Дженнифер Вайнер

Миссис Все на свете

Jennifer Weiner

Mrs. Everything

© 2019 by Jennifer Weiner, Inc.

© Целовальникова Д., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается моей матери, Фрэнсис Фрумин Вайнер

2015. Джо

Мобильный зазвонил, когда они выходили из кино. Джо позволила толпе вынести ее из темного зала в светлый вестибюль, вдохнула запах попкорна и зимнего воздуха, исходивший от верхней одежды посетителей, сощурилась от полуденного солнца, сочившегося сквозь пыльные окна, и достала из кармана телефон.

– Алло?

– Джо?

Все стало ясно по голосу доктора, по единственному ее слову. Волшебный шар – игрушка с всплывающим в черной жидкости треугольником с готовыми фразами, который многим помогает в принятии решений, – переключился с ПОКА НЕ ЯСНО или СПРОСИ ПОЗЖЕ на НЕ ОЧЕНЬ ХОРОШИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ или ПО МОИМ ДАННЫМ – НЕТ. У Джо перехватило дыхание, во рту пересохло. Жена посмотрела на нее, вопросительно изогнув брови. Стараясь не показывать своих чувств, Джо подняла палец и отвернулась.

Впервые она обнаружила бугорок девять лет назад, моясь в душе, – похожее на гальку уплотнение под оливковой кожей, когда-то упругой, а теперь покрытой пигментными пятнами. На этот раз опухоль выявила маммография, которую Джо делала на оставшейся груди каждые полгода. «Видите?» – спросила рентгенолог, ткнув кончиком ручки в затемнение на снимке. Джо кивнула. Всего лишь крошечное скопление белого цвета среди серого полумрака, не больше булавочной головки, но Джо знала, нутром чуяла, понимала, что это приговор.

– Мне очень жаль, – вздохнула доктор, и Джо заметила свое отражение в окне кинотеатра – лицо изможденное и растерянное. «Мама снова считает ворон!» – со смехом воскликнула бы Лайла. «Оставь маму в покое», – сказала бы старшая дочь, Ким. Невозмутимая Мисси, средняя дочь, проигнорировала бы обеих и достала из сумки книгу.

Доктор продолжала говорить что-то сочувственное.

– Вы должны приехать, чтобы мы обсудили возможные варианты…

Джо знала, что вариантов нет, по крайней мере хороших. В первый раз она прошла через операцию, облучение, химиотерапию. Лишилась волос, аппетита и энергии, потеряла левую грудь и полгода жизни. После пяти лет жизни без рака она могла бы сказать, что вылечилась – победила болезнь, как принято выражаться в этих кругах, словно рак был армией захватчиков, которую ей удалось разбить наголову. Однако Джо никогда не считала себя победителем. Она не верила, что рак и в самом деле прошел, всегда думала, что облегчение лишь временное и где-то в глубине ее костей затаились предательские клетки, ждущие своего часа. С тех пор как однажды после душа она нащупала на мокрой коже бугорок, на счету была каждая минута. С того самого утра она слышала тиканье часов, становившееся все громче и громче, и этот звук придавал особое значение всему, что она делала. Теперь тиканье сменилось тревожным звоном. Торопись, твое время на исходе.

Джо задрожала, несмотря на теплый лиловый пуховик, над которым потешались ее дочери. Под ним – свободная хлопковая кофта и джинсы на резинке, купленные лет пятнадцать назад, старые кроссовки («Полагаю, она надевает их в особо торжественных случаях», – сказала кому-то Лайла на вечеринке в честь семидесятилетия матери, устроенной Ким несколько лет назад). Короткая, как всегда, стрижка, седые некрашеные волосы, никакой косметики, никаких украшений, кроме обручального кольца. Джо захотелось швырнуть телефон на сине-красный ковер, закричать изо всех сил… И тут она вспомнила, что закатила подобную сцену много лет назад, в магазине видеопроката «Блокбастер», теперь канувшем в небытие. Джо до сих пор слышала тот самый звук, с которым ее смех перешел в визг, чувствовала острый запах мятной жвачки от продавца-подростка и руку девушки на своем плече, слышала ее слова: «Мэм, я вынуждена просить вас уйти!» Джо вспомнила, как сгорбилась Лайла, втянув голову в тощие плечи, как дрогнул голос Мелиссы: «Мы уходим, мы уже уходим».

«Время», – думала Джо, сжимая телефон онемевшими пальцами. Ей нужно время – столько, сколько врачи могут дать. Время, чтобы убедиться: для примирения с сестрой сделано все возможное. Время, чтобы заставить Ким поверить: она хорошая мать. Время, чтобы убедить Мелиссу: поступить правильно лучше поздно, чем никогда. А Лайла… эх, чтобы решить проблемы Лайлы, и вечности мало!

Неужели Бог не даст ей хоть немного времени? Джо готова была застонать, заплакать, швырнуть телефон в яркую картонную фигуру очередного супергероя, перед которым подростки делали селфи с таким видом, словно будут жить вечно. И тут ей в руку скользнула маленькая ладонь жены. Джо сморгнула слезы. Пожалуйста, Господи, или кто другой, там, наверху, дай мне достаточно времени, чтобы все исправить!

Часть первая

1950. Джо

Четверо Кауфманов стояли на обочине перед своим новым домом на Альгамбра-стрит, словно не решаясь ступить на газон, хотя вполне могли это сделать, ведь теперь газон принадлежал им, как и дом из красного кирпича с алюминиевым навесом над крыльцом. Кауфманам принадлежали также парадная дверь и ведущие к ней ступени, почтовый ящик у тротуара, вишня на заднем дворе и клен возле подъездной дорожки, гараж, подвал и чердак, на который можно подняться по складной лестнице, спустив ее с потолка. Они переезжали из неблагополучной части Детройта, по словам родителей Джо, слишком тесной и вредной для здоровья, полной микробов и болезней, а также людей, не похожих на них, в новый район, в свой собственный дом.

– Ах, Кен! – воскликнула мать Джо, сжав плечо мужа. Ее звали Сара, и росту в ней было только пять футов. Белая кожа Сары всегда выглядела чуть тронутой загаром, на плечи падали блестящие каштановые локоны, под крупным носом алели сжатые губы. Круглый подбородок выдавался вперед, придавая ей решительный вид, от крыльев носа к губам тянулись глубокие складки. Однако тем памятным утром уголки рта загибались вверх и не хмурились, как обычно. Мать выглядела счастливой и даже почти красивой. Видеть ее такой Джо еще не доводилось.

Джо обняла маму за тонкую талию, чувствуя пояс-корсет под накрахмаленным красным платьем Сары – ее лучшим платьем с пышной юбкой и узким лифом с тремя большими белыми пуговицами по обеим сторонам. Кудри Сары венчала красная шляпка с черной лентой. Мать обхватила Джо за плечи и прижала к себе. Джо стало так уютно, словно она завернулась в одеяло по самый подбородок или нырнула в озеро Эри, где они отдыхали прошлым летом, и попала в полосу теплой воды.

– Ну, девочки, что скажете? – спросил папа.

– Похож на замок! – воскликнула Бетти, младшая сестра Джо. Пятилетняя Бетти была пухленькой и милой, со светлой кожей, которая буквально светилась изнутри, и сине-зелеными глазами. Бетти всегда говорила именно то, что следует. Шестилетняя Джо была высокой и нескладной и почти всегда делала вовсе не то, что следует.

Папа подхватил Джо на руки, и от счастья у нее закружилась голова. У Кена Кауфмана были густые, зачесанные назад темные волосы, бледная, как у младшей дочери, кожа и синие глаза под темными бровями. Пахло от него лавровишневым одеколоном, которым он пользовался каждое утро после бритья. Широкоплечий и плотный Кен был немногим выше своей жены, но, стоя перед собственным новым домом, выглядел высоким, как Супермен из комиксов. Он надел свой лучший серый костюм, белую сорочку, красный галстук в тон платью Сары и черные ботинки. В то утро Джо помогла ему их почистить: поставила на вчерашнюю газету Detroit Free Press и отполировала щеткой с черепаховой ручкой. Джо с Бетти нарядили в одинаковые розовые ситцевые платьица с пышными рукавами, пошитые их матерью, белые носочки с оборками и лакированные туфельки с ремешком на подъеме. Бетти не терпелось примерить новое платье. Джо спросила разрешения надеть любимый комбинезон, и мать нахмурилась: «Почему ты не хочешь принарядиться? Сегодня у нас особенный день! Разве ты не хочешь выглядеть миленько?»

Джо растерялась. У нее не нашлось слов, чтобы объяснить свое отвращение к слову «миленько». Разве мама не знает, как чешутся ноги от носков с кружавчиками, как жмут модные туфельки, какие глубокие красные отметины оставляют на коже резинки от рукавов? В нарядной одежде Джо чувствовала себя неуютно и едва могла дышать, словно ее втиснули в чужую кожу, и мать постоянно на нее шикала, даже если она вела себя тихо. Конечно, Джо была девочкой… просто не из тех девочек, которые любят платья. Джо знала, что матери этого не понять никогда.

– Наш новый дом! – с удовлетворением в голосе объявила Сара.

– Американская мечта, – с гордостью сказал папа, хотя дом вовсе не выглядел мечтой. Он не был похож ни на замок со рвом, что бы там ни говорила Бетти, ни на особняки, которые Джо однажды видела в Гросс-Пойнт, когда их семья ездила туда на пикник. Обычное квадратное здание скучного красного цвета, с треугольной крышей, как на картинке в хрестоматии «Дик и Джейн», в ряду других, точно таких же зданий. В старом районе они жили в многоквартирном доме. Поднимаешься по лестнице и узнаешь по запаху, что готовят на ужин соседи. На улицах полно людей – мужчин и женщин, детей и стариков, светлокожих и темнокожих. Теплыми летними вечерами они сидят на крылечках, болтают на английском или на идише, на польском, на итальянском. Здесь же воздух пах просто воздухом, не едой, и все, кого успела повстречать Джо, выглядели так же, как она. Впрочем, может, на новом месте ей удастся начать все заново. Может, здесь она будет хорошей девочкой.

Увы, неожиданно у нее возникла проблема. Отец одолжил у кого-то фотоаппарат – прямоугольный объемистый Kodak Duaflex со штативом и таймером. По идее, они должны были дружно сфотографироваться всей семьей на ступеньках нового дома, но Сара заставила Джо надеть под новое платье колготки, из-за которых трусики забились в тухес и застряли. Если Джо попытается их поправить, то мать непременно заметит и рассердится. Лицо злобно сморщится, и она прошипит: «Прекрати ерзать!» Однако чесалось невыносимо, и Джо вряд ли смогла бы терпеть долго.

С Бетти подобного не случалось никогда. Если бы Джо не видела сама, она ни за что бы не поверила, что тухес ее сестры вообще делится на две половинки. Бетти вела себя так, словно сзади у нее все совершенно гладко, как у пупсов, которых она так любила. Джо с куклами играла недолго – они ей быстро наскучивали, стоило состричь им волосы или открутить голову.

Девочка перенесла свой вес с одной ноги на другую, надеясь, что трусики сместятся куда надо. Тщетно.

Отец вытащил из кармана ключи, подбросил и ловко поймал.

– Идемте, леди! – Голос у него был громкий и веселый. Бетти с Сарой поднялись по лестнице и встали перед дверью. Сара нахмурилась, заслонила глаза от солнца и посмотрела через лужайку.

– Скорее, Джо!

Джо шагнула вперед, чувствуя, как трусики заползают все глубже. Еще шаг. Потом еще один. Не в силах терпеть, она завела руку за спину, схватила пригоршню розового ситца, просунула большой палец под резинку трусов и оттянула ее. Джо всего-навсего хотела поправить трусики, но потянула так энергично, что оторвала юбку от лифа. Раздался оглушительный звук рвущейся ткани.

– Джозетта Кауфман! – Лицо Сары мигом покраснело.

Отец нахмурился, Бетти перепугалась.

– Прости! – У Джо перехватило дыхание.

– Да что с тобой такое? – рявкнула Сара. – Неужели хоть раз не можешь побыть хорошей девочкой?

– Сара! – Голос Кена прозвучал тихо и сердито.

– Ну конечно! – воскликнула Сара, тряхнув волосами. – Вечно ты за нее заступаешься!

Мать замолчала, что было хорошо, и начала плакать, что было плохо. Джо стояла на лужайке в рваном платье, в сбившихся набок чулках и смотрела, как слезы прочерчивают дорожки на мамином накрашенном лице, слушала низкий сердитый голос отца и удивлялась, что с ней не так, почему с ней всегда случаются подобные недоразумения, почему она не может быть хорошей девочкой и почему мама не позволила ей надеть штаны, как она просила.

Бетти

Она жила на Альгамбра-стрит, дом 37771, телефон – UN 29291, родителей звали Сара и Кен Кауфман, старшую сестру – Джозетта, ее саму – Элизабет Кауфман, но все называли ее Бетти.

Утром сестра уходила в школу, возвращалась в полдень, съедала сэндвич и смотрела в гостиной комедийное шоу для детей Супи Сэйлса, потом снова шла на занятия. Бетти родилась во второй половине года, поэтому в школе пока не училась и сидела дома с матерью. По вторникам они занимались стиркой. Бетти помогала отделять белые вещи от цветных и подавала матери прищепки из банки из-под кофе Maxwell House, когда та развешивала мокрое белье на вращающейся алюминиевой сушилке на заднем дворе. По средам мама занималась глажкой, Бетти держала бутылки с водой и крахмалом, и иногда ей даже разрешали сбрызгивать вещи. Мама облизывала кончик пальца и легонько касалась утюга, слушая шипение, по которому определяла, достаточно ли тот нагрелся, однако Бетти никогда не позволялось трогать утюг. Весь день в кухне играло радио – обычно джазовая музыка или новости на WJBK – «Радиостанция Детройта, пятнадцать-ноль-ноль на вашем приемнике». По четвергам они ходили за продуктами. Мама катила перед собой металлическую тележку на колесиках до Рочестер-авеню, где они покупали курицу, бифштексы или отбивные в кошерных мясных лавках, средство для мытья посуды в аптеке, свежие овощи – в зеленной лавке, рыбу – в рыбном магазине. Бетти держалась за тележку и наблюдала, как мама тискает помидоры, нюхает дыни и приподнимает куриное крылышко с таким подозрительным видом, словно еда пытается ее обмануть. Все улыбались Бетти, щипали за щечки и говорили, какая она миленькая и воспитанная девочка. Бетти улыбалась, а мама вздыхала, вероятно, вспоминая про Джо, которая была Наказанием.

Пятницы Бетти любила больше всего, потому что по пятницам был Шабат. На завтрак мама вырезала стаканом для сока отверстие в куске хлеба. Как объяснял детям Буффало Боб из телепрограммы «Шоу Хауди-Дуди», «чудо-хлеб делает тело сильным восемью разными способами». Он велел, чтобы на кухне всегда был хлеб с красными, желтыми и синими шариками на упаковке, но в доме Бетти ели тот, который им давал Зайде – этот хлеб он делал в пекарне, где работал. Мама намазывала маргарин с обеих сторон куска, потом клала на горячую сковородку. В лучшие дни, когда открывали новую упаковку, Бетти давали капсулу с желтой краской, которую нужно было раздавить и полить на кусок, чтобы тот стал желтым. Мамины руки разбивали яйцо о край сковороды и аккуратно выливали его в хлебную дырочку. Яйцо жарилось, хлебный круг румянился, и Сара кричала Джо, чтобы та застилала постель, умывалась и шла к столу, не то опоздает в школу. Завтрак раскладывали по тарелкам, поджаренный хлеб – сверху, яйцо – под ним. Это называлось яйцо в шляпе.

После завтрака, сполоснув тарелки и стаканы из-под сока и поставив их сушиться, мама собирала для Джо еду в школу. Бетти снимала фланелевую ночную сорочку, аккуратно складывала и прятала ее под подушку. Потом она застилала постель и одевалась, мама помогала застегнуть молнию и делала ей прическу: расчесывала волосы, разделяла на прямой пробор и заплетала две косички, завязывая ленточки в тон платью. Бетти восторженно наблюдала, как мама вынимает бигуди из своих волос, падавших ей на плечи блестящими каштановыми локонами, начесывает их и хорошенько брызгает лаком. Мама надевала платье и прикрепляла к подвязкам нейлоновые чулки. Она распыляла в воздухе духи из пульверизатора и вставала под ароматное облачко, объясняя дочери: «Наносить духи прямо на кожу нельзя, просто брызни и пройди сквозь них». Иногда, если Сара не видела, Бетти пробегала туда-сюда сквозь остатки Soir de Paris, надеясь, что будет пахнуть так же приятно, как мама.

В десять утра приходила Мэй, прислуга. Хотя ей было лет сорок, мать Бетти называла ее «девушка», а Мэй звала ее «мэм». У Мэй была смуглая, золотисто-коричневая кожа, вся в темных родинках, брови она выщипывала в ниточку и сверху красила черным карандашом. Блестящие черные волосы она укладывала волнами на голове и на щеках. Мэй переключала радио на волну WJLB 1400 и слушала песни вроде Blue Shadows, Fool и Please Send Me Someone to Love. Она подпевала и наутюживала одежду Кауфманов, а закончив с глажкой, подвязывала голову ярким шарфиком и приступала к уборке – пылесосила ковры, мыла полы и натирала их воском.

Иногда Мэй приводила с собой дочку. Звали ее Фрида, и кожа у нее была посветлее, чем у матери, но все же темнее, чем у Бетти. Худая как щепка Фрида, с мосластыми, вечно ободранными коленками и задорно торчащими косичками, была ровесницей Джо и такой же неугомонной. Подруги без устали носились по заднему двору, лазали на вишню, играли в ковбоев и индейцев, возвращались домой потные и запыхавшиеся, в перепачканной травой одежде. Бетти предпочитала оставаться дома и играть с бумажными куклами. Джо обожала Фриду и часто сидела на кухне с Мэй, даже если та приходила без Фриды, подавала ей вещи для глажки и подпевала радио.

Папа Бетти работал в бухгалтерии на заводе Ford, поэтому у Кауфманов всегда было две машины – новая и старая. Новая (последняя модель Ford) обитала в гараже, старая (модель предыдущего года) стояла на лужайке перед домом; на ней ездила Сара. Когда Бетти исполнилось пять лет, старой машиной стал четырехдверный седан Ford Tudor с фисташково-зеленым кузовом и темно-зеленой жесткой крышей. Мама забиралась на водительское сиденье, крепко сжимала руль и осторожно проезжала милю до их прежнего дома на углу Рочестер и Линвуд, где оставались жить родители Сары, Бэббе и Зайде Бетти. В их трехкомнатной квартирке были беленые стены, закопченные от табачного дыма, пахло дедушкиными сигарами и вкусной едой.

