспонатов старой техники, особенно бытовой, сопряжен с невероятными трудностями. При некоторой настойчивости и удачливости их преодоление вполне возможно, если бы не зависимость этого поиска от множества обстоятельств случайного характера. Чтобы обеспечить надежный сбыт бытовой техники, ее производители постоянно совершенствуют свою продукцию. Потребители же, в погоне за новой техникой, зачастую более привлекательной только внешне, без сожаления избавляются от старой. Хорошо еще, если она оказывается не на свалке, а в хозяйственных строениях по соседству. Вот почему когда я прохожу по улочкам исторической части Тюмени, Тобольска, Талицы, Шадринска или Ишима мимо старых домов, оставленных хозяевами и пока еще не сгоревших, то первое, что приходит в голову, это вопрос-забота: «А нет ли там, в развалинах сараев и на чердаках, среди выброшенных вещей, чего-либо путного из старины, представляющего исторический и музейный интерес, не пропало бы в них что-нибудь стоящее?». Делаешь несколько шагов в сторону от проезжей части улицы, не обращая внимания на недоуменные, а порой и подозрительные взгляды прохожих, и вот они у тебя в руках, неожиданные находки, а по сути – уникальные вещи: граммофоны с односторонними пластинками и музыкальные шкатулки с перфорированными дисками ХIХ-го века, радиоприемники 20-30-х годов минувшего столетия, старинные часы, телефоны и фотоаппараты, стереоскопы, покрытые ржавчиной патефоны и многое другое, сохранившее прикосновение рук безымянных мастеров ушедших времен.

А кто были их хозяева? Казалось бы, никогда о них ничего не узнаешь, а, тем более, не увидишь. А вот и нет! Можно, оказывается, увидеть их лица. Мне и моим коллегам нередко на чердаках жилых домов и в сараях изредка попадались пачки стеклянных фотонегативов вековой и более давности, спрятанных за ненадобностью с глаз подальше и случайно сохранившихся. Спрятанных, но не выброшенных их бывшими владельцами: а вдруг пригодятся? С негативов, а они – ценнейшие исторические документы, смотрят на вас лица людей в непривычных нарядах и костюмах, окруженных странными и неуклюжими вещами.

Мы расскажем о некоторых, наиболее значительных находках. Начать, пожалуй, стоит со старых весов. Тюмень и окрестные города и селения издавна славились торговыми ярмарками, обилием лавок и магазинов. Их деятельность невозможно себе представить без главного торгового инструмента – весов. Встречались они во многих семьях и хозяйствах. Богатейшей коллекцией всевозможных по конструкции и назначению весов располагает музей истории науки и техники Зауралья. Некоторые из экспонатов – редчайшие. Взгляните на один из них (илл. 363). Это миниатюрные двухчашечные весы с медными тарелками выпуска 1883 года. Они применялись для развески чая, корицы и других «колониальных» товаров, привозимых в россыпи. В Тюмени с 1895 года и в начале XX века, как и во многих городах страны, работал магазин знаменитого в России товарищества «А.С. Губкин и А.Г. Кузнецов» (с 1891 года – «Преемник Алексея Губкина[34] Александр[35] Кузнецов и К°») [36]. Магазин размещался на Царской улице на месте бывшего «Детского мира» (см. илл. 149 в первой книге), а чаеразвесочная фабрика и склад – в здании, на месте которого в 1914 году было выстроено коммерческое училище, теперь это строительная академия.

Возможно, судьба весов в какой-то мере связана с деятельностью Губкина и его племянника Кузнецова в наших краях. Вместе с весами хранится деревянная коробка для чая, на дне которой красуется фирменный знак в виде двух скрещенных якорей внутри овала и упомянутое название товарищества.

Среди рычажных весов и подборки безменов есть раритеты старинных выпусков с гравировкой имен мастеров минувших веков: «Екатеринбургский мастеръ Яковъ Тумашевъ, 1846», «мастеръ Александръ Васильевъ, 1847», «Григорий Букашевъ, Нижний Новгород, 1870», «Ивана Найдинова, № 1, 1882», «Алексей Чернышев, 1913», «Кустарная артель «Красный работник», дер. Малавино, 1936», и др. Привлекает внимание английский медный безмен, на шкалу весов которого нанесены по-английски значения русских пудов («Р1ГО»),

Не менее интересны находки граммофонов, отдельных деталей механизмов и пластинок к ним. Посетители музея неизменно обращают внимание на граммофон «VICTROLA» совместного американо-китайского производства (илл. 364). Он изготовлен в первые годы XX века в США в г. Камдене, штат Нью-Джерси.

Несколько лет назад русской граммофонной пластинке исполнилось 100 лет. У меня, как, вероятно, и у многих, начальные представления об истории грампластинок связаны с мелодиями, услышанными в годы далекой школьной и студенческой юности. В минуты лирического настроения в памяти, подобно проигрыванию патефона, часто звучит одна из них в ритме неспешно плавного вальса: «В городском саду играет духовой оркестр. На скамейке, где сидишь ты, нет свободных мест...». А сколько помнится жизнерадостных фокстротов и томящих душу танго Оскара Строка! В пятидесятые годы, в угоду господствующей тогда идеологии, им стыдливо присваивали названия «быстрый» и «медленный» танцы. Считалось, что вместе с джазом из недр загнивающего зарубежья они не только растлевают молодежь, но и толкают ее на другие неблаговидные «проступки», вплоть до измены Родине. Такие были времена. Танцевальный вакуум заполнялся нудными па-де-грассами, па-де-катрами и другими «па-де...». В лучшем случае, на студенческих вечерах благосклонно разрешалась кадриль. Неслучайно, что ни одна из мелодий этих танцев не сохранилась в памяти.

Все упомянутые здесь пластинки относятся к сравнительно недавнему времени, чаще всего к послевоенным годам, изредка – к предвоенным. А можно ли отыскать более древние экспонаты, особенно самые первые? В России они появились в 1898 году и, стало быть, совсем недавно им исполнился век. Честно признаться, в счастливую вероятность таких находок я долго не верил. Люди моего поколения хорошо помнят, как в тридцатых годах на улицах городов и селений бродячие тряпичники предлагали «выгодный» обмен старых пластинок, включая массивные дореволюционные, на новые, только что выпущенные. Этот обмен был необходим для сбора дефицитного материала граммофонных дисков – шеллака. После переплавки он шел на изготовление пуговиц. Невозможно оценить пагубное влияние этого, с позволения сказать, «бартера», поощряемого властями, на «сохранность» граммофонных шедевров. Ясно было одно: старая пластинка стала редкостью. Ушел в небытие огромный пласт национальной культуры.

К счастью, при настойчивых поисках («под лежачий камень вода не течет», помните?) дело представилось не в столь безнадежном виде. В итоге моя коллекция пополнилась экземплярами самых первых граммофонных пластинок, относящихся к концу Х1Х-го столетия. С момента их появления они назывались дисками, как и теперь, когда их первоначальное название вновь к нам вернулось (компакт-диски, дискотека и проч.). До 1904 года пластинки были односторонними. Звуковые дорожки наносились только с одной стороны, а на обратной крупными буквами печатались сведения о производителе и его торговой марке. Впрочем, еще в конце двадцатых годов знаменитая подмосковная фабрика «Памяти 1905 года» музтреста НКП ВСНХ (станция Апрелевка Московско-Киевской железной дороги) продолжала штамповать односторонние диски с занятным торговым знаком: лира на фоне серпа и молота. Пластинки имели значительно больший диаметр, чем теперь, а их вес достигал внушительных величин. Распространением пластинок в России занималось несколько акционерных граммофонных обществ. Это предприятия И.Ф. Миллера в Москве и Ю.Г. Циммермана на Нижегородской ярмарке, АО «Граммофон» в Риге, Русское АО граммофонов в Санкт-Петербурге (илл. 365), фирмы «А.Г. Ржительницкий» во Владимире (илл. 366) и «Сирена Гранд Рекорд». Наиболее влиятельными из иностранных считались «Пишущий Амур», «Робертъ Кенцъ» (Ганновер), «Зонофон» и «Бека-Грандъ-Пластинка» из Германии. Изображение розовощекого амурчика на бумажной наклейке вокруг центрального отверстия пластинки хорошо известно любителям старинных грамзаписей (илл. 367).

Особенный интерес вызывают так называемые диски Пате, имеющиеся у меня в коллекции. Они имели хождение в наших краях. Так, в Тобольске известный в начале XX столетия магазин Голев-Лебедева (илл. 368) торговал такими дисками. На бумажных конвертах владелец магазина помещал штамп следующего содержания: «Исключительная продажа и представительство для Тобольска. Магазин Д.И. Голев-Лебедева» (илл. 369). Свое название диски получили по имени французского изобретателя Шарля Пате – владельца граммофонной фирмы «Братья Пате». Популярный в сравнительно недавние годы патефон, изобретенный в 20-х годах, в своем названии также унаследовал фамилию изобретателя, правда, незаслуженно.

Дело в том, что фирма Пате выпускала аппараты, представляющие собой переходную конструкцию между фонографом Эдисона и граммофоном. В описание своего патента предприимчивый француз, намереваясь обойти чужие изобретения, внес некоторые второстепенные отличия. Так, игла мембраны подвижной головки граммофона начинала двигаться по звуковой дорожке не с края пластинки, как мы обычно привыкли, а от ее центра к периферии. Звуковой след создавал колебания иглы не в горизонтальной плоскости, а по вертикали, другими словами имел переменную глубину – принцип, полвека спустя использованный в так называемых «долгоиграющих» пластинках. Заслугой Пате считается изобретение им сапфировой иглы вместо стальной. Наконец, впервые в мире Пате применил в своей конструкции граммофона скрытый в ящике звуковой рупор. Новшество позволило заметно уменьшить габариты устройства и настолько запомнилось благодарным потомкам, что имя изобретателя перешло к названию более поздних аппаратов – патефонов. К самому патефону Пате никакого отношения не имел, а патентное отличие его граммофона – непривычное движение иглы от центра пластинки, со временем забылось.

История звукозаписи началась в августе 1877 года, когда Т.А. Эдисон, знаменитый американец, впервые в истории техники, откашлявшись, скрипуче пропел в рупор своего фонографа слова популярной детской песенки «У Мэри был барашек». Фонограмма напева с голосом Эдисона, кстати, имеется в музее истории техники. Она проигрывается на простейшем по конструкции граммофонном устройстве. Пластинка вращается от ручного привода, а вместо звуковой головки с мембраной применяется только одна игла, жестко соединенная с резонатором в виде плоского листа картона (илл. 370). Со времен Эдисона технология и качество звукозаписи достигли высокого совершенства. Проследить путь ее развития от механических систем воспроизведения звука до электромагнитных и лазерных устройств помогают описанные и другие экспонаты музея. В этом состоит историческая ценность собрания.

Среди находок звуковоспроизводящих устройств имеются и предшественники граммофонов. Ранее, в разделе об экспозиции музея, уже упоминались так называемые музыкальные ящики и шкатулки. Они имели хождение на протяжении всего Х1Х-го столетия (илл. 371), пока их не вытеснили более совершенные аппараты. Музей истории техники располагает несколькими конструкциями таких музыкальных устройств. Все они датируются серединой ХIХ-го века. Принцип их работы состоит в том, что с помощью запрограммированной перфорации металлических дисков при их прокрутке возбуждается тот или иной звук. Источником звучания служит подпружиненная упругая пластинка-язычок, подобная той, что используется в губных гармошках. Проваливаясь в отверстия диска или задевая выступы вместо них, пластинка излучает звуковые колебания в соответствии с нотной записью мелодии. Так, в язычковом гребне германского музыкального ящика «Fortuna» (илл. 344) – механическом языково-щипковым инструменте с пружинным приводом и крыльчаткой, предназначенной для обеспечения равномерности вращения, располагается до 40 упругих металлических полосок-язычков. Поперек диска через его центр тянется прижимной рычаг. Он обеспечивает надежное зацепление выступов диска с язычками Шарнир на одном из его концов позволяет откидывать рычаг при смене пластинки. Инструмент изготовлен в Германии в середине второй половины XIX века. Неисправимый недостаток подобных устройств: продолжительность звучания мелодии не превышала времени одного оборота пластинки. Маловыразительны басы и аккордное звучание инструмента.

Вариантом конструкции служили музыкальные шкатулки, в которых вместо диска вращался медный валик с закрепленными на его поверхности металлическими штифтами. При вращении валика штифты касались таких же резонирующих язычков, что и в шкатулках дискового типа. В одном из экспонатов (илл. 372) валик построили таким образом, что его можно было смещать вдоль оси несколько раз. Использование подобного конструктивного приема позволяло последовательно проигрывать до 12 разных мелодий. На валике в определенном порядке размещались сотни едва заметных стальных штифтов. Точность их расположения, позволяющая выдержать запрограммированную мелодию, была необычайно высока. Нет необходимости говорить, что стоимость такого громоздкого (25 х 65 см), тяжелого и тщательно выполненного устройства определялась очень большой суммой.

Кратко остановимся на некоторых экспонатах, освещающих историю магнитной звукозаписи. Она появилась почти одновременно с граммофонами. Так, в 1898 году датский физик В. Паульсен показал коллегам свое устройство под названием «Телеграфон». Звук записывался электромагнитным способом на тонкой стальной проволоке, намотанной спиралью в один ряд на горизонтальном вращающемся цилиндре. Вдоль образующей валика перемещался электромагнит – воспроизводящая головка. Современники отмечали высокую, по сравнению с телефоном, чистоту звука. К сожалению, громкость звучания была крайне мала, запись с трудом можно было прослушивать через наушники.

Отсутствие в то время электронных усилителей сигнала надолго задержало реализацию несомненно интересного начинания Паульсена. Много позже идея датчанина была положена в основу конструкции авиационных магнитофонов в так называемых «черных ящиках».

В экспозиции музея истории техники хранится миниатюрный самолетный магнитофон типа МС-61 («магнитофон самолетный, выпуск 1961 г.»).

Отличительной его особенностью стали катушки с намотанной на них тончайшей (0,05 мм) и эластичной стальной проволокой – почти как у Паульсена, только намотка здесь многорядная (илл. 373), благодаря чему отпала необходимость в валике. Время записи достигало шести часов.

Когда я упомянул имя Эдисона (1847–1931 гг.), почетного члена Российской академии наук, то мне вспомнились те экспонаты музея, которые обязаны своим происхождением этому человеку. Их три, все они родились при жизни великого изобретателя на его предприятиях, сохраняя колорит времени конца ХIХ-го и первой трети ХХ-го столетий. Одним из величайших достижений Эдисона стала лампа накаливания с угольной нитью (1879 г.). На илл. 374 показана фотография такой лампы с медным патроном и выключателем, объединенных в одно целое. Они выпущены в США в 80-е годы XIX века. На патроне и лампе выгравировано название эдисоновского предприятия. Обратите внимание: лампа сфотографирована с горящей нитью, она до сих пор работоспособна! Стойка, на которой закреплены патрон и эдисоновская лампочка, изготовлена в те же годы в Санкт-Петербурге на фабрике А.Ф. Макарова.

Другой экспонат Эдисона относится к технике фотографирования (илл. 375). Фотоаппарат системы «Edison universal») (гравировка названия – на объективе) предназначен для стеклянных фотопластинок размером 1Зх18 см. Корпус аппарата сделан из красного полированного дерева с никелированными металлическими деталями. В конструкции предусмотрены кожаный мех, счетчик фокусного расстояния, линзовый видоискатель и пневматический затвор объектива с различными выдержками. Редкой особенностью камеры считается возможность замены доски с одиночным объективом на доску с двумя для стереоскопических съемок. Фотоаппарат выпущен в Берлине фирмой Герца по лицензии, приобретенной у Эдисона, в 90-х годах ХIХ-го столетия.

Третий прибор, представляющий собой ламповый генератор с источником импульсного напряжения, изготовлен в Великобритании фирмой «Эдисван» в начале 30-х годов (илл. 376). Он предназначен для физиологических исследований. Экспонат интересен табличками на футляре и передней панели с текстами «Edison Swan patent», «Special products Ediswan, british made», «General radiological limited, London», а также ранними, начала 30-х годов, конструкциями английских радиоламп. Название фирмы произошло от слияния фамилий Эдисона и англичанина Свана, одного из авторов вариантов конструкций ламп накаливания (Эдисон + Сван = Эдисван). Две их фирмы, соединившись в одну в начале ХХ-го века, до сих пор благополучно здравствуют. Их объединение стало итогом компромиссного решения суда, на заседаниях которого Эдисон и Сван, каждый в отдельности, пытались доказать свой приоритет в изобретении лампы накаливания. Всего один экспонат, а сколько исторических подробностей можно выявить с его помощью!

Поскольку в нашем рассказе прозвучали сведения о старинном фотоаппарате, то будет уместным несколько расширить материал об экзотических фото конструкциях. Их много, некоторые, наиболее интересные, показаны на илл. 377. Слева перед взором читателя предстает один из первых складных фотоаппаратов с мехом. Его возраст превышает полтора века. В объективе применен простейший способ изменения диафрагмы, о котором в наше время и представить себе трудно. Перед линзой посажен эксцентрично вращающийся диск с отверстиями разного диаметра. Передвигая диск по дуге пальцем руки, оператор получает ту или иную степень освещенности светочувствительного слоя пластинки. Правее на снимке показан первый в России малоформатный пленочный фотоаппарат зеркального типа под названием «Спорт». Он был выпущен в Ленинграде в 1935 году. Рядом с ним красуется аппарат 1911 года выпуска типа «эФТэ» (московская артель «Фототруд», 1929 г.) – прообраз будущих знаменитостей под названием «Фотокор». Справа показан один из любительских упрощенных германских аппаратов середины 20-х годов с чехлом. Его отличительная особенность: это первый в мире аппарат, предназначенный для использования широкой (6 см) рулонной пленки на 12 кадров. В последующие годы такая система претерпела многочисленные подражания во многих странах, в том числе и у нас.

Особую категорию чердачных находок представляют собой аппаратура самой ранней фазы развития радиотехники, а также радиоприемники двадцатых-тридцатых годов. Они ярко и совершенно неожиданным образом показывают современному посетителю начальный и романтичный период техники радио. Сравнивая их архаические конструкции с инженерными созданиями нашего времени, экскурсант поражается тому уровню и темпу прогресса техники, которые имели место при жизни всего одного поколения. Перед вами – элементы передающе-приемной техники времен русско-японской войны (илл. 378). Оператор-радиотехник настраивался на станцию, перемещая подвижную катушку относительно такой же неподвижной. На линейке, размещенной вдоль основания, отмечалось карандашом положение принимаемой станции. Показанные на фотографии детали отыскались на чердаке одного из зданий в Ленинграде в конце 80-х годов.

Начало массового производства радиоприемников в России относится к середине двадцатых годов. Инициатором выпуска необычных для того времени конструкций заслуженно считается инженер Э.Я. Борусевич (1886–1969 гг.). В 1922 году в Петрограде им совместно с В.М. Лебедевым был создан один из первых профессиональных одноламповых приемников типа ЛБ-2 («Лебедев-Борусевич», илл. 379). Такие приемники серийно выпускались на заводе им. Козицкого в 1923–1927 годах. Интересно, что в 1941 году в начальный период войны с Германией завод был перемещен из Ленинграда в соседний с Тюменью Омск, где он благополучно здравствует до сих пор, но под другим именем: А.С. Попова.

С 1926 по 1935 годы Э.Я. Борусевич разработал серию радиовещательных приемников самого различного назначения с батарейным питанием, с питанием от осветительной сети и с диапазоном волн 300– 15000 метров. Это одноламповый БВ («Борусевича с вариометром», илл. 380), трехламповый БТ («трехламповый»), четырех и шестиламповые БЧ, БЧШ (илл. 261), БЧН и БЧЗ («Н» – с наружным размещением ламп, «3» – в закрытом варианте, илл. 381) и двухламповый ПЛ-2 (илл. 382). Приемники выпускались трестом заводов слабого тока: бывший «Морзе», им. Козицкого в Ленинграде, «Радио» в Москве и у наших соседей в г. Егоршино Уральской области. Во второй половине двадцатых – начале тридцатых годов такая радиоаппаратура сыграла решающую роль в радиофикации клубов, изб-читален, в оборудовании городских и сельских трансляционных узлов, на стойбищах Тюменского Севера.

Во всех приемниках использовались отечественные радиолампы Р-5, «Микро» и МДС («микродвухсетка»). Их производство было налажено ленинградским заводом «Светлана», они отличались малой экономичностью и считались «пожирателями» батарей. Появление в 1930-м году более совершенных подогревных и экранированных ламп позволило Борусевичу создать усовершенствованный приемник ЭКЛ-34 с полным питанием от сети переменного тока. Почти все перечисленные приемники украшают коллекцию музея истории техники, некоторые из них находятся в рабочем состоянии. Они найдены в старых домах Тюмени, Ишима, Талицы и Тобольска. Там проживали первые радиолюбители Тюменского края. При внимательном осмотре некоторых деталей внутреннего монтажа удалось обнаружить занимательные подробности их производства. Например, в годы расцвета НЭП слюдяные постоянные конденсаторы и сопротивления готовились в частных мастерских. На металлических частях некоторых деталей видна четко обозначенная фамилия предпринимателя: «Радиопроизводство Визенталь». Распространен фирменный знак в виде буквы «В» на фоне латинской «XV». Впервые в отечественной практике на конденсаторах указывалось пробивное напряжение.

Эдмунд Янович Борусевич родился в Польше, учился в Арнштадте, участник первой мировой войны и Московского вооруженного восстания в годы революции. С начала 20-х годов работал в Петрограде-Ленинграде на заводе им. Козицкого и в знаменитой Центральной радиолаборатории (ЦРЛ). Все военные годы блокады Ленинграда провел в этом городе, автор 12 изобретений, в том числе в области радиоустановок для военных целей. Ушел на пенсию на восьмом десятке лет, скончался на 83-м году жизни. Посещал Свердловск, Егоршино, Тюмень и Омск. Его имя упоминается в 35-м томе БСЭ, второе издание, стр. 549.

Несколько лет назад нас, следопытов старины, поразила находка комбинированного приемника, выпущенного в США в 1930 году. Дело обстояло следующим образом. В одном из частных домов Тюмени, в ее исторической части, при обследовании двора бросилась в глаза необычная тумбочка, которую хозяева дома использовали на веранде в качестве шкафа для хранения стеклянных банок и пустых бутылок. При внимательном осмотре находки и последующим за ним каскадом междометий с восклицательными знаками, выяснилось, что шкаф – это корпус старинного радиоприемника. Судьба его до сих пор остается загадкой: каким образом продукция США тридцатых годов оказалась в Тюмени? Впрочем, кроме приемника, там же удалось разыскать немало других предметов американского производства тех же лет: кофемолку, замки, мясорубку, миниатюрный электродвигатель 20-х годов и др.

После реставрации корпуса радиоприемника, изготовленного, как оказалось, из красного дерева, экспонат стал раритетом и гордостью музея (илл. 383). Приемник напольного типа смонтирован на стойках из шести ножек, имеет две откидные дверцы. В нерабочем состоянии приемника они закрывают панель управления. Вверху располагается откидная крышка с зеркалом. Через зеркало, наклоненное под углом 45 градусов, можно наблюдать изображение на экране электронно-лучевой трубки. В начале тридцатых годов в Нью-Йорке в экспериментальном порядке велись передачи электронного телевидения по системе «диссектор», предложенной Ф. Фарнсвортом еще до работ В.К. Зворыкина. Приемные трубки тех лет имели большую длину, поэтому их располагали в корпусе телевизора вертикально, что снижало поперечные размеры ящика. Зеркало посылало изображение на зрителя таким образом, чтобы трубка была видна в зеркале как установленная по горизонтали.

Под крышкой находится проигрыватель граммофонных пластинок с электромагнитной головкой и карман для хранения пластинок. Высота корпуса – полтора метра. Комбайн изготовлен фирмой «Victor company» входившей в систему RСА (Radio Corporation America) в г. Камден, штат Нью-Джерси. На крышке сохранилась табличка с указанием названия фирмы, а на внутренней стенке корпуса – схема расположения радиоламп, их типы и другие справочные сведения.

Кроме солидной подборки конструкций керосиновых ламп, о которых говорилось ранее, музей истории науки и техники Зауралья располагает редкими экземплярами шахтерских осветительных ламп карбидного типа, в которых горение поддерживается осветительным газом (илл. 384) – продуктом взаимодействия твердого карбида и воды.

Лампы найдены в шахтерских поселках соседнего Урала. Некоторые из них обладают солидным возрастом. Так, одна из них (на фотографии в центре) родилась еще в середине Х1Х-го века.

А крайняя справа – в начале минувшего столетия. На медном основании одной из ламп сохранилось четкое название фирмы: «Бочаровъ и Плюхинъ, Москва, 1890 г.», на другой – «Свет шахтера, Харьков». Слева демонстрируется лампа с предохранительной сеткой, отделяющей открытое пламя от газовой среды (завод «Красный луч», 1941 г.). Ее установка повышает взрывобезопасность лампы в угольных шахтах, когда накопление метана превысит допустимые пределы. Сбоку лампы закреплено зеркало, способствующее созданию направленного потока света.

Уникальный экспонат удалось обнаружить в сарае одного из частных домов в Талице. Во второй половине ХIХ-го столетия этот город считался резиденцией богатого предпринимателя Поклевского-Козелл. Там работал принадлежащий ему завод, кирпичные корпуса которого сохранились до нашего времени. Завод выпускал самую различную продукцию, в том числе пожарные насосы. Один из них, чудом сохранившийся, и стал экспонатом музея истории техники (илл. 385), его украшением. Приходится сожалеть, что иллюстрации книги не цветные. На цветном изображении хорошо виден колпак из красной меди, латунные цилиндры и брандсбойт. Сохранилась надпись, подтверждающая принадлежность изделия заводу упомянутого предпринимателя и год выпуска: «А.Ф. Поклевского, 1880».

Находок «чердачного» происхождения много, обо всех не расскажешь. Отдельный рассказ, например, можно было бы посвятить солидному собранию самоваров в музее истории техники. Я ограничу его показ серебряным гостиным самоваром 1910 года выпуска (илл. 386) и фотографией так называемой бульотки – малоизвестной предшественницы самовара. Калильная камера для угля у бульотки отсутствует, вместо нее внизу устанавливается обыкновенная спиртовка (илл. 387). Бульотка родилась во Франции еще в ХVII-м веке. В Тюмени, как можно предполагать, она оказалась в годы гражданской войны через посредничество чехословацкого легиона либо в 1945 году после окончания войны с Германией.

Надеюсь, что те немногие редкие экспонаты, здесь описанные, не только оставят в памяти читателя какой-то след, но и помогут иными глазами посмотреть на историю бытовой техники, на чрезвычайную важность проблемы ее сохранения в нашем крае.

ОНИ И В СТАРОСТИ СВОЕЙ ПРЕКРАСНЫ

Музей истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете располагает редкими экспонатами – ручными печатными станками-прессами. Щедрый подарок получен музеем от Дома печати и старой тюменской типографии на Первомайской улице. Внушительных размеров аппараты с характерными для XIX столетия металлическими узорами, украшающими изделие, родились в 1870 году в берлинской фирме Георга Сигла и в Лейпциге (Карл Краузе, 1900 г.), илл. 388.

Тот, кто впервые видит печатные станки столь почтенного возраста, отмечает для себя основательность и продуманность конструкции, любовное исполнение и заботу о внешнем благоприятном впечатлении. На них действительно любо-мило работать.

Конструкторы прессов заранее позаботились о качестве оттисков и предусмотрели остроумное трехшарнирное устройство, позволяющее полностью исключить неравномерность прижатия бумажного листа по всей его площади, в том числе и по краям. Система устранения перекоса неизменно вызывает восхищение у посетителей – инженеров и студентов. Плавность хода крышки пресса обеспечивается системой винтовых пружин.

У зарубежных делегаций, посещающих музей университета, особенно из Германии, эти музейные экспонаты вызывают неприкрытое удивление (на родине они такого механизма никогда не видели!), восторженные междометия («О-о!») и здоровую зависть (сибиряки сохранить догадались, а они, как видите, нет).

Конечно, в сравнении с современными автоматическими печатными машинами станки Сигла и Краузе не идут ни в какое сравнение по производительности, исключая разве что качество печати... Но это ведь живая история типографского дела в областном центре.

О начале книгопечатания в Сибири в конце XVIII столетия, связанном с именем тобольского купца Корнильева, хорошо известно. Менее известна судьба печатного дела в Тюмени. Есть весьма надежные сведения, позволяющие полагать, что германский станок Сигла был приобретен в год его выпуска основателем первой Тюменской типографии и книгопечатания, известным просветителем и разносторонне образованным человеком Н.К. Высоцким, заметной фигурой в истории Тюмени второй половины XIX века. Приобрел он, кстати, сразу четыре подобных станка, из них сохранился до нашего времени только один...

Позже, после образования более крупных типографий (их в Тобольской губернии, включая Тюмень и Курган, в начале XX столетия было 12), оборудование разошлось по разным учреждениям. Большой урон типографскому делу нанесли первая мировая и гражданская войны. С уходом из Тюмени отрядов адмирала А.В. Колчака наиболее ценное оборудование было вывезено, типографская деятельность почти замерла. Громоздкие машины в эвакуационной спешке еще можно было снять с рабочего места, но вряд ли возможно было далеко их увезти. Так и случилось в 1919 году, а спустя год окружные власти в Тюмени приняли решение об организации объединенной типографии. Разграбленное оборудование пришлось собирать по крохам из остатков нескольких тюменских и тобольских типографий, а также бывшей походной типографии последнего премьер-министра администрации Колчака В.Н. Пепеляева, захваченной в боях под Омском в качестве трофея.

Для городских типографий выделили здание торговых рядов по улице Голицынской (теперь Первомайская, 11). До революции в этом доме размещались мануфактурная торговля Панкратьева, Московский магазин и лавки торгового дома Н.Г. Стахеева. Сигловский станок-ветеран здесь и поселился. Он исправно работал более столетия, пока в Тюмени не вошел в строй Дом печати, оснащенный современной типографской техникой. Тогда-то станок-пресс перешел в свое новое качество и стал музейным экспонатом.

Соответственно возросла и его цена, а лучше сказать: экспонат стал бесценным материальным свидетелем тюменской истории и старины, возможно, единственным хранителем памяти о незабвенном Н.К. Высоцком.

Запоздалый земной поклон, благодарность и признательность этому замечательному человеку!

Взгляните и на другой экспонат-раритет. Это – золотильный типографский пресс, выпущенный в Лейпциге в начале 1900-х годов фирмой Карла Краузе. Золотильные прессы предназначены для тиснения листовым золотом крышек переплетов дорогих книг или их корешков. Чаще всего печатание (тиснение) позолоченных букв производится горячим способом по затвердевающим при высокой температуре специальным смазкам. Отверстия над печатным столом, хорошо видимые на фотографии, предназначены для нагрева стола газовыми горелками, либо туда вставляются раскаленные стальные болванки.

Все прессы имеют коленчато-рычажные прижимные устройства, приводящие в движение вручную подвижную часть печатного стола с помощью удлиненных рукояток.

РАРИТЕТЫ НЕФТЯНОЙ ФИЛАТЕЛИИ

Музей истории науки и техники располагает уникальной подборкой – коллекцией почтовых марок всего мира, посвященной редкой для филателистов теме – нефтяной, а точнее бурению нефтяных и газовых скважин.

Рассказ о почтовой марке и других знаках почтовой оплаты появился неслучайно и неспроста, если учесть, что одним из назначений музея при вузе становится привлечение молодежи к техническим специальностям. Профессия буровика, столь важная и необходимая для нефтяных производств Западной Сибири, к сожалению, не относится к тем специальностям, призвание к которой у молодежи может проявиться с детских лет. Склонность молодых людей к живописи, музыке, радиотехнике, к новейшим направлениям современной физики (голографии, ядерные исследования и т.п.) и многим другим интересным и, следовательно, привлекательным сторонам современной научно-производственной деятельности человека бывают замечены уже в школьные годы.

Другое дело – прикладная сфера современной техники и технологии. Здесь положение дел с освещением новейших достижений менее благополучно, мало популярных книг и статей в молодежных журналах и газетах. Но и те публикации, что имеются, нередко страдают сухим, малодоступным изложением.

Выбор формы рассказа о специальности решает успех агитации. И не только агитации. Во все времена считалось, что привлечение внимания человека к какому-либо вопросу через его увлеченность или, как все чаще принято говорить, через «хобби», наилучшая гарантия успеха.

Увлечение молодежи филателией всегда было массовым. Вот и подумалось: а не связать ли рассказ о бурении с филателией? Не приблизится ли тогда бурение к сердцу многих молодых людей более коротким и доступным путем?

Популярность и слава почтовых марок общеизвестны. Кто из нас в детстве не собирал их? Кто, став взрослым, не возвращался к ним вновь и вновь, с добрым чувством вспоминая милые сердцу годы детства и юности? Всемирно известный полярный радист, радиолюбитель и заядлый коллекционер почтовых марок Эрнст Кренкель как-то в шутку заметил, что марками увлекаются до пятнадцати лет, а потом возвращаются к ним после пятидесяти. Альбом марок от отца переходит к сыну, от сына к внуку – поредевшие, особенно на страницах с редкими старинными марками (ушли на обмен!).

Тематическое коллекционирование марок, увлекательное и духовно обогащающее занятие для человека любого возраста, интересно, между прочим, еще тем, что избранные темы точно отражают престижность той или иной профессии. Помню, в тридцатые годы и накануне войны мы, мальчишки, всюду искали марки по освоению стратосферы, по авиации, по изучению Северного Ледовитого океана и полюса. И это понятно: такие темы были тогда не менее популярны, чем теперь космос и космонавты, Арктика, компьютеры, наука и техника, комета Галлея...

Рассматривая как-то свой старый альбом марок, я обратил внимание, что в разные годы были выпущены марки по горному делу, в которой нет-нет да появлялись рабочие с бурильными молотками, нефтяные вышки, буровые установки геологоразведчиков, а в последние десятилетия – космические буровые установки, работавшие на Луне.

«А почему бы, подумалось, не избрать темой для коллекционирования свою специальность?»– и в один вечер разрозненные марки, лежащие в конвертах и запасниках, объединились в стройную коллекцию о бурении.

Позже, когда в коллекции накопилась не одна сотня марок разных лет и стран с изображениями буровых вышек, морских нефтяных эстакад и океанских кораблей с буровыми установками, захотелось узнать о бурении в филателии значительно больше того, что изображено на почтовых миниатюрах. Появилось множество вопросов, а сам процесс собирательства стал все более походить на исследовательскую работу – поиск. Прежде всего, надо было дать ответ на главный вопрос: когда и где впервые в мире появилась марка по горно-нефтяной или буровой тематике?