Бэббе и Зайде были старенькие и морщинистые, с кожей как скорлупа грецкого ореха. Они напоминали деревянных матрешек с каминной полки, потому что с каждой неделей превращались во все более уменьшенные копии самих себя. Зайде сильно сутулился, ходил в черных брюках, натянутых до середины груди, и в тонкой белой рубашке с короткими рукавами, через которую просвечивал полукруглый вырез исподней майки. Из-под рубашки свисала бахрома его цицита, молитвенного облачения. Бэббе сутулилась еще больше и ростом была еще ниже. Свои седые волосы она зачесывала назад и укладывала в узел на затылке, платья носила черные и бесформенные. Она щипала Бетти за щечки и звала ее шайна майдель[1], а к приезду внучки всегда пекла что-нибудь сладкое. Пока мама не видела, Бэббе совала Бетти кусочки печеного теста, мягкого и хрустящего от сахара, и девочка их тайком поедала.

Бэббе и Зайде были очень старенькими. Они родились не в Америке, как Бетти и ее мать, и разговаривали только на идише. Английского они не знали, поэтому мама занималась их банковскими делами и помогала им со счетами. Пока женщины сидели за деревянным кухонным столом со стопкой бумаг, Зайде с Бетти готовили халу. Улыбками и жестами старик показывал Бетти, как заливать дрожжи теплой водой и добавлять мед, чтобы они подошли. Девочка выливала чашку подсолнечного масла в огромную деревянную миску, Зайде разбивал яйца и вручал Бетти венчик, затем сыпал муку. Несмотря на маленький рост, Зайде ловко вымешивал тесто на столе своими узловатыми руками, толкая его туда-сюда, переворачивая, собирая в комок и расправляя. Затем хлеб снова клали в смазанную маслом миску, накрывали крышкой, ставили в разогретую духовку и ждали, пока подойдет. Бетти шла в гостиную, где Бэббе держала специально для нее коробку из-под обуви, полную бумажных кукол с разными одежками, и цветные карандаши, чтобы рисовать. Иногда Зайде брал Бетти с собой в магазин, где покупал сигары для себя и леденцы для нее. Вернувшись в квартиру, девочка рассматривала фотографию в рамке, висевшую на стене. Снимок сделали вскоре после того, как Бэббе с Зайде приехали в Америку. На Бэббе – белая блузка с оборчатым воротником под горло и длинная черная юбка, туго стянутая на талии, на голове – собранные в сложную прическу темные волосы. На Зайде – черный костюм, борода спадает почти до середины груди. Оба очень юные и очень серьезные. Между ними стояла маленькая девочка, глядевшая так же сурово, как и они. На ее плечах лежали руки родителей.

– Неужели это ты? – спрашивала Бетти. Ей не верилось, что мама была когда-то маленькой.

– Да, – отвечала мама и рассказывала, как Бэббе с Зайде приехали издалека, из-за моря, из деревушки в России. Русский царь евреев не любил. Он заставлял их жить в гетто и запрещал им заниматься некоторыми видами работ. Иногда приходили солдаты с факелами и разбивали окна еврейских домов и лавок или сжигали их дотла, поэтому Бэббе с Зайде пришлось уехать в Америку и послать Сару в школу, чтобы она выучила английский и стала американской девочкой. Мама говорила, что дети ее дразнили, называли всякими обидными словами вроде тех, что Бетти слышала на детской площадке от старших ребят, – пархатой, жидовкой или жидовской мордой. Однажды плохие мальчишки гнались за мамой до самого дома и швыряли в нее грязью. Мама рассказала эту историю Джо, когда та вернулась со школы в рваной блузке и с запиской от учителя. Джо подралась с мальчиком, который заявил, что Иисуса убили евреи. Бетти думала, что Джо влетит за драку; вместо этого мама сжала губы и процедила: «Иисуса убили римляне, а не евреи. Скажи это своему дружку». И мама призналась, что в детстве ее тоже дразнили. Джо приставала с вопросами, желая разузнать все подробности: например, поделилась ли Сара с родителями, сообщила ли имена мальчиков учителю и наказали их или нет. Сара лишь покачала головой и заметила, что с тех пор прошло много лет и она уже не помнит.

На обед Бетти получала кусок хлеба, намазанный настоящим маслом и посыпанный сахаром, и миску горохового супа или куриной лапши. Зайде считал, что всем детям нужно кушать суп, чтобы расти, даже летом. Маме с Бэббе тоже доставался суп, Зайде – маринованная селедка с черным хлебом.

После обеда Сара выполняла всевозможные поручения, связанные со знанием английского языка. Иногда Бетти шла в спальню, взбиралась на жесткую кровать Бэббе и Зайде, чтобы немного вздремнуть. Иногда ей поручали опускать тесто. Зайде научил девочку сжимать руку в кулак, отводить назад и бить тесто с размаху. Раздавался свистящий звук, и рука Бетти погружалась в темную податливую глубину по самый локоть. Зайде одобрительно улыбался. Вскоре тесто поднималось вновь, Зайде разделял его на шарики и раскатывал в длинные колбаски, затем соединял по шесть и заплетал в косички. Руки его двигались проворно, как у наперсточника на углу, пока не получалась одна, две, три, четыре халы. Бетти с удовольствием мазала их взбитым яйцом и аккуратно посыпала маковыми зернышками. Сара выкладывала две халы на захваченный из дома противень, накрывала вощеной бумагой, клала на заднее сиденье своей «старой» машины, медленно трогалась с места и осторожно ехала обратно.

Когда они возвращались, дом сиял чистотой – полы вымыты, в воздухе пахнет полиролью для мебели и чистящим средством с ароматом сосны. Мэй оставляла на столешнице сковороду с остывающим кукурузным хлебом, и Сара давала Бетти кусочек. Халу ставили в холодильник, пока Сара готовила остальные субботние блюда: жареную курицу с картофелем, стручковую фасоль с луком, чолнт – тушеную фасоль с мясом и ячменем, который тушился всю ночь в тяжелой оранжевой кастрюле и ждал своего часа в остывающей духовке. Бетти сидела за кухонным столом или в гостиной, читая библиотечные книги, в то время как дом наполнялся приятными запахами жареного цыпленка и свежеиспеченной халы. Сара суетилась на кухне – юбка шуршит, каблучки постукивают: взбивала соус, обрезала хвостики у стручков фасоли, доставала субботние подсвечники, вино и свечи.

Едва начинало темнеть, как Бетти с Джо принимали ванну и переодевались в чистые платья. Папа приходил домой, и девочки вместе с матерью зажигали свечи и произносили благословение. «Доброй субботы», – говорила Сара и целовала дочерей, оставляя у них на щеках следы красной помады. Бетти вдыхала ароматы маминого лака для волос и духов, слушала шорох платья, и ее сердечко едва не лопалось от любви, словно надутый до предела воздушный шарик. Отец благословлял хлеб и вино, Бетти с Джо отпивали по глоточку сладкого красного вина, и семья садилась к столу, накрытому белой скатертью, ела курицу с подливкой и свежую халу с медом, медовый пирог или ругелах – рулетики с орехами, сахаром, корицей и абрикосовым джемом.

Бетти наедалась до отвала, потом наступало время идти в постель, и она лежала в темной спальне, умывшись и почистив зубы, в наполненном чудесными запахами доме, рядом с сестрой, которая находилась на расстоянии вытянутой руки. И тогда наступала самая лучшая часть пятницы: Джо рассказывала ей сказку про принцессу по имени Бетти, живущую в замке с птичками и мышками, которые шили для нее красивые платья и помогали ей застилать постель. Вдруг случалось несчастье: умирала мать принцессы, и ее отец женился на злой женщине, которая ненавидела падчерицу из-за ее красоты и заставляла прислуживать себе или гнала бедняжку в заколдованный лес, где после наступления темноты ветви деревьев превращались в руки и норовили схватить маленькую девочку…

– Не надо страшную, – шептала Бетти.

– Принцесса Бетти бежала и бежала, пока ее красивые шелковые туфельки не протерлись до дыр, а длинное платье не порвалось, – продолжала Джо. – Она бежала в темноте и вдруг наткнулась на высокую каменную башню, уходящую прямо в небо. Бетти изо всех сил потянула железную ручку, дверь со скрипом отворилась, и принцесса начала подниматься по лестнице…

Иногда принцесса взбиралась на вершину башни, и терновник вокруг разрастался, скрывая беглянку от внешнего мира, а птички и мышки приносили ей глоточек воды и ягоды, чтобы утолить жажду и голод. Иногда принцесса Бетти колола палец о ядовитую прялку и засыпала на пятьдесят лет, пока принц не будил ее поцелуем. Иногда фея-крестная дарила Бетти крылья, и она улетала в окно, паря высоко над королевством, или принц помогал ей сесть на лошадь, и они уезжали вместе, или она уносилась в небо на ручном драконе. Что бы ни произошло дальше, Бетти знала, чем закончится сказка: принцесса непременно сбежит из башни, приручит дракона, выйдет замуж за принца и унаследует королевство, спасет отца от злой ведьмы, и все они будут жить долго и счастливо!

Джо

– Джозетта Кауфман, вернись сию же минуту!

Джо с пыхтеньем мчалась по коридору. Добежав до спальни, она захлопнула дверь и заперла на задвижку, перепугав сестру, которая лежала на кровати и читала «Близнецы Бобси на Черничном острове». Не успела Бетти спросить, что происходит, как Джо распахнула шкаф, взобралась на комод и принялась толкать свой синий чемодан с блестящими медными застежками, пока он не свалился на пол.

– Джо! – Сара яростно забарабанила в дверь.

Джо сделала вид, что не слышит, и швырнула чемодан на кровать. Внутри картонного, обтянутого синим твидом каркаса имелся эластичный голубой кармашек для нижнего белья и носков. Сестра побросала в основное отделение три пары трусиков и носки, две рубашки, свитер, комбинезон, кроссовки, коричневый кожаный жилет с золотым значком шерифа и две библиотечные книжки. В кармашек она положила яйцо малиновки, которое нашла прошлым летом и бережно хранила на прикроватном столике, завернув в носовой платок, и защелкнула золотистые застежки. Пока Бетти изумленно таращилась, а Сара стучала и ругалась, Джо взобралась на комод, открыла окно, вытолкнула чемодан на лужайку, проскользнула в щель между подоконником и рамой, оцарапав живот, и коснулась обутыми ногами земли. Схватив чемодан, сестра понеслась по дорожке на Альгамбра-стрит, пересекла Кларита-авеню и Маргарета-авеню, направляясь к Ливернойс-авеню. Мэй жила на Грэшит-стрит, в районе, который Фрида называла Черное Дно. Джо плохо представляла, где он находится, но решила, что если пойдет по Ливернойс, то наверняка рано или поздно туда доберется.

После четвертого квартала Джо перешла с бега на быстрый шаг. После пятого у нее заболела рука, и чемодан пришлось переложить в другую руку. Она брела по тротуару мимо аптек и кондитерских, чувствуя, как рубашка липнет к потной спине. Стоял май, жаркий и влажный, небо было блекло-голубого цвета, трава – ярко-зеленая. Чемодан при каждом шаге бил по ногам. Переходя Тэтчер-авеню, она услышала позади шум машины. Джо пошла быстрее, машина прибавила скорость, и кто-то окликнул ее по имени. Джо обернулась и увидела отца.

– Эй, приятель, хочешь сходить на матч «Тигров»? – позвал он, открыв окно.

Джо застыла на месте. Они с отцом прослушали по радио десятки матчей «Тигров» – сидя в машине или на заднем дворе летними вечерами, когда небо становилось оранжевым и золотым и вокруг пахло свежескошенной травой, но попасть на стадион она даже не мечтала. Особенно теперь, угодив в такую неприятную историю… Впрочем, отец мог ничего и не знать.

– Сегодня «Тигры» играют с «Янки», – сообщил Кен и посмотрел на нее с надеждой.

– Правда?! – Джо ушам своим не верила. Неужели она действительно пойдет на стадион Briggs и вживую увидит Хута Эверса и Вика Верца? Неужели она проведет целый день вдвоем с отцом?

Джо решила поискать Мэй как-нибудь в другой раз. Она обежала машину, бросила чемодан на заднее сиденье и запрыгнула на переднее, рядом с папой. Он вел легко и уверенно, скользя в потоке транспорта в час пик, и вот они уже на углу Мичиган-стрит и Трамбулл-стрит. Отец заплатил четверть доллара за парковку позади магазина пиломатериалов Брукса, прямо в тени стадиона.

– Держи меня за руку, – велел он.

Джо сунула свою маленькую ручку в большую ладонь отца, крепко сжала, и они нырнули в толпу. Пахло бензином и выхлопными газами, свежими газетами и хот-догами. Все шли быстро, словно спешили по очень важному делу. Отец подошел к окошку кассы, и Джо потянула его за рукав. Жадничать не стоило, но она никогда бы себе не простила, если бы не попыталась.

– А есть места в правой части поля?

– Думаешь, ты сможешь поймать высоко отбитый мяч? – спросил отец, и у Джо скрутило живот, потому что она поняла: без перчатки и пытаться не стоит. Та самая бейсбольная перчатка, которую она выпросила у родителей на Хануку, чтобы не одалживать постоянно у братьев Штейн, живших через дорогу, осталась дома – в ящике с игрушками у кровати.

Отец сунул руку в карман пиджака, как фокусник, достающий из шляпы кролика, и вынул перчатку. Джо подпрыгнула от радости. Они прошли по узкому темному коридору и долго поднимались все выше и выше, минуя один крутой пролет за другим. Джо крепко сжимала папину руку, чтобы не потеряться в толпе. Мужчины были в рубашках с коротким рукавом или в костюмах с ослабленными галстуками, женщины – с завитыми волосами и накрашенными губами. Джо приметила юную пару на свидании и наблюдала, как молодой человек отпил пива из пластикового стакана и передал его своей девушке. Огни на поле ослепительно сияли, сочная изумрудно-зеленая трава далеко внизу буквально светилась, стоявшие в ряд игроки казались не больше бумажных кукол Бетти. Джо переполняло счастье: она словно попала в волшебное королевство, куда стремилась больше всего на свете, к тому же вместе с отцом, который любил ее и оберегал.

Она смотрела на поле, пытаясь разглядеть хваленого Микки Мэнтла, нового игрока «Янки», и вдруг отец спросил:

– Ну что там у вас стряслось?

Сердце Джо забилось быстрее, кожа похолодела. Отец обнял ее за плечи, и теплая тяжесть его руки подействовала на девочку успокаивающе. Пиджак он снял и повесил на спинку сиденья, оставшись в белой рубашке, которая мерцала в лучах полуденного солнца.

– Я на тебя не злюсь, – добавил он.

– Зато мама злится, – сказала Джо.

Неприятности начались, стоило ей забежать домой на ланч. Был вторник, а по вторникам приходила Мэй и иногда брала с собой Фриду. Джо ворвалась в гостиную, швырнула книги на пол и поспешила на кухню. У раковины стояла веснушчатая незнакомка с обвитыми вокруг головы каштановыми косами и наливала воду в ведро. Высокая и упитанная, с мощными руками и большими розовыми кистями, одета в белую блузку и коричневые брюки. Ни шелкового шарфика на голове, ни щели между передними зубами. Вместо музыки по радио шли новости, кукурузным хлебом даже не пахло, пахло только чистящим средством с сосновой отдушкой.

– Вы кто? – спросила Джо у странной женщины.

– Джозетта Кауфман, что за манеры? – Сара сидела за столом и составляла список продуктов. На краю стеклянной пепельницы тлела сигарета.

– Виновата, – сказала Джо и повернулась к женщине: – Прошу прощения, вы кто?

– Айрис, – ответила женщина, стоя лицом к раковине.

– Вы знаете Мэй? – поинтересовалась Джо.

– Нет, мэм.

– Мэй больше не придет, – подхватила Сара.

Джо резко обернулась к матери:

– Почему?!

– У нее много дел.

– Каких таких дел?

– Других дел, – отрезала Сара таким тоном, что Джо должна была понять: больше никаких вопросов. – Мне послышалось или кто-то устроил беспорядок на полу в гостиной?

Джо вернулась в комнату, собрала книги и бросила их на полу в спальне. На кухне новая прислуга мыла пол широкими взмахами швабры.

– Мэй вернется? – спросила Джо.

Сара покачала головой.

– Можно мне к ней сходить?

– Джо, Мэй занята. Есть и другие семьи, для которых она делает уборку.

Джо закусила губу.

– А как же Фрида?

Сара отложила список и посмотрела на дочь:

– Здесь живет столько хороших детей! Почему бы тебе не поиграть с Шейлой или с Клэр? Или, может, Бетти захочет покататься с тобой на роликах?

Лицо Джо покраснело, внутри нее все забурлило и зашипело, словно кровь превратилась в кипящую лаву.

– Я хочу играть с Фридой! Можно мне с ней увидеться? Я доберусь на трамвае, если ты скажешь, куда ехать.

– В восемь лет ездить на трамвае одной нельзя. К тому же у Фриды есть с кем играть.

– Фрида – моя подруга! Она приходила ко мне на день рождения.

Месяц назад Сара не хотела, чтобы Фрида пришла на праздник. Увидев список гостей, где имя Фриды стояло под номером один, она нахмурилась. «У нее могут быть другие планы, – заметила Сара, – к тому же вряд ли Мэй захочет ехать так далеко в свой выходной». Джо отправилась к отцу, и Кен, похоже, что-то сказал Саре. В назначенную субботу Фрида в нарядном розово-зеленом платье первая позвонила в дверь и вручила Джо завернутый в цветную бумагу подарок. Они играли в «Прицепи ослику хвост» и «Утка, утка, гусь», ели мороженое и торт, и Фрида подарила Джо жилет из оленьей кожи с бахромой и золотым значком шерифа. Джо обожала этот жилет. Она была готова надевать его каждый день, если бы мать разрешила. Она просила у родителей ковбойские сапожки, которые идеально подошли бы к жилету, но вместо этого получила браслет с подвесками и набор щеток и расчесок для волос.

– Пойдем-ка со мной, – велела Сара, резко потушив сигарету. – Извините нас, Айрис.

– Да, мэм, – кивнула странная женщина.

Джо последовала за матерью в гостиную и села на диван. Сара осталась стоять.

– Ты заставила Айрис почувствовать себя нежеланной гостьей в нашем доме, – проговорила Сара.

– Мне очень жаль, – ответила Джо. – Только почему ушла Мэй? Я по ней скучаю! Я хочу ее увидеть! Я хочу увидеть и ее, и Фриду!

Сара сжала губы так сильно, что они превратились в тонкую красную линию.

– Одного полета птицы должны стаями водиться! – четко проговорила она. – Понимаешь?

Джо покачала головой. Сара скорчила привычную гримасу, означавшую «Боже, дай мне терпения!», и глубоко вздохнула.

– Итак, выражение «одного полета птицы» означает людей, похожих друг на друга. «Стаями водиться» означает, что они должны быть вместе. Таким образом, люди должны водиться с себе подобными. – Сара посмотрела Джо в глаза. – У Мэй и Фриды есть свои друзья, такие же, как и они. У тебя – свои собственные. Ясно?

Джо ничего не было ясно.

– Фрида похожа на меня! Она любит играть в кикбол, в шарики и в ковбоев! – По щекам Джо покатились слезы. – Фрида сделала мне самый лучший подарок на день рождения!

Сара сердито вздохнула и пробормотала:

– Зря позволила ее пригласить…

– Почему?! – взвыла Джо, не в силах вынести мысли о том, что ей больше никогда не играть с Фридой, не слышать из кухни музыку Мэй, не есть ее кукурузный хлеб. – Почему? – повторила она, но мать промолчала, и тогда Джо вскочила с дивана и объявила: – Я поеду к ним!

– Ты останешься дома и сядешь за уроки, – отчеканила Сара.

– А вот и нет! Я поеду к ним, и ты меня не остановишь!

– Это мы еще посмотрим! – У Сары покраснела шея, затем подбородок. – Юная леди, ты будешь сидеть прямо здесь и только попробуй меня ослушаться!

– Ты мне не начальник! – крикнула Джо, порываясь уйти.

Мать схватила Джо за плечо и отвесила ей пощечину.

Они стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга. Губы Сары дрожали. Щека Джо горела и пульсировала от боли. Глаза наполнились слезами, но она не хотела доставлять Саре такого удовольствия, поэтому помчалась по коридору, влетела в спальню и заперлась. Пока Сара стучала в дверь, а Бетти таращилась, Джо побросала вещи в чемодан и выскользнула в окно.

Что бы Джо ни делала, мать всегда на нее злилась. Джо вечно оставляла вещи на полу, щипала сестру, разговаривала слишком громко или слишком шумела – будь то за едой или просто на прогулке. Джо теряла библиотечные книги и ломала игрушки. Она рвала одежду, в волосах у нее застревала жвачка. Однажды она даже оставила себе деньги, которые мать дала на цдаку[2] в еврейской школе, и купила конфет, а ябеда Бетти на нее настучала.

Некоторые правила Джо понимала, некоторые оставались для нее загадкой. «Сядь нормально!» – велела Сара, когда Джо сидела в кресле, широко расставив ноги. «Какая разница, как я сижу?» – недоумевала Джо, и Сара хваталась за голову, стонала и говорила: «Погоди, вот вернется с работы отец!» Когда приезжал Кен, Сара вела его в гостиную и шепотом рассказывала об очередных злодеяниях Джо. Кен вздыхал и вел дочь на кухню, садился на деревянный стул с прямой спинкой и ослаблял галстук. Джо ложилась ему на колени, опускала штаны или поднимала юбку, и отец отвешивал ей десять размеренных шлепков, от которых ее ягодицы становились розовыми и болели. Сара наблюдала за происходящим с порога, скрестив руки на груди. Порка заканчивалась, Кен строгим голосом велел: «Идем со мной, юная леди», и Джо шла за ним в машину, опустив голову.

– Ты в порядке, приятель? – спрашивал отец, едва за ними закрывалась входная дверь. Джо кивала, и он вздыхал и каждый раз повторял одно и то же: – Знаешь, мне ведь гораздо больнее, чем тебе.

Иногда они просто сидели в машине, слушая трансляции спортивных игр по WJBK: «Детройтские львы» или «Россомахи» Мичиганского университета осенью, «Красные крылья» зимой, «Детройтские тигры» весной. Иногда они катались на новеньком Ford Кена, которым он управлял одними коленками, к радости и изумлению Джо. Она устраивалась впереди на длинном сиденье, покрытом искусственной кожей, и папа кружил по району или вез ее в центр Детройта, где знал самые потайные места.

Он водил Джо в Национальный банк Детройта. Там в вестибюле стояла изящная стеклянная туфелька, которую давали померить всем девочкам, и клерк вручал шоколадный батончик тем, кому туфелька была слишком мала. Иногда они отправлялись в ресторан для автомобилистов Dipsy Doodle на углу Найн-Майл-роуд и Телеграф-роуд за двойными бургерами или в кофейню Mayflower, где на бумажных меню значилось: «Идя по жизни, брат, какова бы ни была твоя цель – следи за пончиком, а не за дыркой», или ехали на автомойку Jax Kar, где рекламные щиты советовали: «Чистая машина и едет лучше». Джо обожала сидеть в темноте, пока машина двигалась рывками по темному тоннелю, и слушать, как шлепают и стучат щетки, отмывая крышу и бока. Во всех поездках Джо с отцом включали радио. Кен подпевал глубоким и мелодичным голосом The Yellow Rose of Texas, Unchained Melody или It’s a Sin to Tell a Lie.

Время, проведенное с отцом в машине, было самым счастливым в жизни Джо. В дождливые дни дворники шуршали по стеклу, навевая сон. Зимой теплый воздух из обогревателя приятно обдувал колени, в жаркие летние дни она опускала окно и наслаждалась ветром в лицо. Отцу не мешала ни короткая стрижка Джо, ни ее громкий голос, ни ее комбинезон и сползающие носки; его ничуть не тревожило, что ноги Джо почти такого же размера, как у Сары, и что за год она дважды выросла из школьных туфель. Его ничуть не раздражала ее неряшливость и забывчивость, он не ругал ее за просроченные книги и огромные библиотечные штрафы. Он не возражал против ее любимого сериала «Дымок из ствола» и не заставлял смотреть вместо него ерунду вроде «Я люблю Люси» или «Приключения Оззи и Харриет», ничего не имел против беготни с Фридой на заднем дворе, игр в ковбоев и индейцев, а также стрельбы из пневматического ружья, которое она одалживала у Дона Лафферти.

Когда становилось поздно, Кен поворачивал к дому, ловко въезжал на подъездную дорожку и вел Джо, держа руку на ее плече. «Слушайся маму», – громко велел он так, чтобы Сара слышала. Сара обычно закатывала глаза и вполголоса бормотала: «Ты ее балуешь», однако сама была счастлива, что Кен избавил ее от Джо хотя бы ненадолго. «Мать меня ненавидит», – думала Джо, но не особо расстраивалась, потому что ее любил отец, и она ощущала его любовь как пылающий в груди уголь, чувствуя его тепло даже перед лицом разгневанной матери.

На стадионе Briggs отец положил руку ей на плечо.

– Расскажи мне, что случилось.

– Я пришла домой, и Мэй там не было, – начала Джо. – Мама сказала, что ей нужно убираться в других домах и она уже никогда не вернется. Я хотела ее найти…

– А-а, – протянул отец, – ясно. Мэй живет в десяти милях от нас.

– Ну и что! – Голос Джо дрогнул. – Не ей решать, с кем мне дружить! Я стараюсь… Я так стараюсь делать то, чего она хочет, быть такой, как она хочет, только ничего не получается. – Джо опустила голову и озвучила свой худший страх: – Она меня ненавидит…

– Ну что ты, дружок! – воскликнул отец и ободряюще потрепал ее по шее. – Мама тебя любит. Ты у меня молоток!

Джо улыбнулась, когда папа заговорил с ней как ребята в школе, сморгнула слезы и стала смотреть игру.

В пятом периоде отец купил им по хот-догу, налив на сосиску Джо ровно столько кетчупа, сколько нужно. Себе он взял пива, Джо – клубничной газировки, от которой губы и язык стали ярко-красными. Джо Гинзберг, кэтчер, парень из Детройта, окончивший школу Кули, подошел к пластине, и зрители оглушительно завопили, а когда Гинзберг выбил хоум-ран, Джо вытянула руки и смотрела, как мяч летит прямо в руки болельщика всего несколькими рядами ниже, чем она.

– Чуть-чуть не долетел! – простонал отец, но Джо не расстроилась. Она и так была ужасно счастлива находиться вечером здесь, вдали от разгневанной матери. Джо допила газировку и представила, как после финального периода они с отцом садятся в машину и уезжают куда глаза глядят. Они могли бы последовать за «Тиграми», посещая все выездные игры, пока лето не кончится; они могли бы поехать к Большому каньону, во Флориду или в Калифорнию, где тепло круглый год. Ночевали бы в мотелях или купили палатку и останавливались в кемпингах, готовили еду на костре, как герои Лоры Инголлс в «Маленьком домике в прериях». Джо купалась бы в океане и каждый день носила жилет из оленьей кожи со значком шерифа, приглашала бы на вечеринки тех детей, которые ей нравятся, и никто на нее не кричал бы и не заставлял чувствовать себя слишком большой, слишком громкой или просто плохой, что бы она ни делала…

На всю оставшуюся жизнь Джо запомнила тот вечер, когда «Тигры» обыграли «Янки» со счетом шесть – пять в дополнительных периодах. Она запомнила и хоум-ран Джо Гинзберга, и как он выбил двух отбивающих «Янки». Она запомнила кислый привкус пива, которое отец дал ей попробовать, и щекочущую губы пену. Она запомнила запах папиного лосьона после бритья и папин голос, когда по дороге домой он подпевал Нату Кингу Коулу, слушая песню Somewhere Along the Way.

Свернув на подъездную дорожку, папа выключил мотор и остался сидеть за рулем.

– Мама объяснила тебе что-нибудь про Мэй? – спросил он.

– Она сказала: «Одного полета птицы должны стаями водиться». Я ответила, что я не птица.

Папа с трудом сдержал улыбку.

– Мама хочет, чтобы вам с сестрой жилось легко. Ей самой в детстве пришлось сурово.

Джо кивнула. Она слышала о том, что мама знала английский язык, а ее родители – нет, и мама говорила за них, и еще в их районе было мало еврейских семей, и другие дети ее обижали, кидались в нее грязью и гнали до самого дома.

– Мы поэтому переехали сюда? – спросила Джо. – Потому что здесь все евреи, как и мы? Потому что когда все одинаковые, всем живется легко?

Отец посмотрел на нее удивленно и задумчиво. Он побарабанил пальцами по рулю и наконец сказал:

– В еврейском районе жить удобнее, потому что школы здесь лучше. Наш старый район меняется. Теперь там уже не так безопасно. Долг родителей в том, чтобы заботиться о детях. – Он прижал Джо к себе, и она ощутила приятный запах чистого хлопка, тоника для волос и лавровишневого одеколона. – Ступай в дом и попроси у мамы прощения! Она тебя любит.

«Не любит, – подумала Джо. – Ты сам знаешь, что не любит». Тем не менее сказала: «Ладно». Отчасти ей хотелось снова пуститься в объяснения, рассказать, как она пыталась быть хорошей, следовать всем правилам, даже если иногда их не понимала. Однако гораздо больше ей хотелось, чтобы папа повернул ключ, выехал на улицу и повел машину куда глаза глядят.

1956. Бетти

К одиннадцати годам Бетти Кауфман уже знала, что ей суждено стать звездой. У нее были блестящие каштановые волосы, которые мама на ночь накручивала на тряпочки, красивые сине-зеленые глаза и изогнутые брови, а больше всего людям нравилась ее улыбка. «Улыбнись-ка нам, Бетти!» – восклицали продавщицы в сеточках для волос в датской пекарне, стоило Бетти с матерью зайти туда за миндальным пирожным, и угощали ее печеньем с посыпкой.

– Вот идет миленькая юная мисс! – говорил Стэн Данович, владелец «Мясной лавки Стэна» на Элевен-Майл-роуд, и отрезал для Бетти кусочек индейки или болонской колбасы. Мистер Кнудсен из магазинчика «Все по пять и по десять центов» насыпал ей мятных леденцов с горкой. Айрис, приходившая убираться трижды в неделю, звала ее Мисс Америка и давала поносить свои серьги-клипсы, пока занималась домом.

«Бетти – добрая и прилежная ученица, у нее много друзей», – написала мисс Киз в табеле успеваемости за четвертый класс ровными синими буквами. «Бетти – талантливая и музыкальная девочка, хорошо попадает в ноты», – сообщила родителям миссис Ламберт, учительница музыки. К пятому классу двое мальчиков поцеловали ее в раздевалке, а третий целую неделю таскал ее портфель; на зимнем концерте Бетти досталась сольная партия, и она в одиночку спела целый куплет «Зимней страны чудес».

Бетти нравилось быть девочкой. Она обожала юбки, которые развевались, когда она кружилась, ей нравилось, как смотрятся чистые белые носочки с черно-белыми кожаными туфельками. Она пришла в восторг от браслета с подвесками, подаренного на день рождения. Пока подвесок было только две: крошечная Эйфелева башня и маленькая собачка, но на Хануку родители наверняка подарят еще какие-нибудь.

Среди учеников Бетти тоже пользовалась популярностью, поэтому ничуть не удивительно, что она записалась на роль царицы Эсфирь, едва объявили прослушивания для пьесы на Пурим.

В еврейской школе каждый год ставили одну и ту же пьесу, и Бетти знала ее наизусть: давным-давно в царстве Шуш один не очень умный царь отослал свою жену в изгнание после того, как она его ослушалась, и понял, что нужно искать замену. Он устроил конкурс красоты, чтобы найти самую красивую девушку в своей стране и жениться на ней. («Разве это не глупо?» – спросила Джо, и Сара ответила: «Тогда было так принято».) Победила красавица по имени Эсфирь, чья огромная тайна заключалась в том, что она еврейка, о чем царь не знал. Став царицей, Эсфирь подслушала, как Аман, злобный советник царя, надоумил его убить всех евреев. Тогда Эсфирь открыла мужу-царю свою тайну, и поскольку тот ее любил, то изменил свое решение – помиловал евреев и вместо них казнил злодея Амана.

Ролей для мальчиков в пьесе хватало: глупый царь, чье имя, Агасфер, похоже на звук чиханья, и Мардохей, кузен Эсфири, который уговорил ее принять участие в конкурсе, и потом, когда она вышла замуж за царя, сказать ему правду, и злодей Аман, которого всегда играл мальчик с нарисованными черными усами. Всякий раз, слыша имя Амана, зрителям следовало свистеть, неодобрительно кричать, топать ногами или трясти гроггерами – самодельными шумелками, сделанными из скрученных в трубочку бумажных тарелок, наполненных чечевицей и закрепленных степлером.

Сыграть царицу Эсфирь мечтали все девочки, но уже два года подряд роль доставалась Шерил Голдфарб, которая училась в шестом классе. Ее отец был адвокатом, и Шерил жила в огромном доме в Шервуд-Форест, где селились самые богатые еврейские семьи Детройта. Сама Бетти никогда там не бывала, зато ее подруга Барбара Симоно рассказывала, что у Шерил – двуспальная кровать с розовым покрывалом и плюшевым медведем чуть ли не с нее ростом. Дважды в неделю Шерил брала уроки танцев в «Академии танца» мисс Вики на Вудворт-авеню (Бетти умоляла маму разрешить ей заниматься чечеткой или балетом, Сара лишь вздыхала, гладила Бетти по голове и говорила, что, может быть, в следующем году). Шерил носила белую шубку и муфту из кроличьего меха, и всякий раз, проходя мимо в гардеробе, Бетти быстро проводила по ней рукой, думая о том, насколько та мягче ее колючего серого пальто. В этом году Шерил хорошо выступила на прослушивании, однако Бетти проявила себя гораздо лучше. Она выучила наизусть каждую строчку пьесы и даже расплакалась в сцене, где Эсфирь падает на колени, признается царю Агасферу в том, что она еврейка, и умоляет сохранить жизнь ее народу. «Пусть мы и называем бога по-разному, все мы – его дети», – проговорила Бетти, и у нее потекли слезы. Чарли Фарбер посмотрел на нее сверху вниз с тревогой.

Когда вывесили список актеров, лицо Шерил побагровело от злости.

– Эсфирь должна играть я! – раздался вопль из-за двери класса миссис Джейкобс. – Я старше, чем она!

– Из тебя получится чудесная царица Астинь, – заверила ее миссис Джейкобс.

Астинь была первой женой царя, той самой, которой пришлось отправиться в изгнание после того, как она отказалась развлекать двор. Других женских ролей в пьесе не предполагалось. Девочка, игравшая Астинь, обычно танцевала в длинном черном парике, как у Элизабет Тейлор в роли Клеопатры, и густо подводила черным глаза. Шерил следовало радоваться, но она заорала еще громче:

– У царицы Астинь всего одна реплика! Одно слово! Это нечестно! – Похоже, она расплакалась.

«Лучше бы старалась на прослушивании», – подумала Бетти, представляя, как будет смотреться на сцене с завитыми локонами и в короне из золотой фольги.

Ученики репетировали пьесу для Пурима несколько недель. Утром праздника Бетти переволновалась и не смогла съесть ни кусочка. «Ты сыграешь великолепно», – заверила ее мать, нанося на щеки румяна, смачивая изогнутую щеточку, намазывая ее черной тушью и проводя по ресницам Бетти. В белом шелковом платье со сверкающими серебряными блестками, которое хранилось в шкафу синагоги и пахло нафталином, Бетти казалась себе очень красивой и очень взрослой.

Перед тем, как ехать в школу, отец тайком положил в багажник букет гвоздик. «Ни пуха ни пера!» – прошептала мама. «У тебя все получится!» – ободрила Джо. За кулисами на Бетти сердито зыркнула Шерил в красном платье царицы Астинь, но Бетти было все равно. Пока миссис Джейкобс называла актеров, она репетировала поклоны, улыбалась и представляла, как зрители будут хлопать после ее песни.

– Давным-давно в далекой-предалекой стране Шуш жили царь и царица, – начал рассказчик, Дональд Гиттер.

На сцену вышел Чарли Фарбер в коричневом костюме, похожем на отцовский банный халат, и в короне из фольги.

– Царицу звали Астинь, и однажды она не подчинилась приказу развлекать царских гостей, – продолжил Дональд. Это был намек на первую реплику Чарли.

– Танцуй! – повелел царь. – Или тебе придется уйти.

Рассказчик объявил:

– И, ко всеобщему изумлению, царица Астинь ответила…

Чарли выжидательно повернулся к Шерил, которая должна была выйти и сказать свою единственную реплику: «Нет!» Вместо этого Шерил пружинящей походкой вылетела на сцену, одарила Чарли широкой фальшивой улыбкой и промолвила:

– Как пожелаешь, мой повелитель!

А потом, когда царский двор и пришедшие на спектакль родители, братья и сестры актеров потрясенно уставились на нее, Шерил начала танцевать. Бетти не могла не признать, что Шерил не зря берет уроки танцев. Подняв руки над головой, Шерил подпрыгнула и покружилась, прошлась по сцене волчком и отскочила назад. Несколько раз махнув ногой, она сделала плие, посучила ногами, как в степе, и завершила свое выступление высоким прыжком, из которого плюхнулась в шпагат, неуклюже растянувшись на полу прямо перед царем Агасфером.