Не один день отпуска был потрачен на тщательное изучение всемирно известного французского каталога «Ивер и Тейлор», содержащего, как утверждали его издатели, сведения о всех марках, когда-либо выпущенных в мире. Поиск дал весьма престижный для нашей страны результат: марки с изображением буровой вышки впервые в мире выпустили в нашей стране.

У коллекционеров, собирающих знаки почтовой оплаты по определенной тематике, часто возникают споры о принадлежности той или иной марки к избранной теме. Одни собирают только те марки, главное сюжетное отличие которых отвечает направлению их поисков. Другие с не меньшей убежденностью добавляют к своей коллекции и те почтовые миниатюры, на которых интересующая их тема не идет дальше символики или фона другой, отличной от избранной, темы. Нельзя не согласиться, что отказ, скажем, от марок с буровой символикой заметно понизил бы ценность коллекции, ее познавательное значение. Вот почему в поиске первой марки обращалось внимание как на основу, так и символику бурового сюжета.

«Нефтяной» (в более широком смысле, чем буровой) филателии в течение последних тридцати с лишним лет много внимания уделял популярный журнал «Нефтяник». В нем опубликовано несколько интересных статей[37]. Интересен каталог, посвященный нефтяным маркам всего мира, включая СССР, изданный в ФРГ в 1966 году («Erdol ungewohnlich kommentiert» 1966, G.Hansen Kassel). Статьи по коллекционированию бумажных денег-бон, монет, марок, почтовых конвертов, ценных бумаг, на которых изображена буровая вышка, в течение 90-х годов время от времени печатал журнал «Нефть России» (см., например: В. Соколов. Краткий курс истории бурения, написанный... почтовыми миниатюрами, 1997, №7; И. Фукс, В. Матишев. «Нефтяная» тематика на монетах стран мира, 1996, №8 и др.). Почти все авторы публикаций единодушно считают первой нефтяной и буровой маркой почтовую миниатюру, изданную в Азербайджане в 1921 году. На ней показана фонтанирующая нефтяная вышка. Изображение фонтана, выполненное художником Б.Ф. Телингатором, в двадцатые-тридцатые годы и позже в подражательной манере не раз появлялось на марках как у нас в стране (например, фонтанирующие вышки на двух марках из серии «Народы СССР» – чеченцы и азербайджанцы, 1933 год, художник В. Завьялов), так и за рубежом (Перу, Канада, Пакистан, илл. 389). В наше время вряд ли кому-либо в голову придет рисовать на марке открытый или, говоря техническим языком, аварийный фонтан нефти. Открытый фонтан – это беда. Но в начале века фонтан нефти символизировал богатство и мощь нефтяных месторождений Баку, прогрессивный и экономичный способ разработки, когда нефть самотеком, без применения насосов, собиралась в открытых земляных хранилищах – амбарах.

Марки Азербайджана считаются достаточно редкими, так как их обращение вскоре, спустя два года после выпуска, прекратилось. Может быть, поэтому за рубежом спекулятивно выпускалась серия сфальсифицированных «азербайджанских» марок. На одной из них, в подражание официально выпущенной марке, было показано нефтяное озеро с вышками на берегу.

Тщательное изучение азербайджанских марок, выпущенных в первые годы после революции, отодвинуло изображение на них буровых вышек на несколько лет. Так, в серии марок 1919 года (Баку, муссаватское правительство) на одной из них с изображением храма огнепоклонников в Сураханах (художник З.Б. Алиев) хорошо просматривается символическое изображение нескольких вышек, уходящих за горизонт. Такие же марки год спустя были переизданы в Баку советским правительством Азербайджана. «Неужто, – подумалось мне, – действительно первые марки найдены?» Но дальнейшие поиски отодвинули начало буровой филателии еще дальше назад.

В 1980 году в Соликамске – Пермская область – отмечалась знаменательная дата: 550-летие старинного русского города, в далеком прошлом – центра добычи соляных растворов из скважин (в предыдущей главе читатель уже познакомился с описанием древнерусского способа бурения). По случаю торжественного события Пермская фабрика Госзнака выпустила памятный почтовый конверт с изображением древнего герба Соликамска (соляной колодец с бадьей и воронкой), а почтовое городское отделение гасило марки специальным штемпелем.

Приобретение конверта восстановило в памяти разрозненные картины далекого, предвоенного детства. Мои первые самостоятельные шаги в филателии привели, как и всякого начинающего, к опытным коллекционерам с солидными альбомами и многолетним стажем. Здесь-то и удалось впервые увидеть так называемые «земские» марки.

Знакомство началось с бросающегося в глаза унылого однообразия государственных марок дореволюционной России. На них, за редкими исключениями, кроме гербов государства и портретов царствовавших особ, трудно было найти что-либо интересное. Каково же было мое удивление, когда в отдельном альбоме мне показали почти полное собрание земских марок, а их было выпущено с 1865 года около трех тысяч (!). Одни сверкали яркими красками, другие позолотой, а все вместе поражали многообразием сюжетов, форм и размеров. Казалось, земские марки бросали дерзкий вызов государственным знакам почтовой оплаты, своим необычным видом отстаивая право на самостоятельное существование.

С тех давних предвоенных лет и остались в памяти марки Соликамского уезда Пермской губернии. Начались лихорадочные поиски и прежде всего – в знаменитом «Ивере». Однако издание, претендующее на исчерпывающую информацию, посвятило земским маркам лишь долю страницы, ограничив сведения о них перечнем 162 уездов, где они выпускались в разное время.

Вопреки традиции, «Ивер» не дает ни одного изображения земских марок – вот вам и «Весь мир!» выручил каталог земских марок первого организатора советской филателии Ф.Г. Чучина, изданный в Москве в 1925 году и с тех пор ставший библиографическим уникумом. У меня в руках небольшая книжка, полученная из библиотечки другого областного центра. С волнением раскрываю страницы каталога..., и сведения необычайного содержания поражают старого филателиста. Вот они, соликамские марки (илл. 390), впервые появившиеся в свете в 1887 году. Самая первая из них (позиция 1) стоимостью две копейки изображала соляной колодец с журавлем и бадьей для вычерпывания соляного раствора. Журавль, или по-древнерусски – очап, по сути дела изображал на марке первую буровую вышку, которая использовалась русскими мастерами для сооружения «труб» или, говоря современным языком, – скважин.

Марка первого выпуска была беззубцовой, а чтобы зрительно она меньше отличалась от стандартной, художник по контуру ее изобразил зигзагом следы перфорации...

Год спустя, в 1888 году, на марках второго выпуска (позиция 2) колодец с очапом был размещен в овале и увенчан короной. Очередное изменение рисунка, с помещением на нем герба Соликамского уезда, произошло в 1890 году («Соляной колодец с опущенным в него ведром для вынутая соли и с означенными на оном соляными потоками»: так гласит древнее описание герба). Вместо журавля появился ворот, устье «трубы» (скважины) стало цилиндрическим, а вверху поместили главную принадлежность герба Пермской губернии: медведя с Евангелием на спине и серебряным крестом над ним как символ победы христианской веры над языческой. С небольшими вариациями сюжета, цветов окраски и стоимости марки выпускались в 1891–1993 (позиции 4 и 5) и в 1895–1915 годах (6). Всего за 28 лет с изображением буровой скважины было выпущено 44 разновидности марок стоимостью 1, 2, 3,4, 5, 10, 25 и 50 копеек. Они окрашивались в различные цвета: синий, красный, карминовый, зеленый и т.д., причем фон изображения, как правило, имел другую окраску или оттенок, т.е. марки не были монохромными.

Первые соликамские марки печатались в Перми, а часть – в Москве. Художники, к сожалению, неизвестны.

Особенную ценность представляет изображение скважин на соликамских земских марках первых выпусков. В каталоге Ф.Г. Чучина они обозначены порядковыми номерами от четвертого до восьмого. Устье скважины оборудовано деревянной трубой, составленной из набора продольных брусьев на основе технологии бочоночного производства. Такие обсадные трубы на протяжении более двух веков были основой технологии крепления солеподъемных скважин. На марках поздних выпусков деревянные трубы заменены отчетливо различимым цилиндрическим колодцем, укрепленным кирпичной кладкой.

Итак, первая почтовая марка с буровым сюжетом впервые в мире, а не только в России, была выпущена в 1887 году в Перми для обращения в пределах Соликамского уезда (точная дата начала обращения – первое января 1887 года). Азербайджанские марки 1918–1921 гг. стали первыми лишь применительно к бурению нефтяных скважин, а не к бурению вообще. 1887 год следует считать началом буровой филателии: ранее ничего подобного нигде в мире не выпускалось.

Земская почта, рожденная крестьянской реформой 1861 года, по воле петербургских чиновников стала малоизвестной страницей российской истории. Рассказ о ней чрезвычайно занимателен и жаль, что он выпадает из тематики книги. Читатель, заинтересованный в подробностях, может узнать, что кроме Пермской губернии земские марки выпускались в соседних Екатеринбурге, Кунгуре, Камышлове, Ирбите, Верхотурье, Шадринске и в других городах. Земская почта существовала почти 50 лет вплоть до 1917 года и оставила после себя добрую память. Земские марки, в отличие от общегосударственных, отразили самобытную культуру провинциальных городов России на грани двух веков и поэтому ценятся коллекционерами. На них, кроме всего прочего, можно увидеть первое в мире изображение горнодобывающей шахты. Оно появилось в 1894 году на марке Екатеринбургского уезда, утверждая давнюю историю уральской горнозаводской промышленности. В центре рисунка на гербе уезда показаны рудокопная шахта с воротом, прообразом будущих шахтных копров, и плавильная печь, означающая, что «округи сего города изобильны разными рудами».

Продолжение нашего разговора – сюжет марки, приоритет сюжета. Как мы теперь знаем, изображение нефтяной вышки впервые в мире появилось в Азербайджане в 1919 году. С тех пор вышка-символ нефтяной индустрии стала популярной у художников и создателей почтовых миниатюр многих стран. Таким образом, одна из первых нефтяных марок мира – марка Азербайджана – обладает и приоритетом сюжета. После Азербайджана впервые за рубежом нефтяные вышки были изображены в Румынии (1928 г.), а затем в 1932 году на марках Колумбии. Объективности ради можно указать на марку Румынии 1914 года с изображением буровой вышки, но марка эта – не почтовая, хотя с первого взгляда об этом трудно догадаться. Может быть, поэтому она и оказалась в моей коллекции.

Среди столь любимых собирателями марок филателистических курьезов интересна марка государства Тонга (1969 год). Форма марки соответствует силуэту нефтяной вышки, опирающейся своими опорами на контур карты страны.

Интересны и ценны марки с изображением процесса бурения или работы на устье скважины, на которых сюжет нов или необычен. Таких марок, к сожалению, не много. Отметим среди них выпуски Австрии (1980 г., «50-летие нефтяной промышленности» – извлечение из скважины бурового долота; Бразилии (1982 г.); Конго (1973 г.); Фессана (1951 г.); Венесуэлы (1960 г.) и другие.

Многие нефтяные марки мира посвящены всемирным или региональным нефтяным конгрессам. Впервые такие марки были выпущены в Италии в 1955 году в дни работы в Риме четвертого Всемирного нефтяного конгресса. Традиция выпуска памятных марок была продолжена в Мексике (1967 г.), в СССР (1971 г.), в Японии и Румынии (1975 и 1979 гг.). Заметим, что Япония до конгресса и после него нефтяных марок больше не выпускала.

Региональные конгрессы проходили в странах ОПЕК (Организация стран-экспортеров нефти), например, арабский нефтяной конгресс в Каире в 1959 г., конгресс 1965 года, межамериканский геологический конгресс в Тринидаде и Тобаго (1979 г.), конгресс арабских инженеров (Багдад, 1955 г.) и т. д. Разнообразные по сюжету, эти марки содержат главный нефтяной символ – буровую вышку.

По мере развития нефтяного дела техника и технология бурения постоянно совершенствуются. Картины нефтяных промыслов двадцатых годов с лесом деревянных вышек сменяются на вышки в металлическом исполнении как более прочные, долговечные и пожаробезопасные. Но и вышки из металла с целью их удешевления и снижения веса и металлоемкости постоянно изменяются и улучшаются. Появились легкие, так называемые А-образные вышки, а по мере освоения морских нефтяных месторождений сконструированы новые, необычные классы вышек. Эволюция конструкций, как в справочнике, неизменно находила свое отражение в филателии. Кстати, одной из первых в мире марок с изображением морского бурения и самолета, летящего над нефтепромыслами, была отечественная марка «10 лет гражданской авиации» (1934 г.). Ее исполнение оказалось настолько удачным, что за рубежом не раз пытались повторить остро схваченный художником сюжет. Такие марки-подражатели выпускали Аргентина (1935 г.), Венесуэла (1938 г.), Иран (1953 г.) и др. страны.

Всегда с повышенным интересом воспринимаются марки с портретами выдающихся людей. Есть довольно многочисленная серия отечественных и зарубежных марок, на которых рядом с портретом нарисована буровая вышка – символ причастности человека, изображенного на марке, к нефтяной промышленности. Можно упомянуть такие марки как «100 лет со дня рождения академика Н.Д. Зелинского» (1961 г.), «К юбилею азербайджанского поэта Самеда Вургуна» (1976 г.) и др.

Среди множества почтовых миниатюр с мотивами бурения можно встретить марки, изображение которых содержит герб страны или республики. В бывшем СССР буровая вышка входила в состав герба Азербайджанской и Туркменской ССР, Нахичеванской АССР, а за рубежом – Румынии и отдельных ее уездов, некоторых штатов Венесуэлы.

До революции буровая вышка – очап – входила в герб г. Соликамска и, как уже рассказывалось, украсила первую в мире почтовую миниатюру «бурового» содержания.

Есть марки, рассказывающие об эволюции герба. Так, герб Закавказской Советской Федеративной Социалистической Республики (ЗСФСР), образованной 12 марта 1922 года как результат союзного договора между Азербайджаном, Арменией и Грузией, изображал промышленный и сельский пейзаж. Рядом с дымящимися трубами фабрик стояли нефтяные вышки. Герб ЗСФСР был помещен на марках республики выпуска 1923 года.

Интересна эволюция герба республики «черного золота» – Азербайджана. Первой эмблемой республики – пятиконечной звездой, вписанной в полумесяц, были оснащены марки, выпущенные советским правительством Азербайджана в 1921 году. Позже, войдя в состав ЗСФСР, Азербайджан имел герб объединенной республики и знаки почтовой оплаты, действительные на территории трех будущих республик. Всеазербайджанский съезд Советов 1931 года принял новый герб республики. В нижней части герба был показан нефтяной промысел – целых семь буровых вышек! На почтовых марках этот герб не помещался, а вот более поздний, 1937 года, упрощенный и лаконичный с буровой вышкой на всей центральной площади герба, символизирующего главную отрасль народного хозяйства республики – нефтяную промышленность, можно увидеть на одной из предвоенных марок «Гербы республики СССР».

В последующие годы герб Азербайджана ССР особым изменениям не подвергался. Только в 1940 году азербайджанский текст надписи был исправлен с латинизированного алфавита на русский. С тех пор изображение герба неоднократно помещалось на марках республики. Одно из последних – в 1980 году в связи с 60-летием Азербайджана. Интересно, что наряду с изображением вышки в гербе на марках нередко появляются и картины нефтяных промыслов, в которых буровая вышка – основа сюжета. Таких марок много. Немало их выпущено и за рубежом, где бурение – весьма популярная для филателии тема (марки Румынии, Аргентины, Кувейта, Ирана, Венесуэлы и многих других стран).

Свой рассказ о зарубежных выпусках хотелось бы продолжить об уникальной марке, отпечатанной в Польше в 1966 году. Она посвящена результатам археологических раскопок – крайне редкая тема для филателии. Среди находок обнаружены наконечник копья и булавка – сверло или проколка, датированные 3500 годом до нашей эры: предшественник современного бурения.

В ГДР был выпущен красочный блок из нескольких марок. На одной из них показана буровая установка и скважина, пересекающая пласты горных пород. Пожалуй, впервые на той же марке нарисован сам ствол скважины с геофизическим прибором, подвешенным на кабеле, а рядом – каротажная кривая: результат скважинных исследований.

Нефть в арабском мире – не только основной источник государственного и частного дохода, но и предмет мировой политики и международных конфликтов. На одной из сирийских марок с изображением буровой вышки и карты страны можно прочитать лозунг: «Арабская нефть для арабов!» Буровые вышки есть на марках Ирана, Китая, Франции. Очень дорожу маркой из Катара, на которой показано морское бурение («Нефть из моря»), Марка показывает спускоподъемные операции на устье скважин и грех рабочих в касках. Не забыты на марках спутниковые системы связи между морскими буровыми основаниями – стальными громадами нашего века – и приемными станциями на материке. В связи с освоением нефтяных богатств Северного моря океанские буровые все чаще стали появляться на марках Великобритании, ФРГ, Швеции и Норвегии.

Привлекательны марки Венесуэлы. Добыча нефти в стране ведется вокруг знаменитого озера Маракайбо. Озеро – постоянный спутник сюжета, в том числе – на фоне карты Венесуэлы. Кстати, изображение карты какой-либо нефтяной державы – довольно распространенный филателистический прием художников Саудовской Аравии, Аргентины, Сирии и др. стран. Буровая вышка здесь – обязательная принадлежность пейзажа.

Не потому ли попал впросак один из американских туристов, приехавший в Париж вторично? Глядя на Эйфелеву башню, он произнес с сочувствием к французам:

– Я, вижу, эта штука до сих пор стоит на старом месте. Видно, нефть так и не нашли?

В 1979 году в Тринидаде и Тобаго проходил четвертый региональный латиноамериканский геологический конгресс. Был выпущен блок памятных почтовых знаков из четырех марок: проходка геотермальных скважин и скважин на воду, морское бурение на нефть. Не забыта охрана природы: на фоне буровой вышки – цветущие ветки дерева.

Есть марки, которые до моей коллекции еще не дошли, но для них подготовлено почетное место. Так, у нас в стране, к сожалению, остался обойденным вниманием филателии великий писатель-фантаст Жюль Верн. Он не только мечтал о проникновении в глубь Земли, но и необыкновенно точно предсказал, как это ни покажется неожиданным, будущее нефтяной Западной Сибири. В малоизвестном его романе «Михаил Строгов» рассказывается о нефтепромыслах, какие виделись писателю почти сто лет тому назад. Прогноз о нефтяной Сибири родился неслучайно. Друг Ж. Верна П.А. Кропоткин, знаток Сибири, не раз встречал на берегах сибирских рек маслянистые пятна на поверхности воды. Это навело его на мысль о вероятности нахождения месторождений нефти. О своих предположениях П.А. Кропоткин рассказал Ж. Верну. Так и родился очередной роман-предвидение. Интересно, что одна из марок Монако посвящена упомянутому роману «Михаил Строгов».

Любого филателиста интересует ответ на вопрос о полноте собрания его коллекции по избранной теме. Даже самые опытные из них никогда не решаются сказать: «У меня есть все, что когда-либо появилось в мире». Да что там – в мире! Среди выпусков советских марок нет-нет да и появляются неожиданные находки, о существовании которых и не подозреваешь, несмотря на тщательное, казалось бы, изучение всех имеющихся каталогов.

Все дело в том, что многие каталоги, включая знаменитый «Ивер», не дают полной информации о выбранной тематике. Например, изображение вышки или другой детали нефтяной картинки скрыто под надписью общего содержания: «Индустриальный пейзаж». Впрочем, некоторая таинственность и неизвестность, как источник удивления, находок и сюрпризов, даже приятна. Без нее не было бы в увлечении филателией элемента неожиданности и источника постоянного, неувядающего интереса к теме.

В этом отношении марки, на которых нефтяной индустриальный пейзаж – третьестепенный по содержанию элемент, наиболее интересны и редки в коллекциях. Благодаря им невозможно сказать, что выбранная тема завершена.

Поиск раритетов превращается в нескончаемый и занимательный процесс. Добавьте к этому вновь выходящие марки, конверты, спецгашения (СГ), штемпеля, односторонние почтовые открытки, и вам станет ясна неисчерпаемость избранной темы. Многие расширяют ее возможности за пределами филателии: значками о бурении, денежными знаками и бонами, спичечными этикетками и т. п. Не удивляйтесь: изображение буровой вышки – далеко не забытый элемент замысловатых кружев денежных знаков, пожалуй, наиболее сложных художественных произведений. Так, нефтяные вышки имелись на денежных знаках ЗСФСР 1924 года, в Румынии (1914 и 1944 годы) и других странах.

Иногда изображение буровой вышки настолько мало, что его с трудом и случайно находишь только при внимательном взгляде на марку через увеличительное стекло. Такие марки в репродукциях каталога остаются филателистом незамеченными. Назову некоторых из них, неожиданное знакомство с которыми оставило в памяти приятный след. Это, прежде всего, почтовая миниатюра «Ордена Трудовой Славы I, II, III степени», выпущенная в 1973 году. Она имеет отношение к тем маркам, где изображение буровой вышки либо условно, либо замаскировано линиями общего фона, либо вышка присутствует только на рисунке почтового блока и отсутствует на самой марке и обнаружить ее без специальной подготовки или подсказки почти невозможно.

Включим в перечень еще несколько «таинственных» марок: «25 лет Варшавского договора», 1980 г.; «50 лет советским сберегательным кассам», 1979 г.; «250 лет городу Свердловску», 1974 г.; упомянутая выше серия «Народы СССР (чеченцы и тюрки)», 1933 г. и некоторые другие. Вспоминаю, например, одно самонадеянное свое заявление в разговоре с известным филателистом из Баку. Я утверждал, что располагаю полным набором марок с изображением буровой вышки, когда-либо изданных у нас в стране. Немалый стыд пришлось испытать, когда мне показали две разные марки сороковых годов с медалью «За оборону Кавказа», на каждой из которых можно было насчитать не менее семи буровых вышек! Пришлось срочно разыскивать марки и пополнять ими свой кляссер.

Предоставим право самому читателю внимательно рассмотреть эти марки и найти отличительные особенности, позволяющие включить их в коллекцию. Своевременная подсказка при комплектовании коллекции – дело весьма важное, филателисты ее всегда ждут, ценят и охотно обмениваются впечатлениями от совместного просмотра альбомов.

Опытные филателисты не ограничиваются пополнением своей коллекции одними марками. В последние годы широкое распространение получило коллекционирование специальных почтовых штемпелей (илл. 391). Художественно выполненные штемпеля с тематическими рисунками и памятными текстами стали разновидностью филателии. Они оживляют коллекцию, вносят в нее особый колорит, открывают новые пути поисков для филателиста. Некоторые интересные гашения показаны на рис. Среди них: 50-летие Московского института нефтехимической и газовой промышленности им. И.М. Губкина, 375-летний юбилей старинного сибирского города Томска, штемпель почтового отделения морского городка на Каспии «Нефтяные камни», памятное гашение о филателистической выставке «Баку – Сараево». Зарубежные гашения представлены польскими материалами. Все они содержат в сюжете изображение буровой вышки.

Почта постоянно занимается пропагандой филателии, а вместе с ней и бурения. Специальные гашения стали желательными на различных выставках, съездах, конгрессах, юбилеях и т. д.

Интересен штемпель, посвященный началу освоения полуострова Ямал в Тюменской области и пятилетию знаменитого десанта геологоразведчиков в заливе Харасавэй. Перевозкой из Мурманска крупного бурового оборудования занимались атомные ледоколы «Ленин», «Арктика» и «Сибирь». На штемпеле изображен один из ледоколов, вездеход и буровые вышки в лучах восходящего солнца. Интересная деталь: о существовании штемпеля я узнал случайно из немецкого филателистического журнала.

Говоря о бурении в филателии, нельзя не остановиться на почтовых конвертах и карточках с художественными рисунками, целых и цельных вещах, (терминология филателии), конвертах первого дня (КПД). На многих из них и, пожалуй, более часто, чем на марках, тема бурения скважин – нередкий гость.

Первые почтовые конверты с изображением буровой вышки появились во второй половине пятидесятых годов. Например, конверты, выпущенные к XXI съезду КПСС («Хлопок и нефтяные вышки», 2 октября 1958 г.); конверт с директивными цифрами по добыче нефти на семилетку (1958–1965 годы, выпуск 28 марта 1959 г.) и другие. Разнообразны сюжеты конвертов, выпуск которых приурочен к памятным событиям нефтяной промышленности Урала и Сибири. В 1983 г. несколько конвертов было посвящено грандиозной стройке газопровода Уренгой–Ужгород. На одной из них на фоне карты с трассой газопровода показаны нефтяные города Сибири и буровые вышки. Вообще набор конвертов о нефтяной Тюмени достаточно богат и разнообразен.

Счастливая судьба у почтовых карточек по нефтяной тематике. Фотографии бакинских нефтяных промыслов с буровыми вышками появились в России еще в XIX веке (илл. 392). До революции 1917 года на почтовых карточках-фоторепродукциях насчитывались сотни буровых сюжетов. Начатая традиция продолжалась и в советские годы. Так, в 1930 году в Москве была выпущена серия почтовых карточек «К десятилетию национализации Азербайджанской нефтяной промышленности». Карточки крайне редкие, а сюжет одной из них – буровые вышки на морском берегу – позже в 1934 году был повторен на одной из советских почтовых марок. Начиная с 1971 года Министерство связи СССР приступило к выпуску художественных почтовых карточек с односторонним расположением знака почтовой оплаты и иллюстрации.

Карточки имеют специальные марки оригинальных рисунков. Отдельно от карточек марки не выпускаются и не включаются в сводный каталог отечественных марок. Таких карточек выпущено пока немного. Среди них по нефтяной тематике – единицы. Заслуживает внимания карточка «50 лет первой Всесоюзной сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки». Она была выпущена в сентябре 1973 года. На марке, отсутствующей в генеральном каталоге СССР, среди отличительных силуэтов ВДНХ СССР – буровая вышка.

Карточки выпускаются и за рубежом. У меня в коллекции имеются некоторые из них. Беру наугад и читаю: «Французско-советская филателистическая выставка Париж – Москва – Баку», 1972 г. Сюжет конверта необычен. Он составлен из характерных признаков – сооружений Москвы (горсовет), Парижа (Вандомская колонна) и Баку (буровые вышки). Вторая французская открытка посвящена наукам о Земле (1980 г.): буровой рабочий направляет бурильную трубу в устье скважины.

Интересна польская открытка с портретом воспитанника Петербургского горного института Витольда Згленицкого (1850–1904 гг.), одного из первых авторов проекта бакинских морских нефтепромыслов (илл. 393). В технической литературе В. Згленицкого часто называют польским Нобелем. Он, в подражание знаменитому шведу, также ввел премию от доходов своего банковского вклада.

Две последующие открытки (илл. 394) изображают нефтеразведку и промыслы на Ухте (1914 г.) и в Западной Украине (Борислав, 1912 г.).

В филателии, исключая, может быть, выпуск художественных конвертов (илл. 395), недостаточно уделено внимания нефтяной Тюмени, а имеющиеся несколько марок, появившихся в 1974 году («Нефть и газ Тюмени – на службу Родине») и в 1981–1986 годах («Газ Уренгоя – Родине», «Трансконтинентальный экспортный газопровод Уренгой–Ужгород», «400 лет Тюмени»), не покрывают имеющийся дефицит.

В Польше, например, много раньше, чем у нас в стране, Западной Сибири была посвящена марка из серии «Нефтепровод Дружба» (1961 г.).

Сюжет марки предельно прост: на карте нашей страны показана трасса трубопровода, а за Уралом помещены несколько буровых вышек.

Еще меньше известны марки по геологоразведочному бурению на твердые полезные ископаемые. Если нефтяникам грех жаловаться на отсутствие внимания к ним со стороны работников почты, то буровики-разведчики почти забыты. Можно назвать лишь отдельные редкие выпуски марок, в первую очередь «Советская геология», 1968 год.

Неоправданно и полностью забыта русская история бурения. За рубежом на тему об истории бурения издано множество марок. Здесь миниатюры Нигера (1926 г.); сверление отверстий в неолите (Центрально-африканская республика, Польша, Мавритания); Румыния, 1957 г. Столетию отечественной нефтяной промышленности посвятили свои марки и почтовые конверты США (1959 г., илл. 396) и Канада (1958 г.). Особенно интересны марки, выпущенные в одном и том же году в Сенегале и Уругвае. Сходный на обеих марках сюжет показывает древнеегипетское бурение.

Постоянный интерес вызывают редкие и редчайшие марки мира. Есть свои уникумы и среди марок по бурению. В первую очередь следует назвать серию марок германского генерал-губернаторства, выпущенную немцами на территории Польши в конце второй мировой войны (1944 г.). Одна из марок этой серии темно-карминового цвета изображает нефтепромысел в восточной Галиции (Борислав) с буровыми вышками (илл. 389). Интересно, что на авторство марок претендует в наше время две страны: и Польша, и Германия. Марка настолько редка, что даже в Польше ее нечасто увидишь на общегосударственных и международных выставках. Впрочем, марка имеет прямое отношение к истории нефтедобычи и в нашей стране: Борислав после 1939 года стал частью Украины.

Двумя годами позднее, в 1946 году, на острове Суматра была отпечатана местная марка с нефтяным сюжетом: вышка, тропический пейзаж на фоне фабричных зданий.

К редким выпускам относят также серию из четырех марок Ирана, выпущенную в 1953 году. На них изображены нефтяные вышки, мечети и летящий над нами самолет.

Из отечественных марок к малораспространенным экземплярам относят пробные отпечатки серии, выпущенной в 1934 году к юбилею гражданской авиации. Одна из марок, находившаяся в обращении, с изображением бакинских нефтепромыслов была зеленого цвета. Пробные же – окрашены в синий и коричневый тона.

Филателистические материалы с изображением буровых вышек ежегодно пополняются как у нас в стране, так и за рубежом. Например, в СССР особенно «урожайным» оказался 1986 год, когда вышли конверты, посвященные юбилеям добычи нефти на Мангышлаке и в г. Бугуруслане, 50-летию объединения «Куйбышевнефть», 400-летию г. Тюмени (марка, СГ, КПД), филателистическим выставкам в Уфе под названием «Большой Урал» (конверт, СГ) и «СССР–Венгрия» (Баку), а также 60-летию электрифицированной железной дороги Баку–Сабунчи.

Из зарубежных выпусков можно упомянуть серии марок Албании (1984 г.), Малайзии («Нефть Малайзии», 1985 г.), Норвегии («Нефть из моря», 1985 г.), Египта («100 лет первого нефтяного промысла», 1986 г.), Франция («Арктические территории», 1987 г.) и др.

После распада СССР в 90-е годы ушедшего столетия бывшие союзные республики получили редкую для себя возможность выпуска собственных марок. На многих из них, отпечатанных в Азербайджане и Туркмении, нефтяная тематика стала одной из приоритетных. Буровые вышки изображены на почтовых выпусках, посвященных деятельности «Товарищества братьев Нобель» (1994 г.); 100-летию первой скважины, давшей промышленную нефть в Азербайджане (выпуск 1997 г.); столетию нефтедобычи Казахстана (2000 г.).

Вышки не забыты на марках с портретами президентов Туркменистана и Азербайджана.

Среди российских выпусков последних лет можно упомянуть серию «Океан – достояние будущего» и стандартные марки с изображением морской буровой (1997–1998 гг.).

Изображение буровой нефтяной вышки можно встретить и на других объектах коллекционирования: знаках, монетах (Румынии, ОАЭ), на бумажных денежных знаках и бонах (Саудовская Аравия, Бахрейн, Индия, Румыния, Азербайджан), на телефонных карточках и прочее. Для примера покажем читателю (илл. 397) редкие расчетные и товарные ордера Управления грозненских нефтепромыслов (1922 г.) и кооператива горного правления Азербайджана (1924 г.). Интересны эмблема кооператива (кирка, полумесяц, перекрещенные молотки и пятиконечная звезда) и рисунок слева с изображением рабочего и крестьянина. В современном представлении рисунок символизирует перекачку трудовых ресурсов из деревни в город... Не потому ли через несколько лет страну постиг страшный голод?

В историческом отношении документы подобного рода (Грозный, Азербайджан) примечательны тем, что распределительные функции будущего социалистического государства в снабжении населения продуктами и товарами, ставшие одной из причин его крушения к концу века, приобрели преобладающее значение уже в начале 20-х годов.

ЭКЗОТИЧЕСКИЕ РАДИОЛАМПЫ ИЗ ХАНТЫ-МАНСИЙСКА

Началом расцвета современной радиотехники считаются времена, когда американский изобретатель Ли Де Форест впервые в мире предложил конструкцию трехэлектродной лампы с управляющей сеткой и нитью накаливания (1906 г.), ламповый детектор и усилитель на ее основе. Вплоть до середины 70-х годов минувшего века ламповый период развития радиотехники, казалось, не будет уступать место другим достижениям электроники. Но вот появились первые несовершенные кристаллические триоды (1948 г.). В течение последующих двух десятков лет они стремительно совершенствовались, в результате чего в наше время радиоприемник или телевизор на лампах давно стали экспонатами музеев. Поразительно, что все эти революционные изменения в технике радиопередачи и приема произошли на глазах всего лишь одного поколения людей!

Не менее поразительно и другое. Восторженное отношение радиоинженеров к лампе в двадцатых–сороковых годах сменилось на скептическое, как только к началу 50-х годов кристаллические триоды показали свои удивительные качества, позволившие строить радиотехнику на новых решениях. Итогом такого разочарования в лампе, как это часто случается в истории техники, стало не только забвение великого достижения инженеров начала ХХ-го века. Старую радиолампу десятых–тридцатых годов сейчас с трудом встретишь даже в специализированных музеях. Вот почему находки первенцев радиотехники – старых ламп, особенно в сибирских краях, очень редки и представляют немалую историческую ценность.

Недавно обширная коллекция отечественных и зарубежных радиоламп в музее истории науки и техники Зауралья пополнилась партией экзотических ламп, поступивших к нам из Ханты-Мансийска (илл. 398). Пополнение, интересное само по себе, позволяет, кроме всего прочего, сделать некоторые очень важные заключения, относящиеся к истории радио и телевидения в северных краях нашей области в предвоенное время.