– Гм, – промычал Чарли.

Следующая его реплика должна была звучать так: «Коли не желаешь повиноваться, убирайся долой с моих глаз!» Вот только Астинь очень даже повиновалась и теперь преданно смотрела на него, раскрасневшись от прыжков по сцене и тяжело дыша в своем длинном красном платье.

– Видал? – спросила она. – Я станцевала, так что другая жена тебе не нужна!

По залу прокатился смех, и Бетти пришла в голову ужасная мысль: Шерил пытается затмить конкурентку! Бетти слышала это выражение миллион раз, однако понятия не имела, что оно значит. «Я не позволю ей украсть мой праздник!» – подумала Бетти. Задрав голову в золотой короне, она уверенно вышла на сцену, схватила Шерил за плечи и рывком подняла ее с пола.

– Короли не любят показухи. – Бетти улыбнулась Чарли. Тот в замешательстве поглядывал за кулисы, ожидая указаний. – Прогони ее! – прошептала Бетти, должно быть, слишком громко, потому что зрители в первом ряду засмеялись.

– Гм, – сказал Чарли.

Раскрасневшаяся Шерил уперла руки в боки и заявила:

– Я – его жена, и он меня любит!

Повернувшись к Чарли, она добавила:

– Я станцевала, так что она тебе не нужна!

– Гм, – повторил Чарли.

– Я – самая красивая девушка во всем царстве! – напомнила ему Бетти. Хвастовство в чистом виде, конечно, хотя настоящая Эсфирь действительно выиграла конкурс красоты, и Бетти не могла придумать, как еще убрать задаваку Шерил со сцены.

Наконец Чарли решил действовать. Подняв свой посох, он звучно объявил:

– Царица Астинь, я изгоняю тебя из Шуш!

– Как же так? – спросила Шерил. Чарли промолчал, и она продолжила: – Ты велел мне танцевать для двора, и я станцевала.

«Похоже, все зависит от меня», – подумала Бетти.

– Король тебя изгнал! – воскликнула она, толкнув Шерил. – Не важно почему! Ты должна делать, как он велел!

Теперь уже хохотали все зрители, и Бетти подумала: хорошо, что они смеются не надо мной.

– Не смей жениться на Эсфири! – завопила Шерил, хватая Чарли за рукав халата. – Она тебе лжет! – Царица Астинь набрала побольше воздуха, и Бетти поняла, что та сейчас скажет. – Эсфирь – еврейка! – выпалила она.

– Подумаешь! Ты тоже, – парировала Бетти.

Сидевший в первом ряду чей-то отец громко хохотал, держась за живот. Несколько матерей утирали слезы платками, старшая сестра Бетти раскраснелась от веселья.

В углу сцены миссис Джейкобс подавала Шерил отчаянные знаки.

– Ладно! – вскричала Шерил, тряхнув волосами. – Но ты еще пожалеешь!

Задрав подбородок, царица Астинь протопала за кулисы. Зрители начали аплодировать, и, хотя этого в сценарии не было, Бетти подхватила подол и изящно поклонилась.

Когда спектакль закончился, Бетти с родителями и сестрой шли по парковке, и Джо хихикала, вспоминая лучшие моменты.

– Интересно, царица Астинь и в самом деле сказала: «Ты еще пожалеешь»?

Бетти держала в руках букет гвоздик. Она словно парила, а не шла. Никогда в жизни она не была так счастлива. И вдруг, почти возле самой машины, Бетти увидела отца Шерил, мистера Голдфарба, стоявшего, скрестив руки на груди.

– Кен! – Сара коснулась плеча мужа, потому что мистер Голдфарб шагнул им навстречу. Роста он был невысокого, зато костюм на нем чуть ли не лопался, и лысина буквально пылала от ярости.

– Думаешь, ты крутая? – спросил он громким сердитым голосом, тыча в Бетти пальцем. – Взяла и унизила мою Шерил перед всеми…

Бетти отпрянула. Кен шагнул вперед и загородил ее собой.

– Думаю, ваша дочь унизила себя сама, – заметил он очень спокойным голосом.

– Шерил пять лет берет уроки чечетки и классического танца, – заявил мистер Голдфарб. – Она должна была играть большую роль!

– Думаю, зрители оценили ее танец, – мягко проговорил отец Бетти.

– Дело вовсе не в этом! – завопил мистер Голдфарб, брызжа слюной.

– Возможно, ей следовало сыграть царицу Эсфирь. На прослушивании я не был, поэтому сказать наверняка не могу. Зато я скажу вам вот что… – Бетти затаила дыхание. Отец заботливо обнял ее за плечи. – Моя дочурка в этой роли была великолепна!

Мистер Голдфарб пробормотал еще что-то о пристрастности и уроках танцев, напоследок бросил на Бетти ядовитый взгляд и зашагал прочь.

– Не обращай внимания, – велел отец. – Ты сыграла очень хорошо и очень забавно. Ну кто хочет заглянуть в Saunders и покушать мороженого?

Оказалось, что хотят все.

1960. Джо

– Поверить не могу, что ты это сделала! – воскликнула Джо, труся по беговой дорожке.

– Еще как сделала, – самодовольно проговорила Линетт Боббек. – Вышло идеально. Он счастлив, а я сохранила девственность.

Это было в понедельник после обеда на уроке физкультуры, последнем в тот день. Одетые в мешковатые синие шорты и белые футболки школьницы занимались на свежем воздухе. Как правило, Джо узнавала о субботних приключениях подруги на следующий же день, но в то воскресенье мать разбудила их с Бетти рано утром. Сара завязала волосы платком и с еще более суровым лицом, чем обычно, объявила: «Весенняя уборка!», вручив дочерям по стопке тряпок и по бутылке чистящего средства. Джо достался стеклоочиститель Windex, Бетти – полироль Endust. Они пропылесосили все ковры и отмыли духовку, подмели гостиную и протерли полиэтиленовый чехол, который все еще прикрывал диван. Вечером отец повел их в китайский ресторанчик Shangri-La и накормил жареным рисом со свиными ребрышками.

– И как на вкус? Очень мерзко? – спросила Джо.

– Дурочка, ее же не глотают! – заметила Линетт, заходя на вираж.

Последние полчаса они нарезали круги вокруг поля под равнодушным взглядом мистера Кранца, учителя физкультуры, который тренировал футбольную, баскетбольную и бейсбольную команды мальчиков и терпеть не мог заниматься с девочками. Майское солнце приятно согревало голые ноги, редкие порыва ветра осыпали их лепестками кизила.

– Во-первых, в ней миллион калорий. – У невысокой и пышногрудой Линетт были карие глаза и молочно-белая кожа, которая мигом розовела, стоило ей разволноваться. Линетт очень следила за фигурой и каждый раз, когда подруги отправлялись куда-нибудь вдвоем или шли с ребятами на двойное свидание, заказывала салат, диетический творог или гамбургер без булки и минеральную воду. Джо считала своим долгом взять картофель фри и молочный коктейль с сиропом. Подруга украдкой таскала с тарелки Джо картошку и совала свою соломинку в ее стакан.

– И много ее было? – Джо невольно представила садовой шланг, который вырвался из рук и разбрызгивает воду на всю улицу.

Линетт пожала плечами:

– Не знаю. Я ее просто выплюнула.

– Куда? – поинтересовалась Джо. – Прямо на него? – Она так и видела Линетт с Бобби на заднем сиденье Lincoln Continental ее отца – лифчик Линетт задран до шеи, брюки Бобби спущены до лодыжек, пенис покачивается как яблоко в карамели на палочке. Джо понизила голос до шепота: – А он сделал тебе то же самое?

– Фу! – возмутилась Линетт. – Боже упаси! Я бы не позволила такое ни одному мальчишке!

– Ну сама-то ты это сделала, – заметила Джо.

– Это не одно и то же, – ответила Линетт. – К тому же я сомневаюсь, что так вообще можно.

Джо подумала, что это несправедливо, но промолчала.

– И как тебе?

Линетт сжала губы. Она красила их помадой оттенка «зимняя вишня», а свои короткие волосы тщательно завивала. Джо иногда казалось, что все остальные девочки в школе Беллвуд похожи на белок – упитанные, лоснящиеся зверушки, снуют туда-сюда, машут пушистыми хвостами, беззаботно скачут по деревьям. На их фоне она чувствовала себя вороной – большой, неуклюжей неудачницей, которая хлопает крыльями, сидя на линии электропередач, и распугивает белок. При росте пять футов восемь дюймов Джо была выше почти всех одноклассниц и даже одноклассников. Тело тощее и угловатое, ноги длинные и крепкие благодаря годам беготни по баскетбольной и теннисной площадке, грудь едва дотягивает до второго размера. На поле с мячом или на корте с ракеткой Джо смотрелась вполне грациозно, именно там она чувствовала себя наиболее комфортно.

Джо подружилась с тремя темнокожими старшеклассницами, которые пришли в команду недавно. Озорные близняшки Ладонна и Ладреа Мур – быстрые и гибкие, со смуглой кожей в веснушках, с белозубыми улыбками, с заплетенными во французские косы волосами, были ниже Джо и напоминали ей старую подругу Фриду. Вернита Клинкскейл, чья семья переехала в Детройт из Северной Каролины годом ранее, имела отчетливый южный акцент и рост около шести футов, прямые черные волосы до плеч и носила золотой крестик на цепочке, который целовала всякий раз перед штрафным броском.

Чернокожие составляли менее четверти учеников школы и, по негласному правилу, за ланчем садились отдельно от всех, однако для товарищей по команде действовало послабление, и Джо к ним присоединялась, если их с Линни перерывы на ланч не совпадали. Она слушала болтовню Верниты о своем парне, оставшемся в Северной Каролине, и рассказы Ладреа с Ладонной, которые ходили в церковь, где был проповедником отец известной певицы Ареты Франклин, и встречали саму Арету и Розу Паркс. Знаменитая активистка перебралась в Детройт после того, как ее арестовали за отказ пересесть в заднюю часть автобуса в городе Монтгомери, штат Алабама.

– Роза Паркс сказала так: «Люди решили, что я не уступила место белому потому, что устала, но это неправда», – сообщила Ладреа, – на самом деле…

И тут вмешалась ее сестра:

– Она устала уступать!

– Ух ты! – Джо попыталась представить себя на месте отважной Розы Паркс, которая не побоялась ни ареста, ни тюрьмы. – Могу поспорить, здесь ей живется гораздо лучше, чем на юге.

Чернокожие девочки переглянулись.

– В чем дело? – не поняла Джо.

– Ты правда так думаешь? – спросила Ладреа, подняв брови. – Сколько, по-твоему, белых проживает в нашей многоэтажке?

– Или на нашей улице, – добавила Ладонна.

– И сколько белых ходит в школу, где учится наш младший братишка?

– Хм-м…

– Ни одного! Ноль! В Детройте такая же сегрегация, как и на юге. Разница лишь в том, что здесь законы мягче.

Джо откусила морковку, вспоминая руки матери у себя на плечах, свою восьмилетнюю попку на покрытом полиэтиленом диване. «Одного полета птицы должны стаями водиться».

– Это нечестно! – заявила она.

Девочки снова обменялись взглядами. Ладонна закатила глаза. Ладреа цыкнула сквозь зубы.

– Давайте сменим тему, – предложила Вернита. – У меня от вас голова разболелась! К тому же после обеда нам еще полосу препятствий бежать. – Она подалась вперед, сверкнув крестиком на шее, и указала на лимонный пирог, который Джо принесла из дома: – Будешь?

Джо протянула ей свой десерт, размышляя о Мэй и Фриде.

– Это не честно, – повторила она, но тут прозвенел звонок, и все побежали на урок.

В раздевалке после занятия к Джо подошла Ладреа.

– Знаешь, если ты действительно хочешь что-нибудь сделать…

– Хочу, – кивнула Джо.

– Каждую субботу у бассейна «Кристалл», на углу Гринфилд-стрит и Эйт-Майл, проходят пикеты. В этом бассейне разделяют посетителей по расовому признаку. Из наших на пикеты много кто ходит. – Она смотрела на Джо, и ее лицо было непроницаемо. Под мышкой – баскетбольный мяч, из косички выбилась прядь волос. – Мы встречаемся здесь, у школы, в десять часов и едем туда.

Джо кивнула. Сердце громко стучало в груди. Мать вряд ли бы ее одобрила. Сара с Кеном верили в интеграцию и считали, что все могут жить где угодно, и черные, и белые. «Евреев самих слишком притесняли, чтобы они поступали так с другими», – говорил отец Джо. Однако он же переехал на другой конец города лишь потому, что старый район начал «меняться». Теперь Джо достаточно подросла и понимала, что там стали селиться темнокожие. Ее мать высказывалась еще более недвусмысленно: «Не нарывайся на неприятности» и «Не вороши осиное гнездо».

В субботу утром Джо встала пораньше и сообщила Саре, что пойдет в школу потренировать штрафные броски.

– К четырем будь дома, – предупредила мать, не глядя на нее.

Джо села на велосипед и поехала в школу.

– Не думала тебя здесь увидеть, – удивилась Ладонна, а Ладреа сказала:

– Тебе понадобится плакат.

Пришло с десяток учеников, и черных, и белых, с картонными плакатами, на которых черной краской было написано: «Равенство сейчас», «Интеграция», «Свобода и справедливость для всех».

Джо собралась с духом и макнула кисточку в краску.

– А Вернита придет? – спросила она, выводя слово «равенство» и надеясь, что получится ровно.

Ладонна презрительно махнула рукой с длинными ногтями, которая так ловко хватала баскетбольный мяч:

– Забудь о ней!

Джо поехала с сестрами Мур на их Mercury пятьдесят девятого года. Она ходила по кругу перед сетчатым ограждением бассейна, мимо проезжали машины. Некоторые сигналили в знак поддержки, большинство не обращали на пикетчиков внимания. Когда все закончилось, она встретилась с Линетт в салоне красоты, где той мыли и укладывали волосы.

– Чем занималась сегодня? – спросила Линетт, прикрыв лицо пластиковым веером, пока помощница парикмахера заливала ее кудри лаком Elnett от макушки до кончиков, вившихся у самых щек.

– Да так, ничем, – ответила Джо.

Порой Джо казалось, что она нравится Линетт именно из-за своей долговязости и нескладности. Рядом с подругой Джо смотрелась как гадкий утенок рядом с лебедем. У них было не так уж много общего. Джо прекрасно училась, Линетт с трудом справлялась с учебой, особенно с математикой. Джо занималась спортом, Линетт сразу задыхалась, если тренер Кранц заставлял ее раз в году пробежать четверть мили. Линетт обожала наряжаться, ходить по магазинам, обсуждать новые покупки и с удовольствием рассказывала, что еще хочет купить или надеть в следующий раз, Джо просто хватала с вешалки первые попавшиеся вещи. Объединяла их страсть к веселым проделкам и всяческим проказам. Впервые Линетт напоила Джо в десятом классе, когда обеим было по пятнадцать, и Джо убедила подругу прогулять школу. Они пробрались в Сарину машину с мальчиком, к которому Линетт в то время питала нежные чувства, и отправились в боулинг, где заказали кучу пива и картошки фри и смеялись над своими одноклассниками, застрявшими в школе на собрании болельщиков спортивной команды. Линетт вздыхала, завидуя стройной фигурке Джо («Хорошо тебе – можешь носить что угодно»), Джо отдавала должное формам подруги, хотя та и расстраивалась из-за своих полных бедер и якобы двойного подбородка. Линетт научила Джо курить, та ее – плавать, и они делились почти всем, кроме все более частых снов Джо о том, как на одной из еженедельных ночевок друг у друга в гостях Линни ложится в постель не в шелковой ночной рубашке, как обычно, а без нее.

– Значит, Бобби хочет идти до конца? – спросила Джо.

– Пробовал залезть мне под юбку, но я велела ему даже не пытаться. – Линетт погрозила пальцем перед лицом воображаемого Бобби: – Я сказала: «Мистер Бобби Карвер, не раньше, чем на моем пальце появится кольцо!» – Она коснулась перстня выпускника, который носила на шее, словно уверяя себя в серьезности намерений Бобби и в том, что в будущем на смену одному кольцу придет другое.

– Тебе понравилось? – спросила Джо.

Линетт задумчиво склонила голову набок.

– Похоже на чистку зубов, – наконец призналась она. – Или даже нет, не совсем. Скорее как хлопанье в ладоши. Хлоп-хлоп, хлюп-хлюп, и все кончено. – Под кроссовками захрустел гравий. – Не знаю, – вздохнула Линетт. – Понимаешь, приятно было видеть, как он возбудился, и знать, что я произвожу на него такой эффект. Хотя лично я почти ничего не почувствовала. – Она снова вздохнула. – Может, настоящий секс будет лучше.

– Наверное. – Джо втайне испытала облегчение, что Линетт не получила удовольствия, обслуживая Бобби Карвера.

Подруга приняла нейтральный тон Джо за досаду из-за отсутствия у нее личной жизни.

– Тебе тоже повезет, – заверила она, потрепав Джо по плечу. – Ты обязательно встретишь подходящего парня!

Джо пожала плечами. Она встречалась со многими парнями, обычно на двойных свиданиях с Линетт. В кинотеатре Redford или Senate мальчики клали руку на спинку ее кресла, потом как бы ненароком обнимали за плечи. В ресторане для автомобилистов Bel-Air они пытались затащить ее на заднее сиденье, на школьных танцах приглашали подышать свежим воздухом, но их потные ладони и прохладные слюнявые рты оставляли Джо, мягко говоря, равнодушной.

– Ты когда-нибудь… – начала Линетт, бросив на нее взгляд из-под кудрявой челки, и покраснела. – Ты когда-нибудь себя трогала?

– Иногда, – ответила Джо, убедившись, что одноклассники их не слышат. Пару раз, прикрепляя к трусикам гигиеническую прокладку, она проводила пальцами по мягкому треугольнику волос, выросших между ног. На его вершине Джо обнаружила маленький участок, от прикосновения к которому по телу разбегались приятные волны и твердели соски. Ощущения были настолько сильными, что она пугалась и сразу убирала пальцы. Джо посмотрела на подругу, собираясь с духом. – А ты?

Накрашенные губы Линетт изогнулись в лукавой улыбке. Заговорила она так тихо, что Джо едва расслышала.

– Прошлым летом я ездила в лагерь «Тануга», – начала она. Джо придвинулась ближе, плечи их соприкоснулись. – И я очень понравилась одной из вожатых.

Джо кивнула, ничуть не удивившись: Линетт нравилась всем. Вдруг до нее дошло, что именно Линетт имела в виду, и жутко покраснела, на этот раз – от ревности.

– У нее была одна штучка, которую она дала мне поиграть.