Лампы, их около трех десятков, поступили от семьи старейшего речника, работавшего в селе Самарово на Иртыше, В.Н. Белкина, давно ушедшего из жизни. Он не был радиолюбителем, но, как всякий любознательный человек, по причинам, о которых можно только догадываться, счел возможным сохранить образцы старой радиотехники. Можно полагать, они ему были чем-то дороги либо напоминали о каких-то событиях или встречах. Большинство ламп сделаны известным в стране ленинградским электроламповым заводом «Светлана» (фирменный знак буква С в кружке). Время выпуска – вторая половина двадцатых конец тридцатых годов. Все они характеризуются забытым теперь четырех-пятиштырьковым цоколем – общеевропейским стандартом того времени. Стоит назвать некоторые типичные марки ламп: Р-5, 1926 год; МДС («микродвухсетка» – предшественник знаменитых экранированных ламп, 1928 г.); У Б-107 (1930 г.); СТ-80, первая отечественная экранированная лампа с подогревным катодом, 1932 г.; первый мощный кенотрон 2В-400 тех же лет, и др. (та же илл.). Как видно на фотографии, усложнение конструкции ламп сопровождалось ростом количества электродов, в том числе на боковой поверхности цоколя и над стеклянным баллоном – характерная черта внешнего облика ламп предвоенной поры.

Особый интерес вызывает неоновая лампа типа СН-2 («сигнальная неоновая», илл. 399), выпущенная отечественной промышленностью в середине 30-х годов. Кустарно припаянные к ее двум контактам толстые медные провода, выполнявшие крепежную роль, свидетельствуют, что лампа применялась в радиолюбительской практике. В те годы подобные лампы использовались, в основном, для постройки простейших любительских телевизоров с 30-строчным механическим разложением изображения посредством вращающегося диска Нипкова. На такие телевизоры можно было принимать на средних волнах сигналы изображения из Москвы, Омска, Томска и Новосибирска. Отсюда следует весьма важный вывод: во второй половине тридцатых годов телевизионные передачи смотрели первопроходцы сибирского телевидения не только в Тюмени, Тобольске и на Диксоне, о чем уже говорилось, но и в Ханты-Мансийске (до 1940 года – Остяко-Вогульск) или в селе Самарово. К сожалению, имя первого любителя телевидения в Остяко-Вогульске неизвестно и вряд ли будет установлено, если только о нем не вспомнят старожилы Ханты-Мансийска и, в первую очередь, бывшие работники речных или сельских радиослужб.

В коллекции выделяется своим необычным видом немецкая лампа фирмы «TELEFUNKEN» типа «РЕN-904» (вернитесь еще раз к илл. 398), выпущенная в 1933 году. Поверхность лампы покрыта металлизированной краской в целях экранировки конструктивных элементов лампы от внешних электромагнитных излучений. Насколько мне известно, этот инженерный прием использован немцами впервые в мире. Достаточно сказать, что металлизация поверхности стекла радиолампы в отечественной промышленности, в подражание немецкой, стала применяться только спустя шесть–семь лет. Наружное металлизированное покрытие стеклянной колбы лампы стало переходным этапом к созданию в 1936 году в США и Германии полностью металлических ламп, заменивших стеклянные в последующие два–три десятилетия. Эпоха металлических ламп завершилась в конце пятидесятых годов, когда на смену им пришли миниатюрные «пальчиковые» лампы в прежнем стеклянном оформлении, более дешевые в производстве. В отличие от аналогичных ламп производства Германии с необычной системой цоколевки, которая использовалась с 1937 года только в этой стране, упомянутая лампа фирмы «Телефункен» имеет стандартный для Европы цоколь с пятью штырьками. Экспонат можно считать чрезвычайно редкой находкой.

Присутствие в коллекции немецкой радиолампы свидетельствует, что в 1945 году, после окончания войны, трофейные радиоприемники из Германии проникли в отдаленные районы севера нашей области. Более того, с учетом электрических характеристик лампы, в частности, накала катода от гальванических батарей, можно предположить, что обладатель трофейного приемника имел достаточную квалификацию, и был в состоянии выбрать и привезти именно ту конструкцию радиоаппарата, которая могла бы работать с электропитанием от батарей или аккумуляторов в удаленной местности, лишенной централизованного электроснабжения. Предположение, что вернувшийся с фронта с радиотрофеем участник войны и радиолюбитель, причастный к опытам по приему телевидения в предвоенные годы – одно и то же лицо, имеет высокую степень вероятности.

***

Заканчивая главу о сибирской кунсткамере – музее истории науки и техники Зауралья, мне хотелось бы поделиться с читателем некоторыми соображениями, немало меня волнующими.

Рождение и создание любого музея – явление не менее значительное, чем, скажем, сотворение архитектурного шедевра, музыкального или литературного произведения. Здесь нужны такие качества человека, как призвание, талант, упорство в достижении поставленной цели, настойчивость в поисках исторических документов и экспонатов, знание истории местного края и мн. др. Таким редким сочетанием достоинств обладают немногие. Может быть, поэтому у нас в Тюмени некоторые ведомственные музеи существовали и процветали только в те времена, пока их возглавлял бескорыстный энтузиаст. Если он по разным причинам уходил от забот по музею, его редкостное собрание постепенно затухало, экспонаты растаскивались, и музей погибал. Только в 90-е годы ушедшего столетия исчезли в Тюмени по упомянутой причине замечательные музеи судоремонтного завода на Мысу, авиапредприятия в Плеханово, геолого-минералогический института ЗапСибНИГНИ и др. Почему разрушение архитектурного памятника, как правило, вызывает протест общественности, а гибель музея, если он не государственный, проходит незаметно и буднично?

Тревожит меня и судьба музея истории науки и техники Зауралья, рождение которого проходило в таких муках и борьбе с противниками его создания, что, кажется, оставь его без присмотра, и помещения музея тотчас же будут переданы коммерческим структурам. Откуда к нам в Россию пришло столь негативное отношение к собиранию древностей, к собственной истории и старине? С удивлением и завистью читаю материалы о работе музея науки в маленьком Гонконге. Подобных музеев в крохотной Голландии – несколько. А в Нью-Йорке в музее естественной истории много лет экспонируется выставка «Мурзинка». Она посвящена минералогическим богатствам знаменитой на восточном склоне Урала деревни Мурзинка, что недалеко от наших краев...

А мы, в своем доме, пренебрегаем всем этим то ли из лености, то ли из равнодушия ко всему нас окружающему, то ли из-за узости мышления, простирающегося на день–два вперед, не более.

В июле 1995 года музей истории науки и техники посетила делегация молодых немецких журналистов из крупных городов Германии. Учитывая страноведческую принадлежность зарубежных слушателей, мне постоянно приходится корректировать содержание лекции. Если это чопорные англичане, то их настороженное отношение к лектору тотчас меняется, когда рассказываешь о магнетроне – приборе, спасшем Лондон от немецких бомбардировок в минувшую войну. Точно также меняется пренебрежительное выражение лица немцев, когда приводишь примеры сотрудничества Германии с Сибирью в прошлые столетия («с немцами мы ссорились годами, а дружили веками»), называешь имена замечательных германских исследователей Сибири, включая знаменитого А. Гумбольдта (1769–1859 гг.), показываешь экспонаты германской техники Х1Х-ХХ веков, не сохранившиеся в Германии. От пренебрежения («что тут может быть интересного») настроение присутствующих сменяется неподдельным восторгом. А на предложение высказать свое мнение одна гостья после продолжительной паузы задумчиво произнесла:

– Стоило ехать в Тюмень, чтобы познать историю своей страны.

Лучшего комплимента и представить себе невозможно. Такой музей, создающий международный престиж нефтегазовому университету, Тюмени да и всей России, надо сохранить так же, как это делают во всех цивилизованных странах.

Некоторые строки музейной главы получились у меня в минорной, несколько грустной интонации. Чтобы ее развеять и поднять настроение читателю, я позволю себе привести занятный диалог, о котором много лет назад удалось узнать из петербургской газеты, изданной еще в 70-е годах Х1Х-го столетия

Газетная заметка была посвящена одному из первых в Сибири музею, основанному в г. Минусинске в 1877 году Николаем Михайловичем Мартьяновым (1844–1904 гг.). Авторитет создателя музея, а также известность экспозиций за короткое время настолько возросли, что в подражание удачного начинания появились аналогичные музеи в Енисейске, Красноярске, Кяхте, Чите и Хабаровске. К музею и его фондам было привлечено внимание многих ученых и путешественников. Детище Мартьянова быстро вышло на уровень популярности общероссийского значения. В итоге в 1896 году музей получил диплом Первой степени на выставке в Нижнем Новгороде, а в 1900 – диплом и серебряную медаль на Всемирной выставке в Париже.

Такие успехи провинциального музея из захолустья не давали покоя столичным журналистам. Один из них решил посетить Минусинск. Он осмотрел город и в полном разочаровании от увиденного повстречался с Н.М. Мартьяновым. Беседа проходила в несколько необычной манере.

Журналист: «У Вас городское благоустройство – в пеленках!»

Мартьянов: «Зато у нас есть музей!»

– У Вас в уезде грамотность населения не в числе добродетелей.

– Но у нас есть музей!!!

– У Вас нет ни одного порядочного магазина.

– Бог с ним, у нас есть музей...

– У Вас вообще ничего нет...

– Ничего и не нужно, коли у нас есть музей.

ГЛАВА 18. ПАМЯТНИКИ ИСТОРИИ НАУКИ И ТЕХНИКИ

«Информация о событиях минувшего,

заложенная в памятниках,

представляет собой не только

познавательный интерес,

она, как генетический код,

во многом определяет грядущее».

А.П. Александров, академик.

Сохранность памятников культуры, включая памятники техники прошлого, считается признаком цивилизованности и духовности той или иной нации. Французы, например, словами своего президента Ф. Миттерана ту же самую мысль выразили так: «Народ без памяти – это народ без будущего». Многозначительный девиз правительством Франции предусмотрительно подкреплен учреждением «Приза Памяти». Его лауреатами становятся граждане или учреждения, прорвавшие пелену забвения отдельных имен или фактов в истории государства.

Однажды в годы моей студенческой юности мне довелось побывать на Южном Урале в городе Усть-Катаве. На старинном железоделательном заводе, построенном еще в петровские времена, мне показали железную дорогу, по которой на завод доставляли руду с окрестного месторождения. Дорога, внешне мало чем примечательная, была построена в середине XIX столетия с применением рельсов местного производства. Вряд ли сейчас, почти полвека спустя, моя память сохранила бы о ней какие-либо воспоминания, если бы не одно обстоятельство, на которое обратил внимание один из знатоков заводской истории: рельсы, несмотря на интенсивную эксплуатацию в течение целого века, не имели ни малейших следов износа! В годы войны из них делали износоустойчивые токарные резцы, другими словами, сталь обладала свойствами твердого сплава.

Вдумайтесь, читатель: если бы столь малым износом обладали многие миллионы метров рельсового пути на всем протяжении железных дорог России, какова была бы экономия средств! Но секрет износоустойчивости необычного металла до сих пор не разгадан. Стало быть, знание и сохранение старинной утраченной технологии и техники может иметь не только просветительское, эмоциональное, но и экономическое значение.

Понятие памятников истории техники в смысловом значении весьма обширно. Здесь и вещественные памятники былого производства (рудники, шахты, скважины, мосты, заводы, депо, станции железных дорог, каналы, геодезические знаки и пр.), письменные памятники науки и техники (рукописи, географические и геологические карты, чертежи, планы и т.д.), фото и видеоизображения объектов техники, памятные места и мн. др. – всего и не перечислишь. Мы затронем только некоторые виды памятников, состояние которых, по крайней мере в количественном отношении, выглядит в Тюменской области более-менее благополучно. Речь пойдет о машинах-памятниках. Их установлено не так уж мало в городах и селах нашего края, особенно в его южной сельскохозяйственной части. Предпочтение здесь отдано тем машинам, которые олицетворяют механизированную работу на поле: тракторам и автомобилям.

МУЗЕЙ НА БЕРЕГУ ТУРЫ

Такого музея пока нет, но в том, что он необходим, убеждает множество интересных фактов.

В старинной части Тюмени, где издавна находились Масловский (теперь – Элеваторный) взвоз и речная пристань, на узкой полоске берега Туры разместился комплекс железнодорожных линий, складов, пакгаузов, подъездных путей и речных причалов. В центре этих сооружений многие десятилетия стоит старинное здание станции Тура. Почти за вековой срок эта станция видела многое. Долгие годы она была тупиком восточной ветки Екатеринбургской железной дороги. В свое время все основные пути в восточную сторону Сибири сходились и начинались здесь.

Это здание видели многие выдающиеся люди России. Для них Тюмень и станция с речным причалом не раз становились перекладным участком пути в далекую Сибирь. О значении станции в судьбах не только Тюмени, но и всего востока России прошлых лет свидетельствуют многочисленные дореволюционные почтовые открытки, на которых ее изображение – непременная принадлежность речного пейзажа.

Не менее интересны, чем сама станция, ее окрестности. Достопримечательности прибрежной полосы оказались гораздо богаче, чем можно было предположить, а железнодорожные пути или их старые остатки, хранят память об истории Транссибирской магистрали.

Однажды, после разговора со знающим человеком, мне довелось осмотреть рельсовый путь вдоль всей тупиковой части дороги. Полотно и сами рельсы, несмотря на неоднократное их обновление, в историческом отношении достаточно интересны. Они – свидетели начала работы тюменского участка Екатеринбургской железной дороги. В последней четверти XIX века, когда строилась магистраль, отработанные рельсы часто использовались для вспомогательных служб и подсобных хозяйственных дел: для шлагбаумов, подпорок телеграфных столбов, когда не было, как сейчас, вездесущего бетона, для обустройства тупиков, разграничительных и дорожных знаков и т. п.

Таких столбов-рельсов сохранилось множество. На некоторых из них можно прочитать интересные сведения о заводах-изготовителях, о времени и месте производства (илл. 400).

Случайно сохранившиеся рельсы – прекрасные музейные экспонаты, документы ушедшей истории.

В конце прошлого века, ко времени пуска железной дороги Екатеринбург–Тюмень, основными производителями и поставщиками рельсов стали уральские заводы, в первую очередь – Нижнесалдинский, Нижнетагильский и Надеждинский (ныне – Серовский) заводы Богословского горного округа.

Нижнесалдинские рельсы XIX века считались лучшими в России. Заводчику Демидову была предоставлена честь их поставки на такие важные магистрали, как Петербург–Москва и Петербург–Варшава. Рельсы выдерживали четвертьвековую интенсивную эксплуатацию на Николаевской железной дороге.

Шли рельсы и в Сибирь. Заводами в Салде в те годы руководил известный уральский инженер К.П. Поленов, автор русского бессемерования металла, пионер электрического освещения уральских заводов (здесь оно появилось раньше, чем в столице), один из образованнейших людей Зауралья. Много внимания он уделял повышению качества рельсовой продукции. Рассказывают, что однажды рабочие прокатного цеха случайно уронили раскаленный рельс в снег. Разгневанный мастер пообещал оштрафовать нерадивых, что и случилось бы, не вмешайся в эту сцену сам управляющий завода.

– Ну-ка, отрежьте мне от этого рельса кусочек вершка на полтора, – охладил он пыл мастера, – проверим, на пользу ли пошли ему снежные ванны.

Поленов, несомненно, знал способ упрочнения кованой стали закалкой в воде, известный кузнецам с незапамятных времен. Но ковка и прокат рельсов – разные технологические операции. Как оказалось, прочность охлажденного рельса стала выше, чем у обычных. К.П. Поленов на основе опытов предложил упрочнение проката водой в чугунных колодах.

Нижнесалдинский способ упрочнения рельсов из бессемеровской стали получил всеобщее признание.

Интересную оценку качества рельсовой стали дал наш земляк великий русский ученый Д.И. Менделеев. В 1899 году по дороге в родной Тобольск он побывал на Урале и посетил музей в Нижнем Тагиле. «Показали мне... – писал Д.И. Менделеев, – музей с образцами тагильских произведений, бывших на разных выставках, где с особой выпуклостью выясняется великая мягкость и вязкость изделий: из рельс навязаны узлы и наплетены чуть не кружева – без следов трещин...»

На тех рельсах, что сохранились вдоль реки Туры, можно прочитать клейма, содержащие информацию о названии завода, года и месяца выпуска, увидеть фирменную эмблему рельсопрокатных цехов Демидовских заводов в виде рисунка профиля швеллерной стальной полосы проката.

Наиболее ранние даты выпуска, чаще всего встречающиеся, – это 1875 год. Более поздние годы – 1877, 1883, 1894 и 1910. Интересно содержание заводских клейм. Так, на продукции Нижне-Салдинского завода на боковой поверхности рельсов, ближе к крепежным отверстиям, указаны сокращенное название завода, год и месяц выпуска. На обратной боковине сохранилось старое название дороги («китайской» или «уральской»): «Демидова Н. С. 3. VI м-ца 1875 года». Другими словами: «Демидовский Нижне-Сергинский завод, выпуск партии в июне 1875 года».

Цеховой знак – профиль швеллерного проката – обычно помещался выше аббревиатуры слова «месяц». Более поздняя продукция заводов – стальные рельсы из качественного металла – имели добавочные сведения о составе материала. Например: «Демидова Н. Т. 3. V м-ца 1910 года сталь» («Демидовский Нижне-Тагильский завод, выпуск пятого месяца 1910 года, сталь»).

Еще необычное клеймо: «К. Ж. Д. 1911 II Надежд, зав. Б. Г. О.» («Китайская железная дорога, 1911 года, выпуск в феврале, Надеждинский завод Богословского горного округа»).

Сохранились рельсы, прокатанные в наше время. Так, на одном из участков железнодорожных путей прибрежной полосы вкопан рельс, на котором четко различается клеймо Кузнецкого металлургического завода. Рельс изготовлен в 1940 году, накануне Великой Отечественной войны.

Как-то при осмотре верхнего, относительно течения реки, тупика полотна я обратил внимание на старинные рельсы, подпирающие телеграфный столб неподалеку от старого одноэтажного жилого дома. Занятый осмотром, не сразу услышал строгий окрик хозяйки жилища. Пришлось отвлечься и обернуться. Передо мной стояла пожилая женщина.

Понадобилось пояснить цель моего любопытства. Дальнейшие слова уважаемой хозяйки запомнились надолго:

– Надо же! Всю жизнь здесь прожила, а о таких рельсах и не слыхивала.

Как видим, интерес к памятникам истории, в том числе, как в нашем рассказе, и к старинным рельсам нередко выходит за рамки естественного любопытства современников или созерцания необычного.

Недалеко от станции Тура до сих пор сохранились остатки кирпичной стены, построенной в конце XIX века (илл. 401). По всей вероятности, как и сейчас, стена с самого начала носила охранные и противопожарные функции, ограждая склады предпринимателей от постороннего взора. Но взгляните на нее повнимательней! Была ли необходимость в столь тщательной кладке стены, предназначение которой как достопримечательности не планировалось с самого начала ее постройки. Видимо, не было. Однако сооружение стены взял на себя человек, не лишенный художественного вкуса. Такие люди в любом деле стараются видеть не только конечный итог своего труда, но и вносят в работу выдумку, строят надежно, на века и так, чтобы доставить людям удовольствие при взгляде на законченную стройку. На стену и сейчас, спустя более века с момента ее возведения, приятно смотреть, и хочется добрым словом вспомнить се безымянного строителя.

Будем надеяться, что район железнодорожной станции Тура сохранят в Тюмени, возможно, как филиал имеющегося в городе музея железной дороги, либо возьмут под государственную охрану и под благосклонную заботу тех предприятий, которые до сих пор используют в своей деятельности этот тупик. Право, он заслуживает такого внимания. К сожалению, опасения, что старина бесследно исчезнет, подобно зданию старого вокзала в Тюмени, велики.

НАЧАЛО «ИЛЛЮЗИОНА»

Давно намереваюсь воссоздать историю тюменского, ишимского и тобольского «иллюзиона». Так недолго, лет 15–20, называли процесс показа кино и сами кинотеатры в начале XX века. Накопились интересные материалы. Среди них фотографии и чертежи зданий бывших «иллюзионов», объявления о предстоящих показах (илл. 402), перечень фильмов, отдельные их кадры, образцы входных билетов (илл. 403). Вспоминается, как мой коллега, известный в Тюмени коллекционер С.М. Палкин ознакомил меня с имеющейся у него обширной подборкой отдельных кадров немых кинофильмов, выпущенных в 1910–1927 годах. Необычную коллекцию, в конце 20-х годов, собрал знакомый его отца, работавший в селе Сургут, где и демонстрировались эти фильмы. Перед вами названия некоторых кинолент: «Мученики брака», «Черная любовь», «Морфинистка», «Банда или кабачок смерти», «Месть падшей (жуткая драма в 5-ти частях)», «Первого чувства раба», «Судьба горничной» и т.п. (илл. 404). Осмотр уникального собрания, достойного изучения и тщательного хранения, подтолкнул меня отложить текущие дела и взяться, наконец, за обобщение материала, которое приходилось неоднократно откладывать под всевозможными предлогами, в той или иной мере оправдывающими собственную лень.

Чтобы возбудить интерес читателя к захватывающей воображение теме об истории кинематографа в нашем крае, позволю себе начать разговор с характеристики кино, высказанной в 1913 году императором Николаем Н-м: «Я считаю, что кинематография – пустое, никому не нужное, и даже вредное развлечение. Только ненормальный человек может ставить этот балаганный промысел в уровень с искусством». В этой фразе – мера интеллигентности последнего императора и его полной неспособности предвидеть будущее технической новинки. Впрочем, отсутствие предвидения у императора относилось не только к новостям науки... Помнится, В.И. Ленин, ругать которого стало модным занятием, по адресу кино выразился куда более лестно, назвав его важнейшим из способов пропаганды («Из всех искусств для нас важнейшим является кино...»). Впрочем, тот же Ленин в 1907 году, много раньше императора, предвосхитил высказывание последнего: «...До тех пор, пока кино находится в руках пошлых спекулянтов, оно приносит больше зла, чем пользы, нередко развращая массы отвратительным содержанием пьес». Надо ли удивляться, что и в наше время «балаганными» занятиями некоторые деятели, в том числе из сферы образования, готовы объявить Интернет, телевидение и персональные компьютеры.

Первый показ кинофильма в том виде, в каком мы его представляем себе уже более века, состоялся в декабре 1895 года в Париже в маленьком подвале кафе на улице Капуцинов (Настурций). Изобретателями аппаратуры кинематографа для съемки и демонстрации «живых картинок» стали братья Луи и Огюст Люмьеры. В России кино стало известно несколько месяцев спустя в мае 1896 года после сеанса в Санкт-Петербурге в летнем саду «Аквариум». Зауральская жизнь кинематографа началась в ноябре того же года в Екатеринбурге. Наконец, первый кинопоказ в Тюмени состоялся 22 сентября 1902 года по инициативе купца А.И. Текутьева в зале его собственного театра по Иркутской (Челюскинцев) улице (илл. 405). На свои средства купец пригласил французского гастролера Ж. Дерсена с комплектом видовых фильмов. Сохранившаяся часть здания театра Текутьева, что напротив бывшего Дворца пионеров, разделяет, кроме всего прочего, и славу первого кинотеатра Тюмени. К немалым заслугам А.И. Текутьева, много сделавшему для развития города, добавляется, таким образом, известность первооткрывателя в Тюмени нового вида развлечения – кино.

Успех первых демонстраций фильмов подтолкнул инициативных предпринимателей к попыткам извлечь финансовую выгоду из многообещающего дела. Заявки в администрацию губернии на разрешение строительства зданий кинотеатров следовали одна за другой. В итоге к концу первого десятилетия XX века губернский Тобольск и уездная Тюмень обзавелись кинотеатрами, приспособленными для профессионального показа кино.

Тобольским первенцем (1908 г.) считается театр «Люкс», приютившийся в начале улицы Рождественской (Семакова). Хозяин заведения соорудил для «иллюзиона» отдельную электростанцию. С изменённым названием кинотеатру была суждена долгая жизнь: он работал до середины 50-х годов, пока его не поглотил соседний овраг. Несколько позже к существующему «иллюзиону» добавился еще один – «Искер» (редкий случай, когда название отражает местную историю). Он располагался напротив мужской гимназии. Наконец, в 1911 году появился третий кинотеатр «Модерн» по Большой Архангельской улице (илл. 406). Здание «электротеатра», получившего такое название по случаю применения новинки тех лет – электричества и электродуговой лампы для проектора, построили из дерева в характерном для Тобольска стиле. В архитектурном отношении оно соперничало со стоявшим неподалеку деревянным с башенками драматическим театром-теремом или, как его называли тогда, Народной аудиторией. Впрочем, главным поводом к соперничеству были не столько особенности внешнего вида, сколько борьба за зрителя. Неслучайно же, что острая конкуренция почти одновременно заставила приспособить для показа кино удобный зал Народной аудитории. В советские годы «Модерн» переименовали в «Художественный». Он сгорел в 80-х годах. Сохранилась только кирпичная будка, в которой размещалась проекционная аппаратура. Печальная судьба «Модерна» вскоре настигла и здание драмтеатра.

Кинематографический бум докатился до Тюмени несколько позже, чем в губернский город. На рубеже 1910–1911 годов на Царской улице возник «Вольдемар» А.И. Ромашова. Кинотеатр размещался в специально выстроенном деревянном здании, зал которого вместе с боковой галереей вмещал 380 зрителей. В двухэтажном кирпичном доме купчихи П.П. Воробейчиковой начал работу кинотеатр Иосифа Савельевича Шустера «Прогресс», позже, как и в Тобольске, названный «Художественным» (илл. 407), с залом на 230 мест[38]. Зал для просмотра размещался на втором этаже здания, не сохранившегося до нашего времени. Для эвакуации зрителей театр имел три лестничных площадки, две из которых выходили на главную городскую улицу. Сохранился документ о приемке просмотрового зала комиссией городской управы, подписанный архитектором К.П. Чакиным, инженером путей сообщения Ф. Кюнцелем, представителем управы Д. Горбуновым с участием пристава Полочанского.

Как следует из текста акта приемки, уже тогда меры противопожарной безопасности кинотеатров занимали первостепенное значение. Так, будки для проекционной аппаратуры строились только в каменном исполнении, их двери обивались железом с прослойкой асбеста, пол заливался цементом, будка отделялась от зрительного зала кирпичной стеной, музыканты с инструментами размещались у экрана, но в отдельной комнате, выходные двери не должны были иметь порогов. Не будем забывать, что в начальный период кино пожароопасная целлулоидная пленка представляла собой бочку с порохом.

В декабре 1910 года по разрешению комиссии городской управы с участием архитектора К.П. Чакина в самом центре города открылся кинотеатр «Луч» в двухэтажном деревянном доме Панкратьева на углу улиц Царской и Садовой (Дзержинского), илл. 408. Сейчас на этом месте располагается Бизнес-Центр. Кино показывали на втором этаже здания. На первом располагались жильцы дома. Зал вмещал 250 человек (илл. 409)[39].

Имеются данные об открытии в 1911 году на Царской улице «Фотоскопа-Синематографа» в каменном доме Шмырева[40]. Инициатором открытия стал варшавский мещанин Франц Юзефович Мачусский. Он также организовал показ кинокартин на втором этаже дома Ф.С. Колмогорова за рекой Турой, в здании деревянного цирка Коромыслова (1915 г.), а в летнее время – на открытой площадке Загородного сада. К 1912 году на Царской улице функционировал еще один театр «Весь мир». В 1914 году на углу улиц Царской и Подаруевской в двухэтажном доме П.А. и А.Ф. Брюхановых (илл. 410), в советские годы знаменитом произволом ЧК, открылся «Палас». На правах аренды первый этаж здания принадлежал тобольскому мещанину Владимиру Александровичу Гирману. Проект кинотеатра составил городской архитектор К.П. Чакин[41]. В ноябре 1916 года Гирман уступил аренду А.Д. Ерофеевой, а всю аппаратуру перенес во вновь построенный кинотеатр «Синематограф». Новое детище В.А. Гирмана разместилось на его усадьбе по Иркутской улице (утрачен), илл. 411. Предприимчивый Гирман умудрился совместить театр с магазином винных товаров. Занятный, между прочим, симбиоз развлечений... Проект здания кинематографа выполнил губернский инженер из Тобольска Шокальский. Не останавливаясь на достигнутом, в апреле 1916 года Гирман на правах компаньона вместе с коллежским регистратором С.К. Волкановским открывает летний кинотеатр в Гилевском саду. Тогда же, в годы войны с кайзеровской Германией, вступил в строй кинотеатр «Био».

На углу улиц Спасской (Ленина) и Войновской (Кирова) в 1910 году в сохранившемся до нас одноэтажном деревянном здании поместился «Модерн» на 300 посадочных мест. Кинотеатр освещался электричеством. Внутри квартала, в котором размещается Спасская церковь, на той же улице приютился Гранд электротеатр «Гигант». Перестроенное и обделенное вниманием потомков здание последнего сохранилось до нашего времени.

Передо мною объявление дирекции «Гиганта» от 17 сентября 1915 года, в некоторой степени курьезного оттенка: «Только для взрослых! Интересный веселый фарс в 3-х больших отделениях, разыгранный лучшими московскими артистами – «Сто тысяч». Начало сеансов в праздники с часу дня, а в будни с 5-ти вечера. В случае порчи картины дирекция оставляет за собой право замены таковой другой. Дирекция просит сохранять билеты до конца сеанса и занимать места согласно взятых билетов. Собак не водить!». Были курьезы и похлеще. Так, в феврале 1915 года в Обдорске (Салехарде) состоялся первый показ кинофильма, содержавшего военную хронику. Демонстрация проходила в доме предпринимателя Карпова. На торжественное событие съехались обдорская знать, местные князьки и родовые старшины. Когда на экране появилось бушующее море и боевые корабли, идущие прямо на зрителей, высокие гости в панике бросились к выходным дверям. Никакие уговоры не помогли вернуть в зал первых «любителей» кино на Полярном круге. Просмотр продолжался только с улицы через стекла окон.

Не отставали от крупных городов провинциальные города губернии. Например, в январе 1912 года открылся кинотеатр Я.Н. Клименко в г. Тюкалинске (теперь это в Омской области). Два года спустя кинематограф построили в г. Таре на Никольской улице в доме А.Н. Кориковой-Михайловой. Архитектура одноэтажного деревянного здания «иллюзиона» напоминала уже упомянутый «Модерн» в Тобольске. Вполне вероятно, что автор этих сооружений был один и тот же человек. Первый кинотеатр в Ишиме под названием «Иллюзион» появился в 1913 году. Он размещался в здании магазина купца второй гильдии Желтышева, где в наше время располагалась школа-магазин (В. Максимов. Электротеатр «Иллюзион». – Ишимская правда, 29 мая 1991).

История сохранила сведения о первых киносъемках в нашем крае. Так, «Сибирская торговая газета» в ноябре 1916 года в статье «Сибирь на экране» сообщала о необычной инициативе известной в России кинематографической фирмы «Ханжонков и К°». В экспедиционной поездке по Сибири операторы фирмы намеревались снять на пленку документальные кадры быта «инородцев», видов тайги, Алтайских гор, Байкала, Сахалина и золотодобывающих районов. Сведениями о завершении планов, намеченных к окончанию летом 1917 года, я не располагаю. Скорее всего, если съемки и были начаты зимой 1916–1917 годов, то вероятность их продолжения после февральской революции сводилась к нулю.

В музее истории науки и техники демонстрируется стенд с материалами о становлении кинематографа в тюменском крае. Посетители могут познакомиться с проекционными аппаратами 20–30 годов, выпущенных заводом «Кинап» в Одессе (илл. 412). В фондах музея хранятся копии фильмов и материалы, содержащие сведения о первых попытках звукового (1906 г., синхронный показ изображения и воспроизводство звука с граммофона) и цветного кино (1913 г.). Отдельные цветные кадры в «иллюзионе», на фоне остальных черно-белых, приходилось раскрашивать (тонировать) вручную. История стереоскопического кино с использованием метода анаглифов и цветных очков начинается с 1935 года. Его инициатором стал уже известный нам Л. Люмьер, ставший к тому времени членом Парижской академии наук.

«У МЕНЯ ЗАЗВОНИЛ ТЕЛЕФОН...» И – НЕМНОГО О ТЕЛЕГРАФЕ

Вспомнив крылатые слова из детских стихов незабвенного Корнея Чуковского, знакомые молодому поколению довоенного и более позднего времени, мне подумалось: а когда же впервые телефонный звонок прозвучал в наших краях? Вопрос уместный еще и потому, что в 2001-м году исполняется 125 лет со дня подачи преподавателем школы для глухонемых в Бостоне (США) Александром Беллом (1876 г.) заявки на изобретение электроакустического прибора, названного телефоном. Это была первая в мире конструкция аппарата-преобразователя, практически пригодная для передачи по проводам человеческой речи. Спустя три года местной телефонной связью с ограниченными возможностями по дальности передачи и качеству звука обзавелись некоторые правительственные учреждения Санкт-Петербурга. Но рождение первой в России телефонной сети с центральной станцией произошло не в столице империи, как следовало бы ожидать, а на Урале на Усть-Катавском металлургическом заводе[42] в 1881 году. Телефонные провода протяженностью до 50 верст обеспечивали связь между тремя уральскими заводами и двумя железнодорожными станциями. Столица России получила аналогичную станцию годом позже.

Сибирская история телефона началась в Иркутске 23 июля 1892 года. Спустя несколько месяцев в апреле 1893 года на главной улице Тюмени Царской жители города могли прочитать интригующее объявление. Его содержание настолько интересно, что можно позволить себе изложение наиболее интересных мест текста[43].

«Начальник Омского почтово-телеграфного округа доводит сим до всеобщего сведения, что по распоряжению Главного управления почт и телеграфов предполагается в настоящем 1893 году устроить в г. Тюмени правительственное телефонное сообщение с присоединением к нему уже существующих там и поступающих в собственность казны телефонных линий частных лиц и учреждений. Действие на телефонной сети в г. Тюмени имеет быть открыто с 1-го января будущего 1894 года. Учреждения и лица, желающие абонироваться на телефонное сообщение в Тюмени, приглашаются заявить об этом заблаговременно, в установленном для того порядке, начальнику Тюменской почтово-телеграфной конторы, чтобы иметь возможность, по поступившим заявлениям, включить в предварительную смету на устройство телефонной сети подлежащие сооружению в настоящем году отдельные линии и провода для соединения помещений абонентов с центральною станциею, и при этом заготовить необходимые для них приборы и прочие принадлежности...».