– Какая? – спросила Джо. – Что она тебе дала? – Джо ревновала к вожатой, злилась, что Линетт так долго ей ничего не рассказывала, и отчаянно хотела, чтобы та продолжала.

– Не скажу! – хихикнула Линетт, густо покраснев. – Я тебе лучше покажу! Приходи ко мне после школы, – с дерзкой улыбкой прибавила она, – и я изменю твою жизнь!

Прежде Линетт жила в таком же доме, как и Джо. Потом ее отец, работавший в бухгалтерской фирме в Детройте, получил повышение, и семья переехала в огромный дом – шикарный особняк из красного кирпича в стиле Тюдоров на четыре спальни, с цокольным этажом и с апартаментами для родителей хозяев. В доме Боббеков была кухня с двумя духовыми печами и кремовыми столешницами из жаростойкого пластика, гостиная с кирпичным камином и огромным цветным телевизором, специальным освещением и карточным столиком с мягкими креслами, где миссис Боббек играла в бридж. На цокольном этаже стены были обшиты сосновыми панелями, стоял бильярдный стол и бар с напитками. Линетт собиралась устроить там вечеринку в честь окончания школы.

Подруги прошли мимо кухни, куда обычно заглядывали после школы перекусить (яблоками, если Линетт сидела на диете, и тостами с корицей, если нет). Они отправились прямиком в комнату Линетт, обклеенную бело-розовыми узорчатыми обоями, с комодом, книжным шкафом и тумбочкой из крашенного белой краской дерева и кружевным балдахином над двуспальной кроватью. Линетт заперла дверь, хотя дома никого не было – оба ее брата после занятий отправились в клуб для мальчиков, отец работал в конторе, мать, как всегда, во второй половине дня занималась волонтерством в еврейском Доме престарелых. Джо изумленно наблюдала, как подруга взяла белый крашеный стул, стоявший перед письменным столом, и подперла им дверную ручку. Затем Линни подошла к проигрывателю и включила пластинку Конни Фрэнсис. Наконец, она сунула руку под матрас и достала какую-то штуку, похожую на ручную взбивалку для яиц, только с электрическим шнуром и вилкой. Вместо пружинки жесткий коричневый корпус оканчивался твердой резиновой насадкой.

– Что это? – спросила Джо.

– Вибратор! – шепнула Линетт.

Джо удивилась, что игрушка для сексуальных утех по форме напоминает не пенис, а кухонный прибор.

– И он для?.. – Джо указала на нижнюю часть своего тела.

Линетт кивнула в ответ.

– Карла, моя вожатая, объяснила нам, как им пользоваться. Мы с девочками решили, что будем брать его по очереди. Играешь с ним две недели, потом посылаешь по почте следующей по списку.

Внутри у Джо все сжалось, внизу живота заныло, между ног запульсировало. Ей захотелось обхватить подругу за округлые, прикрытые шелковым кашемиром плечи и поцеловать. Джо предчувствовала, что губы Линетт – вовсе не слюнявые и безвольные, а упругие и сладкие, и вместо легкого отвращения она ощутит радостное наслаждение. Интересно, вожатая Карла целовала Линетт? «Я ее убью!» – подумала Джо, чувствуя, как ревность борется с желанием, как ее охватывает стыд, ведь по идее она не должна относиться подобным образом к лучшей подруге или к любой другой девушке.

– Смотри! – воскликнула Линетт, разматывая шнур и подключая машинку к сети.

Сердце Джо бешено колотилось.

– Не знаю, стоит ли, – хрипло проговорила она. – Вдруг это вредно или опасно?..

Линетт покачала головой, развеселившись.

– Погоди, скоро сама поймешь, как это здорово! – Она щелкнула выключателем, резиновая чашечка зажужжала и завибрировала, причем так быстро, что движение было почти незаметно. Представив, как наконечник вибратора прижмется к ней, Джо содрогнулась от предвкушения.

– Ты точно заперла дверь? – прошептала Джо.

– Да точно, точно, – заверила ее Линетт, села на кровать и откинулась на груду подушек. – Неужели ты никогда не занималась ничем с мальчиком? Совсем ничем?

Джо покачала головой. В полутьме говорить правду было легко.

– Как насчет Леонарда? – спросила Линетт.

Леонард Вайс был единственным, с кем Джо встречалась долго – целых четыре месяца баскетбольного сезона. Джо была центрфорвардом в команде девочек, Леонард – защитником в команде мальчиков. Джо иногда думала, что причина, по которой она так долго оставалась с Леонардом, – его высокий рост. Рядом с ним ей нравилось чувствовать себя маленькой, нравилось, как он нагибается, чтобы ее поцеловать. При этом она не испытывала практически ничего, как и со Стэном, Дональдом и Полом. Вкус чужой слюны во рту, зубы стучатся друг о друга… Ей хотелось оттолкнуть его и броситься в горячий душ, прихватив по дороге флакон «Листерина».

– Я уже рассказывала тебе про Леонарда, – напомнила Джо. – Позволила ему залезть ко мне под свитер, и ничего больше.

– Под лифчик или сверху?

– Под. Один раз. – Джо поморщилась, вспомнив, как Леонард играл с ее сосками, сжимая и пощипывая их, словно те были крошечными ртами, которые он пытался закрыть.

Линетт широко распахнула глаза, притворно ужасаясь отваге Джо, и озорно улыбнулась.

– Ложись!

– Я думала, это будет наглядная демонстрация, – с деланой небрежностью подначила Джо.

– Так мне показывала Карла. – На лице подруги промелькнуло сомнение. – Или ты не хочешь?

Джо хотела этого больше всего на свете, однако старалась не подать виду.

– Если уж я решила стать писателем, то опыт мне понадобится, – заявила она и медленно откинулась на подушки, стараясь не отпугнуть Линетт излишней поспешностью.

– Снимай штаны.

Джо закрыла глаза, чтобы не видеть лица подруги, стянула джинсы, которых ее мать терпеть не могла, потому что якобы в них она выглядела как шахтер, и осталась в простых белых хлопчатобумажных трусиках. Ноги у Джо были гладкие – утром она побрилась – и уже успели загореть на весеннем солнышке. Линетт провела по ее животу пальцами, тот сжался и затрепетал от предвкушения. Ощутив на бедре, чуть выше колена, гудящую резиновую чашечку, Джо ахнула и резко села.

– Щекотно! – воскликнула она, предчувствуя, что в другом месте ей будет не щекотно, а очень, очень приятно.

Линетт улыбнулась, перевернула диск набок и провела линию по внутренней стороне бедра Джо. Она мучительно медленно двигалась к кромке белья, потом возвращалась назад. Джо извивалась, Линетт продолжала водить вибратором вверх-вниз, все ближе придвигаясь к трусикам, которые наверняка промокли насквозь. Джо гадала, заметила это подруга или нет. Ей хотелось что-нибудь сказать – прошу тебя! – или взять ее за руку и подвинуть вибратор в нужное место, и тут Линетт провела чашечкой по животу, пока он не уткнулся туда, где начинались лобковые волосы. Джо сжала кулаки и закачала бедрами вверх-вниз, отчаянно желая, чтобы Линетт направила жужжащую чашечку куда нужно. На висках и на пояснице выступил пот, шумное дыхание девушки едва не заглушало пластинку Конни Фрэнсис.

– Нравится? – охрипшим голосом спросила Линетт.

– Да! – выдавила Джо.

– Хочешь, чтобы я продолжала?

Джо кивнула, не решаясь заговорить. Она вцепилась в покрывало обеими руками, широко расставив ноги.

– Ладно, – сказала Линетт и направила край чашки ниже трусиков – в то место, которого пальцы Джо касались во время мытья, в то место, которое она никогда не позволяла себе трогать ни в спальне, ни в душе.

Эффект был потрясающий. Тело Джо выгнулось на кровати дугой. Ногти вцепились в покрывало, и она резко выдохнула, почти всхлипнула.

– Здесь? – спросила Линетт, очень довольная собой.

Джо взяла руку подруги и чуть-чуть изменила угол наклона чашки. По животу и между ног разлилось тепло и восхитительное возбуждение, грозившее ее захлестнуть. Она почувствовала, как напряглось все тело, готовясь к какому-то бесподобному расслаблению.

– Ох! – произнесла она надтреснутым голосом, приподняв бедра. Не раздумывая, почти не осознавая, что делает, Джо обхватила свою лучшую подругу за шею обеими руками и притянула к себе. Они соприкоснулись телами и губами. «Сейчас Линни даст мне пощечину», – проскользнула смутная мысль. Зажатый между ними вибратор, направленный под идеальным углом, глухо гудел. Волны наслаждения окатывали тело Джо. Пальцы сжались, ноги сомкнулись, мышцы задрожали. Губы Линетт оказались такими же сладкими, как Джо и предчувствовала, язычок – горячим, энергичным и необходимым ей сейчас как воздух. Бедра Джо дернулись вверх раз, другой, третий, и наконец девушка содрогнулась в мощном экстазе. Ее охватило острое и сладкое, почти невыносимое блаженство.

Джо откинулась на подушки, тяжело дыша, к ней прильнула Линетт – раскрасневшаяся, нежная, ароматная. «Сейчас, – подумала Джо. – Сейчас она меня прогонит». Между тем Линетт довольно посмеивалась и вовсе не спешила ее отпускать. Склонившись над полураздетой подругой, чтобы взглянуть на часы на комоде, она сказала:

– До прихода моих еще целый час.

Джо кивнула. Немного отдышавшись, она повернулась к Линетт, прижала ее руки над головой и быстрым движением стянула с нее юбку. Девушка одобрительно взвизгнула, вовсе не пытаясь вырваться. Джо нашарила жужжащую машинку и уселась на подругу, обхватив ее ногами.

– Если делаю неправильно – скажи! – попросила она и взялась за дело.

Ей хотелось, чтобы Линетт затопили те же волны экстаза, чтобы она качала бедрами и дрожала, вздыхала и хватала воздух ртом, сжимала кулаки и краснела, а ее тщательно завитые локоны растрепались. Через пять минут Линетт стиснула плечи Джо, зажмурившись и шумно дыша. Еще через минуту Линетт притянула Джо к себе и, не открывая глаз, прошептала:

– Ни за что не отдам эту штучку другой девчонке!

Бетти

Ясным июньским днем вернувшуюся после катания на роликах с друзьями Бетти удивила стоявшая в доме тишина. Из кухни не доносился запах жареной курицы или запеканки с тунцом (Сара давно отказалась от чолента, традиционного еврейского рагу, и начала готовить в Шабат, заявив, что ей надоело быть старомодной, намывать по два комплекта посуды и следовать всем правилам). Отец не встретил Бетти на подъездной дорожке, хотя обычно по субботам он мыл машину. Мать сидела в гостиной на диване, что было очень странно.

– Говори потише, – прошептала она, не успела Бетти и рта открыть. – У папы живот расстроился.

Бетти поморщилась. В доме была всего одна ванная с маленьким окном, выходившим на задний двор, и шумным вентилятором на потолке, который просто гонял воздух, ничуть его не очищая. Сара держала на подоконнике коробок спичек и баллончик аэрозоля Lysol, но если у кого-то из них, по деликатному выражению матери, «расстраивался живот», то воняло во всем доме.

– Кен? – окликнула Сара из коридора, растягивая имя до двух слогов, повышая голос на втором: «Ке-ен?» – Дорогой, ты будешь обедать?

Кен не ответил. Двадцать минут спустя подруга Джо, Линетт, высадила сестру Бетти у дома.

– Что происходит? – спросила Джо, влетая в дом в голубых баскетбольных шортах и синей футболке. Линетт тем временем сдавала назад, едва не зацепив родительской машиной почтовый ящик Штейнов, в который уже дважды врезалась. Бетти объяснила сестре ситуацию, пока мама стояла перед ванной и пыталась добиться ответа от отца.

– На обед сегодня мясной салат с помидорами, яйцами и сыром. Что скажешь? – Сара с встревоженным видом отправилась на кухню. – Бетти, может, ты до него достучишься?

Бетти не требовалось просить дважды. На вечер у нее были большие планы: первое свидание с десятиклассником Дональдом Пауэрсом, казначеем ученического совета и членом молодежной организации школьников Key Club. Дональд собирался заехать за ней в семь и отвезти в кино на фильм «Кошка на раскаленной крыше». Без душа и зеркала Бетти бы не обошлась.

– Папа? – крикнула она, стуча в дверь и на всякий случай стараясь дышать через рот. В ответ – тишина. Ни слова, ни звука, ни вздоха.

Бетти постучала снова, уже громче.

– Папа! Папочка! – Пукни, если слышишь, подумала она, и закусила губу, чтобы не рассмеяться в голос.

– Ничего смешного тут нет! – заявила Джо.

Сестра нахмурилась, на ее лице застыло то же напряженное выражение полной сосредоточенности, что и перед штрафным броском на баскетбольной площадке. И тогда Бетти встревожилась по-настоящему.

Джо сбегала в спальню и принесла проволочную вешалку. Она выпрямила изогнутый конец, вставила в скважину и повернула. Сара стояла рядом с Бетти, позади Джо. Замок щелкнул.

– Папа! – окликнула Джо и распахнула дверь. – Не смотри! – велела она сестре, но та встала на цыпочки и заглянула ей через плечо.

Отец сидел на унитазе в штанах, прислонившись спиной к стене. Лицо его было ужасного лилово-серого цвета, глаза закрыты. Еще до того, как завизжала мама, Бетти поняла, что отец мертв.

Сара с девочками вернулись из больницы только в десять часов. Джо открыла незапертую впопыхах входную дверь, и на пол упала записка от Дональда Пауэрса, про свидание с которым Бетти совершенно позабыла. «Похоже, мы с тобой не так друг друга поняли. Позвоню завтра». Бетти долго смотрела и не понимала ни слова, словно те написаны на незнакомом языке или присланы из другой эпохи. Она сложила записку, убрала ее в карман и пошла на кухню вслед за матерью и сестрой. Джо налила в чайник воды, зажгла конфорку, достала три кружки и пакетики с чаем.

Именно Бетти позвонила оператору и попросила вызвать «скорую». Джо пыталась делать отцу искусственное дыхание, как их обеих учили в школе на уроках физкультуры. Медики, двое молодых людей в белых брюках и белых рубашках, велели ей выйти из комнаты и подняли тело Кена. Еще до того, как медики положили его на носилки и погрузили в машину – длинный белый Cadillac, удручающе похожий на катафалк, – Бетти догадалась, что все безнадежно. Они поехали следом за «скорой» в больницу, и им велели подождать в приемном покое. Джо, так и оставшаяся в кроссовках и шортах, беспокойно расхаживала по комнате взад-вперед. Бетти сидела на стуле в углу и придумывала истории: женщина, раскладывающая пасьянс, здесь потому, что ее дочь рожает, мужчина у торгового автомата привез сына, который прищемил руку дверцей машины. Сара расположилась на пластиковом стуле, скрестив ноги в лодыжках и положив сумочку на колени. Выглядела она совершенно нормально, если не смотреть ей в глаза. Когда молодой врач вышел и тихо сообщил матери скорбную весть, Бетти ожидала истерики, воплей и слез, однако Сара лишь кивнула, взяла сумочку и повела дочерей к машине.

Дома Сара неподвижно сидела за кухонным столом – лицо пустое, взгляд невидящий. Бетти вдруг поняла, что почти никогда не видела свою мать без дела. Если Сара не была на ногах, двигаясь от холодильника к плите, от плиты к столу – мыла посуду, готовила, складывала или гладила белье, – то непременно находила, чем занять руки. Бетти посмотрела сотни телевизионных передач, написала десятки сочинений и решила тысячи математических задачек под бодрое щелканье материных вязальных спиц. Но в тот вечер Сара просто сидела перед блокнотом и ручкой без колпачка.

Джо разговаривала с матерью непривычно нежным голосом и задавала вопросы, которые Бетти и в голову бы не пришли. «Нет, – отвечала Сара, – никаких планов у нас не было. Мы собирались…». С тех пор как доктор опустился перед ней на колени и сказал: «Мне очень жаль», голос матери постоянно прерывался на середине фразы. По пути домой Сара несколько раз начинала говорить что-нибудь вроде «Я должна убедиться, что там хорошая еда…» или «Как вы думаете, папе понравилось бы…». Девочки ждали, но она так и не заканчивала предложение. Именно Джо пришлось позвонить в синагогу Adath Israel, в похоронное бюро и в газету, чтобы заказать некролог. Бетти смотрела, как мама пьет чай и слушает разговоры по телефону. «Простой сосновый гроб» и «Мы привезем костюм, галстук и его таллит». Потом Джо набрала Линетт. «Простите, что звоню так поздно, миссис Боббек, но мой папа умер, и… Если можно, позовите Линетт…» Ответа Бетти не расслышала, зато представила, как миссис Боббек сокрушенно вздохнула и пробормотала: «Конечно, милая, мне так жаль». Бетти хотела позвонить Барбаре Симоно, Лоре Окс или Дарлин Конти, затем решила сообщить им утром. «Я – девочка, у которой умер отец», – подумала она, примеряя новую личность словно пару туфель. Когда она падала, катаясь на роликах, папа обрабатывал ее царапины перекисью водорода. Когда ей нужно было подстричь ногти, папа сажал ее себе на колени и подстригал сам. Когда она совершала какую-нибудь провинность, он ее шлепал по тухесу; впрочем, даже его шлепки выходили почти нежными. И хотя обычно на машине с ним каталась Джо, время от времени отец привозил Бетти какое-нибудь угощение – кусочек шоколадного торта или фирменного кекса из кондитерской Saunders. «Я – девочка, у которой умер отец», – снова подумала Бетти. Интересно, было ли ему больно или страшно, понимал ли отец, что происходит?..

К двум часам ночи Сара уснула на диване в гостиной. Джо сняла с матери туфли, Бетти укрыла ее одеялом. Девочки по очереди почистили зубы и помылись, и Бетти гадала, трудно ли сестре находиться в ванной, как ей, или нет. Впрочем, выбора у них не было. Родители собирались пристроить к дому общую комнату или большую спальню с ванной, как Штейны из дома напротив, но так и не успели.

Бетти дождалась, пока Джо ляжет в постель, и прошептала:

– Что мы скажем людям про папу?

Джо повернулась набок.

– Ты о чем? – не поняла сестра. – Скажем, что умер. Хотя, наверное, все и так уже знают.

В понедельник утром они прикрепят к платьям черные ленты, и рабби разрежет их в знак утраты. Вернувшись с кладбища, Сара поставит возле входной двери миску с водой и рулон бумажных полотенец, чтобы скорбящие вымыли руки, прежде чем войти в дом. Все евреи знают об этом обычае и объяснят тем соседям, кто не в курсе.

– Я о том, где именно он умер.

Пружины кровати заскрипели – Джо снова повернулась к сестре.

– Неужели ты думаешь, что люди станут об этом спрашивать?

– Могут. – Бетти успела представить, как отреагируют школьные друзья и одноклассники, с которыми она не дружила, если узнают, что папа умер на унитазе. Она знала, что страдает ерундой, и все же Бетти очень заботило чужое мнение, в отличие от Джо. Сестре хватало Линетт и подруг по баскетбольной команде, она спокойно носила затрапезные джинсы и старые отцовские рубашки, не заботясь о том, что о ней думают окружающие, а вот Бетти была другой. Ее чужое мнение очень даже тревожило. Если люди узнают, что Кен Кауфман умер в туалете, они будут смеяться.

– Давай скажем, что он умер на полу? В принципе, так оно и было, ведь он лежал на полу.

– Он лежал на полу после того, как санитары стащили его с унитаза.

Бетти вздохнула, гадая, откуда у Джо непоколебимая тяга к правде и почему она сама ее лишена.

– Ну, я скажу, что его нашли на полу.

– Говори, что хочешь, мне все равно! – заявила Джо дрогнувшим голосом.

– Как думаешь, мы справимся? – спросила Бетти, немного помолчав. – Я про деньги и все такое прочее.

О финансовых вопросах Бетти имела весьма смутные представления. Конечно, среди их знакомых были ребята из очень состоятельных семей (Шерил Голдфарб, к примеру), но и семья Бетти тоже жила в достатке. Каждое лето они ездили на озеро Эри и покупали новый Chevrolet, едва появлялась последняя модель. Теперь, после смерти отца, Кауфманы остались без дохода. Справятся ли они?

Пауза тянулась так долго, что Бетти едва выдержала.

– Наверное, – наконец проговорила Джо. – А как иначе?

Во время шивы, основного периода траура, первыми пришли мать отца, бабушка Элки, и его брат, дядя Мэл. Дядя Мэл с женой, тетей Шерли, их дочери Одри и Джоан и сын Донни – десяти, восьми и шести лет – остановились на пороге, передавая друг другу огромное блюдо с закусками, и вымыли руки. Тетя Шерли обняла Сару и спросила, чем ей помочь, дядя Мэл отвел свою мать в гостиную и усадил. Элки была крошечная, хрупкая, почти лысая и беззубая старушка. В тот день она надела свободное синее платье и шляпку с вуалью. Как и Бэббе, она знала только идиш. В тот день она вообще не говорила, просто сидела и плакала, а кузены смотрели на Джо с Бетти словно на животных в зверинце.

Дядя Мэл был на восемь лет моложе брата. Их родители покинули свой штетл в Польше, спасаясь от погромов тысяча девятьсот восьмого года. Они доплыли до Нью-Йорка, затем отправились в Детройт, где друг кузена Хаима Кауфмана пообещал ему работу. Бетти не понимала, как они могли бросить своего сына, оставив его на попечении родителей Элки, живших в соседнем штетле, ненамного безопаснее того, из которого бежали. Отец его работал поденщиком в Детройте и в конце концов накопил достаточно денег, чтобы переехать в свою собственную квартиру.

Прошло семь долгих лет, прежде чем они смогли вывезти Кена, которого на самом деле звали Кальман, в Соединенные Штаты. К тому времени, как он приехал, в семье родился еще один ребенок. Мэлвину дали американское имя, и он прекрасно говорил по-английски, без акцента, который всегда выдавал приезжих в его родных. Насколько Бетти поняла, отец одновременно любил своего младшего брата и обижался на него. Родители возложили все надежды на Мэла, и Кену пришлось исполнять роль скорее отца, чем сына, – в шестнадцать он бросил школу и пошел работать. Хотя он и был достаточно умен, чтобы поступить в колледж, такой шанс выпал лишь Мэлвину. Отец Бетти работал на конвейере на автозаводе, по вечерам посещая бухгалтерские курсы, а его младший брат тем временем окончил школу, колледж и отправился в медицинский университет. Когда родилась Бетти, дядя Мэл уже стал офтальмологом. Он жил с женой, тремя детьми и матерью в Саутфилде, в двухуровневом доме типа ранчо с огромной ванной, где было две раковины с золотыми кранами в форме лебедей и утопленная в пол, выложенная плиткой ванна размером с хороший бассейн. Бетти помнила, как мать велела ей не пользоваться роскошными бледно-зелеными махровыми полотенцами возле раковины, хотя Бетти к тому времени уже умела читать и видела слово «гости», вышитое внизу. Сара вручила ей бумажную салфетку и показала, как высушить ею руки.

За обедом у дяди Мэла прислуживала молчаливая негритянка – невысокая, стройная, в черном платье с белым передником. Поднося к столу жаркое или индейку, она сперва показывала блюдо дяде Мэлу, который его осматривал и одобрительно кивал, и уже потом приступала к разделке. Тетя Шерли держала возле своей тарелки серебряный колокольчик и звонила, чтобы вызвать девушку, чье имя Бетти так и не узнала. «Где она обедает?» – спросила Бетти по дороге домой. «Наверное, на кухне», – ответила Сара. Джо сказала, что тоже предпочла бы перекусить на кухне и послушать радио, вместо того чтобы сидеть неподвижно и думать о том, как правильно пользоваться ножом и вилкой. А вот Бетти гостиная дяди и тети ужасно понравилась. Она гладила накрахмаленную салфетку, трогала тяжелое стеклянное пресс-папье в форме полумесяца, лежавшее на журнальном столике, разглядывала веточку коралла внутри и мечтала когда-нибудь поселиться в красивом большом доме, где приносить еду и убирать грязную посуду будут слуги.

Джо и Бетти с родителями навещали родню дважды в год: на еврейскую Пасху, присоединяясь за традиционной трапезой к бабушке, кузенам и родственникам со стороны тети Шерли, и в первую ночь Хануки, когда подавали грудинку и жареные латки и все дети получали подарки.

В то утро в глазах дяди Мэла стояли слезы, а на лице были свежие царапины, хотя во время траура близким родственникам бриться не положено.

– Бетти… – произнес дядя Мэл, увидев ее на кухне, и обнял. На похороны отца Бетти надела свое лучшее платье – темно-синее, купленное для выпускного в восьмом классе. Оно жало ей под мышками и было коротковато, но Бетти не хотела тревожить мать такими пустяками. Когда дядя ее обнял, платье натянулось на груди. – Мне так жаль!

«С чего бы? Ты ведь его не убивал», – подумала Бетти.

Дядя Мэл объятий не разжимал, и вдруг его рука скользнула по ее спине и остановилась чуть ниже. Бетти оцепенела, утратив дар речи. Дядя Мэл никогда раньше так к ней не прикасался.

Не успела Бетти сообразить, что делать, как дядя Мэл убрал руку и вернулся в гостиную, где на карточном столике выставили виски и шнапс. Бетти пошла на задний двор вместе с Барбарой и другими девочками, Лорой Окс, Дарлин Конти и Патти Джеймисон, которые в тот день тоже пропустили школу. Она гадала, не почудилось ли ей, и надеялась, что подруги не заметят ни ее бледности, ни молчаливости или же спишут их на горе.

Барбара спросила, как у нее дела. Лора и Дарлин сказали, что им очень жаль. «Если тебе что-нибудь понадобится, можешь на нас рассчитывать!» Бетти подумала, как было бы здорово, если бы вместо слов «Что мы можем сделать» люди предлагали что-нибудь определенное. К примеру, «Давай помою посуду», «Давай сложу выстиранное белье» или «Давай сдам за тебя вводный курс биологии, чтобы тебе не пришлось готовиться самой». Однако она не стала смущать подруг и проговорила: «В витрине у Керна я видела очень красивое платьице». Девочки сменили тему с явным облегчением.

Целый день Бетти старалась выбросить из головы воспоминание о том, что сделал дядя Мэл, убеждая себя, что неправильно все поняла или ей просто показалось. Дядя Мэл ненадолго отлучился, отвез домой свою мать, жену и детей, потом ближе к вечеру вернулся и кружил вокруг шнапса, пока не пришел раввин, чтобы возглавить миньян – группу для чтения каддиша, заупокойной молитвы.

Мать стояла в дверях гостиной, комкая носовой платок, мужчины произносили слова на иврите. Позади мамы застыла мрачная Джо. «Милая, принеси-ка мне свитер», – попросила Сара младшую дочь после окончания службы. Бетти отправилась в родительскую спальню – теперь уже только мамину, – а закрыв ящик комода, увидела на пороге своего дядю – лицо красное, на ногах держится плохо. Пиджак он снял, галстук ослабил.

– Бетти! – Голос у дяди был хриплый.

– Привет, дядя Мэл.

Бетти попыталась проскользнуть мимо, но он крепко схватил ее за локоть.

– Ты знаешь «Неизбранную дорогу» Роберта Фроста?

Бетти кивнула. Они читали это стихотворение в прошлом году на уроке английского, и вроде бы оно называлось «Не пройденный путь», хотя сейчас это не имело значения.

– «Опушка – и развилка двух дорог. Я… Я выбирал с великой неохотой»[3], – процитировал дядя и заплакал. Он прижал Бетти к себе и стиснул в объятиях, обдавая зловонным дыханием. Ей показалось, что он говорит «мой бедный брат», но слова прозвучали глухо, потому что дядя Мэл уткнулся мокрым, исцарапанным лицом ей в шею и прижался к ней всем телом. На этот раз он провел рукой по ее груди.

Не раздумывая, Бетти оттолкнула его так сильно, что он ударился спиной об стену, свалив фотографию в рамке, которую ее родители сделали на Ниагарском водопаде во время медового месяца. Они стояли на палубе «Туманной девы», невероятно юные и прекрасные, отец обнимал мать за плечи, и Сара, одетая в темно-синий костюм с плиссированной юбкой, мечтательно улыбалась.

Потеряв дар речи, Бетти смотрела на дядю. Тот неуклюже нагнулся и поднял фотографию с пола. Ему удалось повесить ее обратно лишь со второй попытки, да и то криво. Даже не извинившись, он вышел в коридор. Бетти глядела ему вслед, тяжело дыша и жалея, что не схватила руку, которой он ее щупал, и не насадила на торчавший из стены гвоздь. Она заперла дверь, села на родительскую кровать – теперь только материну – и заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, пока не перестала дрожать. В ванной она сполоснула руки холодной водой, придала лицу приветливое выражение, взяла свитер для матери и пошла убирать несъеденные блюда и складывать в стопку молитвенники, которые на следующий вечер понадобятся снова.

Когда дом наконец опустел, женщины семьи Кауфман снова собрались за кухонным столом. «Столько еды осталось», – заторможенно проговорила Сара. Еще до миньяна Бетти услышала, как Ларри Фейн, кузен, учившийся на первом курсе медицинского университета, рассказывал тете Шерли, что артерия, ведущая к сердцу ее отца, закупорилась. «Ее называют артерией, делающей жен вдовами», – с напыщенным видом объявил он, явно гордясь собой, потом заметил взгляд Бетти и быстро отвернулся.

Джо суетилась на кухне, накрывая остатки еды пищевой пленкой – блюда с нарезкой, с выпечкой, с кукурузным хлебом, который принесла Мэй. Наверное, ей рассказал кто-нибудь из соседской прислуги, потому что Мэй пришла в черном платье и в шляпке с короткой вуалью. «Ваш папа покинул эту юдоль боли и печали», – вздохнула Мэй, обнимая сестер, и Джо, не проронившая ни слезинки на похоронах, заплакала. Мэй погладила ее по спине. «Он теперь в лучшем мире». В черном свитере с высоким воротом и в серой плиссированной юбке, с запавшими щеками и стрижкой «под мальчика», открывающей длинную шею, Джо выглядела старше своих лет и казалась почти хорошенькой. Бетти в тысячный раз недоумевала, почему сестра ничуть не заботится о внешности, почему ограничивается мазком помады по губам, почему предпочитает ходить в джинсах и мужских рубашках и проводит больше времени с подругой Линетт, чем с любым из парней, которые приглашают ее на свидания.

– Итак, – начала Сара, когда Джо закончила и села за стол. – Девочки, я должна вам кое-что сообщить. – Она посмотрела на свои руки, сложенные в замок на клеенке с красными и желтыми розами. – Ваш отец застраховал свою жизнь. Получим мы немного, зато на улице не окажемся. Однако можешь забыть про колледжи на Восточном побережье, эти твои «Шесть сестер»![4] – резко бросила она, словно Джо с ней спорила, хотя впервые в жизни та не проронила ни слова.

– «Семь сестер», – поправила Джо. – Ничего страшного. Мичиганский университет меня вполне устраивает.

– Вот и хорошо. К тому же тебе следует выбрать что-нибудь более практичное – к примеру, педагогику, а не литературу. – Сара вытряхнула сигарету из пачки и взяла тяжелую золотую зажигалку. – Мне придется найти работу. Нужно возвращать ссуду за дом, оплачивать счета за воду и газ… – проговорила она, унывая все больше. – И налог на собственность… и отопление…

Бетти нервно сглотнула. Матери некоторых ее подруг работали. Мама Кайи Гринфилд вела бухгалтерию в бакалейном магазине мужа, мама Лоры трудилась в детском саду при синагоге, но карьеры никто из них так и не сделал. С другой стороны, у них и не было нужды содержать семью в одиночку, как Сара.

– А дядя Мэл нам не поможет? – спросила Джо.

Услышав его имя, Бетти вздрогнула, словно дядя появился в кухне и вновь начал хватать ее за всякие места. Мать ничего не заметила. Сара так плотно сжала губы, что те стали почти не видны.

– Мы никогда вам об этом не говорили, но несколько лет назад у вашего отца появилась возможность заняться бизнесом. Он с друзьями хотел купить прачечную самообслуживания. В перспективе – открыть целую сеть. Одним из пайщиков был Генри Шешевски. Ваш отец стал бы менеджером.

Джо кивнула. Бетти смутно помнила Генри Шешевски – невысокого дородного мужчину с лысой головой, маленькими ровными зубками и щеками, вечно покрытыми щетиной. «Вот она, загородная жизнь!» – говорил он, вылезая из машины, проседавшей под его весом. Генри раздувал ноздри и комично вдыхал, хваля свежий воздух, зеленую траву и простор. Он носил в карманах четвертаки и ириски, которые вручал Джо с Бетти, потому что был холостяком и своих детей не имел, а «побаловать девчонок» любил. Сара ставила еще один прибор, и Генри присоединялся к семейной трапезе, будь то белая рыба, запеченная на луковой подушке, мясной рулет с картофельным пюре или фаршированная жареная курица. Генри Шешевски кушал аккуратно, разрезая еду на мелкие кусочки и тщательно пережевывая, и никогда не брал добавки – ни пюре, ни подливки, столь любимой Бетти, и она никак не могла понять, почему же он такой толстый.

– Все трое собирались вложить денег поровну. У вашего отца особых сбережений не было – мы тогда как раз купили этот дом, – и он попросил в долг у брата. Не навсегда, на время. Обещал даже вернуть с процентами, однако Мэл ему отказал.

– Почему? – поинтересовалась Джо.

Сара посмотрела на свою сигарету.

– Он сказал, что несет ответственность за мать и обязан беречь деньги, чтобы обеспечивать ей должный уход. – Бетти подумала об Элки, у которой в доме дяди Мэла была своя комната с ванной, и попыталась представить, какой именно уход ей нужен. – Зато он хочет сделать что-нибудь для нас сейчас, – продолжила Сара и повернулась к Бетти, – и попросил тебя приходить раз в неделю, помогать Шерли с детьми и делать кое-какую работу по дому. Будет платить по десять долларов. Что скажешь?

Бетти чувствовала себя очень глупо и не знала, что делать. Десять долларов в неделю – огромные деньги. Большинство девочек, присматривающих за детишками, зарабатывали по двадцать пять центов в час. И она знала, как нужны им эти деньги. Мать ясно дала это понять. Бетти повернулась к сестре, надеясь на помощь, но Джо стояла к ней спиной у раковины, а Сара смотрела на нее заплаканными глазами, с дрожащей, полной надежды улыбкой.

– Конечно, – ответила Бетти, через силу улыбнувшись матери, – конечно.

Автобусы в Саутфилде ходили не так регулярно, как в их районе, – вероятно, потому что там у всех были свои машины. Через полторы недели после смерти отца, в среду после школы Бетти сошла с автобуса на углу Лэшер и Квортон-роуд и направилась в глубь квартала к дому дяди Мэла, стоявшему посреди большой лужайки на вершине холма. Сунув учебники под мышку, она постучала в дверь.

– Бетти! – Тетя Шерли вроде бы ей обрадовалась. – Входи же!

Тетя провела Бетти мимо гостиной, где ее кузины смотрели шоу Супи Сэйлса, прямо в огромную сверкающую кухню, которая была раза в два больше кухни и гостиной в доме Бетти, вместе взятых. На столешнице из жаростойкого пластика красовался новенький бледно-желтый миксер Mixmaster, зеленый линолеум на полу тоже выглядел совершенно новым. На подоконнике стояли орхидеи в горшках, пахло жареной курицей. В окно Бетти увидела бассейн, которым дядя Мэл хвастался на Пасху пару месяцев назад, еще в том мире, где был жив ее отец. В столовой темнокожая накрывала на стол, натирая передником каждую вилку. По соседству с Бетти жило несколько таких семей с детьми, посещавшими ту же школу, что и она, не считая католиков, учившихся в школе «Пресвятой Девы Марии, Царицы Ангелов», однако в Саутфилде, вероятно, черные не жили – просто приезжали сюда на работу утром и возвращались обратно вечером.

– Хочешь есть или пить? – спросила тетя Шерли.

Бетти немного удивилась, потому что вроде бы пришла помогать тете Шерли по дому, а не для того, чтобы ее обслуживали. После долгой поездки на автобусе и прогулки по жаре ей захотелось пить, и она попросила воды.

Тетя Шерли налила стакан прямо из-под крана. На ней была желтая блузка на пару тонов темнее миксера и твидовая юбка серо-кремового цвета, свежевымытые волосы аккуратно уложены в прическу. Бетти потягивала воду, гадая, что именно ей придется делать, потому что обед вроде бы уже стоял в духовке, негритянка накрывала на стол, а дети смотрели телевизор.

Тетя предвосхитила ее вопрос:

– Ты поможешь мне разобрать детскую одежду. Нужно убрать на лето зимние вещи и отложить в сторону те, из которых ребята уже выросли. – Тетя Шерли отвела Бетти к спальням, где на кроватках стояли пустые картонные коробки для хранения одежды. Они вместе вынули вещи из комодов, потом перешли к бельевому шкафу в коридоре. – Мы сложим все в три кучи: совсем изношенные – на выброс, умеренно поношенные отдадим в синагогу, а все, что еще выглядит прилично… – Тетя Шерли замолчала. Бетти знала, что вещи из третьей кучи пойдут ей, сестре и матери. Она всю жизнь спала под старыми одеялами Одри и Джоан, на их старых простынях.