Из объявления следует, что до начала работы правительственного телефонного сообщения в Тюмени существовали локальные линии, принадлежащие частным лицам. Следовательно, телефон в Тюмени был известен на несколько лет раньше, чем его официальный ввод. Точные сроки сооружения частных телефонных линий мне, к сожалению, неизвестны. Ориентировочно, можно назвать конец 1880-х годов. Таким образом, официальным сроком пуска тюменской общегородской телефонной сети следует считать 1-е января 1894 года[44]. Тогда же вступила в строй телефонная станция в Томске – третья в Сибири. В Тобольске телефон провели в 1895-м, а в Ишиме – только через два десятилетия (1914). Сохранились сведения об устройстве телефона в Ялуторовске. Так, купчиха Е.Д. Гусева, владелица мукомольной мельницы, в июле 1912 года первой в городе установила телефонную связь между мельницей и своим домом. Не отставали от городов и сельские предприниматели. В селе Юдино Петуховской волости Ишимского уезда управляющий торгового дома И. Кармацкий в июне того же года провел телефонные провода между двумя магазинами, кондитерской фабрикой и своим домом.

Первыми из предприятий и жителей Тюмени, пожелавшими обзавестись телефоном в предстоящем 1894 году, были Сибирский торговый банк, Управление пароходства Богословского горного общества, судостроительные заводы Р.Г. Гуллета и И.И. Игнатова (любопытно: каким образом телефонные провода проводились через русло Туры на другой ее берег?), пристань Трапезникова, мельница Текутьева, пристани, торговые дома и крупные магазины. В свои квартиры провели телефоны предприниматели Н.И. Давыдовский, И.П. Колокольников, братья Д. и Э. Вардропперы, П.А. Андреев, Г.Ф. Колмогоров и мн. др. богатые промышленники и торговцы.

Тюменская телефонная станция разместилась на первом этаже здания телеграфа при почтовой конторе, принадлежащей казне, на пересечении улиц Царской (Республики) и Телеграфной (Красина). Двухэтажный дом конторы – одно из старейших каменных сооружений города (1809 г.). Ко времени окончания строительства здание на Благовещенской было пятым по счету среди каменных построек. Оно не только хорошо сохранилось до нашего времени (Республики, 12, илл. 413), но по-прежнему служит почтовому ведомству – это отделение связи. Охранная доска, установленная на стене, извещает прохожих о принадлежности здания к памятникам классической архитектуры. В 1862 году, когда в Тюмень провели первый в Сибири телеграф, для размещения аппаратуры и обслуживающего персонала почтовая контора стала тесной, и рядом с ней пришлось выстроить еще одно двухэтажное здание. Позже к конторе стал примыкать пристрой-вставка, соединивший все три сооружения в единый комплекс. Сейчас его можно видеть напротив сельхозакадемии. Отличительная особенность здания телеграфа и телефона – арочные окна, пилястры и крылечко, выходящее на ул. Республики. В начале XX столетия крыльцо имело застекление, а здание почты – балкон, выходящий на Царскую.

В здании телеграфа, которому пришлось потесниться, телефонная станция занимала несколько комнат. В них размещались аппаратный зал, канцелярия, ремонтная мастерская, склад и квартира заведующего сетью (между прочим, 5-комнатная!). Поначалу в аппаратной, рассчитанной на круглосуточную работу, поместили коммутатор на 50 номеров, но вскоре добавили еще один такой же. Количество абонентов к концу 1894 года составило 129 единиц. В последующие 10 лет существенного роста абонентской подписки, стоимость которой была доступна только обеспеченным гражданам, не наблюдалось, и только в 1907 году число телефонов достигло 144-х, а в 1913 – 249. К этому времени телефонные линии в городе протянулись на 51 версту. Кроме того, с городским телефоном были связаны села Черная Речка (1897 г.), Богандинское (1901 г.) и Мальково. В губернском Тобольске к 1914 году работали 132 телефона, а число жителей, приходящихся на один телефон, составляло 153 человека.

История и документы сохранили нам некоторые имена людей, стоящих у истоков телефонизации Тюмени: старший механик Арефьев, младший механик Н.И. Важенин и надсмотрщик Прохоров (1894 г.); младший механик Н. Виноградов (1903 г.); заведующие телефонной сетью Иванов (1905 г.), И.В. Дмитриевич (1910 г.), Боборыкин (1913 г.) и Войвод (1914 г.). Интересно, что Н. Важенин, несмотря на довольно частую смену заведующих телефонной сетью, в должности участкового механика благополучно числился до 1914 года.

В техническом оснащении телефонное хозяйство в Тюмени представляло собой следующую, довольно однообразную, картину. Коммутаторы и телефоны – зарубежного производства, в основном шведской фирмы « Л.М. Эриксон и К°» и частично германских фирм Сименса и Рейса. С 1908 года, когда шведы построили в Петербурге телефонную фабрику Русского акционерного общества «Эриксон» (в советские годы – завод «Красная Заря»), все аппараты поступали из столицы империи. Подавляющая их часть были настенной конструкции (илл. 414), настольных, или, как говорили тогда – «столовых», более удобных для кабинетных условий, насчитывались единицы.

Так, в 1899 году по отчетным сведениям почтово-телеграфной конторы их установили только в шести местах. Уникальным экземпляром телефона системы «Эриксон» настольного типа, выпущенным в 1895 году, обладает музей истории науки и техники (илл. 415).

Экспонат сохранился в Тюмени с тех далеких лет, когда телефонная связь делала в городе свои первые шаги. Музей располагает уникальным каталогом 1908 года издания с перечнем и многочисленными иллюстрациями изделий фирмы «Эриксон». На телефонной станции стояла громоздкая батарея гальванических элементов Лекланше в стеклянных сосудах для электролита. Только в 1913 году их заменили на сравнительно компактные аккумуляторы, благодаря чему стало возможным централизованное питание телефонов. Ранее каждый телефон должен был иметь отдельный гальванический элемент – неудобство, уровень которого в наше время трудно себе представить.

Было бы интересным установить время появления автоматических телефонных станций (АТС), позволивших устранить услуги многотысячных телефонных «барышень», когда набор номера стал заботой самого абонента. Известно, что первая в мире АТС строилась в США в Нью-Бедфорде. Это событие произошло в 1900-м году. В России первые попытки автоматизации телефонии с устройством на 100 номеров в Петербурге относятся к 1910–1914 годам. В музее истории науки и техники при нефтегазовом университете демонстрируются элементы устройств первой российской АТС (илл. 416). Они привезены из Санкт-Петербурга в начале 1990-х годов основателем зала истории радио и телефона кандидатом биологических наук Е.В. Копыловым. Уникальные экспонаты удалось обнаружить на чердаке одного из старых домов бывшей столицы. Для Тюмени, возможно, и Сибири, первые попытки установки автоматической аппаратуры, вероятно – единичные и в порядке предварительного эксперимента, относятся к концу 1916 года. В областном архиве сохранился документ этого года от 23 ноября[45], в котором Главное управление почт и телеграфов МВД России дает рекомендации начальникам почтово-телеграфных округов по установке и работе уличных телефонов-автоматов с наборным диском или без него в условиях военного времени, когда наметился дефицит разменной металлической монеты. Надо полагать, письмо подобного содержания вряд ли оказалось бы в Тюмени, если бы город не располагал телефонными новинками.

Предшественником телефона по праву считается телеграф. Несмотря на постоянное соперничество этих двух систем связи, и тот, и другой благополучно соседствуют до нашего времени, дополняя друг друга. В Сибири телеграф впервые заявил о себе в 1862 году, когда между Екатеринбургом и Омском через Тюмень была устроена проводная линия. Она соединила столицу империи с омским генерал-губернатором. Десять лет спустя телеграф пришел в Тобольск. В моем архиве хранится бланк телеграммы, полученной в Тюмени в апреле 1871 года. На ней стоит штамп городского телеграфа (илл. 417). Необычно выглядит название города: «Тюменьск». Оказывается, было и такое начертание имени первого русского поселения Сибири. Скорее всего, почтовый штемпель получил орфографическую ошибку при его изготовлении где-то на стороне.

В начале XX века телеграфные столбы добрались от Тобольска в Самарово (Ханты-Мансийск). Еще в 1879 году по инициативе тобольского губернатора начались изыскательские работы с целью изучения вероятной трассы будущего телеграфного сообщения и дороги вдоль нее. Руководил работами коллежский асессор Титов. Необходимость в надежной связи диктовалась потребностями судоходства по Иртышу и Оби, особенно в период начала ледостава. Пояснительная записка Титова, в которой тот сообщал губернатору о готовности местных предпринимателей-рыботорговцев вложить частные средства в реализацию проекта телеграфа как дополнение к затратам казны, пролежала в губернском центре до 1895 (!) года. Вероятно, череда смены губернаторов в Тобольске не благоприятствовала полезным намерениям. После Самарово проволочный телеграф провели в село Сургут. Первая телеграмма была там принята 10 ноября 1913 года.

«Адрес-календарь» Тобольской губернии на 1898 год содержит сведения о населенных пунктах, которые имели телеграфную связь. В перечне присутствуют, кроме Тобольска и Тюмени, Туринск, Ялуторовск, Ишим, Иевлево, Заводоуковск, Усть-Ламенское, Абатское и др. селения. Окончание строительства железнодорожного пути Екатеринбург–Тюмень (1885 г.) и Тюмень-Омск (1913) заставило центральные и местные власти обратить пристальное внимание на обустройство телеграфными аппаратами всех станций железной дороги. Однажды мне довелось ознакомиться с рукописью воспоминаний старейшего тюменского телеграфиста А.А. Рылова («Записки телеграфиста»). Записки хранятся в архиве его дочери О. Майоровой, учительницы из Нижневартовска. А. Рылов родился в Тюмени в 1903 году, учился в начальном училище. С 1921 года после окончания почтово-телеграфных курсов выполнял обязанности «морзиста» на железнодорожной станции Заводоуковск, другими словами – освоил премудрости работы на телеграфном аппарате системы Морзе и немецкой фирмы «Сименс и Гальске». После службы в армии повысил свою квалификацию до уровня «юзиста», владеющего навыками управления более сложного буквопечатающего аппарата Юза. Связь по «морзянке» велась с Ишимом, Ялуторовском, Туринском, Тобольском, Новой Заимкой, Омутинкой и Вагаем. С использованием аппарата Юза работали с Екатеринбургом и Омском. Несколько позже после установки ретрансляторов наладили связь с Читой, Хабаровском и Владивостоком. Вся аппаратура размещалась в угловой комнате здания телеграфа (угол Республики и Телеграфной). Здесь находились два юзовских аппарата и несколько «морзянок». Прямой правительственный провод называли «датским»: незадолго до первой мировой войны его провели из Дании до Владивостока, а далее, по подводному кабелю, до Японии и США. В 1923 году работа телеграфиста Рылова была отмечена премией датской проверочной комиссии («Истратил ее в НЭПовском магазине «Конкордия», – вспоминал Рылов). Старейший телеграфист Тюмени принимал участие в монтаже оборудования на железнодорожных станциях, обеспечивал правительственную связь между Санкт-Петербургом и Владивостоком. Телеграфные линии были преимущественно однопроводные воздушные. Средства связи в те годы, кроме упомянутых аппаратов Морзе и Юза, на крупных станциях были представлены более совершенными установками Юза-Сименса и Бодо с возможностями буквопечатания, многоканальной и ускоренной передачи сигналов. С 1919 года и до начала 30-х годов телеграфные конторы в Тюмени и Тобольске использовали для связи с Севером небольшие искровые радиостанции.

МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ КРУЖЕВА И ЗАГАДКА «ПМ»

Тюмень заслуженно славится деревянной резьбой и дымниками. Они стали не только украшением домов старого города. Благодаря им удалось сохранить до сего дня и сами дома: редкий случай, когда искусство, как своеобразная охранная грамота, сберегает сооружения.

Речь идет о металлических кружевах старинных построек: чугунное литье и кованые изделия (решетки, консоли и кронштейны, ограды, балконы, ворота и т.п.). Они мало, к сожалению, известны, не ведется их учет, систематизация и охрана. А между тем все это – свидетельство высочайшего мастерства дореволюционных умельцев Тюмени. Каждое изделие выполнялось штучно, вручную и не повторяло рисунок предыдущего заказа.

На нескольких примерах мне хотелось бы привлечь внимание читателей к этим замечательным произведениям домостроительного искусства прошлого. Кроме художественной ценности они интересны еще и тем, что в отличие от деревянных и даже жестяных дымников и водосточных труб – представителей железно-просечного искусства, – металлическим кружевам надежно уготована долговечность, и они содержат конкретную историческую информацию: год установки, инициалы мастера, хозяина или мецената.

Металлические украшения домов вошли в моду в конце XIX – начале XX столетия. Многим известен бывший дом тюменского предпринимателя Яши Шайчика по улице Ленина. Возможно, забылось бы это имя, не сохранись его чугунная вязь на решетке ворот.

Еще одна находка. По улице Госпаровской недалеко от речного порта стоит каменный одноэтажный особняк – бывшая электростанция, первая в Тюмени. Трудно было бы сказать, когда его построили. Позаботился об этом И.И. Игнатов, хозяин дома, при завершении строительства. Он догадался украсить крышу чугунной решеткой с эффектным рисунком (см. илл. 186), флагштоком и металлическими цифрами: годом строительства – 1893 (увы! Пока готовился материал цифры кому-то понадобилось выломать...).

В Тюмени многое связано с именем купца А.И. Текутьева. Был и сад, дом, училище, мельница, кладбище, театр его имени, в создании строительства или обустройства которых безвозмездный вклад богатого человека был настолько решающим, что народ запомнил их как текутьевские. Менее известны двухэтажные вместительные здания из красного кирпича в селе Борки под Тюменью. Уроженец этой деревни, Андрей Иванович подарил сельчанам четырехклассную школу и содержал ее. Сейчас в этом здании размещается больница. Два одинаковых крылечка дома украшены металлическими консолями и козырьком-навесом. Декоративное богатство железных кружев дополнено инициалами мецената («А.И.Т.») и цифрами года строительства («1912»), Можно догадаться, по чьей инициативе сделаны эти памятные знаки внимания. Скорее всего, о них позаботились благодарные земляки купца.

В Тюмени сохранилось много ажурных украшений крылечек и балконов из металла. Среди них дома Жернакова и Багаева, магазины Ефимова – ул. Республики, на входах в частные дома по Первомайской и Семакова и во многих других местах. В Тобольске кружева на козырьке крылечка сохранились на здании водокачки с буквами «Т.Г.В.С.» («Тобольская городская водопроводная станция»),

А теперь о загадке, ответа на которую я пока не нашел. Во дворе сельхозинститута (теперь – сельхозакадемия) до пожара, бича деревянной Тюмени, с конца прошлого столетия стоял деревянный двухэтажный дом с мезонином. Простая по замыслу и тем не менее привлекательная кованая решетка балкона (илл. 418) содержала две загадочные буквы «ПМ», переплетенные внутри обрамления – круга. Что они означали? Инициалы мастера, хозяина завода-изготовителя или дома? Может быть, автор и читатель, помнящий старую Тюмень, разберутся в этой загадке вместе?

ЛЕСТНИЦА МАШАРОВА

Чугунолитейный и механический завод тюменского предпринимателя НД. Машарова (теперь завод «Механик») – одно из наиболее значительных промышленных заведений города начала XX столетия. В областном архиве находятся на хранении интересные документы о начале деятельности Н.Д. Машарова: заявка на строительство завода и отвод земли, проектные чертежи производственных корпусов, их перечень и назначение.

Завод был пущен в ход в 1899 году на базе кустарной литейной мастерской. Поначалу он выпускал отдельные элементы земледельческих орудий и хозяйственных вещей. Вместе с основной продукцией расширялось побочное производство, нашли сбыт декоративные решетки и ограды, печные детали и украшения, колокольчики, утюги.

По образцам знаменитых уральских Каслей Н.Д. Машаров пытался наладить чугунное художественное литье. Отдельные его изделия демонстрируются сейчас в музее истории города Тюмени. Обладателями художественного литья стали и многие коллекционеры. По выгодным заказам завод выполнял из литого чугуна ступени и перила лестниц для общественных зданий и частных домов, модные в конце XIX столетия. Сохранилась лестница в старом здании университета (бывшая женская гимназия). Она надежно служит людям многие десятилетия. Ступени и перила ее не лишены художественной ценности (илл. 419). На трех пролетах лестницы просматривается двухвариантный декоративный узор на поверхности лестничных ступенек. Литые узоры украшают боковые стороны лестницы и маршевые стойки перил. На отдельных ступеньках четко вырисовывается название завода-изготовителя и фамилия его учредителя-распорядителя. Все сделано так, чтобы идущий по лестнице свободно мог прочитать написанное (реклама!).

Судя по отдельным элементам лестницы и ее украшений, изделие было создано в начале XX века, между 1901–1913 годами. Другими словами, лестница Н.Д. Машарова – одно из последних производств частного завода, национализированного в 1919 году. Она – прекрасный памятник литейному мастерству народных умельцев, привлечь которых на свой завод сумел предприимчивый хозяин. Как памятник техники и произведение искусства лестница заслуживает бережного обращения и охраны.

Приятно, что дом Н.Д. Машарова по улице Ленина сейчас любовно отреставрирован (там, кстати, сохранились декоративные чугунные решетки на крыше здания и на крыльце).

Завод «Механик» располагает отдельными производственными корпусами, построенными еще в начале XX века и представляющими собой великолепные образцы старинной промышленной архитектуры. К сожалению, они, в силу пропускной системы на заводе, недоступны для обозрения жителями города. Хотелось бы, чтобы руководство завода относилось к этим шедеврам столетней давности, требующим обновления и заботы, с гораздо большим вниманием, чем просто к производственным зданиям. Они – наша общая история и народное достояние.

«ПАМЕТНИК ОДБОЕ...»

Так в переводе с русского на чешский звучат слова «памятник войне». Но об этом памятнике – чуть позже. А пока же займем внимание читателя несколькими вводными фразами. Собирая коллекцию почтовых художественных открыток с видами г. Тюмени, изданных в различных местах, я обратил внимание на некоторые из них, весьма необычные. Они были изданы не в России, а за рубежом, в Праге – столице Чехословакии. Время издания –1921-й год, что подтверждается почтовым штемпелем на одной из открыток, прошедшей почту 1 -го января 1922 года. Все они объединены общей рубрикой «PAMATNIK ODBOJE». О событиях, благодаря которым открытки дошли до меня, надо рассказывать отдельно. Здесь и находки в клубах коллекционеров в различных городах страны, особенно Москвы, но чаще всего – итог заинтересованного обмена с зарубежными корреспондентами, включая и чешских любителей истории.

Как-то, при очередном просмотре своих раритетов, мне подумалось: «При каких обстоятельствах и по чьей инициативе впервые появились зарубежные издания открыток с видами Тюмени и других сибирских городов?». Родилась тема поиска, возникли нелегкие вопросы. В общей сложности моя коллекция открыток упомянутой серии с видами Тюмени и соседних мест содержит несколько сюжетов. Первый – это черно-белая фотография Гостинодворской площади с Благовещенским собором, зданием Городской Думы и Гостиным двором в центре (см. илл. 140 в первой книге). Фотограф работал в зимнее время, что само по себе – редкость. В левой части снимка видна замерзшая Тура, а справа – спуск к мосту через речку Тюменку. Вариантов таких открыток при одинаковом сюжете у меня скопилось несколько. Они различаются не только тональностью окраски от черно-белого до коричневого оттенка, но и содержанием выходных данных на обратной стороне.

Указанные различия свидетельствуют о популярности изданий, которые повторялись не однажды.

Второй сюжет рисунок здания Тюменского вокзала с железнодорожными путями и привокзальными строениями (илл. 420). Акварель выполнена в цвете и сделана опытной рукой профессионального художника. Над крытым перроном здания вокзала видно название города – «Тюмень». Стоит паровоз с теплушками. Местный люд и группа военных людей в шинелях ожидают посадку в эшелон. Показаны станционные пути со стрелками и фонарями освещения. Суровость сибирского климата подчеркивается роскошным инеем на ветвях деревьев.

Третья открытка отображает тюменскую церковь в Заречье (илл. 421). Судя по солнечному освещению, рисунок появился в предвесеннюю пору. Колоритна фигура базарного торговца на следующей открытке (илл. 422). Корзина пуста, весы свободны от груза. Продажа, надо полагать, была удачной. Можно с чувством удовлетворения отдохнуть и раскурить трубку. Наконец, последний сюжет включает распространенную сценку на льду замерзшей реки – люди черпают воду из проруби в ведра и в бочку – на фоне железнодорожного моста через Тобол в Ялуторовске (илл. 423). Приятное совмещено с полезным: удалось обменяться новостями с соседями и водой обзавестись.

Наиболее полный текст обратной стороны открыток с акварельным рисунком гласит: «PAMATNIK ODBOYE. POHLEDI ZE ZIVOTA A BOYU CESKOSLOVENSKJCH LEGII. VE PROCPECH POSTAVENI PAMATNIKU SVOBODY CS/LEGII». В переводе на русский язык это означает: «Памятник войны (или мятежа) и борьбы за выживание чехословацкого легиона. Сборы на установку памятника легиону». На обороте открытки с видом Тюменского вокзала читается надпись на четырех языках – русский, чешский, французский и немецкий: «Вокзалъ (Тюмень)». Указано имя коммивояжера, т.е. представителя торговой фирмы: «Y. Blezak» (И. Блачек, возможно, здесь имя указано с опечаткой, так как внизу рисунков стоит подпись «И. Влачек»), С большой долей вероятности можно утверждать, что для столь малодоходного бизнеса, каким может быть изготовление и распространение открыток, и автор открыток, и коммивояжер лицо одно и то же. На обратной стороне одной из открыток мне удалось прочесть имя бывшего ее владельца: Антони Немеца редактора одного из местных чехословацких литературных или краеведческих сборников («Ant. Nemez, redactor a krayoky tayemnik»).

В свое время в моей коллекции накопилось свыше десятка художественных почтовых открыток, изданных после 1914 года, с видами г. Ишима. Они выпускались Я.В. Башмачниковым – владельцем одного из магазинов города, и фотографией Сусловой. Среди сюжетов можно назвать «Мало-Никольскую улицу», «Вид на Управу», «Восточная часть города», «Почтово-телеграфная контора» и т.п. У Сусловой таких сюжетов было более 20 («Панорама Ишима, №8», «Троицкая церковь, №21» и др.). Все эти открытки переданы мною в краеведческий музей Ишима. Так вот: почти на всех открытках под названием сюжета вручную на чешском языке черными чернилами нанесены переводы текста (илл. 424). Следовательно, открытки предназначались к отправке в Чехословакию и, возможно, вновь вернулись оттуда в Зауралье. Надписи на чешском свидетельствуют также, что в Ишиме долгое время квартировали чешские военнопленные, стояли части чешского легиона.

Какова история тюменских материалов, оказавшихся в Чехословакии? Во время первой мировой войны многие чехи и словаки оказались в плену и были отправлены в различные края России, в том числе в Сибирь. В моем архиве хранится фотография 1914 года, на которой большая группа военнопленных ожидает погрузку на пароход в речном порту Тюмени. По сибирским рекам их перевозили для расселения в некоторые сибирские города. Внизу некоторых открыток, там, где традиционно художник оставляет свое имя и дату, встречаются указания на 1915–1917 годы. Другими словами, художники занимали себя работой над своими картинами все время плена. К концу войны под Киевом в Борисполе были сформированы добровольческие воинские части из военнопленных австро-венгерской армии, преимущественно – чехов. Они использовались в войне против Германии. После революции 1917 года руководство чехословацкого корпуса объявило принадлежность легиона к французской армии (отсюда – подобно австрийским, французские надписи на открытках). Возникшие разногласия с советским правительством были преодолены договоренностью об интернировании разоруженного легиона. В марте 1918 года корпус численностью до 45 тысяч человек погрузили в железнодорожные эшелоны для отправки во Францию через Владивосток. Последующая отправка чехов в Европу предполагалась морским путем.

Эшелоны с военнопленными растянулись по железной дороге от Пензы до Владивостока. Под влиянием агитации представителей Сибирского правительства корпус принял участие в мятеже против советской власти. Последующие военные неудачи на Уральском фронте способствовали разложению чехословацкого легиона. Как итог: чехи отказались воевать на стороне Колчака и были отозваны с фронта. Администрация Сибирского правительства смогла использовать легионеров только на охране железных дорог, включая дорогу Омск-Тюмень-Екатеринбург. Вот и оказался И. Влачек зимой 1918 –1919 годов в Тюмени. Как видим, автор тюменских городских пейзажей не терял время даром. Пока зимой 1918–1919 годов воинские эшелоны чехословацкого легиона простаивали на станционных путях Тюменского вокзала, он ходил по городу с легким мольбертом и фотоаппаратом: некоторые косвенные сведения свидетельствуют, что автор фотографии и рисунка – один и тот же человек. Неслучайно, зимний Тюменский вокзал и сам заснеженный город стал предметом его пристального внимания. Еще раз упомяну, что среди отечественных открыток начала XX столетия зимние пейзажи с видами Тюмени крайне редки. По-видимому, тюменские фотографы не считали свой город в зимнюю пору фотогеничным...

До недавнего времени я считал, что чешский коллега работал с зарисовками и фотографиями Тюмени только в нашем городе. И ошибся! В октябре 1999 года мне пришлось посетить клуб коллекционеров в соседнем Екатеринбурге. Там случайно удалось увидеть чешскую почтовую открытку, схожую по манере исполнения с моей, но с видом станционных путей и паровозов на вокзале Екатеринбурга: такая же акварель, тот же стандарт издания, знакомая подпись автора. Наш герой, стало быть, не забывал оставить память о всех тех местах, где ему удалось побывать в лихое время гражданской войны и плена. Можно было предполагать, что, вероятно, существуют такие же зарисовки, возможно, и фотографии других сибирских городов вдоль железной дороги, по которой двигались чешские эшелоны. Дальнейшие поиски подтвердили правоту моих рассуждений.

Вскоре благодаря вниманию екатеринбургского коллеги, обладателя наиболее полного собрания открыток упомянутых серий, моя коллекция пополнилась более чем двумя десятками чешских открыток с видами Сибири. Большая их часть относилась к рисованным изображениям, другая, малочисленная, была изготовлена фотографическим способом с черно-белой печатью. Судя по нумерации открыток рисованной серии, общее количество сюжетов достигало девяносто единиц. Среди них пейзажи Украины из-под Борисполя, виды Златоуста, Екатеринбурга, Тюмени, Петропавловска, Забайкалья (ст. Оловянная, Яблоневый хребет, река Онон, Верхнеудинска) и др.

Серия черно-белых фотографических открыток, кроме Тюмени, содержала несколько снимков улиц Екатеринбурга, эпизоды боевых действий против большевиков, в частности, открытка с надписью «Большевистские баррикады на станции Забитуй» (близ г. Черемхово), похороны погибших чехов, сцены эвакуации из Владивостока, а также портреты государственных деятелей Чехословакии, в частности Эдуарда Бенеша, в те годы – министра иностранных дел республики, и французского генерала Жаннена. Интересно, что подписи к открыткам были исполнены на двух языках: чешском и русском. Общее количество открыток фотосерии определить не удалось. Возможно – несколько десятков.

Меня долго волновал вопрос: откуда у военнопленного появился свой фотоаппарат и принадлежности к нему? Впрочем, в таких городах, как Тюмень, или в других, ей подобных, выменять аппаратуру на мешок муки или сахара в те времена не представляло проблемы. Немаловажно также было узнать, какими путями открытки оказались в России? Выяснилось, что после крушения коммунистического режима в Чехословакии пражский архив чехословацкого легиона, о существовании которого свидетельствует штамп на некоторых открытках («Архив чешского корпуса»), оказался разграбленным. Часть архива, в основном открытки, фотографии, почтовые марки и их пробы, оказались в руках предприимчивых коллекционеров.

Деятельность чехословацкого легиона в наших краях в годы гражданской войны, впервые за рубежом отраженная сибирскими сведениями на почтовых открытках, новая, почти неисследованная страница местной истории. Стало известно имя первого зарубежного художника и фотографа, посвятившего свой художественный и предпринимательский талант распространению известности Тюмени вне границ России. Примечательный факт: благодаря легиону, была сохранена жизнь «отцу телевидения», американскому изобретателю русского происхождения В.К. Зворыкину, приговоренному красными в годы гражданской войны к расстрелу в Екатеринбурге и освобожденному из тюрьмы чехами. Кто знает, каким образом сложилась бы судьба современной системы электронного телевидения, не будь у ее истоков в конце 20-х годов ушедшего века спасшегося от преследований советских властей русского эмигранта-физика В.К. Зворыкина, ученика знаменитого Б.Л. Розинга. Последнего коммунисты не пощадили. Он умер в ссылке в Архангельске в 1933 году.

«ПОМНИ ВОЙНУ!»

В старинной русской военно-морской крепости Кронштадте стоит памятник адмиралу С.О. Макарову. На постаменте его можно прочесть слова, которые часто повторял адмирал, наставляя и призывая к бдительности своих офицеров: «Помни войну!». Впрочем, в эту простую фразу вложен и другой смысл, суть которого сводится к напоминанию о погибших. Минувшая война 1941–1945 годов унесла миллионы жизней. В нашем крае трудно встретить хотя бы один населенный пункт, где бы память о тех, кто не вернулся с войны, ее жертвах, не запечатлена обелиском или другим монументальным сооружением. Нет только памятника о самой войне, ее битвах, поскольку Тюменская область считалась глубоким тылом и канонада боев как будто бы к нам не доносилась. Справедливо ли такое мнение, соответствует ли оно реальным событиям?

Лишь немногие знают, что на территории Западной Сибири на акватории Карского моря, а это в пределах административных границ нашей области, в 1942–1944 годах шли ожесточенные бои с морской армадой немцев. Лилась кровь, тонули корабли и люди, на побережье рвались снаряды, многие матросы и командиры оказались в немецком плену. Эпицентром описываемых ниже событий стал остров, порт и полярная станция Диксон в устье Енисея на восточной границе с Тюменской областью[46]. Все началось с того, что в начале 1942 года в немецких штабах родился план морской блокады Северного пути, по которому советские торговые суда снабжали Мурманск и Архангельск военными и гражданскими грузами из Владивостока и Северной Америки (поставки по ленд-лизу). В грандиозной операции, получившей название «Вундерланд» («Страна чудес»), участвовал линейный крейсер «Адмирал Шеер» (илл. 425) в сопровождении нескольких подводных лодок. В отдельные месяцы их количество в Карском морс достигало 13 единиц, половина из них находилась у ямальских, Газовских и таймырских берегов.

Отвлекая значительные силы от атлантического театра военных действий, германское командование явно переоценивало значение поставок ленд-лиза через Северный морской путь. Основные транспортные потоки проходили через Владивосток, Иран и от Великобритании – в Мурманск. Кстати, перегоняя американские самолеты из Аляски в европейскую часть России, наши летчики делали промежуточную посадку для дозаправки на временном аэродроме. Он размещался в центре территории Тюменской области несколько севернее широтного течения Оби. С другой стороны, у нашего военного командования преобладала ошибочная уверенность, что из-за сложной ледовой обстановки проникновение германских военных кораблей в Карское море маловероятно.

Военные действия эскадры, кроме блокады морского пути и прекращения поставок по ленд-лизу, предусматривали отвлечение военно-морских сил России от Кольского полуострова, Мурманска и Норвегии, захват или уничтожение большинства радио и метеостанций на побережье и островах Карского моря, военное присутствие на Ямале в устье Оби и на Таймыре, включая низовья Енисея с Дудинкой и Норильском, а также, во что трудно поверить, оккупацию Северного морского пути для регулярного плавания германских судов в Японию. В какой-то мере такие планы были достаточно обоснованными, так как в 1941 году весь Северный морской путь у нас охраняли всего четыре боевых корабля. Слово «боевых» следовало бы взять в кавычки, так как суда представляли собой обычные торговые пароходы, ледорезы и рыболовные шхуны, наспех переоборудованные под военные с установкой легких 45-миллиметровых пушек и нескольких пулеметов. О бронировании бортов и палубных надстроек можно было только мечтать. Для германского крейсера такие пароходы не могли быть помехой или опасностью.

«Адмирал Шеер» представлял собой грозную боевую единицу. При водоизмещении почти 14 тысяч тонн и мощности машин 56 тысяч лошадиных сил, он обладал скоростью передвижения 26 узлов в час, располагал 20-ю орудиями калибра 105–280 мм, не считая других, более мелких, десятком торпедных аппаратов, палубным разведывательным самолетом, способностью высадки десанта численностью до 180 человек и почти неограниченной дальностью плавания. До северного похода крейсер и его командир капитан первого ранга В. Меендисен-Болькен отличились в Индийском океане и в северной Атлантике, где кораблю удалось потопить 19 английских транспортов и два танкера. 16 августа 1942 года крейсер во исполнение приказа Генерального штаба отправился из норвежского порта Нарвик в акваторию Карского моря. Разведка ледовой обстановки, выполненная одной из сопровождавших субмарин, сделала возможным для корабля неожиданный и скрытный маневр вокруг северной оконечности Новой Земли у мыса Желания. Никем не замеченный крейсер безнаказанно проследовал через Карское море с запада на восток мимо острова Уединения до берегов Таймыра. 21 августа он оказался в проливе Вилькицкого, почти достигнув самой северной оконечности полуострова – мыса Челюскина.

В ожидании каравана судов, о выходе которого из Петропавловска-Камчатского известила немцев японская разведка, «Адмирал Шеер» курсировал в четырехугольнике «острова Известия ЦИК – архипелаг Норденшельда – остров Русский – южная оконечность островов Северная Земля». На пути следования вблизи о. Белуха он встретил ледокол «Сибиряков» и после получения отказа о сдаче в плен обрушил на него всю мощь своей артиллерии. Неравный бой закончился гибелью «Сибирякова». На дно вместе с пароходом ушли 84 человека, 19 полярников вместе с командиром корабля А.А. Карачавой оказались в немецком плену. Удалось спастись только одному моряку, в ледяной воде он добрался вплавь до берега острова Белуха. Перед гибелью радист А. Шаршавин передал на Диксон сообщение о немецком крейсере. Его тайный рейд стал известен командованию, суда, караваны и все полярные станции района Карского моря получили тревожное предупреждение. Стало очевидным, что первой жертвой пирата станет самая крупная из них – диксоновская. Так и случилось ночью 27 августа 1942 года.

Наверное, читатель помнит роман В.А. Каверина «Два капитана», написанный в военные годы, в котором главный герой, летчик полярного торпедоносца, уничтожает в северных водах у сибирских берегов немецкий корабль. Несмотря на то, что люди и факты в романе вымышленные, писатель, подготовивший роман о современниках, не мог не учитывать реальные события. В действительности атаки торпедоносца на крейсер не было. Более того, самолет, взлетевший с Диксона на поиски экипажа затонувшего «Сибирякова», был сбит зенитной артиллерией немецкого крейсера. Почти одновременно немцами был потерян и собственный самолет, разбившийся при посадке на лед. Крейсер ушел на дно Баренцева моря значительно позднее в порту Нарвик, где корабль подвергся атаке английских бомбардировщиков и торпедоносцев.