– Хорошо, – пробормотала Бетти и понесла стопку белья в спальню девочек.

Тетя Шерли понаблюдала с порога, как она сортирует полотенца, затем сказала, что будет на кухне, и ушла. Бетти управилась за десять минут, тайком сунув пару новых полотенец в кучу, которая предназначалась ее семье. Тетя Шерли курила сигарету, листая журнал Woman’s Day, и немного удивилась, увидев племянницу так скоро.

– Можешь пока посидеть у телевизора, – проговорила она, кивнув в сторону гостиной. – Мэл вернется и отвезет тебя домой.

Бетти невольно вздрогнула.

– Не стоит, я прекрасно доберусь на автобусе!

– Нет-нет, никакого автобуса! Как же ты понесешь все эти простыни и полотенца?

«Черт! – подумала Бетти, на ватных ногах бредя в комнату с телевизором, где шоу Супи Сэйлса сменилось пятичасовым выпуском новостей. – Черт, черт, черт!» Она села на диван; кузены посмотрели на нее и отвернулись к экрану.

Вдруг открылись автоматические ворота гаража, хлопнула входная дверь. Во рту у Бетти мигом пересохло, сердце бешено застучало в груди.

– Дети! – окликнул дядя, и кузены бросились его встречать.

– Папа! Папа! – кричали они.

Наконец дядя Мэл зашел в гостиную.

– Вот ты где, Бетти! – проговорил он и раскинул руки для объятий. На нем был белый халат с вышитым на кармашке именем. Лицо гладко выбрито, очки и лысина сияли, но дыхание оставалось таким же неприятным, как и тогда. Интересно, подумала Бетти, как это выносят его пациенты и тетя Шерли?..

– Привет, дядя Мэл.

– Готова ехать домой?

– Конечно.

Бетти взяла свои учебники и коробку с простынями и полотенцами, которые дала тетя Шерли. Забравшись в огромный Cadillac, она нагромоздила вещи себе на колени, но дядя Мэл велел переложить все в багажник, и девочка растерялась. Она чувствовала себя голой, несмотря на свободную блузку из совершенно непрозрачной ткани и плотный бюстгальтер, да еще надетый сверху свитер, хотя июнь стоял теплый. Бетти боялась, что дядя захочет поговорить, однако он молчал всю дорогу, небрежно насвистывая в лучах полуденного солнца, кивая головой и постукивая ладонями по рулю в такт радио. «Я не отпущу тебя никогда, потому что люблю тебя!» – пропел он вместе с Фрэнки Авалоном. «Так пел мой отец», – подумала Бетти, и сердце ее сжалось от ужаса. На светофоре она почувствовала на себе дядин взгляд, скрестила руки на груди, отвернулась к окну и стиснула зубы. Когда они свернули на Альгамбра-стрит, Бетти крепко сжимала дверную ручку и нащупывала ключ, который носила на ленточке вокруг шеи.

– Спасибо, дядя Мэл, – выпалила она и надавила на ручку, едва дождавшись остановки.

Дядя потянулся через нее и захлопнул дверцу.

– А ну-ка погоди! Ты же не хочешь удрать до того, как я тебе заплачу?

«Господи!» – ужаснулась Бетти. У нее скрутило живот. Мать продала старую машину и взяла себе отцовскую, и сейчас на дорожке перед домом было пусто, потому что Сара уехала на собеседование в универмаг Hudson’s, а Джо, наверное, занималась теннисом или зашла в гости к своей подруге Линетт.

Дядя достал из кармана бумажник и вручил Бетти десятидолларовую купюру, еще хранящую тепло его тела. Бетти захотелось смять ее, швырнуть на пол, выскочить из машины и побежать к дому. Впрочем, она заставила себя сложить деньги, убрать в карман и сказать спасибо.

– Бетти, – протянул дядя Мэл, – бедная малышка Бетти! – Голос его звучал участливо, но она чувствовала, как он на нее смотрит. Однажды на пикнике Бетти пролила себе на руку лимонад, вытерла его бумажной салфеткой и забыла. Она разговаривала с Лорой, и вдруг та взвизгнула, указывая куда-то вниз, и Бетти обнаружила на липком пятне крошечных муравьев – так много, что кожа казалась черной. Она долго кричала и терлась рукой о траву, сминая муравьев в кашу… – Как вы там, держитесь?

– Прекрасно держимся, – ответила Бетти вполголоса. – У нас все хорошо.

– Передо мной не надо храбриться, Бетти. Ты ведь скучаешь по папочке? Бедняжка Бетти! Бедная малышка! – Голос дяди стал хриплым. Он протянул руку, и Бетти съежилась, вжимаясь в кресло. Дядя Мэл обнял ее за плечи и притянул к себе, прильнув всем телом. – Бедная Бетти! – Он прижался щекой к ее макушке и стиснул девочку еще сильнее. Со стороны это выглядело так, словно дядя утешает племянницу, однако на деле все было иначе. Дядино зловонное дыхание наполняло салон, рука блуждала по груди Бетти, подбородок больно упирался ей в макушку. – Бедная малышка Бетти! Мне так тебя жаль! Наверное, ты очень скучаешь по папочке. Не волнуйся, я с тобой!

– Мне нужно идти! – Бетти попыталась вырваться, но дядины руки сжимали ее, словно железные прутья. – Пора готовить ужин…

– Не спеши, торопиться ни к чему. Тебе ведь наверняка одиноко! Смотри, дома у вас никого. Время есть. – Он потер костяшками пальцев ее грудь и принялся противно сюсюкать. – Не хочу, чтобы моя бедная сиротка Бетти сидела в большом и темном домике одна-одинешенька!

Дом действительно был пуст, тут дядя Мэл не ошибся, и ей действительно пришлось бы сидеть там одной. Бетти отчаянно хотелось, чтобы по улице поскорее проехала машина матери или велосипед сестры. Она сжалась, пытаясь стать незаметнее.

– Пожалуйста, дядя Мэл, отпусти, мне нужно делать уроки!

– Моя Бетти – умница! – В его голосе прозвучала гордость, и он провел подбородком по пробору в ее волосах.

– Дядя Мэл, я пойду! – Бетти вырвалась, выпрыгнула из машины, хлопнула дверцей и помчалась к дому, на ходу выдергивая из-под блузки ключ. Она боялась, что он побежит следом, чувствовала его дыхание в затылок. Руки так дрожали, что Бетти смогла попасть ключом в замок только с третьего раза.

И вдруг позади раздались шаги – совсем как в фильме ужасов. Девочка обреченно обернулась и увидела дядю Мэла со школьными учебниками и коробкой полотенец.

– Ты чуть не забыла свои вещи! – воскликнул он с добродушной улыбкой.

Может, и в самом деле ничего плохого не случилось? Дядя обнял ее, потерся подбородком об голову, коснулся груди – случайно? Или ей просто показалось? Бетти задумалась, а дядя Мэл, насвистывая, отправился к машине. Проезжая мимо, он нажал на клаксон, издав два веселых гудка – бип-бип! Бетти подскочила от неожиданности, дядя Мэл помахал ей и крикнул:

– Увидимся на следующей неделе!

Она вошла в пустой дом, положила полотенца рядом с бельевым шкафом, гораздо менее вместительным, чем у тети Шерли, учебники свалила на кровать, дядины деньги оставила на кухонном столе. В ванной сбросила одежду, встала под горячий душ и терлась мочалкой, пока кожа не стала ярко-красной. Бетти чувствовала себя грязной, словно тело покрылось маслянистым налетом, липким, как пищевая пленка, и его уже не смыть…

Вернувшись в кухню, Бетти посыпала цыпленка приправами. Когда она дотронулась до пупырчатой кожи и начала вытаскивать из крыльев пеньки от перьев, ее замутило. На ужин они с матерью и сестрой ели жареную курицу, на обед – салат из курицы, на следующий день – вареную курицу, мелко нарезанную и запеченную под слоем сыра Velveeta, или грибной сыр-пюре. Бетти помыла две картофелины, проколола кожицу вилкой и поставила их в духовку, затем порезала четверть головки кочанного салата, который Сара оставила в холодильнике. В дальнем углу той же полки стояла миска с тестом для шоколадного печенья. Джо его обожала и по выходным делала в гостях у Линетт двойную порцию, приносила домой и пекла по вечерам. Благодаря занятиям спортом Джо могла есть десерты хоть каждый день – на ее бедрах не откладывалось ни жиринки. Сара с Бетти следили за своим весом, поэтому Бетти лакомилась сладостями редко.

В тот вечер Бетти достала из холодильника миску, из ящика стола взяла большую ложку. Она зачерпнула кусочек теста размером с грецкий орех, поднесла ко рту и съела. Не успев проглотить, набрала еще, с трудом разрезая жесткую, холодную массу. Девочка сидела за кухонным столом с ложкой в руках и черпала из миски сырое тесто, ела и зачерпывала еще. Тесто нагревалось, ложка двигалась все быстрее и быстрее. Бетти глотала не жуя, пытаясь набить живот до отвала, чтобы не осталось места ни для бессильной ярости, ни для стыда…

Каждую среду в течение всех трех летних месяцев Бетти ездила к дяде Мэлу. Каждую неделю она пыталась рассказать матери, что происходит, и каждую неделю не могла собраться с духом. В тот единственный раз, когда она наконец выдавила из себя пару слов, измученная Сара, одетая в новую бордовую юбку из вискозы и жакет-болеро в тон, уставилась на дочь с недоумением. Яркое утреннее солнце высветило темные круги у нее под глазами. Покачав головой, Сара переспросила: «Слишком долго тебя обнимал? Что ты хочешь этим сказать?» Слова замерли у Бетти на губах. Лучше бы она поделилась с Джо… Но сестра с подачи Линетт устроилась вожатой в лагерь «Тануга» на Верхнем полуострове озера Мичиган. Через три дня после окончания школы Джо сложила вещи в спортивную сумку и села в автобус. К тому же Бетти не могла не заметить, с какой поспешностью Сара схватила со стола первые десять долларов, заработанные у дяди Мэла. Семья отчаянно нуждалась в деньгах. Бетти хотела написать Джо, только что та могла бы сделать, находясь в двухстах милях от дома? Пойти к директору и сказать: «Извините, мне срочно нужно домой, потому что мой дядя обнимает мою сестру»?

Все лето каждую среду Бетти возила ложкой в миске с хлопьями, ожидая, пока они превратятся в кашу. Если бы она сказала, что не голодна, у Сары возникли бы вопросы. Мать убегала на работу, и Бетти оставалась дома одна. Она занималась стиркой, мыла полы, размораживала продукты на ужин. Она пылесосила, стирала пыль с мебели и складывала вещи, которые вовсе не надо было складывать, не в силах заполнить томительные часы, отделявшие ее от поездки к дяде Мэлу.

Каждую неделю Бетти приезжала к четырем. Тетя Шерли впускала ее в дом и поручала какое-нибудь дело по хозяйству, занимавшее не более получаса. Бетти высыпала на пол ящики с игрушками, отбирала сломанные и старые; снимала с полки в кухне или в столовой тарелки, мыла их, вытирала пыль с полки, сушила тарелки и ставила на место. Закончив работу, она сидела в прохладной гостиной у телевизора одна, потому что дети в то время отдыхали в лагере. Бабушку она тоже ни разу не видела. «Элки неважно себя чувствует», – сообщила Шерли в тот единственный раз, когда Бетти спросила. Она ждала, не глядя на экран, и вся сжималась при звуке открывающейся двери гаража и наигранно веселого приветствия дяди Мэла. С третьей недели он стал проезжать мимо пустого дома Кауфманов на Альгамбра-стрит и останавливаться в самом конце квартала. Сначала он просто обнимал Бетти, с июля стал усаживать ее к себе на колени. Она закрывала глаза и потихоньку дышала ртом, чтобы не чувствовать дядиного зловонного дыхания, от которого потели стекла в салоне, и его руки блуждали по ее груди, бедрам и ягодицам, то щипая, то тиская. Еще хуже становилось, когда посреди омерзительного сюсюканья он заговаривал об ее отце. «Бедная сиротка Бетти, ты скучаешь по папочке? Похоже, бедняжка Бетти очень-очень скучает!» Дядя Мэл раскачивался все быстрее и быстрее, обдавая шею девочки вонючим дыханием, прижимался так сильно, что ей становилось больно, содрогался и тяжко выдыхал, затем отдавал деньги и отпускал ее.

Бетти выбиралась из машины и мчалась домой сквозь вечерние сумерки, сквозь запахи барбекю и свежескошенной травы. Крутилась, разбрызгивая воду, поливальная установка на лужайке Штейнов, хлопали дверцы машин, смеялись или спорили дети, мамы звали их ужинать. Совсем другой мир, потерянный рай, похожий на все предыдущие летние каникулы, когда отец Бетти был еще жив. Девочки Дубински играли в классики, мальчики Штейны бежали домой кушать. Энди Симоно, младший братишка ее подруги Барбары, проезжал мимо на новеньком велосипеде и кричал: «Привет, Бетти!» На спицы он прикреплял карты, которые так приятно стрекочут, когда крутишь педали. Она махала рукой и спешила открыть входную дверь, отчаянно надеясь, что уже достаточно стемнело и никто не заметил мокрого пятна на ее джинсах. Оставив деньги дяди Мэла на кухонном столе под белой фарфоровой сахарницей с отколотой крышечкой, Бетти скидывала одежду и становилась под душ, включая сначала обжигающе-горячую, затем ледяную воду. Она готовила ужин, ковыряла еду вилкой и сидела перед телевизором с матерью, у которой не оставалось сил ни вязать, ни штопать, ни даже складывать белье. Сара клевала носом, засыпая под сериал «Остров Гиллигана» или «Моя жена меня приворожила». После того как мать ложилась, Бетти украдкой шла на кухню, брала ложку и запихивала в рот все мягкое, что попадалось под руку. Лучше всего подходило тесто для шоколадного печенья, но она могла съесть и мороженое или творог, холодный рис или картофельное пюре, малиновый джем или куриную подливку, застывшую до состояния желе. Лишь бы еду можно было зачерпнуть ложкой и проглотить, не чувствуя вкуса. Лишь бы заполнить пустоту внутри, не оставив места ни для дурных мыслей, ни для вины, ни для стыда.

К августу Бетти набрала десять фунтов. Кожа на лбу и щеках покрылась прыщами, грудь увеличилась на два размера. Сара ничего не сказала об исчезающей еде, хотя наверняка заметила. Она вырезала из журнала для домохозяек семидневную белково-грейпфрутовую диету и оставила листок на кухонном столе, после чего отправилась на работу, пробормотав: «При таком росте и телосложении виден каждый лишний фунт».

Бетти стала избегать подруг, которые проводили летние дни на солнышке у общественного бассейна или, если были достаточно взрослыми, подрабатывали нянями, продавщицами мороженого или официантками. До работы она еще не доросла, а мысль о том, чтобы надеть купальник, теперь такой тесный, и лежать на полотенце у бассейна у всех на виду, приводила ее в ужас. Когда Барбара Симоно пригласила ее на двойное свидание, Бетти сказалась занятой, да и вечеринку в честь шестнадцатилетия Лоры Окс тоже пропустила. Она отделывалась дежурными фразами вроде «Мне немного нездоровится» (намекая на месячные) или «Я должна помочь маме по дому», с чем поспорить сложно.

Наконец, однажды вечером в августе дядя Мэл свернул на Альгамбра-стрит и, слава богу, в окнах Кауфманов горел свет. «Дядя Мэл, мне нужно идти!» – выпалила Бетти и выскочила из машины, едва та успела остановиться. Она бросилась через лужайку, нащупывая ключ на ленточке, торопливо открыла дверь, и Джо была там, Джо вернулась домой! Сестра стояла посреди кухни – загорелые ноги, белые шорты, широкие и сильные плечи под бело-зеленой футболкой с надписью «Тануга». Над плитой горела лампа, наполняя обшарпанную кухню теплым светом, по радио шел матч «Тигров». Джо разбивала яйца в старую пластиковую зеленую миску. Посмотрев на располневшую Бетти с удивлением, она спросила: «Как насчет завтрака на ужин?» При виде старшей сестры Бетти почувствовала огромное облегчение и несказанно обрадовалась, что больше не одна, поэтому не сдержала слез. Джо обняла ее за плечи и прижала к себе.

– Эй, что стряслось? Ты в порядке? – Бетти не могла выговорить ни слова. – Скучаешь по папе? – сочувственно спросила Джо. Бетти прильнула к сестре, вдыхая знакомый запах, чувствуя надежность ее крепкого тела. – Понимаю. Мне тоже его не хватает.

– Дело не в этом, – выдавила Бетти сквозь слезы. – Дело в другом.

Джо посмотрела на нее сверху вниз.

– А в чем? – спросила она. – Что с тобой случилось?

– Дядя Мэл… – прошептала Бетти, глубоко вздохнула, зажмурилась и выпалила: – Он меня трогает!

После того как Бетти рассказала сестре все, губы Джо побелели, она вскочила с места и заметалась по кухне. «Убью! – повторяла она. – Я его убью!» Сестра мерила шагами гостиную с ракеткой в руке, едва не круша все вокруг. Бетти удалось ее успокоить, заверив, что дядя Мэл никогда не трогал ее под одеждой и не заставлял трогать его. «Он скажет, что просто утешал меня или я неправильно все поняла, – говорила Бетти. – Маме так нужны эти деньги, ты ведь знаешь!» Джо расхаживала взад-вперед, свирепо сверкая глазами, и бормотала: «Мы должны придумать план! Нам нужно, чтобы он оставил тебя в покое, и в то же время нам нужны его деньги». Той ночью Бетти впервые нормально поужинала и обошлась без вылазки к холодильнику. Джо рассказала ей сказку не про принцессу Бетти в темном лесу или в высокой башне, а про принцессу Бетти в доме дяди Мэла. Сестры допоздна разговаривали о том, как его остановят.

В следующую среду – последнюю среду лета – Бетти не села на трехчасовой автобус. Вместо этого она дождалась шести, когда дядя Мэл наверняка вернулся домой, и поехала в Саутфилд с Джо на ее машине. Припарковавшись на подъездной дорожке, сестры вместе направились к двери. При виде их обеих раздражение на лице тети Шерли сменилось удивлением.

– Простите, что опоздала, – сказала Бетти. – Дядя Мэл дома? Нам с Джо нужно с ним поговорить. – У нее дрожали руки, колени, даже шея, но голос звучал ясно и твердо.

Тетя Шерли посмотрела на них с недоумением.

– Конечно, – кивнула она и провела девочек в кабинет дяди Мэла, где стояли стеллажи с медицинскими книгами и полированный письменный стол из темного дерева, на котором лежала дорогая черно-золотая ручка на кожаном бюваре. Вскоре зашел и сам дядя в брюках и белом врачебном халате.