Порт Диксон к середине 1942 года представлял собою солидное сооружение, подготовленное для дозаправок океанских кораблей. На материке размещался поселок и пирс с портовыми кранами, напротив рейда в проливе Вега остров Конус с запасами угля, на одноименном с портом острове стояли полярная радиостанция, авиабаза полярной авиации, геофизическая обсерватория и несколько домиков Нового Диксона. Соседний остров Медвежий принадлежал туманной станции с мощной сиреной для оповещения судов в туманную погоду. В порту и главном поселке Диксона располагался районный центр Северного морского пути и штаб морских операций западного сектора Арктики. Как видим, для командира немецкого крейсера соблазн отличиться перед своим начальством был весьма велик.

Защитники Диксона тщательно подготовились к встрече непрошеного гостя. Женщин и детей эвакуировали в тундру на стойбища эвенков, создали там запасы продовольствия, создали боевую дружину из 60 человек под руководством начальника полярной станции И.А. Сидорина. Но главное, что удалось сделать, это подготовить к бою батарею 152-миллиметровых зенитных пушек, стволы которых направили в сторону моря (илл. 426). Батареей командовал ст. лейтенант Н.М. Корняков. С установкой батареи произошла занятная история. По приказу Главсевморпути пушки предполагалось отправить на укрепление береговой обороны Архангельска или Мурманска. Погрузка их на транспортный корабль, прибывший в порт, задержалась по распространенной в России причине, о которой говорят, что приказы начальства следует выполнять не сразу, а только после повторного напоминания...

Так или иначе, но нераспорядительность местного начальства, над которым, применительно к военному времени, нависла угроза сурового наказания, спасла Диксон от захвата станции немецким десантом. Как только на горизонте показался «Адмирал Шеер», батарея открыла огонь. Меткие попадания вызвали пожар палубных надстроек крейсера. Одновременно начал стрельбу мелкокалиберными пушками стоявший на рейде пароход «Дежнев» (на нем, кстати, служил пулеметчиком Г.О. Тонунц, будущий актер и исполнитель главной роли в популярном у зрителей кинофильме «Камо»),

Маневрируя вокруг острова Диксон, крейсер обрушил всю мощь своей артиллерии на все, что виделось и двигалось на берегу. Загорелся «Дежнев», задымил угольный склад, взорвались штабели бочек с соляркой, появились убитые и раненые. Однако неожиданная встреча с батареей пушек, немало удивившая Меендисен-Болькена, и о присутствии которой на крейсере не подозревали, нарушила планы командира корабля. Высадку десанта не только пришлось отменить, но и позаботиться об установке защитной дымовой завесы. Крейсер удалился в море и после полумесячного отсутствия 31 августа он бросил якорь в Нарвике. Операция «Вундерланд» бесславно завершилась. За исключением кратковременного пребывания в районе Северной Земли тяжелого немецкого крейсера «Адмирал Хиппер» в сентябре 1942 года, в последующие два года в Карском море немцы могли позволить себе только отдельные рейды подводных лодок. По сравнению с экспедицией «Шеера» они оказались куда более эффективными. Этому способствовали развернутые на островах Вардроппера и Подковы, а также в проливе Течений, немецкие радиостанции, персонал которых снабжал подводные лодки метеосводками. С другой стороны, печальный опыт 1942 года был учтен и нашими полярниками.

Так, в летние навигации 1943–1944 годов в Карском море находилось до полутора десятков немецких подводных лодок. Они гонялись за караванами и топили торговые и научно-исследовательские суда. В конце июля 1943 года к северо-западу от острова Белый артиллерийской атакой было потоплено научное судно «Академик Шокальский». Немцы жестоко расправились с безоружным экипажем. Затем последовало нападение на полярную станцию острова Уединения. В Енисейском заливе на минах подорвался транспорт «Енисей». В Обской губе немецкая подводная лодка «У-639» установила минные поля в районе Нового Порта. И вот здесь-то впервые за два года войны советская подводная лодка наказала «У-639». Минная подводная атака завершилась гибелью немецкой субмарины. В 1944 году возле острова Белый на северной оконечности Ямала противник впервые в мире применил новейшие по тому времени торпеды с акустической системой наведения. Итогом боя подводной лодки с применением таких торпед стала гибель транспорта «Марина Раскова» и двух кораблей сопровождения вместе с экипажами. Немецкая лодка позднее была уничтожена подоспевшими самолетами. Еще одна лодка нашла свою могилу возле мыса Желания. В этом же году в Карском море погибли корабли «Тбилиси», «Архангельск», «Киров» и «Норд».

Во второй половине 1944 года интенсивность немецких нападений на море заметно уменьшилась: сказалось общее ухудшение военного положения Германии. Так, без особых эксцессов прошел перегон ледокольного флота из Тикси в порты Баренцева моря. Спокойно прошла зимовка двух десятков кораблей на Диксоне. Весной 1945 года немецкие подводные лодки получили из Нарвика приказ о безоговорочном выполнении требований союзного командования. Всем лодкам предписывалось оставить акватории Карского моря и возвращаться на базу в надводном положении. Номер лодки и ее координаты следовало сообщать открытым текстом на ближайшую радиостанцию, в ночное время идти с огнями, а днем – с приспущенными флагами. Весь боевой запас вместе с замками орудий и запалами торпед предлагалось выбросить за борт, мины установить на предохранители, затопление лодок запрещалось категорически. Война в Карском море закончилась.

Памятниками единоборства русской и немецкой военной техники стали мемориальные сооружения на Диксоне и на острове Белуха. На Диксоне в 1982 году в честь 40-летия победы полярников в бою с крейсером «Адмирал Шеер» установлен памятный обелиск на горе Южной с именами погибших моряков и полярников, сохранено здание радиостанции, построенной еще в 1915 году и оказавшей в годы войны неоценимую услугу обороне Заполярья. На острове Белуха в память о героическом сражении парохода «Сибиряков» построена величественная громада каменного маяка.

СТАРИННЫЕ ТРАКТОРЫ, ПАРОВОЗЫ И АВТОМОБИЛИ

Тракторы. В двадцатые–тридцатые годы на сельских полях доминировали американские «Фордзоны» или их российские аналоги. По зову сердца и памяти местных энтузиастов чудом сохранившиеся единичные экземпляры машин-ветеранов восстановлены и водружены на постаменты в селе Плешково Ишимского района (илл. 427), и на окраине Тобольска. Колесный трактор ВТЗ системы «Универсал» в Плешково установлен на постамент в 1972 году по инициативе управляющего ремонтно-технического предприятия Л.А. Гербера (ул. Луговая, тупик). В Тобольске подобное событие произошло спустя три года. Трактор установили в поселке Менделеевский перед зданием «Сельхозтехники» благодаря заботам директора В.М. Кондрахина. Перед этим «Универсал» Сталинградского тракторного завода (СТЗ) пылился еще с довоенных лет на территории краеведческого музея.

Более удачливой оказалась судьба популярного когда-то гусеничного трактора ДТ-54. Память об этом труженике полей сохранена на постаментах в селах Бердюгино и Гагарино (Ялуторовский и Ишимский районы) и в Голышманово. В Бердюгино вечная стоянка трактора существует с 1972 года. К сожалению, на постаменте утрачена мемориальная доска с именами основателей МТС. Памятник в центре села Гагарино сооружен несколько раньше, в 1968 году, и тоже посвящен основателям Гагаринской МТС (1938 г.), о чем свидетельствует сохранившаяся, к счастью, мемориальная доска. На ней же – перечень из 48 фамилий. Голышмановский ДГ-54А (1980 г.) стоит у входа в СПТУ-32.

Машины тракторного типа, смонтированные на гусеничном шасси, установлены на пьедесталы и в других местах. Так, в Ханты-Мансийске с 1977 года при СПТУ-43 красуется трелевочный трактор Т-40 (инициатива Зосва А.П. и Поварнина Г.Н.), а в парке города Надым с 1976 года – тяжелый гусеничный тягач-вездеход в честь первопроходцев-газовиков. Не забыты аналогичные машины военного назначения типа мино и рельсовых грассоукладчиков в областном центре.

Они установлены в 1995-1996 гг. перед въездом в ТВВИКУ – в городе, в учебном центре училища – под Тюменью и на территории воинской строительной части в районе моторного завода.

Автомобили. В Тюмени особым вниманием пользуются отжившие свой век, но знаменитые когда-то, грузовые автомобили. Первыми полезную инициативу проявили в 1986 году работники Тюменского городского АТП (ул. Бакинских Коммисаров). В 1977 году из Ялуторовска привезли изношенную машину ГАЗ-ММ, почти металлолом, выпущенную еще до войны заводом им. Молотова в г. Горьком. Через год машина, восстановленная усилиями всего хозяйства, участвовала в автомобильном параде. К столетию русского автомобиля в 1996 году на кузове машины разместили памятный текст: «100 лет автомобильному транспорту России, 1896–1996» (илл. 428).

В 1990 году АТП арендного объединения «Тюменьгеолтранс» (С. Распутин и Н. Салаватуллин), что на Велижанском тракте по ул. Щербакова, установили грузовик, чудом сохранившийся где-то под Курганом. Выносливый и надежный «Урал-ЗИС-5», трудяга военных лет, горделиво красуется на бетонном основании у проходной предприятия. Еще один автомобиль-пожарник недавно поставлен Тюменским гарнизоном пожарной охраны по улице 30 лет Победы.

Паровозы. Только старшее поколение помнит паровые локомотивы – ровесников прошлого века. Когда-то они горделиво и озабоченно мчались по стальным магистралям, не зная конкурентов. Но транспортная техника непрерывно развивается, старое уступает место новому.

В наше время паровозы чаще всего можно встретить на памятных постаментах. Один из них, типа ФД, когда-то самый мощный в стране и построенный еще до войны Коломенским паровозостроительным заводом, припаркован в 1987 году в Тюмени возле вокзала, рядом с ДК железнодорожников. Мемориальная доска гласит, что локомотив установлен в память о трудовых и ратных подвигах тюменских железнодорожников и в честь 100-летия паровозного депо. Другой паровоз красуется в поселке Харп на стальной ветке Воркута–Лабытнанги: памятник первому эшелону начала 50-х годов (илл. 429).

САМОЛЕТЫ И ВЕРТОЛЕТЫ

Было бы по меньшей мере несправедливо, если среди памятников техники не оказалось бы столь незаменимого в Сибири средства передвижения. Действительно, воздушным извозчикам дань памяти отдана сполна. В Салехарде, например, по дороге в аэропорт на массивных основаниях в 1977 году установлена целая выставка ветеранов пятого океана: предшественница вертолетных сообщений вездесущая «Аннушка» в гидросамолетном исполнении (АН-2, конструктор О.К. Антонов), еще более древний, но не менее знаменитый ЛИ-2 и отслуживший свой век вертолет МИ-4 (илл. 430). Десятилетием спустя к ним добавился МИ-8. Самую первую конструкцию вертолета Миля типа МИ-1 можно увидеть на территории Ханты-Мансийского авиаотряда. Он установлен в июле 1976 года. Тогда же, в Урае, установили вертолет МИ-4 в память заслуг вертолётчиков в открытии первых нефтяных месторождений шаимской нефти.

В ишимском авиационно-спортивном клубе, что на окраине города, за рекой, на швеллерном основании с 1988 года застыл учебный самолет Ж-50. Он установлен по инициативе основателя клуба В.П. Белявского. Еще один памятник реактивному самолету и военному истребителю можно видеть на территории авиаполка в г. Югорске.

***

Не следует думать, что кроме транспортных средств другие памятники истории техники совершенно забыты. На территории Тобольского кремля возле краеведческого музея с давних лет привлекает внимание посетителей батарея пушек ХVII-го столетия. Рядом с экспозицией истории города, что размещается в церкви Петра и Павла в Тюмени, установлены старинные весы и якорь речного судна (илл. 431). Якоря, кстати, можно наблюдать у входов многих учреждений, причастных к речному ведомству. Гордостью областного центра считаются часы-куранты на здании бывшей городской Думы, теперь – главный корпус краеведческого музея. А сколько в Тюмени и в других местах хранится железнодорожных рельсов, изготовленных на уральских заводах с середины прошлого столетия!

Многое для последующих поколений оставили после себя геологи, газовики и нефтяники. Памятные знаки установлены на месте скважин-первооткрывательниц в Нижневартовске, Мегионе, Нефтеюганске, Сургуте и в других местах. В г. Муравленко есть постамент со станком-качалкой.

Из оставшихся в относительной сохранности исторических машин ждут своей очереди на оформление статуса памятника клепаный чан для затворения барды в Падунском заводе, буровая 24-метровая вышка в Тюмени на геофизическом предприятии в Парфеново, чудом сохранившиеся ветряки в некоторых южных районах области, комбайн-тележка, построенный в 1946 году и стоящий на зернотоке в селе Петелино, и мн. др. Жаль, что некоторые из памятников техники безвозвратно погибли: быстроходное судно «Метеор» на подводных крыльях на Мысу в Тюмени, самолет ИЛ-18 в аэропорту Рощино, вертолет МИ-6 в районе ТЭЦ-2... Городские власти Тюмени еще в 1995 году намеревались установить к 50-летию Победы возле заводов, выпускавших технику в годы войны, десантный или учебный планер, ротный миномет и торпедный катер. В те времена сухопутная Тюмень была единственным городом России, в котором для всех морей выпускались грозные торпедные катера. Увы..., благородные планы остались на бумаге.

А вот екатеринбуржцы, как уже говорилось, не поскупились и в аэропорту Кольцово установили памятник первому в России реактивному самолету. Единственный сохранившийся экземпляр корпуса необычного по тем временам самолета был водружен на высокой стеле, устремившейся в небо. Фронтовая серия из 30 таких самолетов в 1942 году была изготовлена в Заводоуковске по инициативе директора авиационного завода А.С. Москалева. Не странно ли: память о продукции военных лет, которой мы вправе гордиться (Заводоуковск – родина реактивных самолетов России!), чтят наши соседи, а не мы.

ВИСЯЧИЕ МОСТЫ

Неужто в Тюменском крае можно встретить висячие мосты? Обычно мы привыкли их видеть на фоне альпийских ландшафтов или над глубокими каньонами Африки в кадрах зарубежных боевиков. У нас-то на равнине откуда они взялись? Так считал и я, пока сам не увидел такие мосты и не убедился в их реальном существовании.

На правом берегу реки Пышмы, почти напротив Винзилей, стоит уютный хутор Мельница. Свое название он получил от речной мельницы, когда-то здесь работавшей. Интересом к ней и была вызвана поездка на Пышму. Каково же было наше удивление, когда недалеко от мельницы взору открылся вид на необычное и редкое в наших местах инженерное сооружение: пешеходный висячий мост через реку (илл. 432).

Можно предположить, что по мере роста Винзилей от скромного железнодорожного моста в 1913 году до крупного населенного пункта в послевоенные годы возникла необходимость в постоянной связи жителей Мельницы и нарождающегося поселка с развитой промышленной структурой. У кого-то из местных инженеров, возможно, знатока мостостроения, и возникла мысль о сооружении дешевого пешеходного моста через реку на подвешенных у береговых опор тросах. Сейчас, наверное, уже не установить инициатора столь смелого решения. Остался, как памятник инженерного дела, сам мост.

На крутых берегах Пышмы были попарно закреплены в бетонных тумбах металлические трубы. К вершинам столбов привязали стальные тросы. Замысловатой параболой они провисли над водной гладью, не без вызова демонстрируя отсутствие каких-либо промежуточных опор в середине русла. На тросы подвесили поперечины пешеходной дорожки и положили дощатый настил. Береговые устои укрепили канатными оттяжками. С тех пор уже много лет мост служит людям, вызывая восхищение своим изяществом и целесообразностью. Любителю острых ощущений пройтись по такой подвижной конструкции, качающейся в такт твоим шагам, не только занимательно, но и жутковато...

Другой такой же канатный мост, но более скромных размеров, мы случайно обнаружили в селе Речное на реке Ук, вблизи рабочего поселка Падун. Когда-то, еще до строительства асфальтированной дороги Тюмень–Ишим, Сибирский тракт проходил на восток от Заводоуковска через Падун, а затем на Речное (прежнее название Благодатное) и далее в сторону Заимки Полузабытый тракт до сих пор используется жителями Речного и Падуна. К сожалению, когда-то основательный свайный деревянный мост через Ук в Речном оказался разрушенным. На берегах сохранились только внушительные земляные устои моста, да табличка-указатель названия села на обочине старой дороги. Тогда-то и был построен подвесной мостик канатного типа для пешеходов. Он исправно работает до сих пор, но, если не забывать о безопасности пешеходов, нуждается в некотором профилактическом ремонте. Во всяком случае, если пешеход захмелел или спешит домой в темное время суток, то переход по мосту вполне гарантирует незапланированное купание в речке...

Неоднократно и с неизменным интересом посещал я старинное село Речное. Оно отсчитывает свою историю с конца прошлого столетия, когда предприимчивый екатеринбургский помещик П.В. Иванов построил здесь речную мельницу, красавец-мост и стал выращивать необычно высокие урожаи пшеницы, соорудил солидные пакгаузы для хранения зерна и муки, сохранившиеся частично до наших дней. Имение, как, возможно, помнит читатель по предыдущим главам, назвали Благодатным. Трудно найти в наших краях столь концентрированное скопление старинных построек на сравнительно небольшой площади. Жаль, что все это разрушается и не находит полезного применения. Хотелось бы упомянуть необыкновенную и благодатную красоту здешних мест: березовые рощи, крутые берега реки, увалы и овраги.

Сибирская земля во все времена не была скудна на рождение талантливых и предприимчивых людей. Примеры удачного осуществления инженерных проектов висячих мостов в нашем крае – наглядное тому подтверждение.

ПАМЯТНЫЕ ЗНАКИ ЯМАЛА И ТЮМЕНСКОГО УРАЛА

Памятные знаки – это следы внимания людей к прошедшим событиям, к необычным географическим местам или к пребыванию в них заслуженных представителей техники, науки, спорта, искусства и т. п. Как правило, они, в отличие от фундаментальных сооружений-памятников, имеют скромные размеры и габариты, не блещут особыми архитектурными особенностями, но, как элементы мемориала, заслуживают интереса и охраны. В качестве примера можно назвать памятные доски, гурии – каменные нагромождения, стелы, столбы с табличками, въездные постройки возле селений и городов и пр.

Тюменский Приполярный и Полярный Урал, а также Ямальский полуостров достаточно богаты такими знаками, несмотря на солидную удаленность этих районов. О некоторых из них мы и расскажем. Прежде всего стоит остановиться на одном знаке, в некотором отношении весьма уникальном. На линии железной дороги Воркута – Лабытнанги, близ станции Полярный Урал, в точке, где находится перевал Уральского хребта, а, следовательно, граница Европы и Азии, стоит единственный в Тюменской области знак, извещающий пассажиров и путешественников о пересечении ими условной границы двух материков. На Южном и Среднем Урале подобных знаков много, более десятка, а вот у нас в области он стоит в гордом одиночестве (илл. 433).

Знак представляет собой бетонный столб высотой в 2,5–3 человеческих роста с нанесенными краской на поверхность столба винтовыми линиями. На вершине знака установлен шар и традиционный для ушедших времен герб с серпом и молотом. Там же закреплена металлическая табличка с указателями континентов. В архитектурном отношении пограничный знак малопривлекателен, но другого, лучшего, пока еще никто не создал... Впрочем, внешние погрешности знака не мешают туристам принимать возле него излюбленно-стандартную позу: одна нога в Европе, а другая – в Азии.

Как сообщил мне известный среди научных кругов и знаток Полярного Урала геолог Островский В.Я., памятный знак стоял еще в 1964 году, когда Островский начал свою производственную деятельность на тюменском Урале. По его мнению, знак соорудили в начале 50-х годов. Инициатор сооружения знака неизвестен, по крайней мере, мне.

В пределах границ нашей области Уральский хребет так же богат памятными знаками. Можно назвать такие из них, как деревянный крест уральской экспедиции М.А. Ковальского (1848 год) высотой около 20 метров. Он установлен недалеко от устья реки Кары на мысе Полковник. На стержне креста сохранился текст надписи на латыни. Аналогичный памятный знак находится на перевале Крест, что по Сибиряковскому тракту в верховьях реки Сартынья, получивший свое название после установки креста сибирским промышленником А.М. Сибиряковым в конце XIX столетия (1884 г.).

На многих вершинах тюменского Урала установлены памятные металлические доски в честь известных событий и людей, альпинистов и ученых. Так, наибольший интерес представляет доска, установленная на одной из гор на границе Тюменской области и Коми, посвященная 400-летию Тюмени (1986 г.). Доска из силумина закреплена на пике Карпинского (1987 г.). На пике под названием «Уральский следопыт» свердловскими геологами В. Чесноковым и Б. Бороздиным водружена доска с изображением эмблемы популярного уральского журнала (1983 г.).

В Ханты-Мансийском АО, в верховьях речки Маньхобею, на вершине горы с отметкой 1703 метра, названной в 1990 году именем венгерского путешественника Антала Регули, сложен конус-тур из каменных валунов, на котором установлены две доски с текстами на русском и венгерском языках. А. Регули известен своими двухгодичными исследованиями Урала в середине Х1Х-го века. Он впервые доказал родство языков ханты, манси и венгров.

На Приполярном Урале, к которому относится промежуток пространства между верховьями р. Хулга и широтным отрезком течения р. Щугер (самая высокая часть хребта), мемориальные доски сооружены на вершинах Блюхера – командарма (1968 г., илл. 434) и Масленникова – мастера спорта по туризму, известного на Урале краеведа (1979 г.). А на горе Дидковского (1978 г.) кроме доски высится еще и бюст революционера и бывшего ректора горного института в Свердловске. Барельефы из литья и бюст Ленина установлены на высочайшей вершине Урала горе Народной.

Ямальский полуостров по части памятных знаков в силу его отдаленности и малой доступности намного беднее Уральского хребта. Но и здесь история сохранила память о некоторых исследователях края Земли. В какой-то мере малочисленность памятных знаков компенсирована множеством именных географических названий, которыми испещрена карта полуострова. Читатель сам с большой пользой для себя может в этом убедиться, изучив карту Ямала, а с ней и непростую историю освоения этого края.

В северо-западной части полуострова на мысу А.И. Скуратова – лейтенанта, участника Великой Северной экспедиции (ВСЭ) и соратника Беринга (1733–1743 гг.), установлен памятник исследователю Полярного Урала и Ямала, а на границе Архангельской и Тюменской областей в селе Усть-Кара и на одном из островов Карского моря – мемориальные доски с именами лейтенантов Скуратова и Сухотина, уроженцев тульских краев. Всю эту нелегкую работу проделала Тульская экспедиция лыжников «Арктика» под руководством географа Д.М. Романова в 1974–1975 годах. А.И. Скуратов родился в 1709 году в селе Скуратово, что в трех верстах от Ясной Поляны. В 1737 году он обследовал р. Сосьву, приток Оби, Обскую губу, где установил навигационные знаки на ее берегах. В чине капитана 2-го ранга А.И. Скуратов в 1765 году вышел в отставку и поселился в родном селе.

На берегу пролива Малыгина стоит столб его экспедиции (1734 г.), известны столбовые и астрономические знаки экспедиции В.П. Евладова (1928 г.), могилы этнографа Н.А. Котовщиковой (1930 г.), гидрографической (1936 г.) и географической экспедиций «Щелья» (1967 г.) на древнем волоке у озера Ней-То. Астрономический пункт установлен на берегу острова Белый в бухте Рагозина (1828 г.). На том же острове, на мысе Шуберта, со времен ВСЭ поставлен железный столб, сохранившийся до наших дней. Из примечательных знаков нашего времени можно упомянуть мемориальную доску на первой газовой скважине в поселке Харасавэй, а также памятную стелу на строительстве железнодорожной ветки Обская-Харасавэй.

В столице Ямальского АО известен памятный знак «Полярный круг» (1980 г.) – визитная карточка окружного центра. Высота двух пирамид, соединенных полукольцом и стоящих точно на 66-ой параллели, составляет 24 и 18 метров. Знак символизирует уникальность географического расположения Салехарда – единственного на планете города на Полярном круге. Автор проекта – тюменский архитектор А.Н. Отрадных, координаты знака определены геодезистом Е. Чуприным. До недавнего времени в Салехарде сохранялся необычный памятный знак, символизирующий развитие науки в столице северных широт: деревянная вышка Ивана Антоновича Гервасия (1857–1913 гг.). Она была сооружена стараниями ссыльного студента-медика в 1882 году на метеоплощадке Полуйского мыса для производства метеорологических наблюдений (илл. 435). К сожалению, пожар поглотил этот замечательный памятник истории.

До сороковых годов двадцатого столетия на том же Полуйском мысу в Салехарде со второй половины Х1Х-го века стоял памятный обелиск, сейчас отсутствует. Внешне он напоминал аналогичное пирамидальное сооружение в честь Ермака в Тобольске. Может быть, поэтому в одних публикациях обдорский памятник называют Ермаковским, а в других привязывают его местонахождение и причину появления к Полярному кругу, считая обелиск предшественником существующего ныне. Памятник представляет собой усеченную четырехгранную пирамиду, установленную на кирпичном постаменте. Обелиск по высоте достигал конька крыши одноэтажного дома и выглядел весьма внушительно.

Сравнительно недавно казачество Тюмени решило отдать честь Ермаку-атаману и установило напротив главного здания краеведческого музея крест и камень-закладку для будущего монумента (илл. 436). Время идет, камень рушится, а продолжения инициативы что-то не видится...

Побережье Северного Ледовитого океана и его островов изобилует разного рода навигационными, мореходными и топографическими знаками, буями и маяками.

ГЛАВА 19. ВУЗ И ВЛАСТЬ

(Неюбилейные воспоминании по поводу некруглой даты)

«Вещь воистину страха

исполнена и ужаса –

невежество в начальниках».

Петр Первый.

«Главным признаком ханжи

принято считать противоречие

между.... образом мыслей и действий».

Михаил Кольцов.

«Знание и гласность – основной

диагностический инструмент,

отличающий отжившее от здорового».

Олжас Сулейменов.

История науки и техники неотделима от истории высших учебных заведений, готовящих инженеров для промышленности. В нашем крае более трех с половиной десятилетий историю подготовки специалистов высшей квалификации формирует Тюменский индустриальный институт, с 1994 года – нефтегазовый университет. В декабре 2003 года ему исполнится 40 лет. Не дожидаясь, когда наступит столь круглая с нулем дата, я решил заранее поделиться с читателем своими воспоминаниями по истории института, но не вообще, для этого необходима отдельная книга, а только отдельными фрагментами взаимоотношений руководства вуза с властными структурами, сохранившимися в памяти и в дневниковых записях, сделанных по свежим впечатлениям. Возможно, эти записи, сделанные в 70–80-х годах, во многом потеряли свою актуальность, но с их помощью удалось сохранить дух и настроение того времени. Комментарии к изложенным эпизодам излишни, они оставлены на усмотрение самого читателя.

Автору, научному работнику и инженеру-нефтянику, пришлось в течение многих лет работать в Тюмени, принимать участие в становлении высшего нефтяного образования на сибирской земле, посещать нефтяные промыслы, руководить вузом и отдельными направлениями научных исследований, общаться с интересными людьми, пережить много радостей и испытать настоящее человеческое удовлетворение от сделанного. Не все и не всегда было гладко, особенно во взаимоотношениях с министерствами и другими властными структурами. Приходилось встречаться с руководителями, в том числе из партийных верхов, оставившими в памяти самые добрые воспоминания. Я восхищался их умом, напористостью, волей, умением распорядиться властью таким образом, чтобы она не оскорбляла и не унижала людей, стоящих ниже на иерархической лестнице, или просто подчиненных.

К сожалению, бывало, и нередко, когда однажды побывав в кабинете высокого начальника, больше не испытывал даже малейшего желания повторить свой визит, недоумевая: как смог такой хам, пошляк и просто дурно воспитанный человек занять столь важный пост? Увы, ушедшая система власти стимулировала рост таких людей, когда вместо ума, такта, уважения к людям, инженерной и политической грамотности требовалось совсем другое: умение стучать кулаками по столу, добиваясь необходимых целей, когда виртуозно отчеканенными угрожающими фразами предлагалось выложить на стол партбилет, считать за доблесть выражаться матом по всякому поводу и без повода, унижать женское достоинство, но при всем этом низкопоклонничать перед начальством, угождать ему, никогда не «высовываться» и, не дай Бог, хотя бы в чем-то дать понять, как высокие инстанции малокомпетентны. Такие люди чаще всего были озабочены, в целях сохранения карьеры и кресла, только интересами центра. Особенно ярко этот контраст характеров в различных ячейках власти стал мне известен в годы деканства, проректорства и ректорского руководства Тюменским индустриальным институтом (1964–1986 гг.), когда каждый день, как на лезвии ножа, приходилось балансировать, стараясь не перешагнуть грань, за которой следовала неминуемая опала со стороны партвластей или министерства, либо потеря уважения к самому себе, или невозможность сделать что-либо полезное для родного вуза. В те годы партийная власть была всесильна, и, лишившись ее поддержки, добиться чего-либо было невозможно. Подобно стенокардии, схватившей сердце, партийные органы с их железной дисциплиной цепко удерживали возле себя руководителей учреждений, возвышая выслужившихся и безжалостно обрекая на политическую смерть любого «выскочку» или несогласного.

В силу изложенных причин на протяжении около шести десятилетий (1930–1990 гг.) в Тюмени можно было, по крайней мере, трижды наблюдать откровенное охлаждение местных властей к судьбам технических вузов, созданных по их же воле. Все зависело как от уровня культуры, информированности, настроения и капризности партийной верхушки, так и от чисто конъюнктурных соображений. Энтузиазм и эйфория властей по случаю образования той или иной ячейки высшего технического образования могли быстро смениться равнодушием к своему первенцу, охлаждением к собственному начинанию.

Так, в начале тридцатых годов был закрыт автодорожный институт, а многие его преподаватели, надо полагать, немало досадившие партвластям своей независимой позицией, спустя несколько лет были репрессированы. В пятидесятых годах, когда заведующий УКП Уральского политехнического института Ф.И. Гурьев безуспешно пытался пробить идею существования в Тюмени собственного технического вуза, потребность в институте сочли в верхах преждевременной. И только открытие промышленно значимых нефтяных и газовых месторождений сдвинуло с мертвой точки процесс организации вуза нефтяного профиля. Однако и здесь, после нескольких лет любовного отношения к детищу обкома, после смены в 1973 году старого поколения партийных руководящих кадров новыми, снова наступил спад внимания. В обкоме быстро привыкли к конвейерной системе ежегодного пополнения инженерными кадрами. Вместо помощи и содействия начались бесконечные контрольные проверки различными комиссиями по самым малозначительным поводам. По отношению к руководству вуза с каждым годом все чаще слышались откровенная нервозность и раздражение, особенно по итогам хозяйственной деятельности института. Можно было бы и согласиться с придирками в части хозяйственного неумения ректората, если бы не одно немаловажное обстоятельство: во всей стране не было ни одного вуза, включая столичные, в которых подобные недостатки не имели бы место. Причина запустения вузов лежала много глубже, чем это видел на поверхности партийный надзор, – тотальное невнимание государства к высшей школе.

В условиях, когда благополучие вуза виделось в пробивных способностях ректора, большинство последних быстро «приедались» в отделах обкома, особенно в случаях, когда собственное мнение ректоров звучало неприлично часто. Как следствие неоправданного субъективизма, следовал черед замены ректоров в университете, медицинском и сельскохозяйственном институтах, а в 1986 году – ив индустриальном.

Пусть тс, кто сделает попытку узнать себя в отдельных, описанных ниже эпизодах, не держат зла на автора. В конце концов, они – эти отрывки событий, есть дела давно минувших дней, почти 20-летней давности. Главное – не в фактах и лицах. Важно, чтобы рецидивы деятельности КПСС больше не повторялись в России. А признаки их возвращения уже наблюдаются в наше время. Вспомните, хотя бы, недавний учредительный съезд движения «Единство» в Новгороде, на котором его новоявленный председатель бесцеремонно и грубо обрывал выступающих, читал нотации и грозил исключением из партии. Перефразируя одного из наших недавних премьер-министров, можно сказать: «Хотели как лучше, а получилось как всегда – КПСС».

***

Август 1964 года. Встреча первого ректора института А.Н. Косухина с секретарем обкома А.К. Протазановым. Александр Константинович поинтересовался, едут ли в Тюмень профессора?

– Да, один уже зачислен, а второй через час приезжает.Что предпринято институтом, чтобы город и сам институт произвел на профессора самое благоприятное впечатление?

– !??

– Берите мою машину и срочно поезжайте на вокзал, встретьте профессора у вагона, покажите тюменскую старину и... накормите его по-сибирски в ресторане «Заря». Я сам дам соответствующие указания.

Через четверть часа я – декан, по указанию ректора мчался в ЗИМе на вокзал, встретил гостя и собственноручно нес его чемодан.

***

Начало лета 1964 года, поздний вечер. С вокзала, сойдя с новосибирского поезда я отправился на ночевку в гостиницу «Заря». В Тюмени никто не знал о моем возвращении из очередной командировки, семья находилась еще на Урале, собственного жилья не было. Как водится, места в гостинице отсутствовали. Кое-как устроили меня на ночь в коридоре, на раскладушке. Утром, едва умывшись, небритый, поспешил в комнатушку А.Н.Косухина, которую он снимал в здании машиностроительного техникума.

– Кстати приехал! Ничего не рассказывай, нас вызывают в обком, изложишь итоги поездки ко мне и А.К.Протазанову в его кабинете. Не завтракал? Подкрепимся в обкомовском буфете.

Первый вопрос секретаря:

– Почему не побрит, только что с вокзала?

– Да нет, когда ночуешь в коридорах гостиницы, возможности бритья почти нулевые…

Далее произошло то, на что был способен только А.К.Протозанов. Он снял телефонную трубку, попросил соединить его с директором гостиницы. Начался разнос:

– Вы что, уже ни в чем не разбираетесь, не читаете газет, не знаете, чем живет город? Почему кандидата наук разместили в коридоре? Вы хотите, чтобы ученые отказались от работы в негостеприимной Тюмени?!

Надо ли говорить, как у меня потеплело на душе?..

***

Первые месяцы работы института. Деканат нефтегазопромыслового факультета располагается на третьем этаже главного корпуса. Утро не очень раннее, душно, открываю окно во двор института. Снизу доносится знакомый тембр голоса первого секретаря А.К. Протазанова:

– Какой еще проект? Вот вам мой проект! – Секретарь делает энергичные движения вдоль существующей стены учебного корпуса: 100 шагов и 80 – поперек.

– Ройте фундамент!

Оказывается, А.К. Протазанов собрал на площади строителей и дает им «ценные» указания о скорейшем возведении для института самого большого в городе спортивного зала. Хватаю трубку телефона, звоню ректору: «Первый» на площадке!» Вместе бежим вниз. Протазанов, не обращая внимания на нас, продолжает речь на высоких тонах, изредка бросая на А.Н. Косухина укоризненно-гневные взгляды: «Я тут, а где же вы – заказчики?».

– Слушай, – говорит ректор, – надо завтра прийти в институт пораньше, часов в восемь

На всякий случай я пришел минут на 15 пораньше, открыл окно, а внизу... «изящная словесность» «Первого». Строители ему опять чем-то не угодили.

***

Дважды в год – первого мая и седьмого ноября – институт, как и все другие организации города, обязан был демонстрировать свою сплоченность вокруг ЦК и преданность местным вождям путем дружного прохождения колоннами перед трибуной, заполненной высшими руководителями. Все бы ничего, да и сами праздники были радостными событиями в жизни студентов и преподавателей, особенно в минуты, когда колонны формировались возле института: непринужденный смех, улыбки, шутки. Никто не обращал почтительного внимания на руководство кафедр, факультетов и ректората. Праздник уходил из сердца, когда колонна приближалась к трибуне. С обочины улиц активисты горкома и райкомов кричали о дистанциях, о равнении по 12 человек в ряду, подгоняли людей и заставляли их бежать бегом: большие разрывы между колоннами не допускались. Молодежь такую команду воспринимала с восторгом, а вот что происходило в душе профессоров в годах – гадать не обязательно. На другой день по традиции в отделах обкома КПСС раздавались звонки руководителей предприятий, институтов и учреждений с единственным вопросом: «Ну, как мы прошли?» Все знали, что завы уже побывали у «Первого» и получили оценку своих подопечных. Благоприятное впечатление о демонстрации обеспечивало руководителям предприятий благосклонное отношение верхов на очередные полгода.

***

Однажды в разговоре с А.Н. Косухиным мне, беспартийному декану был сделан намек на этом «неприличном» пробеле моей биографии, особенно теперь, когда на плечах столь ответственная ноша. Я и сам чувствовал, что теряю много полезной для работы информации оставаясь вне общественной деятельности. В 1966 году началось необходимое оформление документов, собеседование и заседание парткома. Положительное решение было принято. Оставался горком, где происходило утверждение, а перед ним – встреча с комиссией ветеранов партии. Там мне, стоящему почти навытяжку перед убеленными сединой партийными аксакалами, был задан любопытный вопрос:

– Как вы относитесь к академику Капице?

В то время академик был в опале, и мой ответ с осуждением строптивого ученого подразумевался сам собою.

– Я с уважением отношусь к ученому с мировым именем, он – украшение отечественной науки.

Что тут началось! Обвинение в аполитичности, упреки в непонимании «текущего момента», наконец, предложение воздержаться от моего приема в партию. Обошлось, хотя и не сразу. Но с того дня стало ясно, что такое единомыслие в партии: говори не то, о чем думаешь, а то, что надо. Прием в партию не стал для меня светлым праздником...

***

Мало кто знает, что рождение индустриального института произошло благодаря поразительной недальновидности руководства Екатеринбурга (тогда Свердловска) и ректората Свердловского горного института, где с 1949 по 1956 год существовал нефтегазопромысловый факультет. Преподаватели факультета, в основном на время приехавшие из Московского нефтяного института, всеми правдами и неправдами стремились вернуться обратно в столицу и внушали руководству института бесперспективность факультета. Вспоминается, как при распределении нас – молодых инженеров-нефтяников – декан факультета, один из ведущих ученых, профессор-геолог, весьма сожалел, что часть выпускников едет на работу в Зауралье и Сибирь, где перспективы нефтяной промышленности почти нулевые... И такое говорилось после березовского фонтана газа 1953 года! Факультет закрыли. Можно с уверенностью утверждать, что если бы ему дали еще несколько лет жизни, ни о какой организации нефтяного вуза в Тюмени не было бы и речи: все кадровые проблемы нефтяников решались бы в последующем на базе мощного научного, учебного и культурного потенциала столицы Среднего Урала.

***

У меня часто спрашивают: почему институт был назван индустриальным? Когда-то, еще до войны, слово «индустрия» было весьма ходовым термином, и многие технические вузы именовались индустриальными. Как, кстати, Уральский политехнический или Азербайджанский нефти и газа. Позже этот термин, вероятно, из-за частого употребления, подвергся девальвации. В Минвузе РСФСР индустриальные институты обычно создавались во второстепенных промышленных центрах и чаще всего там, где организация института Министерством считалась преждевременной либо, уступая давлению обкомов, разрешения на институт давались скрепя сердце. Так было и в Тюмени.

В конце 1973 года Б.Е. Щербина был назначен руководителем Министерства строительства предприятий нефтегазовой промышленности и уехал в Москву. Незадолго до отъезда у меня в кабинете раздался звонок из приемной первого секретаря: «С вами будет говорить Борис Евдокимович».

– Виктор Ефимович, не могли бы вы сделать для меня одно одолжение и подобрать в библиотеке института техническую литературу по технологии строительства трубопроводов. Ведь я же, возможно, слышали, учился по другой профессии.

Надо ли говорить, с каким желанием мы с заведующей библиотекой Л.П. Крюковой собрали солидную стопу книг, тут же оформили акт на списание и доставили литературу в кабинет человеку, столь много доброго сделавшему для института. Он не стеснялся говорить, что чего-то не знает, и не считал зазорным поучиться у других, более осведомленных.

***

В институт из родного Министерства приезжает чиновник невысокого ранга для какой-то очередной проверки. Я его ориентировал на проректора А.М. Чемакина. В день отъезда проверяющего входит взволнованный проректор:

– Он просит рыбу...

– Какую еще рыбу?

– Дорогую, муксун там, спинку...

– Взятку, что ли?

– Вроде этого, а иначе – разгромный акт.

– Пошлите его ко всем чертям.

Проходит полчаса, в дверях снова проректор:

– Я его послал куда надо, но он просит хотя бы яиц, с сотню...

(Ноябрь 1976 года).

***

В марте 1977 года посетил министр нефтеперерабатывающей промышленности В.С. Федоров. Для ректора института главное в его визите состояло в том, чтобы найти пути, благодаря которым министр дал бы согласие на финансирование капитального строительства. Как поступить и найти подход к министру? Перебирая домашний архив, неожиданно наткнулся на газету «Советская Башкирия», привезенную с практики еще в мою студенческую пору. Там сообщалось о присуждении В.С.Федорову вместе с А.А. Трофимуком Сталинской премии за расширение добычи и увеличение переработки нефти в годы войны. В течение вялой беседы министр не проявлял особого интереса к институту и собеседнику до тех пор, пока перед ним не оказалась упомянутая газета сороковых годов.

– Откуда она у вас? – оживился высокий гость, – даже у меня ее нет.

– Она ваша, это мой подарок.

– Благодарю. Вы и представить себе не можете, насколько он мне дорог. Это же моя молодость! Я знаю, для чего сюда меня пригасили, выкладывайте свои просьбы.

В.С. Федоров тут же записал суммы необходимого финансирования на обратной стороне обложки подаренной ему книги «Нефть Тюмени», а институт целую пятилетку не имел проблем с деньгами на строительство общежитий.

***

Звонок из горкома КПСС. На проводе – второй секретарь, курирующий промышленность города.

– Виктор Ефимович, сложилась тревожная обстановка на железнодорожных путях станции Тюмень. Не можем разгрузить вагоны с сыпучим материалом: из-за оттепели все смерзлось в глыбу льда. Не могли бы ученые вашего вуза в кратчайший срок подготовить проект долбежного устройства?

– На днях, кстати, в газете «Социалистическая индустрия» я прочел заметку с фотографией подобного устройства, указан завод, готовый принять любой заказ. Не проще ли послать туда человека, который не только привезет чертежи, но и, возможно, готовый экземпляр механизма?

– Ну, знаете ли, у меня нет времени читать газеты!...

– Но «Социндустрия» – орган ЦК, и в первую очередь он предназначен для партийных работников вашего ранга.

Слышу грохот брошенной в сердцах телефонной трубки...

***

Студенческая столовая института по ул. Мельникайте могла быть введена значительно раньше, по крайней мере, года на два. В строительной стратегии любого заказчика существовали обязательные шаги, без выполнения которых любую стройку начать было невозможно: свободная и освобожденная от частных домов площадка, установка строителями вокруг нее изгороди, а затем рытье котлована под фундамент либо забивка свай. Если стоит забор, можно надеяться, что строители тебя не обманут и что-то из средств в текущем году освоят. Вся эта цепочка была, казалось, позади. Но вдруг, следуя повальной моде для областных центров тех лет, обкому вздумалось водрузить на Центральной площади памятник Ленину. Всякая стройка должна быть ограждена, а где взять забор? Ну, разумеется, на третьестепенной площадке столовой индустриального института! Памятник сооружался ударными темпами, а на строительстве столовой был потерян целый год.

***

Не верьте, если кто-то будет утверждать, что в дни приемных экзаменов и зачисления в институт партийные учреждения проявляли нейтралитет. Наоборот, ради зачисления собственных чад естественные человеческие качества – скромность, честность и невмешательство – откровенно терялись, правда на короткое время. Как только заканчивалась приемная кампания, показная принципиальность и традиционное комчванство неизменно возвращались к партчиновникам.

Как-то проректор по учебной работе доцент А.М. Чемакнн спросил меня, как же это ректору без нарушения правил и без обострения отношений с приемной комиссией удается удовлетворить просьбы обкома?

– Очень просто. По поводу тех, кто получил двойки или не проходил по конкурсу, я сокрушенно вздыхал и говорил просителям: «Конкурс, сложности, что я могу поделать?».

***

Конец 70-х годов. Весна – время ежегодно повторяющегося изнурительного комплектования строительных планов на очередной календарный год в Москве, в Министерстве промышленного строительства. Сидим с проректором по капитальному строительству у начальника одного из оперативных отделов, главное значение которого состоит в том, чтобы в максимальной мере отбиться от заказов: одна из необъяснимых особенностей «развитого» социализма – во всем мире, наоборот, гоняются за выгодными подрядами. Наша задача – попасть в строку плана.

– Ну, зачем институту столовая, да еще на тысячу мест? – нудно твердит начотдела.

– А вы пользуетесь буфетом здесь, в Министерстве?

– Разумеется!

– Почему же вы готовы лишить студента права на завтрак или обед между занятиями?

– Вот пусть он и ходит по буфетам.

– Но студентов у нас более 10 тысяч! Представьте себе такую очередь в буфете...

– Ну что ж, измените расписание, сделайте часовой перерыв между лекциями и отправляйте студентов в городские столовые по соседству.

– Институт работает в три смены.

– Тогда ищите другого подрядчика!

***

Дивишься примитивизму уровня политмассовой работы отделов райкома, горкома и обкома КПСС: погоня за массовыми мероприятиями («Выставьте в День молодежи 1000 человек! Ну и что ж из того, что идет сессия?»), бесконечными и бесполезными «активами», где бывают одни и те же люди. Даже в день рождения В.И. Ленина дают пригласительный билет с перфорированным и пронумерованным уголком («если не явишься – узнаем!»). Главное – это заполнить зал. Оскорбительно для присутствующих и для памяти того, кого чествуют.

(1980 г.)

***

Своеобразна история присуждения институту в 1979 году имени Ленинского комсомола. Никто на всех уровнях, начиная с ректора, не предпринимал в этом отношении какой-либо инициативы. А если бы она и была, то речь наверняка шла об имени одного из знаменитых сибиряков – ученых. В ЦК ВЛКСМ по очередному торжественному случаю решили дать имя комсомола нескольким периферийным вузам чохом – одним решением. Попал сюда и Тюменский индустриальный, естественно, «по многочисленным просьбам трудящейся молодежи». Не сочли необходимым хотя бы для приличия, исходя из требований элементарной этики, спросить согласие вуза или его комитета комсомола. Все мы о столь «высокой чести» узнали на другой день из газет и радио да телеграммы с поздравлением из... ЦК ВЛКСМ. Может быть, поэтому не мог всерьез воспринимать навязанное имя, а в официальных бумагах старался его не упоминать

(1980 г.)

***

Миттеран, став французским президентом, заменил всех ректоров государственных вузов на социалистов. Этим шагом он сразу решил не только волнующий общество политический вопрос, но и сделал эффектный жест в сторону студенческой молодежи, голосовавшей за него и обеспечившей ему победу на выборах.

(10 декабря 1981 г.).

***

Нередко вызывают в обком КПСС традиционно бестактно, не сообщая темы предстоящего разговора. Идешь и думаешь: «В чем опять провинился?» Впрочем, недоумение тотчас меняется на другой вопрос: «А может, и хорошо это, что не знаешь своей вины? Значит, совесть чиста. Только жулик вполне осведомлен о своих грехах». После нескольких подобных «приглашений», подбадривая себя, начинаешь думать, что ничего страшного не происходит, поскольку, как говорит русская пословица, «За одного битого двух небитых дают». Впрочем, мне больше по душе аналог французской поговорки: «Битый фарфор сохраняется дольше, чем целый».

(22 декабря 1981 г.).

***

В начале 80-х сын одного из партчиновников, студент института, в пьяном виде устроил с дружками дебош и на Центральной площади разбил витрину с портретами передовиков производства. Для любого другого студента это событие означало бы немедленный конец обучения в вузе. Но этот же – сын номенклатурного работника! Институт замер: что предпримет ректор? У меня не было ни малейших сомнений, дебошира надо отчислить, а иначе грош цена всей воспитательной работе и ее организаторам. Декану было дано поручение на разговор с провинившимся и подготовку проекта приказа. На беседу студент, уверенный в своей безнаказанности, явился навеселе. Разумеется, отчисление состоялось без малейшей задержки. Тут-то и показала себя партийная власть во всей своей изобретательной изощренности. Немедленно была создана комиссия «по проверке и оценке в индустриальном институте системы наказаний и поощрений». Один из руководителей, вне себя от гнева по адресу ослушника-ректора, возмущался поведением декана: «Почему он вызвал подвыпившего студента, а не подождал, когда тот примет нормальное состояние?!»

***

В начале 80-х сын одного из партчиновников, студент института в пьяном виде устроил дебош и на Центральной площади разбил витрину с портретами передовиков производства. Для любого другого студента это событие означало бы немедленный конец обучения в вузе. Но это же – сын номенклатурного работника! Институт заме: что предпримет ректор? У меня не было ни малейших сомнений, дебошира надо отчислить, а иначе грош цена всей воспитательной работе и ее организаторам. Декану было дано поручение на разговор с провинившимся и подготовку проекта приказа. На беседу студент, уверенный в своей безнаказанности, явился навеселе. Разумеется, отчисление состоялось без малейшей задержки. Тут-то и показала себя партийная власть в всей своей изобретательной изощренности. Немедленно была создана комиссия «по проверке и оценке в индустриальном институте системы наказаний и поощрений». Один из руководителей, вне себя от гнева по адресу ослушника-ректора возмущался поведением декана: «Почему он вызвал подвыпившего студента, а не подождал, когда он примет нормальное состояние?!»

***

В год моего пятидесятилетия кем-то со стороны была проявлена инициатива о присуждении ректору звания «Заслуженный деятель науки и техники РСФСР». В кабинете раздался телефонный звонок из обкома КПСС.

– Тут вот хлопочут о вас. А вы готовы носить это звание?

– ??? У меня подготовлено свыше пятидесяти кандидатов наук, опубликовано двадцать книг, не говоря уже о статьях.

– Этого не может быть!

– Что – «не может быть?»

– Не может быть, чтобы у ректора было столько кандидатов и книг!

Позже, когда присуждение состоялось, мне настоятельно рекомендовали обратиться к высшему руководству области с нижайшей благодарностью за проявленную заботу. Выходит, ни книги, ни кандидаты тут ни при чем, все зависело от расположения верхов...

(1982 г.)

***

Из Центрального райкома КПСС прислали контрольную карточку. Принуждают читать лекцию «Советский Союз – знаменосец мира» с приложением текста выступления, заранее размноженного на ксероксе. Дал согласие, но при условии, что буду говорить по теме мне близкой и знакомой, а не навязанной. Несколько месяцев меня не замечали...

(5 ноября 1983 г.)

***

Отказал горкому КПСС, не выделил студентов на установку мебели в новом здании дворце, только что возведенном строителями. «Наказание», инициированное первым секретарем (кстати, бывшим моим студентом), последовало немедленно: пригласительный билет на торжественное заседание с отметкой «в президиум» заменили на обычный – в зал со всеми (как будто этим можно унизить человека). А отказал вполне обоснованно: нельзя студентам показывать шикарное здание с бесконечными полированными дверями и стенками, так как сравнение институтской тесноты и обшарпанности с роскошью кабинетов, предназначенных для клерков и партчиновников, кроме скепсиса и усиления нигилизма в душу студента ничего не вносит. Один такой «показ» сводит на нет многолетнюю воспитательную работу.

(6 ноября 1983 г.).

***

Из взаимоотношений ректора и руководящих отделов областного комитета комсомола. Местная молодежная газета справедливо выступила с критикой о неудовлетворительном санитарном состоянии учебных корпусов и прилегающих территорий. Откуда редакции знать, что институт работает в три смены с восьми ноль-ноль и до двадцати двух тридцати; что коридоры и аудитории ежедневно топчут двадцать шесть тысяч ног; что подобной перегрузки не выдержит даже самая прочная металлическая оснастка туалетов, мебель, стены помещений, а уборщицы укомплектованы на треть, возим мы их на работу автобусом – иначе уволятся; что норма площадей на одну уборщицу не учитывает кратности смен работы института и т.п.

Начало рабочего дня. Раздается первый звонок. Ответственный работник обкома комсомола, уверенный, что тембр его голоса всем известен, а потому представляться –формальности излишние (хорошо еще, если прозвучит «доброе утро») посоветовал ректору обратить внимание на... недостаточную активность комитета комсомола. Пришлось сделать молодому деятелю соответствующее внушение и напомнить ему телефон комитета ВЛКСМ института.

(Январь 1984 г.).

***

Принимаю представительную делегацию ЦК ВЛКСМ. В составе ее несколько молодых докторов наук – москвичей, все – члены Центрального совета молодых ученых. Один из них, по-видимому из самых скороспелых, не знал, где родился Д.И. Менделеев и какое отношение он имеет к Западной Сибири...

Вспоминается, как министр высшего образования В.П. Елютин на одном из совещаний настоятельно предупреждал нас, ректоров, осмотрительно относиться к приему на работу докторов наук из руководящих комсомольских организаций: они не знают производства, не знакомы с тенденцией развития новейшей технологии, начетчики, отличаются пренебрежительным отношением к людям, особенно к молодежи, не способны научить студентов, безнадежно заражены вирусом загородных пирушек. Их путь по цепочке «секретарь комитета комсомола – кандидат наук – секретарь парткома – профессор» делает их оторванными от жизни.

(19 марта 1984 г.).

***

Как быстро трансформируется психология людей, едва закончивших институт и получивших диплом о высшем образовании! На 20-летие института были приглашены высокие гости, в том числе из бывших студентов. На торжественном заседании выяснилось, что некоторые из них (первый и второй секретари горкома КПСС) попросили в докладе и выступлениях не называть их воспитанниками, а только выпускниками (?).

Чиновничьи амбиции и элементарные человеческие чувства – вещи несовместимые. Однажды в Баку на юбилее института нефти и газа выступил один из азербайджанских министров. Вместе с полагающимися в подобных случаях высокими словами он счел для себя возможным посетовать на вуз, снизивший, по его мнению, качество обучения специалистов. Сидевший в президиуме секретарь ЦК республики Г.А. Алиев спросил его:

– А где вы получили диплом?

– В Азербайджанском институте нефти и газа им. Азизбекова!

– Почему же вы считаете, что вас учили неплохо, иначе бы вы не стали министром, а вот другие обучаются отвратительно?

Больше не было ни слов, ни окончания выступления. Оратора захлопали, и все потонуло в смехе зала.

(28 января 1984 г.).

***

Звонок из Министерства, у телефона – начальник отдела по капитальному строительству. Интересуется перспективами освоения средств до конца года, выполнением плана и вводом в эксплуатацию студенческой столовой.

– Двести тысяч освоить не удастся, ввод – под вопросом, строительная бригада снята по распоряжению обкома. От меня мало что зависит.

– Вы что, не знаете, как это делается? У вас нет загородной резиденции? Свозите туда строителей, и акт о приемке будет подписан. Вы же подводите руководство Министерства, срываете план, лишаете нас премии!

– А кто подумал о ректоре и его чести? Что скажут мне студенты, по-прежнему питающиеся всухомятку и знающие, что столовая «введена»?

– Это – ваши проблемы.

Признаюсь, тогда впервые пришла мысль об отставке.

(28 ноября 1985 г.)

***

Как-то мне поручили выступить на пленуме ОК КПСС. За день–два до назначенного заседания раздался звонок встревоженного партчиновника. Последовал недоуменный вопрос: почему текст речи до сих пор не представлен на просмотр – дело-то ответственное? Отказался последовать мудрому совету, но с тех пор приглашения на выступление и в президиум получать перестал. А вчера на отчетно-выборной конференции выступал рабочий-железнодорожник. Как рассказывали, текст его выступления был тщательно выверен во всех коридорах и этажах партийной власти. Если уж не доверяют рабочим, то что же обижаться мне, профессору?

(21 декабря 1985 г.).

***

Неоднократно от работников ОК КПСС получал ехидные замечания, в том числе – через третьих лиц, по части моих краеведческих публикаций в местных газетах. Занимаюсь, видите ли, не своим делом. Что это: недомыслие с их стороны, непонимание важности знания истории читателями, зависть или все вместе взятое? Разве эти публикации не часть воспитательной работы, которую ведет институт в молодежной среде?

(25 января 1986 г.).

***

Поделюсь с читателями некоторыми краткими зарисовками характеров отдельных людей, с которыми приходилось сталкиваться в повседневной работе на протяжении 70-х годов.

– Категория опасных собеседников: не признают чужого мнения не потому, что с ними не согласны, а потому что оно не свое.

– Поражаюсь, казалось бы, несовместимыми чертами характера одного знакомого мне чиновника: он пыжится от неуемно-высокого самомнения в присутствии людей ниже себя по должности, но проявляет полное отсутствие элементарного самолюбия вблизи начальства.

Одна из высших форм эгоизма: заставлять окружающих оценивать характеры и поступки других людей только со своей точки зрения. Если какой-то человек его недруг, или, наоборот, фаворит, то этот персонаж должен быть и твоим недругом или человеком, пользующимся твоим особым расположением.

Демонстрация невоспитанности: звонить тебе по телефону, не называя себя, и ждать, когда узнают голос звонящего. Кое-кто злоупотребляет этим приемчиком настолько, что он вызывает раздражение даже по отношению к хорошим людям.

– Один мудрый человек на заре моей производственной карьеры говорил мне, что к своей должности, пусть самой высокой, надо относиться как к удобному номеру в гостинице: закончилась командировка, и ты уезжаешь без сожаления о роскошных апартаментах. Строгое следование этому правилу позволяло избежать многих разочарований и ошибок в жизни, а главное – не давало засидеться на руководящем кресле, когда пришла пора уступить его более молодому и энергичному выдвиженцу. Всю жизнь с пониманием следовал этому совету.

Я часто и наивно дружбу должностных лиц ошибочно принимал за добрые человеческие отношения. Какое разочарование в людях наступало после того, когда должность, мною занимаемую, приходилось оставлять по тем или иным причинам. От «дружбы» не оставалось и следа.

– Молодые начинающие руководители, к несчастью, нередко страдают довольно распространенным нравственным недугом, считая, что не они существуют для учреждения, а оно для них. Разумеется, не для всех подобное характерно, все зависит от уровня ума, мудрости и самокритичности.

***

Низкопоклонство перед Западом идет в России уже три века, еще со времен Петра Первого. Страна все догоняет, догоняет иноземную технику, в очередной раз пытаясь решить свои проблемы за счет знаний и денег иностранцев. Неверие в собственные силы, в том числе инженерные, в творческий потенциал народа по-прежнему характеризует наших высоких руководителей всех рангов. Итог такого недоверия – либо дальнейшее отставание, либо перерождение руководящих кадров по принципу: «Народ недостоин своих вождей». В который раз убеждаешься в правоте знаменитого знатока истории В.О. Ключевского: «История никогда ничему не учит, она лишь наказывает за незнание ее уроков».

***

В мае 1986 года я добровольно оставил должность ректора после 13-летнего пребывания на этом хлопотном посту. За исключением текущих дел, в том числе и значительных (строительство двух пансионатов с почти двумястами квартир для сотрудников института, трех девятиэтажных общежитий для студентов, двух дополнительных учебных корпусов, столовой на 1000 мест и др.), главным своим достижением я считаю следующее. Вуз не только не отстал в интеллектуальном отношении от других нефтяных вузов страны, включая московский, но и кое в чем их превзошел. Если до моего ректорства в институте было всего 4 доктора наук, то к 1986-му году их стало 30.

Семидесятые годы запомнились началом небывало мощного использования в мире информационных систем. Еще в 1973 году мы не знали термина «персональный компьютер» (РС). Но к 1980-му году в институте работали классы РС, их обслуживали подготовленные в срочном порядке специалисты из среды преподавателей-компьютерщиков. Телевизионный учебный центр первым в стране среди вузов перешел на передачу цветного изображения, наметились учебно-технические приложения лазеров. Как нигде, удалось привлечь талантливых студентов к научной работе (премия и лауреатство Ленинского комсомола в 1979 г.) и мн. др.

Такой рывок стал возможен благодаря молодости ректора и его молодой команды. А когда ощущения молодости стали уходить и, наоборот, возникла небывалая ранее тревога за собственное здоровье, я ушел из ректората по собственному желанию и без сожаления, сколько бы ни пытались некоторые объяснить мой уход другими причинами.

Одновременно я счел необходимым постепенное сокращение собственной аспирантуры. Наука, как и искусство, – барышня весьма ревнивая и жестокая. Чтобы удержаться на высоте положения, быть лидером в научной школе, требуются громадные и ежедневные усилия, подтверждающие твое мастерство и лидерство. С возрастом такая необходимость и возможность самосовершенствования постепенно затухают, блекнут не только идеи, но и сама вероятность их возникновения в твоей голове. Блистать на своем поприще всю жизнь не удавалось еще никому, будь то футболист, ученый или премьер-министр. Вот почему время жизни научных школ, как и театров с выдающимися режиссерами, сравнительно невелико: 15–25 лет.

СОЗИДАТЕЛЬНЫЙ ФЕНОМЕН СТАРИНЫ (Послесловие)

«Писателю необходима такая же

отвага, как солдату: первый должен

так же мало думать о критиках,

как второй – о госпитале».

Стендаль.

«Современное всегда на дороге

из прошлого в будущее».

А.П. Достоевский.

Наконец-то ощущение счастливого ужаса, сопровождавшего меня в самом начале работы над книгой и последние два года, к концу повествования сменилось на умиротворение в душе и удовлетворение от громады сделанного. Все, что планировал и намечал, выполнено. Доволен тем, что неимоверные усилия воли, с которыми приходилось принуждать себя сесть за компьютер, были оправданными и не оставили меня, несмотря на возраст. В который раз убедился, что вдохновение, о котором любят говорить пишущие, приходит не тогда, когда лежишь на диване, бездумно смотришь в потолок и ждешь его редкого визита, а после того, как втиснешь себя, упирающегося, в кресло рабочего стола.

Разумеется, просматривая свою работу вновь и вновь, я многое хотел бы в ней изменить, добавить и написать иначе, но когда-то надо же остановиться и поставить последнюю точку, да и объем книги не может быть безграничным. Некоторые параграфы, в погоне за сохранением документальности изложения, мне самому кажутся излишне суховатыми. С другой стороны, отчетливо сознаю, что фактический материал всегда долговечнее, чем его интерпретация, и не может, в отличие от последней, изменяться под влиянием временных или конъюнктурных факторов. Как и где найти золотую середину? Найдено ли равновесие между тем, что задумано и реализовано автором, и ожиданиями читателя? Стоит ли рисковать рукописью?

Утешение ищу в таком необычном сравнении: написание книги сродни подготовке курса лекций. И тут, и там пользу получает не только читатель или слушатель, но и автор или лектор: многое из написанного узнается в процессе работы при подготовке рукописи или лекции. К счастью, об этом секрете читатели и студенты не только не знают, но и не догадываются... Добавляет уверенности осознание обстоятельства, что обращение к читателю со своими материалами и размышлениями вполне назрело, они ищут выхода. Может быть, поэтому не могу не высказать солидарность со словами одного популярного писателя: «Мои книги – это как бы письма самому себе, которые я позволяю читать другим».

Когда-то писатель Даниил Гранин, перед талантом которого я преклоняюсь, дал ответ на один из поставленных ему вопросов: «В творчестве всегда надо уметь рисковать. Я сажусь за роман, трачу на него два–три года, не зная, получится ли что-то в результате». Вот и я решил последовать совету мудрых людей, включая великого Данте: «Segui il tuo corso, е laskia dir le genti» («Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно»).

Вопреки сомнениям, автора вдохновлял постоянно растущий интерес читателей к сериям книг общедоступного исторического научно-популярного содержания, несмотря на дискуссии о роли научно-художественной литературы, о ее праве на самостоятельное существование, о возможности противопоставления или, наоборот, симбиоза занимательности и научности. Параллельно со спорами, а скорее – независимо от них, поток исторических научно-популярных изданий с каждым годом ширится, о чем свидетельствуют многочисленные тюменские издания, появившиеся на прилавках магазинов в последние годы. Они пользуются непременным спросом, уже одним этим фактом подтверждая жизненность книг общедоступного содержания и самобытность жанра. Весь вопрос в том, сумел ли автор передать черты этой самобытности? Отсюда – успех книги или ее неудача.

Многие темы лежат у меня в отложенных папках, дожидаясь своей очереди. Среди них материалы об одном из знаменитых тюменских фотографов конца ХIХ-го века И. Кадыше; о директоре планерного завода №241 в Тюмени профессоре В.П. Левкове (1941–1942 гг.) – авторе одной из первых в мире конструкций военного катера на воздушной подушке, созданного и испытанного на море еще накануне войны с Германией; о первой технической интеллигенции, появившейся в Тобольске еще в восемнадцатом столетии во времена губернатора Ф.И. Соймонова, и о многом другом. Разве не достоин внимания удивительный факт из недавней истории Тюменского моторного завода, инженеры и конструкторы которого в 70-х годах создали и организовали серийный выпуск двигателей для самолетов вертикального взлета (илл. 437)? Таких заводов со столь совершенной технологией в мире всего два: у нас в Тюмени и в Великобритании. Даже США не располагают возможностью производства подобных шедевров авиационной техники. Моторный завод был причастен и к изготовлению элементов конструкций знаменитого ракетного комплекса С-300.

А сколько в Тюмени и ее окрестностях еще сохранилось бывших усадеб местных предпринимателей прошлого и позапрошлого веков с прудами, плотинами, парками и аллеями, старинными зданиями! Это парки дома отдыха им. Оловянникова, в деревнях Кулаково и на Черной речке, в заимке бывшей мельницы на Пышме близ Онохино, в заречной части города – усадьба Колмогорова, заимка Колмакова в Заводоуковске и т. д.

Вот и сейчас, когда работа над рукописью подошла к концу, на столе у меня лежат интереснейшие материалы о судьбе бывшего Дома культуры железнодорожников им. Ильича, теперь разрушенного (илл. 438), и утраченного здания Тюменского железнодорожного начального училища (та же иллюстрация). Училище находилось на улице Вокзальной в районе депо. Его снесли в послевоенные годы. По воспоминаниям С.М. Палкина, в училище в 30-х годах преподавала его мать, и он часто бывал в этом здании. Какова судьба училища? Кого готовили в нем? О невыясненных причинах утрат свидетельствуют снимки ул. Ленина (бывшая Спасская), где наряду с известными строениями видна мечеть. От нее к нашему времени остались два двухэтажных кирпичных здания, между которыми стоял минарет (илл. 439).

Вызывают интерес стройки Тюмени ушедших веков, запечатленные на художественных открытках начала ХХ-го века. Среди них – бывший дом Брюханова, о котором много писали. В моем архиве хранится открытка 1913 года, из надписей к ней следует, что в то время в доме, кроме кинотеатра, размещалась Тюменско-Туринская землеустроительная партия (см. илл. 410). Что это была за партия? Какими работами занимались ее сотрудники, чем она была полезна городу?

Известно лишь, что в 1913 году в Тюменско-Туринской партии Тобольского поземельно-устроительного отряда на должности производителя работ работал («Тюмень. Справочник и адрес-календарь по городу и уезду», 1913, с. 142) А.Н. Серебренников. Он известен тем, что учился вместе с Л.Б. Красиным в Тюменском реальном училище, закончил лесной институт в Петербурге в те же годы, что и Л.Б. Красин, находился с последним в теплых приятельских отношениях. По возвращении в Тюмень работал в различных ведомствах. После кончины Л.Б. Красина в 1926 году проявил инициативу в присвоении имени Красина сельхозтехникуму, а также способствовал установке в конце 20-х годов мемориальной доски на доме Красиных по ул. Семакова, 7.

Ко мне нередко обращаются городские архитекторы за консультациями. Так, по открыткам, хранящимся в моем архиве, был восстановлен внешний вид Никольской церкви (илл. 440), а по одной из фотографий составлен проект часовни на Центральной площади.

Не доходят пока руки до статей о почтовых художественных открытках начала ХХ-го века с видами окрестных городов Ишима, Кургана, Камышлова, Тобольска, Ялуторовска, Шадринска и Ирбита (илл. 441). А сколько старинных фотографий и документов ждут в моем архиве своей очереди на публикацию! Посмотрите, к примеру, на объявление 1934 года тюменского завода «Угольник», история которого в значительной мере утеряна. Чего стоит только одна фраза из объявления: «Все принятые обеспечиваются пайком» (илл. 442). Несколько слов, но в них – дух времени и неисчерпаемая информация о состоянии полуголодного общества тех лет. Чем не тема для исследования?

Интересны пристанционные постройки и скверы на железнодорожной линии Тюмень–Омск, история многих заводов и фабрик, магазинов, банков и касс. Все перечисленные темы не обходятся без новых интересных имен, украшающих историю Зауралья. Можно только надеяться, что планы исследований и описаний по перечисленным и другим темам когда-нибудь удастся осуществить. А цель реализации этих планов одна: передать молодежи накопившуюся информацию по истории техники и культуры в нашем крае, малоизвестную даже специалистам, с надеждой, что эти сведения, находки и экспонаты истории не только будут востребованы, приумножены, но и сохранены в нашем крае для будущих поколений.

Слово «сохранены» подчеркнуто неслучайно. Сколько замечательных находок старины в Зауралье оказалось вне Тюменской области или в музеях западных районов страны, ознакомление с которыми мало или вовсе недоступно не только любителям истории, но и специалистам. Примеры откровенного грабежа или обкрадывания сибирских исторических, археологических, этнографических богатств и коллекций достаточно многочисленны.

Так, еще в 1866 году магистр Петербургской академии наук Ф.Б. Шмидт отправил в Петербург находки костей мамонта с полуострова Мамонта. Экспедиция на Полярный Урал, организованная братьями Н. и Г. Кузнецовыми в 1909 году под научным руководством О.К. Баклунда, все свои материалы передала в дар Московскому университету. Уже в наше время археологические экспедиции Арктического института (1946 год, В.Н. Чернецов, и 1967, М.И. Белов) переправили раскопанные сокровища Мангазеи (несколько тонн!) в музей Арктики и Антарктики. Там же в Ленинграде оказались сокровища Надымского городища, а в Новосибирск увезли деревянную церковь Юильского городка. Перечень можно продолжать и продолжать. Немало экспонатов старинной техники гибнет из-за неуважения к достижениям наших предшественников либо, что чаще всего, в результате равнодушия к отечественной истории.

Мне, много раз бывавшему за рубежом от Великобритании до Японии и Соединенных Штатов, хорошо знакомы любовь простых жителей этих стран к своей истории и культуре прошлых десятилетий и веков. Не здесь ли заложены истоки политической стабильности в Швейцарии,

Италии и в других государствах, которой нам остается только завидовать, расцвета образования (Германия, Англия) и гордости населения за свою страну и ее достижения (США)? Не является ли опыт развития этих стран подтверждением теории, согласно которой прошлое оказывает жесткое влияние на будущее? Другими словами, прошлое мстительно... Сколько замечательных имен России на протяжении последних десятилетий нам предлагалось забыть? Помогло ли это развитию страны, ее авторитету? Согласимся: высокомерие к минувшему – признак одичания.

К истории можно относиться по-разному, но ее нельзя забывать, пусть будит воспоминание людей будущих поколений Окрик Памяти! Прошлое необходимо знать не только для того, чтобы правильно соотносить роль и поступки отдельных людей, но и нации в целом. Не зря говорится, что народ, позабывший свою историю, не может иметь будущего. Если ты не испытываешь необычное и особое волнение, когда приходишь в дом, где жил когда-то великий человек, или держишь книгу, которую он сам читал и делал заметки на полях ее страниц, или идешь по земле, где он бывал когда-то, то о таких людях, обществе, его руководителях, не испытывающих потребности в сохранении и почитании старины, не принимающих современный музейный бум, можно сказать: они еще не подошли к поре личной и государственной зрелости. Только уважение к истории и ее знание делает человека гражданином.

Глубокого осмысления заслуживают крылатые высказывания знаменитых людей, прозвучавшие в их устах в те времена, когда ни окружающие их современники, ни тем более они сами и не помышляли относить себя к разряду выдающихся. Мы, потомки, более снисходительные, чем современники великого человека, решительно отбрасываем все наносное и второстепенное и оставляем за выдающимся человеком действительно то главное из совершенного, чем он отличился от тысяч и тысяч других людей. С почтением, и чаще всего для подтверждения или придания веса собственным мыслям, охотно используем высказывания великих прошлого из их богатейшего наследия.

Конечно, нам легче: мы убеждены, что человек, которого мы почитаем, действительно великий, а к словам великих прислушиваться всегда легче, не замечая порой, что твои современники рождают, может быть, не менее умные и поучительные мысли. Впрочем, осознание величия своих кумиров, привлечение их богатого жизненного опыта нередко не освобождает нас и другие поколения от повторения ошибок, имевших место в прошлые времена, в оценке и в сохранении памяти выдающихся людей, живущих рядом с нами.

Выдающийся немецкий мыслитель, писатель и естествоиспытатель И.В. Гете высказал замечательную мысль о том, что «места, где жил великий человек, священны...». Скажи подобные слова кто-либо в наше время, вряд ли они завладели бы нашим вниманием (мало ли их встречается в многочисленных газетных статьях о сохранении памятников истории?), но здесь – авторитетное имя, а оно способно приковать внимание читателя к написанному. Вот почему в книге не раз приходилось прибегать к подобного рода приему. И сейчас, заканчивая изложение, я не смог удержаться от искушения процитировать известного русского писателя Анатолия Ананьева, поразившего меня следующими удивительными словами: «Важно постоянно ощущать себя в середине пути, учиться у прошлого, извлекать уроки из него, думать о будущем и соизмерять, соединяя эти два крыла, настоящим, то есть тем отрезком жизни, который дано пройти нам».

***

Создание книги – процесс многолетний и мучительный. Вряд ли ее появление состоялось бы, не будь у меня многих талантливых и трудолюбивых помощников из научно-исследовательского института истории науки и техники Зауралья, организованного несколько лет назад при нефтегазовом университете. Это, прежде всего, старшие научные сотрудники Н. А Балюк, Г.И. Иванцова, Е.Н. Коновалова; неутомимые труженики: Н.И. Степанов – старший лаборант и художник-реставратор А.К. Щекотов, нескончаемые, но стимулирующие споры с которыми о принадлежности истории и полезности старинных вещей рождали в моей голове новые мысли и темы. И, наконец, слова благодарности моему многолетнему спутнику большинства экспедиционных поездок фотографу Лыткину А.Е., сделавшему по моим сюжетам немало снимков, помещенных в книге.

РОССЫПЬ ДОПОЛНЕНИЙ

В процессе работы над второй книгой и после выхода из печати первой мне удалось разыскать некоторые материалы, по тематике относящиеся к содержанию первого тома. В ряде случаев они уточняют либо дополняют напечатанный текст. На взгляд автора, новые краеведческие находки содержат полезную информацию и могут заинтересовать читателя. Раскройте, пожалуйста, первую книгу на указанных главах.

Глава 3, раздел «Юбилеи ученого». Первоначально я предполагал поместить в тексте параграфа фотографию утраченного в Тобольске памятника Д.И. Менделееву работы скульптора В.В. Лишева, но по ряду причин отказался от этого намерения. Памятник стоял на Красной площади перед зданием бывшего губернского музея сравнительно недолго – 17 лет. Но и этого короткого срока пребывания творения Лишева на тобольской земле могло бы не оказаться, если бы не инициатива скульптора Н.В. Распопова. Это он в 1967 году разыскал в речном порту Тобольска контейнер с деталями памятника и соорудил его в центре города. В память об этом событии помещаю в книге фотографию Н.В. Распопова, сохранившую информацию об участии его в монтаже памятника (илл. 443).

Главу пятую следовало бы начать с истории металлургии в нашем крае. «Разве можно о ней говорить применительно к Зауралью, где отсутствуют какие-либо запасы железных руд?» – спросит читатель. Действительно, промышленными запасами их в объемах, предполагаемых современными железорудными и сталеплавильными предприятиями, равнинная часть Тюменской области никогда не располагала. Но с незапамятных времен обширные болотные пространства низменности постоянно рождали и накапливали болотную железную руду. В небольших объемах такая руда вполне могла обеспечивать кустарную плавку и производство бытовых изделий из железа. Образцы такой руды в виде шарообразных образований диаметром до 25–30 сантиметров со ржавой поверхностью и сейчас находятся в окрестностях Тюмени, в частности, на берегах реки Пышмы у деревни Бочкари и в других местах.

Подобная руда экспонируется в музее истории науки и техники (геолого-минералогический раздел). Еще древний человек пытался наладить плавку железа. Так, на берегах Андреевского озера под Тюменью в археологическом музее демонстрируются тигли и меха для поддувки воздуха. В более поздние времена (1600–1630 гг.) плавка руд проводилась в знаменитой «златокипящей» Мангазее – русском торговом городе на берегах Таза. Во всех перечисленных примерах, однако, объемы плавок не превосходили потребностей кустарного производства для небольших кузниц.

История промышленного доменного производства железа связана в нашем крае с селением Рудная слобода (ныне – Рудное) на судоходной реке Нице, притоке Туры, вблизи современного Ирбита. Селение, завод и остатки доменного производства впервые в литературе упоминаются Г.Ф. Миллером в его знаменитых «Портфелях». В 1628 году жители окрестных сел нашли болотную железную руду и ее образцы доставили тобольскому воеводе А.И. Трубецкому, у которого находились в подчинении. Спустя два года, или 370 лет тому назад (юбилей!), местные умельцы сложили здесь из кирпича четыре вполне солидные домницы, ручные кожаные мехавоздуходувки, кузнечные горны и склады-амбары. Тогда же первый в Зауралье металлургический завод, названный Ницинским, дал плавку кричного (сыродутного) железа (см., например, газетные статьи «Поправка в 70 лет» – «Правда», 7 янв.1982 г.; В.Довгопол. «Первый в России». – «Уральский рабочий», 12 янв.1982 г.; Н. Новиченков. «Первый на Урале». – «На смену», окт. 1990 г.). Губчатое железо-крица, поступающее из домен, проковывалось в кузницах и освобождалось от шлака. Железная продукция шла, в основном, по Нице и Туре в Тюмень, Тобольск, Туринск и Верхотурье. Она освобождала сибиряков от необходимости доставки дорогостоящего железа из европейской России. Значение завода в освоении Сибири в XVII столетии трудно переоценить. Следует подчеркнуть, что этот завод, причисленный к казне, возник на 70 лет раньше любого из уральских заводов Демидовых, включая Невьянский, и, что особенно важно, по инициативе администрации Тобольска. Завод до 1700 года оставался в ведении тобольского губернатора. В течение всего XVII века технический надзор за работой завода проводился тобольскими чиновниками.

В 1637 году завод пережил опустошительный пожар, но его снова восстановили. Он работал до начала XVIII века, когда вступили в строй Каменский и Невьянский заводы, с которыми ницевские домницы не могли конкурировать. Металлургическое производство было прекращено. Летом 1971 года по инициативе Нижнетагильского краеведческого музея в селе Рудное проводились археологические раскопки. Удалось вскрыть основание одной из домниц, добыть образцы шлака и фрагменты технической керамики. К сожалению, исследования пришлось прекратить, так как бывшая заводская площадка оказалась занятой зданием Дворца культуры.

Глава 5, раздел «Семья Вардропперов». Дополнительные сведения о семье Вардропперов удалось получить после выхода из печати первого тома книги. Доцент нефтегазового университета А.И. Баикина сообщила мне, что она переписывается с дальним потомком Вардропперов Зыряновым Александром Васильевичем из Екатеринбурга. Доктор экономических наук, профессор А.В. Зырянов, заведующий кафедрой экономики Уральского государственного экономического университета, хранит в своем архиве много интересных документов, касающихся судеб семей Вардропперов и Памфиловых, их пребывания в Тюмени и в деревне Черная Речка, удаленной от города на 35 километров. Он располагает фотографиями имения, членов семьи и некоторыми воспоминаниями о Вардропперах, в том числе – зарубежных родственников из Шотландии.

Я сделал попытку наладить знакомство с помощью писем, телефонных разговоров и взаимного обмена имеющимися материалами. И вот тут-то на меня обрушилась масса сенсационных новостей. Прежде всего выяснилось, что мать Александра Васильевича Елизавета Алексеевна Шишко (1887–1957 гг.) – дочь Анны Яковлевны Памфиловой, урожденной Вардроппер, и Алексея Федоровича Памфилова – известных в Тюмени в конце XIX века зачинателей маслоделия на их ферме в Черной Речке. Оказалось, что выходцы из Великобритании и Шотландии – сибирские семьи Вардропперов, Гуллетов, Ятесов (Уа1ез), а также тюменских предпринимателей Памфиловых – в процессе делового и просто человеческого общения породнились. Дочери из одних семей выходили замуж за сыновей других. В частности, женой екатеринбургского и тюменского предпринимателя Ф.Е. Ятеса, владевшего заводами в Екатеринбурге, Сухом Логу, в Тюмени и Заводоуспенке, была дочь Памфиловых Нелли. Как итог: родственные связи оставили свои следы не только в Тюмени, но и в Екатеринбурге, Санкт-Петербурге, в Сибири и на Урале, в Лондоне и в Шотландии. Когда я попытался вникнуть в содержание семейного древа Вардропперов и Памфиловых, присланного мне А.В. Зыряновым, то окончательно запутался, голова пошла кругом.

Удивили и другие факты. Много лет я был знаком с бывшим ректором Свердловского горного института Б.А. Носыревым, бывал у него в гостях в доме на Банковском переулке. Горный институт мы закончили почти одновременно. Мог ли я предполагать, что его супруга Елена Михайловна – внучка уже упомянутой Анны Памфиловой-Вардроппер? Недавно из Екатеринбурга мне позвонил ее сын Михаил Борисович Носырсв правнук Вардропперов. Как и его отец, М.Н. Носырев работает в горной академии деканом инженерно-экономического факультета, доктор наук, профессор. Он сообщил мне, что располагает десятком акварелей Черной речки, фотографиями зданий имения и семьи Памфиловых, включая снимок упомянутой в первой книге Агнессы Вильгельмовны Вардроппер. Все перечисленное по времени относится к концу XIX века. Будем надеяться, что, по крайней мере, просканированные копии этих материалов, в том числе цветные (акварели), когда-нибудь станут достоянием тюменской общественности.

Особый интерес вызывает рукопись А.В. Зырянова, любезно мне предоставленная, под названием «История семьи Вардроппер» (22 страницы). Многие ее материалы оказались для меня совершенно новыми и неожиданными. Так, в первой книге в рассказе о зарождении в Тюмени завода Г.И. Гуллета указывалось, что его предшественником был чугунолитейный и механический завод в Екатеринбурге, принадлежавший Г.И. Гуллету и его компаньону К.И. Гаксу. После отъезда в Тюмень и пуска там нового завода семья Гуллета в 1870 году продала завод Ф.Е. Ятесу, как оказалось – дальнему родственнику Гуллета. Удивительное переплетение судеб! И, кроме того, можно убедиться в величайшей степени национальной корпоративности: предприятия передавались не в случайные руки, а, по возможности, родственникам. Достаточно сказать, что в конце XIX века главным механиком завода Ятеса в Екатеринбурге служил один из Вардропперов – Фома Васильевич.

В конце «Россыпи...» помещена редкая иллюстрация с видом на екатеринбургский завод Гакса–Гуллета–Ятеса (илл. 454). Фотография сделана в 70-х годах XIX века. По свидетельству современников, предприятие было наиболее крупным в городе (1847 год – 407 наемных рабочих!) и первым в Екатеринбурге, на котором повсеместно работали машины. На протяжении полутора веков судьба завода была более чем благополучной: он работает до сих пор. Это завод транспортного машиностроения им.Я.М. Свердлова. Корпуса предприятия располагаются на том же месте, где родилось заведение. Если вы едете по одной из центральных улиц в центр города от вокзала, то в месте, где когда-то магистраль пересекала речка Мельковка (сейчас она заключена в подземную трубу), и находится завод. По соседству располагается бывший Дом пионеров с роскошным садом и прудом.

Расширились мои познания и о первом тюменском маслоделе Алексее Федоровиче Памфилове. Он родился в Москве в семье фабриканта Ф.П. Памфилова (1824–1889 гг.). В поисках собственного дела А.Ф. Памфилов оказался в Тюмени, купил здесь самый большой в городе дом и приобрел имение «Черная речка». Для имения он выписал из Англии сыроваренное и инкубаторное оборудование, наладил производство масла, сыров, меда, построил ферму породистого молочного скота со стадом в 110 голов, увлекся разведением лошадей, азартно занимался фотографией. В городе А.Ф. Памфилов посвящал свое время обязанностям мирового судьи. Имел правительственные ордена Святого Станислава, Святой Анны и медаль «За усердие».

Черная речка расположена в живописной холмистой местности, окружена сосновыми и еловыми лесами, берега пруда издавна и до сих пор используются горожанами для отдыха. Здесь же стоял двухэтажный деревянный дом с террасой, в сад и в сторону купальни спускалась лестница. В летнее время на террасе стоял стол с самоваром и венскими стульями. Тут же располагался рояль. На другой стороне неширокого пруда хозяин построил гостевой дом, куда съезжались многочисленные родственники, включая Вардропперов. В соседнем селении Малая Балда в добротном бревенчатом здании работали народная библиотека, роскошная деревянная церковь и училище. Все они были построены на средства Памфиловых. Любовь к замечательному уголку сибирской природы дети Памфиловых, а их было девять, сохранили на всю жизнь. Их старшая дочь Елизавета – бабушка А.В. Зырянова, уже в зрелом возрасте написала замечательные стихи, посвященные жизни и настроениям обитателей имения.

Осенний день у бабушки в саду,

Дыхание сентябрьского мороза,

И неба синь сквозь редкую листву,

И на кусте увянувшая роза.

Как памятен такой сентябрьский день!

Гимназия назавтра и ученье...

На душу кинута уже заботы тень

И в новой цепи сковывает звенья.

А в воздухе дрожит знакомый гул:

От ближней церкви звон несется медный,

В нем шорох желтых листьев потонул

И осень с ним плывет в волне победной.

И пусть печаль! Но как в душе храню,

Когда назад утеряны дороги,

Осенний сад у бабушки в саду

И детские наивные тревоги...

Глава 5, раздел «Суконные мануфактуры Ядрышннкова и Андреева». Среди немногих усадеб тюменских предпринимателей, сохранившихся в старой части города, следует назвать двухэтажный дом семьи Ядрышниковых (илл. 444) с прилегающими к нему вспомогательными строениями (илл. 445). Он стоит на перекрестке улиц Челюскинцев и Хохрякова. До 1954 года в нем проживала дочь Ядрышникова Анфиса Михайловна. Усадьба, недавно реставрированная, находится в хорошем состоянии. О принадлежности усадьбы Ядрышниковым мне сообщил А.К. Щекотов.

Глава 5, раздел «У старой мельницы». Представляют инженерный интерес водяные мельницы, построенные на малых реках. В летнее время поток воды в них из-за пересыхания значительно ослабевает, мельница останавливается. Для преодоления этого недостатка, а также для продолжения работы по измельчению зерна в зимнее время, стали строить комбинированные устройства. В частности, в здании мельницы или в пристрое сооружали паровой котел и локомобиль. Типичным симбиозом водяного колеса и паровой машины стала мельница в деревне Княжево Богандинской волости Тюменского уезда (илл. 446). К существующей водяной мельнице, принадлежавшей А.И. Орлову и А.К. Мецкевичу, в 1911 году пристроили дополнительное здание для размещения в нем паровой машины[47].

Глава 6. В рассказе о наградах спичечной фабрики предпринимателя В. Логинова мне не удалось привести фотографию его завода. Сравнительно недавно, как часто бывает – случайно, снимок нашелся (илл. 447). Он сделан известным тюменским фотографом Т.К. Огибениным в 1910 году. Внизу на переднем плане на корме парохода развевается российский трехцветный флаг, а вверху слева виден заводской пирс с надписью на стенке «Акционерное общество «Василий Логинов». Над пирсом возвышается ветряк. Как можно предполагать, он предназначался для перекачки воды из реки в помещение фабрики и, вероятно, для вращения электрогенератора.

В той же главе были помещены материалы о колокольном производстве в Тюмени предпринимателей Гилевых – единственном заводе на пространстве России от Урала до Владивостока. Один из церковных колоколов, выпущенный в 1915 году, хранится в экспозиции музея истории науки и техники. Когда я рассказываю своим студентам о колокольном производстве, история которого насчитывает более двух тысячелетий, то каждый раз говорю о том, что литье колоколов, подбор материалов и присадок к металлу – до сих пор дело эмпирическое, зависящее исключительно от мастерства литейщиков. Инженерного расчета колокола не существует, и тот, кто первым его предложит, непременно получит Нобелевскую премию... Насколько же я был удивлен, когда недавно прочитал в газете сообщение о том, что физики Федерального ядерного центра города Сарова (ВНИИЭФ) разработали компьютерную программу, с помощью которой можно моделировать звуковые оттенки будущего колокола («Труд», 28 ноября 2000 г.). Программа работает, с ее помощью отлито более 50 колоколов, в том числе копия колокола времен Ивана Грозного весом до полусотни килограммов. Совсем даже неплохо продолжились технические достижения России в начале нового века!

Глава 7, раздел «О чем поведали открытки...». В тексте второй книги уже говорилось о воспоминаниях старейшего работника связи А.А. Рылова «Записки телеграфиста». При чтении рукописи я обнаружил интересные сведения о начале строительства деревянного моста в Тюмени через реку Туру в 1923 году. Многие десятилетия город не имел стационарного моста. Его роль в летнее время выполнял сплавной мост типа парома, или «самолет», как его называли местные жители. Чтобы такой «самолет» оказался поперек реки, использовали течение воды и рулевое управление. В районе монастыря устанавливались якоря, над ними – плавающие бочки. От бочки к бочке, их было до шести, протягивался канат, а затем он крепился к парому. На бочках стояли фонари, которые зажигались по ночам. За переправу существовала плата – до двух копеек. Все бы обстояло удовлетворительным образом, если бы не ежедневное прохождение плотов с древесиной из Верхотурья. Такие плоты, растянутые на версту и более, проходили по Туре вдоль Тюмени очень медленно. На плотах – шалаши, в них плотогоны-татары. А на берегу стоят и ждут многие часы сотни телег и дрожек. Вот почему решение о строительстве стационарного моста было воспринято в городе с нескрываемой радостью.

А.Рылов писал, что материал для строительства моста, бревна, везли на лошадях по зимнику из Кулаковской лесной дачи. Бревна складировали на правом и левом берегах реки. Чтобы подъезд к мосту был более пологим, скапывали гору вплоть до Благовещенского собора, а освободившуюся землю использовали для расширения дороги. При земляных работах постоянно наталкивались на старые захоронения.

По завершении строительства в 1925 году в Заречье от моста и до начала Тобольского тракта появилась улица Мостовая. Зимой на льду строились «теплушки» – деревянные срубы для «комфортного» полоскания белья. Теплушка освещалась несколькими газовыми пятилинейными лампами–«рожками». Летом возле моста стоял наплавной плот из плах с перилами для тех, кто стирал одежду. В дополнение к имеющимся в Тюмени Масловским и Пристанским взвозами появился еще один – Мостовой. Ажурное деревянное сооружение строилось из расчета его безаварийной службы в течение 30 лет до 1955 года. Служил мост много больше, почти полвека. К сожалению, историческая часть города после гибели моста так и не получила транспортную развязку через реку. Изящный пешеходный мост решил эту проблему только для пешеходов. В «Записках...», кстати, я впервые узнал для себя, что в Тюмени в овраге за зданием Думы располагался колокололитейный завод Котельникова.

Глава 7, раздел «Часовни Тюмени», с.239. Не одному поколению тюменцев было знакомо здание по центральной улице города, в котором размещался ресторан «Сибирь», а в предреволюционные годы – магазин А.П. Шитова, торговавший стеклом, хрусталем, лампами, фарфором и фаянсом. Одноэтажный особняк – подлинное украшение центральной магистрали города, построили в 1880-х годах (илл. 448). Его архитектором, предположительно, был Д.И. Лагин. В 70-х годах ушедшего века здание разрушили. Ко мне часто обращаются заинтересованные люди с просьбами о предоставлении каких-нибудь материалов об этом замечательном творении местных зодчих. В пределах моих возможностей я привожу здесь внешний вид здания, каким оно было до сноса, и план размещения помещений (илл. 449)[48].

Глава 7, раздел «Вокзальная магистраль». В самом начале параграфа я высказал читателю свое огорчение по случаю моих неудачных попыток поиска ответа на вопрос о происхождении названия улицы Голицынская (через «ы»!), теперь – Первомайская. Первую подсказку удалось найти в книге А.С. Иваненко «Прогулки по Тюмени» на странице 101. По утверждению автора книги, название безымянной улице было дано решением городской Думы в 1896 году в честь князя Б.Б. Голицына, который, как написано у А.С. Иваненко, «по приглашению Министра путей сообщения проводил в Тюмени топографические и геодезические работы и документально оформил нынешнее направление улицы от железнодорожного вокзала до города». Борис Борисович Голицын (1862–1916 гг.) – академик, гордость российской науки, ученый с мировым именем, геофизик и основоположник современной сейсмологии.

Это о нем в свое время в научных кругах ходили байки, характеризующие остроумие знаменитого профессора. Как-то его сослуживцы, вспомнив о предстоящей круглой дате возраста своего шефа, обратились в руководство Академии наук с предложением о выдвижении Голицына в академики. Поскольку времени для преодоления всех необходимых формальностей оставалось мало, а юбилейные торжества неумолимо приближались, то в Академии приняли мудрое решение: на первых порах присвоить профессору звание почетного академика. Когда у Б.Б. Голицына спрашивали, в чем состоит отличие почетного академика от настоящего, тот лукаво отвечал:

– Разница примерно такая же, как между милостивым государем и Государем!

«Как же я мог, – подумалось мне, – пропустить в своих поисках замечательных ученых, в судьбе своей связанных с Тюменью, такое имя? Что-то тут не так...». Всякие сомнения полезны в том отношении, что они стимулируют усилия исследователя, и я предпринял попытку перепроверить исходные сведения, предложенные А.С. Иваненко. Как выяснилось[49], многое, а точнее – все, обстояло совершенно иным образом. Городская Дума Тюмени действительно увековечила в названии улицы имя князя, но другого Голицына, Григория Сергеевича, генерал-лейтенанта, сенатора, члена Государственного Совета, и не в 1896-м, а в 1893 году. Г.С. Голицын, наделенный особыми полномочиями, при посещении Тюмени во время неурожая 1891 года запомнился горожанам своими заботами о их продовольственном благополучии. Ему же принадлежала инициатива так называемого «полукопеечного сбора» на устройство подъездных путей в городе. По соглашению с руководством железной дороги сбор предусматривал дополнительную оплату за перевозку грузов по улицам Тюмени от вокзала до станции Тура в размере 0,5 копейки за каждый пуд. Благодаря собранным средствам, Тюмень получила возможность впервые вымостить камнем вокзальную магистраль улицу, названную именем князя.

В протоколе № 527 собрания Тюменской городской Думы от 22 апреля 1893 года сохранилась следующая запись: «Господин Городской Голова доложил, что в бытность свою в г. Тюмени Его сиятельство сенатор князь Григорий Сергеевич Голицын оставил по себе глубокую благодарность в сердцах жителей города своими заботами по устройству продовольственного дела, и оказал Тюмени незабвенную услугу ходатайством своим к ускорению разрешения о полукопеечном сборе на устройство подъездных путей в городе. Ныне с мая месяца решено приступить к началу мощения улиц. Поэтому, чтобы увековечить в потомстве нынешних жителей города память к дорогому имени, Дума полагала бы первую предназначенную к мощению улицу от железнодорожного моста до Хлебной площади назвать «Голицынской» (ГАТО, Ф. И-2. Оп. 1. Д. 522. Л. 72).

Нескрываемые в документе откровенные интонации подхалимства, преданности режиму и представителю столичных властей, располагавшему неограниченными правами, объяснялись просто: Г.С. Голицын в обращении с местными властями, включая тобольского губернатора, вел себя чрезвычайно грубо, не принимал во внимание возражения и объяснения, грозил отставками должностных лиц, тюрьмой и ссылкой и не столько утруждал себя хлопотами по улучшению положения, сколько выискивал виновных в недороде хлебов. В 1913 году в апрельском номере «Исторического вестника» были опубликованы воспоминания бывшего тобольского губернатора В.А. Тройницкого, принимавшего Голицына в 1891 году. По свидетельству Тройницкого, причиной всенародного бедствия стало внезапное и небывалое ранее нашествие саранчи (кобылки) в середине июля. До этого времени как всходы хлебов, так и прогнозы на осенний урожай не вызывали каких-либо тревог.

После получения тревожных сообщений о гибели посевов губернатор поспешил принять неотложные меры по предотвращению неуправляемого роста цен на хлеб и по спасению населения от голода. Первая его инициатива содержала обращение к правительству о срочном выделении средств на закупку зерна. Последующие распоряжения касались запрета продажи зерна в западные районы России. Здесь он получил безоговорочную поддержку известного в Тюмени пароходовладельца И.И. Игнатова. Как вспоминал В.А. Тройницкий, Игнатов, обладавший непререкаемым авторитетом, удивительным почетом и доверием среди пароходчиков, принял у себя в конторе губернатора, с вниманием и пониманием выслушал его доводы и обещал уговорить пароходчиков продать зерно не западным скупщикам, а в губернские закрома. После беседы Игнатов встал, поклонился Тройницкому и произнес следующие слова: «Я сам из крестьян, нужду видел и благодарю вас за такую лестную для меня просьбу. Даю вам слово, что пока вы не купите зерна, сколько вам нужно, мы не вывезем за Урал ни единого пуда».

В.А. Тройницкий писал: «Игнатов сдержал слово. Долго заставлять всех держать хлеб я не мог и тут же в течение нескольких дней купил большую партию зерна в долг. Денег от правительства я еще не имел и не знал, когда расплачусь с пароходчиками. Если бы министерство денег не дало, я рисковал всем своим состоянием, но размышлять было некогда, надо было действовать». Кроме этой, как оказалось позже, весьма удачной операции, губернатор организовал дополнительные закупки хлеба в Бийском и Барнаульском уездах, не пострадавших от саранчи. Доставка хлеба предполагалась гужевым способом, для чего Тройницкий лично отправился в Курганский округ с намерением уговорить крестьян выделить несколько сот подвод. Поначалу ни повышенные ставки оплаты перевоза, ни обещания выделить по низким ценам зерна ржи к успеху не привели. Крестьяне упорно отказывались от оказания помощи, заявляя, между прочим, что «они не каторжники и к черному хлебу не привычны» (!, к слову сказать, неплохая оценка уровня жизни сибиряков в конце XIX века).

Все описанные меры, предпринятые губернатором, проводились еще до приезда князя Голицына. По сути дела, надобности в сибирской командировке последнего и не было. И если она случилась, то только из-за недоверия столичных властей к способности губернатора самому поправить положение (почти как в наше время!). Чтобы доказать полезность своего присутствия на сибирской земле, князь отдавал непродуманные и поспешные распоряжения, не считаясь с мнением губернатора и его помощников, в отличие от столичного контролера – знатоков местных условий. Так, вопреки здравому смыслу Голицын приказал разрушить в Ялуторовске на Тоболе водяную мукомольную мельницу с целью расширения пароходства и объемов перевозки хлеба. Не менее вздорным стало его распоряжение о строительстве дороги до Самарово по местам, совершенно незаселенным. Деньги были потрачены немалые, но многокилометровая просека в таежном лесу вскоре заросла. Ни один пуд хлеба в Самарово посуху не поступил. Итог поездки князя был один: губернатора В.А.Тройницкого после аудиенции с императором незаслуженно отправили в отставку.

В последнее время в местной печати не однажды предпринимались попытки возвращения улицам города прежних или первоначальных названий. Казалось бы, подобная операция вполне применима к Первомайской. Увы! С учетом особенностей характера и личности князя Г.С. Голицына, которые стали известны благодаря выявленным документам, его солдафонского обращения с представителями сибирских властей, непродуманных и поспешных решений, ничего, кроме вреда, не принесших губернии, мысль о возвращении улице Первомайской прежнего названия как-то не приходит в голову. В который раз приходится убеждаться, что переименование улиц – дело весьма деликатное и не менее тонкое, чем Восток (помните красноармейца Сухова из «Белого солнца пустыни» ?)...

Глава 7, раздел «Вокзальная магистраль», с. 235. Здание цирка на Базарной (Ярмарочной) площади неоднократно перестраивалось. До 1910 года оно было полностью полотняным. В 1910–1913 годах цирк приобрел современные очертания с круговым расположением кресел и максимальным размером в диаметре 48 аршин[50]. Хозяин заведения, А.Г. Коромыслов, предусмотрительно обзавелся отдельной ложей для губернатора (!).

Глава 7, раздел «Сгорел дом Красина». В 1989–1991 годах интенсивным поиском адресов проживания в Тюмени семьи Красиных занималась зав.сектором Тюменского областного краеведческого музея А.Л. Соловьева. Ей удалось ознакомиться со многими архивами в Тюмени, Тобольске, Кургане, Харькове и в Центральном партархиве института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС в Москве. Были прочитаны материалы некоторых частных архивов у родственников Л.Б. Красина, их переписка за 1882–1909 годы (ЦПА ИМЛ, Ф.137, Оп.1, Д. 1,22,29). Получены новые интересные сведения, позволяющие в какой-то мере восполнить утраты, вызванные пожаром и гибелью дома Красиных по улице Семакова-Подаруевской. Недавно я получил возможность ознакомиться с этими материалами и дополнить страницы книги.

За все годы пребывания в Тюмени Красины проживали в четырех разных местах города. Кроме дома на Подаруевской глава семьи квартировал в одноэтажном частном доме (Самарская, 3). Позже, когда родители Л.Б. Красина были вынуждены покинуть Тюмень и уехать на два года в Ишим, а затем в Ялуторовск, их сыновья Леонид и Герман, оставшиеся в городе для продолжения образования в реальном училище, проживали в 1881–1882 годах на квартире во флигеле соседнего двухэтажного деревянного дома (Самарская, 5). Из переписки родителей и детей стало известно, что Красины в более поздние годы, около 1886 года, располагали собственным домом с усадьбой в районе Затюменки. Уже при покупке дом считался малопригодным для жилья из-за ветхости. Он, как и дом по улице Самарской, 3, не сохранился. Остался, таким образом, лишь дом по Самарской, 5. Несмотря на солидный возраст, его, перекосившегося, можно увидеть и теперь (илл. 450).

Интересны сведения о взаимоотношениях детей Б.И. Красина-старшего с директором реального училища И.Я. Словцовым. Разница в возрасте и общественном положении не стали помехой в дружбе юного реалиста Леонида Красина и ученого с мировым именем И.Я. Словцова. Так, директор училища поощрял пристрастие своего ученика к коллекционированию уральских минералов, способствовал проведению химических экспериментов в учебной лаборатории, по воскресным дням учил у себя на квартире правилам систематизации на примерах собственных собраний древностей. В одном из писем братья Красины с гордостью писали родителям, что у них в коллекции, содержащей более 200 экспонатов, есть минералы, которые отсутствуют даже у Ивана Яковлевича. Словцов внимательно следил за образом жизни братьев, посещал их квартиру и немало способствовал тому, чтобы они, первые по успеваемости в училище, не нуждались материально. После окончания училища Леонид Красин вел из Петербурга переписку с И.Я.Словцовым. В своих письмах Иван Яковлевич, считавший себя «почитателем» таланта своего ученика, сообщал о высылке денег, просил в случае необходимости обращаться к нему за материальной помощью и в дальнейшем. Будучи на каникулах, Л. Красин неоднократно посещал И.Я. Словцова у него на квартире в здании реального училища.

Имея солидную и надежную подготовку, Л.Б. Красин успешно выдержал конкурс в Технологический институт (8 претендентов на одно место!). Неслучайно в своих письмах он постоянно упоминает реальное училище и его преподавателей, отмечая, что «училище было по существу небольшим, но прекрасно оборудованным политехникумом, с обширным естественно-историческим музеем, физической и химической лабораториями, опытными техническими заводами – сухой перегонки, мыловарения, механической мастерской». Сравнивая реальное училище и Технологический институт, Л.Б. Красин не раз вспоминал более просторные, светлые и богаче оборудованные классы в захолустном сибирском городке и запущенные, неприветливые конюшни-лаборатории тогдашней «Техноложки».

Недавно по моему запросу Российский государственный архив экономики в Москве прислал интересную биографическую справку о Германе Борисовиче Красине (2 октября 1871, село Мостовское, Ялуторовский уезд – 14 августа 1947, Москва) и несколько его фотографий, сделанных в 1930 – 1940-х годах (илл. 455). Снимки помещены в конце «Россыпей...» (РГАЭ. Ф. 78. Оп. 1. Д. 9. Л. 24–31). Полученные сведения раскрывают подробности жизни инженера Г.Б. Красина в завершающий период его жизни и деятельности после 1941 года. Так, накануне Великой Отечественной войны Г.Б. Красин общим собранием действительных членов Академии архитектуры СССР был избран ее членом-корреспондентом. Некоторое время спустя, в 1942 году, ему была присвоена ученая степень доктора технических наук без защиты диссертации. Список научных трудов выдающегося инженера содержит решения проблем сооружения грандиозного Дворца Советов, архитектурного оформления муниципального жилищного строительства, оценки перспектив реконструкции промышленности, торфодобычи и торфотехники и др. За плодотворную научную и производственную деятельность и в связи с 75-летием Г.Б. Красина наградили орденом Ленина. Скончался на 76-м году жизни.

Глава 9. В поисках дополнительных сведений по истории электрического освещения в нашем крае недавно удалось обнаружить новые интересные материалы. Так, по сведениям одного из архивных документов[51] стало известно, что с просьбой в адрес тобольского губернатора об устройстве электрического освещения обратился управляющий лесопильным заводом Торгового дома «Братья Кыркаловы» некто Смоленский. Сама по себе подобная просьба не представляла особого интереса, если бы не дата обращения: 26 ноября 1903 года. По сути дела, завод Кыркаловых, на месте которого в наше время размещается судостроительная верфь, стал вторым после завода И.И. Игнатова предприятием, оснащенным электрической энергией. Несколько позже, в феврале 1906 года, с проектом электрического освещения и с аналогичной просьбой в тот же адрес обратилась администрация Падунского винокуренного завода Торгового дома «Наследники Поклевского-Козелл»[52]. Производственные и домашние потребности вынудили просить разрешения на использование электроэнергии и других тюменских купцов: Багаева, Набоких, Капитановой, Воробейчиковой и др. Нарастающая интенсивность подобного рода просьб местных предпринимательских кругов стала одним из поводов для принятия городской Думой решения о начале строительства первой общегородской электростанции. Как гласит диалектика, пришла пора перехода количества в качество.

Глава 9, раздел «Рождение общегородской станции», с.280. После переноса общегородской электростанции на перекресток улиц Спасской и Войновской (Ленина–Кирова), старую станцию в жилом квартале, один из углов которого занимала Спасская церковь, приобрела купчиха Воробейчикова[53]. Станция использовалась ею для освещения своего дома и пимокатной фабрики, расположенной тут же (илл. 451). В перестроенном виде здания сохранились до нашего времени.

Глава 10, раздел «Имение Благодатное», с. 294. К нашему времени в селе Речном (быв. Благодатное, что на старом Сибирском тракте) от деревянного моста через реку Ук ничего не осталось, если не считать насыпей с оградительными столбиками у подъездов к мосту и несколько полусгнивших свай в русле речки. В Тобольском архиве удалось найти материалы[54], освещающие подробности конструкции моста (илл. 452), а также имена проектировщиков. Мост в заимке купца Иванова построили в 1904 году, его авторами стали помощник старшего инженера по исправлению Сибирского тракта А.Сорокин и техник А. Карташов.

Глава 10, раздел «Юнкере» в сибирском небе», с. 312. Рассказывая о знаменитом марафоне самолета «Юнкере» в 1924 году по маршруту Свердловск–Тюмень–Тобольск–Свердловск я с огорчением бросил фразу: «Мне, к сожалению, неизвестны подробности встречи «Юнксрса» в Тобольске». Как оказалось, еще в октябре 1989 года известный тобольский знаток местной истории Б.О. Эристов поместил в газете «Тюменская правда» статью под названием «Железная птица появилась над Тобольском в 1924 году и сразу произвела настоящую сенсацию». Из публикации стало известно, что в Тобольск экипаж «Юнксрса» добрался только 5 декабря, или спустя одиннадцать дней после приземления в Тюмени. Летчикам мешала погода, много времени понадобилось на устранение поломок. В два часа дня начальник Тобольской почтовой конторы получил телеграфное сообщение из села Покровского о пролете машины. Самолет делает круг над Тобольском и благополучно приземляется на Панин бугор. Несколько позже он перелетает на более приспособленную посадочную полосу на льду Иртыша. Перелет от Тюмени до Тобольска из-за плохой видимости и необходимости слежения за поворотами трактовой дороги – единственного ориентира на местности – проходил на высоте всего лишь 60 метров и занял чуть меньше двух часов. Экипаж «Юнкерса» гостил в Тобольске около десяти дней. Как и в Тюмени, над городом состоялись полеты смельчаков. Выдающееся событие освещалось тобольской газетой «Северянин».

Вернемся еще раз к главе 7, раздел «Соборная или Гостинодворская площадь», с. 219. Недавно в Тобольском филиале областного архива удалось обнаружить письмо из Тюмени от городского головы А.И. Текутьева, датированное 9-м июля 1899 года[55]. Письмо адресовалось в Тобольск на имя губернатора. В нем содержится просьба разрешить перестройку Гостиного двора с тем, чтобы в его здании устроить помещения для сессий городского суда, а также библиотеку им. А.С. Пушкина. К письму прилагался чертеж фасада Гостиного двора в той его части, которую мы видим справа, если стоим возле здания Думы лицом к реке. Это приложение – наиболее интересный фрагмент письма, поскольку он показывает нам Гостиный двор в первоначальном виде до перестроек его фасада (илл. 453).

Тюменский Гостиный двор – одно из старейших каменных сооружений города, когда-то славился как признанный центр торговли и общения деловых людей Тюмени и их гостей. Двухэтажное здание построено в 1835–1838 годах по проекту Суворова (родился около 1790 г.) губернского архитектора из Тобольска. Честно признаться, в начале шестидесятых годов, после первого моего знакомства с архитектурой здания, в первую очередь с его экстерьером, я очень невысоко оценивал творческие способности Суворова как архитектора. Мне и в голову не приходило, что от здания, пережившего более чем полуторавековые мытарства, к нашему времени мало что сохранилось, имея ввиду его былое архитектурное величие.

В самом деле, достаточно еще раз внимательно взглянуть на упомянутый чертеж первоначального внешнего облика здания, чтобы понять, насколько наши современники, включая и меня, ошибались в оценке творения Суворова. Скат крыши здания выразительно обрамляли металлические художественно выполненные решетки и кирпичные столбики – к нашему времени почти вышедший из употребления архитектурный прием. Декоративные горизонтальные пояса между крышей Двора и окнами второго этажа, а также в межэтажном пространстве, линейные пояски под окнами обоих этажей делали стены здания необычайно привлекательными для наблюдателя. Благоприятное впечатление производили профилированные наличники окон и межоконных промежутков. Фасад украшали пилястры, секционированные по горизонтали множеством однородных столбиков. Узкоспециализированное и простейшее в плане здание, по сути – двухэтажная коробка, благодаря творческим находкам архитектора стало подлинным украшением центра города.

Свое первоначальное назначение Двор сохранял до 80-х годов XIX века. К тому времени городская торговля стала тяготеть к Базарной (теперь – Центральной) площади. Гостиный двор опустел. С письма Текутьева и начались бесчисленные перестройки Двора в начале XX века, столь неузнаваемо изменившие первоначальный облик одного из самых представительных зданий города. С конца XIX столетия его использовали как склад. После русско-японской войны в Тюмень перевели Тобольский полк и расквартировали его во Дворе, перекроив лавки под казарму. Перестройка велась без планов и смет, что привело к искажению первоначального облика здания. Проемы торговых рядов частично заложили кирпичом (см. илл. 144 в первой книге). Особенно пострадала крыша. Ее деревянные перекрытия и железные листы со временем сгнили. После спешного и непрофессионального ремонта от первоначального замысла архитектора и великолепия стен здания ничего не осталось. В измененном в худшую сторону виде крыша и здание сохранились до настоящего времени (илл. 456). Градоначальники-предшественники, как видим, ошибались не реже, чем сейчас, и столько же, как и мы, старанием сохранения старины не отличались.

Гостинодворская площадь и теперь – одна из центральных в Тюмени, но ее застройка выглядит как самая хаотичная в городе, особенно после гибели Благовещенского Собора, сноса каменных строений на месте современного Вечного Огня и после исчезновения по соседству с храмом просторного сада вдоль берега реки. Сад сполз в Туру. Так, может, приведем в порядок хотя бы фасад Гостиного двора и возродим его таким, каким он был по замыслу и чертежам нашего земляка архитектора Суворова? Вот только найдется ли предприимчивый хозяин и восстановит для города архитектурный шедевр XIX века?

Исправления в тексте первой книги

(Адрес. Напечатано. // Следует читать.)

Обложка, последняя страница обложки. Копылов В.Е. // В.Е.Копылов.;... «горный инженер по бурению нефтяных газовых...» //... «горный инженер по бурению нефтяных и газовых...»

Низ страницы. Копылов В.Е.., // Копылов В.Е.,

Посвящение, с. 3. ...посвящается. // – посвящается.

Страница 22, третий абзац снизу. ...Анне Вастиновой (д.4956, л.121, 1739 г.). // ...Анне Вастиновой (ГАТО, Фонд Тюменской приказной избы и воеводской канцелярии, Д.4956. Л. 121.1739 г.).

С. 29, второй абзац сверху. В кгуг его... // В круг его...

С. 37, второй абзац снизу. ...Д.И. Мнеделеева и С.О. Макарова // ...Д.И. Менделеева и С.О. Макарова.

С. 44, шестой абзац сверху. ...(ф.17, оп.1, д.396, лл12-13). // ...(ЦГАВМФ. Ф.17. Оп.1. Д.396. Лл.12–13).

С. 47, начало третьего абзаца. «4апреля... // ...» 4 апреля...

С. 60, второй абзац снизу. ...изданно // издано...

С. 61, первая строка сверху. Между тем // Между тем,

С. 65, конец первого абзаца. ...статьи об авторе... //...статьи об авторе прибора...

С. 76, четвертая строка снизу. ...в известным... //...в известном...

С. 90, последний абзац. ...пристрой к Михайло-Архангельской церкви, где в 1840–1848 годах проживала семья Менделеевых, // исключить эту фразу.

С. 105, первая и вторая строка снизу. ... Тэля, II...Толля, ; В том же, 1876 году, // Тогда же...

С. 106, первая строка сверху. ...Тэль сделал... // ...Толль сделал...

С. 109, вторая строка сверху. ...сними... //...с ними...

С. 111, четвертый абзац снизу. ... музея и в после 1917 года.. .// ...музея после 1917 года.

С. 119, строки 8-я, 11, 12, 13 и 15-я сверху. В № 5 «Тоб. Вед.» (и далее на упомянутых строках), // В № 5 «Тобольских губернских ведомостей» (и далее на тех же строках) везде заменить сокращенные названия газет на полные, в том числе – «Сибирского Листка».

С. 121, второе предложение второго абзаца. ...но в Петербурге его...II...но его... ; третий абзац сверху. ...в «Библиографии Тобольской губернии». //...в «Библиографии Тобольской губернии» (И.Я. Словцов. Календарь Тобольской губернии на 1890 г., Тобольск, 1889).

С. 132, второй абзац. ...почти не заметченным... // ...почти не замеченным...; последний абзац. ...илл.61). //...(илл. 61) ; вторая строка третьего абзаца. ...конца прошлого столетия, //...конца XIX столетия,... ; второй абзац сверху. ... В 1884 году... //... Вскоре...

С. 137, второй абзац снизу. ... После кончины Г.И. Гуллета в 1869 году... // ... После кончины Г.И. Гуллета...

С. 140, второй абзац сверху. ... Уже в 1895 году завод перешел в руки коммерческого советника А.К. Трапезникова. Фирма с несколько измененным названием «Гуллет и Н-ки Пирсона» только арендует... // ... Когда завод перешел в руки А.К. Трапезникова, фирма с несколько измененным названием «Гуллет и Н-ки Пирсона» стала только арендовать

С. 144, второй абзац сверху. ...(более 800 дел!)... II...(более 800 листов!)...

С. 151, четвертый абзац. ...Товарищества «Курчатов и...» //... Товарищества «Курбатов и...»

С. 153, конец первого абзаца. ...( илл. 7 8 ). // ...(илл.78).

С. 155, первый абзац снизу. ...улицами, //...плицами,

С. 168, третий абзац сверху. ...(ф. 152., оп. 40., ед. хр. 508)... // ...(Ф. 152. Оп. 40. Д. 508).

С. 181, третий абзац сверху. ...годов XIX века, //...годов XX века,

С. 187, третий абзац сверху,...автородог... //...автодорог...

С. 188, второй абзац сверху. ...смезаонином... // ...с мезонином...

С. 192, первый абзац сверху. ...в Кулигах //...в Кулиге

С. 193, третий абзац снизу. ...на мельнице Тюменской... // ...на мельницах Тюменской.

С. 194, последний абзац. ...П.А. Аржиновского, // ...П.А. Аржиловского,

С. 204, последний абзац. ...(черная нефть)... //... (черная финифть)...

С. 215, окончание третьего абзаца сверху. ... Водопроводной, Спасской (Ленина) и... // ... Водопроводной и...

С. 223, второй абзац снизу. ...К.П. Высоцкого... //...К.Н. Высоцкого...

С. 230, третий абзац сверху. ...в 1864 году... // ...в 1863 году...

С. 225, 12-ая строка снизу. ... Голицинской... //... Голицынской...(аналогичные исправления следует внести на с.с. 232 и 279).

С. 228, второй абзац сверху. ... на задах теперешнего магазина... //... на задах магазина...

С. 229, третий абзац сверху. ... на площади у въезда во двор... //... на площади во дворе...

С. 230, окончание первого сверху абзаца. ... гостиницу «Москва»)... // ... гостиницу «Россия»)...

С. 236, начало нижнего абзаца. ... особняком Колоколъниковых... //... особняком братьев Колмаковых с магазином Колокольниковых...

С. 238, четвертый абзац сверху. ... Сейчас здесь размещается... // ... Недавно здёсь размещался...

С. 240, два последних предложения самого нижнего абзаца – исключить.

С. 242, четвертый абзац сверху. ...на фоне утраченной Единоверческой... // ...на фоне Единоверческой...

С. 244, подпись к рисунку. ... 50-е годы. //... 60-е годы; третий абзац снизу. ...цветочными тумбами. //...цветочными клумбами.

С. 251, третий абзац сверху. ...линейной лепки т.п. //...линейной лепки и т.п.

С. 256, последний абзац. ... В конце двадцатых годов... //... В 1932 году...

С. 263, третий абзац снизу. Ну написал... // Ну, написал... ;...обязывамся... // ...обязываемся...

С. 266, второй абзац, второе предложение снизу. ...В. Никитин и... // ... В. Никитин, З. Дувалин и...

С. 271, первый абзац сверху. ...по ул. Дзержинского, //...по ул. Орджоникидзе,

С. 274, подпись к илл. 186. ...фото И.Кадыша, 1898 г. //...фото 1992 г.

С. 274, последний абзац. ...и заводских помещений. // ...и заводских помещений (см. фотографию на развороте обложек).

С. 276, первый абзац снизу. ...по культуре при... //...по культуре...

С. 286, четвертый абзац снизу. ...машинный парт. // ...машинный парк.

С. 320, первый абзац. ... агропедагогического. //... – автодорожного.

С. 334, вторая строка снизу. Примечание. // Примечания.

С. 330, четвертая строка сверху. ...и техник, // ...и техники,

С. 330, седьмая строка сверху. И.Я. Словцов директор реального училища. // исключить фразу.

С. 330, 18 и 19-ая строки сверху. 1988. // 1980, ; Востоковедов // Востоковедов.

С. 330, вторая строка снизу. Любопытный... // Проверенный...

С. 330–331. Каждый номер ссылок 7–10 уменьшить на единицу, а №№ 9–22, соответственно, увеличить (10–23).

Сноски

1

Видеофильм «Тайна профессора Попова» / Сцен. И. Трацевского и О. Ломакиной; Реж О. Ломакина. Телерадиокомпания «Регион-Тюмень», 1995.

2

Видеофильм «Тайна профессора Попова» / Сцен. И. Трацевского и О. Ломакиной; Реж О. Ломакина. Телерадиокомпания «Регион-Тюмень», 1995.

3

Архив автора. Письмо Тобольского государственного историко-архитектурного музея-заповедника (г.Тобольск) от 20 авг. 1964 г.

4

Радио-кино // Радиолюбитель. – 1925. – № 23-24. – С.465; Передача изображений движущихся предметов по радио // Радио-всем. – 1925. – №6.

5

Радиолюбитель.– 1925.– №21-–22.

6

Шмаков П.В. Первая в мире телевизионная передача// Вестник связи. – 1951 – №4.

7

Архив автора

8

Насколько правым оказался ученый!

9

Б.Л. Розинг, по сути дела, предсказал процесс накопления заряда в передающей электроннолучевой трубке, принесший В.К. Зворыкину спустя несколько лет успех его телевизионной системе

10

Архив автора

11

Григорян А.Т., Вяльцев А.Н. Генрих Герц. – М.: Наука, 1968

12

Крыжановский В.Д., Костыков Ю.В. Телевидение цветное и черно-белое. М.: Связь, 1980.

13

Узилевский В. Легенда о хрустальном яйце.– Л.: Лениздат, 1965

14

Архив автора

15

Много позже, уже в космическую эпоху, телевизионная техника вновь вернулась к механическому телевидению, но на несравнимо более высоком уровне: за счет снижения скорости передачи была достигнута четкость изображения в 6–18 тысяч строк вместо обычных 625. Жизнь примирила два взаимоисключающих направления.

16

Леонардо да Винчи. Избранные произведения. Т.2. – М., Л.: Академия. – 1935.

17

Зеликовъ Э. Как самому построить безпроволочный телеграфъ: Практ. руководство для любителей электротехники. – 2-е.изд. – М., Петроградъ: Кн.изд-во М.П. Петрова, 1917. – 32 с.

18

Австрийский (по другим данным немецкий, польский) инженер, предложивший в 1884 году поэлементную развертку изображения с помощью простого диска, названного его именем.

19

Денисов В.Г. Работы СФГИ в области телевидения // Радиофронт. – 1938. – № 15–16.

20

Копылов В.Е., Форштадт О.М., Саратовкин Д.Д. Объемное изображение на учебном экране // Вестн. выс. шк. – 1971. – № 12. – С.34–35.

21

ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 42. Д. 370. 1913–1914 гг.

22

Березкин В. Гидрометеорологические станции Карского моря. / Тр. Отд. Торг. портов Мин-ва торг. и пр-сти. Вып.57. – Петроград, 1917.

23

О’Коннор. Инженер революции (Л.Б. Красин и большевики) / Пер. с англ. – М.: Наука,1993,–С.23, 55–58,70,112, 120,122, 124–128, 135.

24

Кремнев Б.Г. Красин.– М.: Мол. гвардия, 1968. – С.6. – (Сер. ЖЗЛ. Вып. 14 (455).

25

Авиаконструктор А.С. Москалев.: Сб. ст. и автобиогр. повесть. Воронеж, 1999. – 80 с.

26

Фальковский Н.И. История водоснабжения в России. – М.,Л., 1948.

27

Толстой М.П. Соляной промысел и бурение скважин для нужд солеварения в России / Тр. Ин-та истории естествознания и техники; Изд.АН СССР. Т.9. – М.,1957.

28

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т.1–2 – М., 1937–1941 гг.

29

Розмыслы – так звали инженеров на Руси в XVI–XVII веках.

30

ЦГИА Азерб. ССР. Ф. 798. Оп. 1. Ед.хр. 42.

31

Сибирские отголоски. – 1910. – №19–20.

32

Материалы истории ТИИ опубликованы мною в книге: Вуз, нефть и люди. – Тюмень, 1993,– 240 с.

33

Валюс Н.А. Стереоскопия. – М.,1962. – С.197–202 ; Саратовкин Д.Д., Копылов В.Е., Баклицкая Е.Р. Стереоскопия в обучении. – Тюмень, 1977. – 86 с.

34

На самом деле замок (ударение на «а») – не макет, он реален и находится на значительном удалении от фигуры женщины. Фотограф выбрал необычную точку съемки, при которой рука на переднем плане плоского снимка оказалась совмещенной с острием шпиля, размещенного вдалеке. В стереоскопе различные планы местности (передний, средний, задний) наблюдаются вполне отчетливо, а рука лишь висит в пространстве, под ней ничего нет: наглядное преимущество стереоскопических материалов (фото, чертежи, схемы), содержащих дополнительную информацию, перед плоскими.

35

Копылов Евгений Викторович, родился в 1956 году на Урале в Свердловской области в горняцком поселке Левиха близ города Кировграда. С 1964 года жил в Тюмени, здесь закончил школу и биофак университета. Еще в студенческие годы опубликовал свою первую научную статью в центральном академическом журнале. Стажировался и прошел аспирантуру в Колтушах в академическом Институте физиологии человека им. акад. Павлова в Ленинграде-Петербурге. Кандидат биологических наук с 1992 года, автор более 20 научных публикаций. Неоднократно представлял академическую науку за рубежом на международных конференциях. По возвращении в Тюмень заведовал музеем истории науки и техники Зауралья при ТГНГУ, основал экспозицию истории радио и телевидения. Скончался после тяжелой болезни в октябре 1994 года в возрасте 37 лет. Похоронен на Червишевском кладбище.

36

Русский торгово-промышленный мир. – М., Планета, 1993.– С.256.

37

Агранович А. Для коллекционеров-нефтяников // Нефтяник – 1964. – № 7; Соколов В. Почтовые марки рассказывают о нефти и газе // Нефтяник. – 1969. – № 2; Перчик А. Нефть и газ на почтовых марках мира // Нефтяник. 1973. – № 6; Чернов А. У нас в гостях журнал «Филателия СССР» // Нефтяник. – 1976. – № 9; Балденко Д. Собирайте почтовые марки, это интересно! //Нефтяник. – 1982.– № 7; Кроль В. Нефтяная филателия//Нефтяник. – 1985. – № 2.

38

ТФ ГАТО. Ф. 353. Оп. 1. Д. 816.

39

ТФ ГАТО. Ф. 353. Оп. 1. Д. 1076.

40

ТФ ГАТО. Ф. 353. Оп. 1. Д. 818.

41

ТФ ГАТО. Ф. 353. Оп. 1. Д. 776. 1083.

42

Смирнов С. Абоненты из прошлого века // Коме, правда.–1987. – 16 сент.

43

ГАТО. Ф. И-64. Оп.1. Д. 1. Л. 14.

44

ГАТО. Ф. И-67. Оп. 1. Д. 24. Л. 28, 33, 38, 43об, 51.

45

ГАТО. Ф. И-67. Оп.1. Д. 24, Л. 26-26об.

46

Минеев А.И. Из заметок военных лет //Летопись Севера. Т.4 – М., Мысль, 1964. С.38–55; Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение Советского Севера, 1933–1945 гг. – Л., Гидрометеоиздат, 1969. – С.429–553; Щипко Л. Защитники Карского моря. – Красноярск, 1885 – 176 с.; Троицкий В.А. Остров Диксон. – Красноярск, 1972, – 144 с.

47

ТФ ГАТО. Ф. 363. Оп. 1. Д. 932.

48

Архив бюро технической инвентаризации и регистрации г. Тюмени.

49

ГАТО. Ф. И-2. Оп. 1. Д. 522. Л. 68–72.

50

ТФ ГАТО. Ф. 353. Оп. 1. Д. 924.

51

ТФ ГАТО. Ф. 353. Оп. 1. Д. 490

52

ТФ ГАТО. Ф. 353. Оп. 1. Д. 575.

53

ТФ ГАТО. Ф. 353. Оп. 1. Д. 932.

54

ТФ ГАТО. Ф. 363. Оп.1. Д. 932

55

ТФ ГАТО. Ф.353. Оп. 1. Д.340 (2).

Content

Окрик памяти
(История Тюменского края глазами инженера)
в двух книгах
КНИГА ВТОРАЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОЙ КНИГЕ

ГЛАВА 11. ТЮМЕНСКИЕ И СИБИРСКИЕ ДНИ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ РАДИО

В.П. СЛОВЦОВ – НАСТАВНИК ЮНОГО А. ПОПОВА

В ПОГОНЕ ЗА КОРОНОЙ

ЗАГАДОЧНАЯ ПУБЛИКАЦИЯ, ИЛИ КТО ПЕРВЫМ ИЗВЕСТИЛ МИР ОБ ИЗОБРЕТЕНИИ РАДИО?

ИСТОРИЯ ОКАЗАЛА ТЮМЕНИ ЧЕСТЬ...

СИБИРСКАЯ ЭПОПЕЯ ГРОЗООТМЕТЧИКА А.С. ПОПОВА

ФАЛЬСИФИКАЦИЯ ИСТОРИИ РАДИО ПРОДОЛЖАЕТСЯ

ГЛАВА 12. ПО СЛЕДАМ ЗАБЫТОГО ДОСТИЖЕНИЯ

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ

НА ЗАРЕ ЭЛЕКТРОННОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ

ПАТЕНТ № 5592

РОЗИНГ И ГРАБОВСКИЙ

ТЕЛЕЦЕНТР ЗА ТРИ МЕСЯЦА

ПРОЩАЛЬНЫЙ УЖИН

ТАШКЕНТ – РОДИНА ИЗОБРЕТЕНИЯ

БЫЛА ЛИ ПОХИЩЕНА ИДЕЯ?

ПОРАЖЕНИЕ

СУД ВРЕМЕНИ, ПОЗДНИЕ ПРИЗНАНИЕ И ПОЧЕСТИ

ПЕРЕПИСКА МЕЧТАТЕЛЕЙ

ЛЕГЕНДАРНЫЙ ЗВОРЫКИН И НАШ КРАЙ (К судьбам «отцов» телевидения)

ГЛАВА 13. ИЗ ПОИСКОВ И ВОСПОМИНАНИЙ СТАРОГО РАДИОЛЮБИТЕЛЯ

У ИСТОКОВ ТЕЛЕВИДЕНИЯ НА УРАЛЕ И В СИБИРИ

КОГДА ЭКРАН БЫЛ РОЗОВЫМ

ЭКРАН СТАНОВИТСЯ ГОЛУБЫМ

ОТ ЛЮБИТЕЛЬСКОГО ТЕЛЕЦЕНТРА ДО ЦИФРОВЫХ «НТВ-ПЛЮС» И «НОТ ВИГО»

КОГДА В ТЮМЕНИ ВПЕРВЫЕ ПОЯВИЛОСЬ РАДИО?

СКОЛЬКО ЛЕТ ТЮМЕНСКОМУ ТЕЛЕВИДЕНИЮ?

ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ РАДИОЛЮБИТЕЛИ-УМЕЛЬЦЫ

ЮБИЛЕЙ ВАШЕГО ДРУГА

СТЕРЕОТЕЛЕВИДЕНИЕ? НЕТ НИЧЕГО ПРОЩЕ!

ГЛАВА 14. ВЫДАЮЩИЕСЯ ИНЖЕНЕРЫ

СИБИРСКИЕ МОСТЫ ИНЖЕНЕРА КНОРРЕ

ГЛАВНЫЙ ИНЖЕНЕР ФИРМЫ «СИМЕНС» КРАСИН ПРОТИВ ЖУРНАЛИСТА ЛЕНИНА

ГЕОЛОГ-МИНИСТР ИЗ ТОБОЛЬСКА

ЗАГАДКА МЕМОРИАЛЬНОЙ ДОСКИ (Сибирские страницы жизни авиаконструктора Александра Сергеевича Москалева)

ПАПКА С НАДПИСЬЮ «МОСКАЛЕВ»

ЗАВОД... ЗА 12 ДНЕЙ

МОСКАЛЕВ, АНТОНОВ, ЯКОВЛЕВ, СТАЛИН, КОРОЛЕВ…

ПАМЯТЬ И ЗАБВЕНИЕ

ЗАВОДОУКОВСК – РОДИНА РОССИЙСКИХ РЕАКТИВНЫХ САМОЛЕТОВ

РОЖДЕННЫЙ ПОЛЗАТЬ...ЛЕТАЛ! (Крылатый танк О.К. Антонова)

ГЕНЕРАЛ АРМИИ (Заметки о сибирских годах И.И. Федюнинского)

КОНСТРУКТОР АТОМНЫХ ЛЕДОКОЛОВ

СОЗДАТЕЛЬ ТВЭЛов

АВТОР ОСТАНКИНСКОЙ ТЕЛЕБАШНИ

ГЛАВА 15. СИБИРСКИЕ ИССЛЕДОВАТЕЛИ КОСМОСА

ТАМ ЛИ УСТАНОВЛЕНА МЕМОРИАЛЬНАЯ ДОСКА?

«ДРУЖИЛИ ДВА ТОВАРИЩА...»

«ЧТОБЫ ПОМНИЛИ...»

МЕТЕОРИТ «ТЮМЕНЬ»

«ЛУНА-24» В НИЖНЕВАРТОВСКЕ

ПАМЯТИ КОСМОНАВТА

БОГАНДИНСКАЯ БАЗА РАКЕТ СТРАТЕГИЧЕСКОГО НАЗНАЧЕНИЯ

ГЛАВА 16. КТО ЖЕ БЫЛ ПЕРВЫМ?

ВОРОШИЛКО ВЛАСЬЕВ – ТРУБНЫЙ МАСТЕР

ПЕРВЫЕ БУРОВЫЕ СКВАЖИНЫ В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ

«НЕФТЯНОЕ ТОВАРИЩЕСТВО НОБЕЛЬ» В ТЮМЕНИ И ТОБОЛЬСКЕ

КТО ВЫ, ИНЖЕНЕР ЗОРГЕ?

ОДИН ЧАС В ЖИЗНИ ГЕОЛОГА (И.И. Толмачев – первооткрыватель нефтяного Нордвика на Таймыре)

ЭКСПЕДИЦИЯ ДЛИНОЮ В ГОД

ОТКРЫТИЕ НА КОНЧИКЕ ПЕРА

ГЕОЛОГ-УЧЕНЫЙ

СУДЬБА ЭМИГРАНТА

ОТКРЫТИЕ ПЕРВОЙ ГЕОЛОГИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ-ЛОВУШКИ

КТО ЖЕ БЫЛ ПЕРВЫМ?

ВСТРЕЧИ С ПРЕМЬЕРОМ

К 70-ЛЕТИЮ ПЕРВОГО ТЕХНИЧЕСКОГО ВУЗА

ПЕРВЫЙ РЕКТОР ИНДУСТРИАЛЬНОГО

ПРОФЕССОР БУРЕНИЯ

К ИСТОРИИ ПОИСКОВ ЗОЛОТА ТЮМЕНСКОГО УРАЛА (Новые имена первооткрывателей)

ГЛАВА 17. УРОКИ ИЗУМЛЕНИЯ, ИЛИ ИСТОРИЯ ТЕХНИКИ НА СТЕНДАХ И В ЭКСПОНАТАХ

СИБИРСКАЯ КУНСТКАМЕРА

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

СОКРОВИЩА САРАЕВ И ЧЕРДАКОВ

ОНИ И В СТАРОСТИ СВОЕЙ ПРЕКРАСНЫ

РАРИТЕТЫ НЕФТЯНОЙ ФИЛАТЕЛИИ

ЭКЗОТИЧЕСКИЕ РАДИОЛАМПЫ ИЗ ХАНТЫ-МАНСИЙСКА

ГЛАВА 18. ПАМЯТНИКИ ИСТОРИИ НАУКИ И ТЕХНИКИ

МУЗЕЙ НА БЕРЕГУ ТУРЫ

НАЧАЛО «ИЛЛЮЗИОНА»

«У МЕНЯ ЗАЗВОНИЛ ТЕЛЕФОН...» И – НЕМНОГО О ТЕЛЕГРАФЕ

МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ КРУЖЕВА И ЗАГАДКА «ПМ»

ЛЕСТНИЦА МАШАРОВА

«ПАМЕТНИК ОДБОЕ...»

«ПОМНИ ВОЙНУ!»

СТАРИННЫЕ ТРАКТОРЫ, ПАРОВОЗЫ И АВТОМОБИЛИ

САМОЛЕТЫ И ВЕРТОЛЕТЫ

ВИСЯЧИЕ МОСТЫ

ПАМЯТНЫЕ ЗНАКИ ЯМАЛА И ТЮМЕНСКОГО УРАЛА

ГЛАВА 19. ВУЗ И ВЛАСТЬ (Неюбилейные воспоминании по поводу некруглой даты)

СОЗИДАТЕЛЬНЫЙ ФЕНОМЕН СТАРИНЫ (Послесловие)

РОССЫПЬ ДОПОЛНЕНИЙ

Исправления в тексте первой книги

Сноски