– Какой приятный сюрприз! Чем могу вам помочь, юные леди? – спросил он.

Бетти ощутила то же щемящее чувство, которое испытывала на экзаменах, когда учитель раздал задания лицевой стороной вниз и вот-вот скажет: «Начинайте». Ей хотелось вскочить и выбежать из кабинета – мимо тети Шерли и своих кузин с кузеном, через сверкающую кухню, прямо к машине. Словно угадав ее мысли, Джо взяла сестру за руку и сжала, и Бетти заставила себя дышать, пытаясь вспомнить все сказки, рассказанные сестрой. Принцесса Бетти встречалась лицом к лицу со злой королевой, с драконами. Она усмирила дикого жеребца и поехала на нем верхом, она прорубила себе путь сквозь терновый лес еще до того, как появился принц.

Дядя Мэл смотрел на нее. Бетти сглотнула и начала говорить:

– На шиве моего отца ты разговаривал со мной про «Неизбранную дорогу», помнишь? «Опушка – и развилка двух дорог…»

Дядя Мэл с опаской кивнул. Напряжение, в котором находилась Бетти, понемногу спадало. Тягостное, тошнотворное чувство, испортившее ей все лето, испарялось. Теперь она ощущала только ярость. Грудь, горло и щеки пылали. Она заставила себя улыбнуться, склонила голову набок и мило прощебетала:

– Увы, нашему отцу не пришлось выбирать. За него это сделали твои родители. Ему не дали окончить школу, не дали поступить в колледж. Отец так и не доучился – он пошел работать, чтобы помочь семье. Помочь тебе! Неужели он сделал это только ради того, чтобы умереть, не дожив до сорока пяти? – Бетти перевела дух и нанесла последний удар: – Или чтобы его дочь лапал раз в неделю его же родной брат?

Лицо дяди Мэла потемнело. Он поднял руки:

– Ты все неправильно поняла…

– Чего уж тут понимать! – перебила Джо. – Как тебе не стыдно?! Нам следовало бы сообщить Коллегии офтальмологов! – Джо яростно сверкнула глазами. – Или твоей жене.

Сидя за полированным письменным столом, дядя Мэл беззвучно шевелил губами.

– Я не хотел… – наконец выдавил он, сглотнул и добавил: – Я был не в себе от горя!

– Спорим, тетя Шерли тоже будет не в себе, если узнает, чем ты занимался?

Дядя Мэл поежился и опустил глаза. Бетти заметила капельки пота, блестевшие сквозь жесткие волоски его усов.

– Чего вы хотите?

– В свое время наш отец просил у тебя денег в долг. Помнишь? Он хотел открыть прачечную самообслуживания с Генри Шешевски. А ты ему отказал!

– Я всего лишь защищал вашу семью! – напыщенно воскликнул дядя Мэл, с опаской оглянулся на дверь и тихо добавил: – Ваш отец… у него не было kop far geshefte. То есть голова его для бизнеса не годилась. Он потерял бы и мои деньги, и все свои накопления!

– Возможно, – сказала Бетти. Она понимала, что сестре вряд ли приятно слушать, как оскорбляют отца, чуть ли не прямо называя его тупым невежей. Сердце Бетти бешено колотилось, во рту пересохло. – А возможно, сейчас мы жили бы в Саутфилде, в большом доме с бассейном. Мы уже никогда не узнаем. Это путь, который остался не пройденным. – Бетти выдала дяде Мэлу самую милую из своих улыбок. – На развилку, увы, не вернуться, зато тебе наверняка полегчает, если поможешь нашей матери. – Бетти сложила руки в замок, чтобы дядя Мэл не видел, как они дрожат. – Сколько бы там отец ни просил у тебя в долг – выпиши чек на имя моей мамы. – Она откинулась на спинку стула. Живот снова скрутило, сердце стучало так, что звенело в ушах. «Сейчас, – подумала Бетти. – Сейчас он заявит, что я все выдумала. Позвонит моей матери и скажет, что я лгунья. Начнет орать и вышвырнет нас вон».

Вместо этого дядя вздохнул и опустил голову, потом открыл ящик стола, выписал чек и положил в конверт, на котором в верхнем углу значилось его имя – доктор Мэлвин Кауфман – и адрес врачебного кабинета. Конверт он отдал Бетти.

– Мне очень жаль, – сказал он.

К ужасу Бетти, в его голосе звучала неподдельная печаль. Кем бы он ни был, что бы он ни совершил, он оставался младшим братом ее отца. И он тоже потерял близкого человека. Все, чего хотелось Бетти сейчас, – покинуть этот дом, желательно не встретив по пути ни тетю Шерли, ни кузин или кузена. Она сунула чек в карман сумочки и застегнула молнию. Джо встала, и они молча вышли из кабинета дяди Мэла. Бетти бросилась к выходу, не собираясь прощаться с тетей Шерли, но по пути заметила в столовой негритянку, которая что-то напевала себе под нос, стоя перед гладильной доской со стопкой белых салфеток. Бетти остановилась так внезапно, что сестра едва не врезалась ей в спину. Девочка посмотрела на нее настороженно, и Бетти подумала, что уже израсходовала весь запас мужества на сегодня, на эту неделю, а может, и на всю оставшуюся жизнь. Потом ей вспомнились дядины руки у нее на груди, его зловонное дыхание… К тому же рядом была старшая сестра, и это придало Бетти сил.

– Как тебя зовут? – спросила она, делая шаг вперед.

– Корали, мэм.

Горничная оказалась старше, чем думала Бетти, – ближе к двадцати годам или чуть больше. Лицо у нее было маленькое, в форме сердечка. Два передних зуба чуть находили друг на друга, ресницы загибались на кончиках.

– Я тебе не мэм, а просто девочка. – Бетти подошла к темнокожей девушке и шепотом спросила: – Он тебя трогал? – Глаза Корали испуганно расширились. Она помотала головой. – Если он к тебе притронется… если он посмеет…

Бетти не знала, что говорить дальше, и на помощь пришла сестра:

– Мы – его племянницы. Джо и Бетти Кауфман.

– Я вас помню, – кивнула Корали.

– Мы живем на Альгамбра-стрит. Наш номер телефона UN 29291. Если что – звони!

Девушка снова кивнула, и Бетти направилась к двери. В гостиной лежало пресс-папье с кусочком коралла внутри. В детстве Бетти любила держать в руках этот тяжелый и гладкий кусок стекла. Она помедлила, потом взяла пресс-папье и сунула в карман сумки, рядом с чеком. Сестры вышли через парадную дверь и поспешили вниз по пологому склону перед домом дяди туда, где их ждала машина.

Джо

Джо с Линетт посмотрели друг на друга поверх микрофона, через который их голоса вот-вот услышит по системе громкой связи вся школа. Улыбнувшись, Джо одними губами сказала: «Раз… два… три», и Линетт заиграла первые ноты из вступления к песне Mr. Sandman на ксилофоне, позаимствованном из кабинета музыки. Они вдвоем склонились к микрофону и запели:

Мальчишки и девчонки,

Сдавайте ваши взносы!

Устроим выпускной,

Классный и чумовой!

Отправимся в круиз,

По реке вверх и вниз.

Хотите ночь напролет плясать,

И вкусности поедать?

Сбережения класса скудны,

Значит, помочь вы должны!

Денежки нам несите,

И будет все, как хотите!

Миссис Дуглас бросила на них суровый взгляд – так она смотрела на всех без исключения, слегка улыбнулась и сказала: «Неплохо, девочки». Джо с Линни вышли в коридор, закрыли за собой дверь с армированным стеклом, торжествующе вскинули руки и с хохотом обнялись.

– Я была уверена, что ты это сделаешь! – воскликнула Линетт.

– Что именно? – с невинным видом спросила Джо.

На прошлой неделе они перебрали кучу песен, от смешных до отвратительных и непристойных, и Джо постоянно придумывала неприличные рифмы, пока Линетт не стала умолять ее прекратить, утирая слезы и заверяя, что вот-вот описается. Будучи секретарем класса, Джо также отвечала за сбор взносов по пять долларов с каждого ученика. Деньги нужны были на аренду двухпалубного кораблика, на котором они поедут кататься по реке Детройт после выпускного вечера в мае.

Ликующая и запыхавшаяся Джо шла по коридору, любуясь Линетт, такой очаровательной в темно-вишневой форме девушки из группы поддержки. Минувшее лето принесло и горести, и радости, произошло много удивительного и странного. Все дни Джо проводила на солнце, у озера или на теннисном корте, и эти часы были такими насыщенными, что времени горевать не оставалось. По ночам они с Линетт тайком ходили на пляж, сбрасывали одежду и купались нагишом в теплой воде, иногда с другими вожатыми, иногда одни. «Люблю тебя», – шептала Джо, и Линетт отвечала ей тем же. Увы, стоило им вернуться домой, как Линетт вновь стала встречаться с Бобби Карвером, словно этого лета и не было. Бобби Карвер, капитан футбольной команды. Бобби Карвер, который когда-нибудь унаследует отцовский автосалон Carver Chevrolet. Линетт называла их свидания «субботние вечерние битвы», качала головой и рассказывала Джо, что каждое заканчивалось отчаянной битвой на заднем сиденье авто Бобби. Она описывала подруге его слюнявые поцелуи и вездесущие руки, как он терся об нее сквозь одежду, пытаясь пристроить свой член хоть куда-нибудь. «А если он воткнет его мне в руку, это считается траханьем?» «Полагаю, об этом спорили еще Платон с Сократом», – с серьезным видом проговорила Джо, скрывая отвращение. Она была достаточно храброй, чтобы признаться Линетт в любви, но не настолько, чтобы потребовать от Линни порвать с Бобби.

– Смешно, – одобрила Линни, толкнув Джо в бок и глядя с такой любовью, что сердце у Джо подпрыгнуло. – Ты очень смешная! Тебе нужно вести шоу по телевизору, как Люсиль Болл.

– Тогда тебе придется стать моей Этель, – ответила Джо.

Ей вовсе не хотелось на телевидение. Иногда она мечтала стать адвокатом, как Перри Мейсон. Столь честолюбивое стремление разделяли немногие одноклассницы Джо, и Сара неизменно высмеивала ее идею, стоило поднять в разговоре эту тему. Между тем Линетт вообще не собиралась в колледж. Она хотела жить точно так же, как и ее мать: большой дом, дети, достаточно денег, чтобы нанять прислугу для готовки и уборки, а она тем временем будет играть в бридж и маджонг или заниматься благотворительностью. Как бы сильно Джо ни любила свою Линни, как бы ей ни хотелось верить, что они всегда будут вместе, она прекрасно понимала, что женщине жить с женщиной очень трудно. Линетт, ее милая, глуповатая, ленивая подруга… Линетт с клубнично-сладкими губами и острым язычком… Линетт, которая не читает ничего сверх школьной программы и не делает домашние задания, если может списать у Джо… Девушка, чьи знания о мире не простираются дальше кампуса школы Беллвуд, вовсе не создана для борьбы. Переделать этот мир она бы не сумела, да и не хотела. Идея отвергнуть предложение руки и сердца Бобби Карвера и сбежать с Джо казалась ей столь же абсурдной, как жизнь на Луне.

– Чем займешься на выходных? – спросила Джо, имея в виду «Чем займемся вместе?».

Большинство субботних вечеров девушки проводили на двойных свиданиях – они вдвоем плюс Бобби Карвер с одним из своих друзей. За эти годы Джо заработала репутацию недотроги, которая не позволяет даже под блузкой себя потрогать и у которой грудь так мала, что не стоит и утруждаться. «Мечта плотника», шутили незадачливые кавалеры, имея в виду, что Джо плоская как доска. Джо было плевать. Она надеялась, что в конце концов ее вообще перестанут приглашать на свидания, однако чем дольше Джо держала оборону, чем больше мальчиков отталкивала, тем решительнее становились некоторые из них.

Каждую субботу Линни с Бобби и Джо с очередным желающим сломить ее оборону отправлялись в кино или на танцы, на футбольный или на баскетбольный матч на территории школы-соперника, где атмосфера неизменно оживлялась фляжкой, передаваемой по кругу. Бобби Карвер подъезжал к дому Боббеков, Джо заходила внутрь и ждала, пока Линни наконец от него оторвется. Подруги шли в кухню перекусить, потом в спальню. Джо вытаскивала раскладушку, на всякий случай сминала одеяла и сбрасывала одежду ровно за десять секунд. Переодевшись в пижаму, она битых полчаса наблюдала, как Линетт готовится ко сну. Сперва та расшнуровывала свои двухцветные кожаные туфли, вытирала их и убирала в нижнюю часть платяного шкафа, затем следовало отстегнуть чулки от пояса с подвязками. «Помоги мне», – просила Линни, и Джо медленно расстегивала молнию, иногда целуя подругу в шею или в плечо. От тугого белья на белой коже оставались красные отметины. «Зачем ты все это носишь?» – недоуменно спрашивала Джо, расстегивая крючки, и Линетт вздыхала, рассматривая себя в зеркале, поворачивалась из стороны в сторону, втягивая живот и бормоча: «Вот бы мне шею подлиннее», пока Джо не брала ее за плечи и не отводила в ванную. Там Линетт приступала к затяжной процедуре подготовки ко сну, включавшей кольдкрем Pond’s для снятия макияжа, ватные шарики, «ведьмин орех» от прыщей и сто взмахов щеткой по волосам.

Джо лежала на кровати и разглядывала балдахин, издавая одобрительные или возмущенные возгласы, пока Линетт говорила о фильме или о танцах или спрашивала, понравился ли ей Гордон Вайс или Луис Эттингер больше, чем мальчики, с которыми она встречалась раньше. Ложась в постель в персиковой или голубой ночной сорочке, Линетт продолжала болтать и мазать лицо кремом. «Двигайся», – велела она, спихивая Джо локтем с теплого местечка. Джо ждала, пока подруга накроется одеялом и шаловливо спросит: «Обнимешь меня?» или «Почешешь спинку?». Она тихо напевала, когда Джо обнимала ее или проводила короткими ноготками по атласной коже, потом поворачивалась к ней – веки полусомкнуты, губы приоткрыты для поцелуя.

На выходных Джо старалась побыть у Линетт подольше – делала уроки, смотрела телевизор, тянула время сколько могла, лишь бы не возвращаться в мрачный, опустевший дом на Альгамбра-стрит. Когда отец был жив, они всегда ужинали вместе. В воскресенье, которое Сара называла «выходной повара», они брали китайскую еду навынос, ребрышки и блинчики с начинкой, обжаренные во фритюре, рагу и омлет фу-янг. Отец привозил еду, и они ели в гостиной у телевизора под «Шоу Эда Салливана» или «Угадай профессию». Теперь по выходным Сара работала и редко возвращалась раньше восьми. Девочки готовили еду сами, ужинали и оставляли порцию для матери в духовке.

В коридоре прозвенел звонок.

– Переночуешь у меня сегодня? – спросила Линетт.

– Как насчет завтра? – поинтересовалась Джо.

Линетт прижала учебники к груди.

– Завтра у нас годовщина, – проговорила она застенчиво и в то же время гордо. – Бобби пригласил меня в ресторан, потом мы пойдем на танцы в Cliff Bell’s… – Линетт побарабанила пальцами по учебнику алгебры.

Джо похолодела.

– Ты вовсе не обязана с ним идти! – выпалила она, чувствуя тяжесть в груди. «Зачем тебе вообще Бобби Карвер, ведь у тебя есть я!» – К чему себя заставлять, если не хочешь?

– Мы встречаемся почти два года, Джо. – Голос Линетт звучал спокойно и буднично, словно она читала список ингредиентов на пачке с хлопьями. – Бобби говорит, что любит меня.

«Это я люблю тебя», – подумала Джо.

– А ты его?

Линетт промолчала.

– Дело в том… – Голос ее умолк.

– В чем? – вскинулась Джо, потом заставила себя улыбнуться. – В чем дело?

Линетт посмотрела на свои туфли.

– Бобби говорит, что всякий раз, когда мы куда-нибудь ходим, я провожу больше времени в разговорах с тобой, чем с ним.

– Если бы Бобби говорил о чем-нибудь, кроме футбола и себя любимого… – начала Джо.

Линетт положила руку Джо на плечо, заставив умолкнуть.

– Он считает, что ты нравишься мне больше, чем он.

Джо стало тяжело дышать, от гордости и страха закружилась голова.

– Честно говоря, разве это удивительно? – воскликнула она, пытаясь не покраснеть.

Линетт смутилась и покачала головой:

– Джо, ты не понимаешь!

– В чем дело, Линни? – спросила Джо.

Линетт схватила Джо за локоть, затащила в уборную для девочек и повела вдоль длинного ряда раковин к последней, проверяя, нет ли ног под дверями кабинок. Девушки стояли в луче дымчатого света, который пробивался сквозь единственное окно под потолком, затянутое пузырчатым, молочно-белым стеклом; сильно пахло дезинфицирующим средством, вокруг витали призраки тысяч выкуренных тайком сигарет.

– Бобби сказал, что про нас с тобой уже судачат, – прошептала Линетт. – Говорят, что мы… – Она понизила голос до едва различимого шепота: – Лесбиянки!

Джо буквально онемела.

– Ну так называют женщин, которые любят женщин, – с трудом промолвила она.

Линетт махнула рукой и скривилась.

– Я вовсе не люблю женщин, я люблю тебя! Это другое. Мы с тобой не… не мужеподобные, – замялась она. – Мы не стрижемся коротко и не одеваемся как мальчики.

– Ты меня вообще видела? – Джо коснулась своих коротких волос, пытаясь говорить непринужденно, хотя чувствовала, как сердце сжимают ледяные щупальца страха. Неужели ее считают мужеподобной? Неужели ее тайна разгадана? Неужели люди считают ее не умной и спортивной девушкой, выдающейся ученицей и главным редактором школьной газеты, а ненормальной?

– Да ладно, это просто стиль такой, – снова отмахнулась Линетт. – У тебя самые стройные ноги из всех девочек в выпускном классе! Ты красавица! И стала бы еще красивее, если бы позволила мне выщипать брови! – Она встала на цыпочки и провела основанием большого пальца по левой брови Джо. – Серьезно, твоя единственная проблема в том, что ты пока не встретила подходящего парня!

– Подходящего парня я никогда не встречу. – Джо надеялась, что ей удается скрывать свои чувства. Признание Линни – словно удар в живот. Джо знала, кто она есть. Она общалась со многими парнями и поняла, что ее не возбуждают ни их поцелуи, ни тела, ни щетина, ни запах. Она брала в библиотеке «Колодец одиночества» Рэдклифф Холл и проехалась на автобусе до самого Бирмингема, чтобы купить экземпляр «Странной девушки» Энн Бэннон. На обложке была изображена темноволосая женщина с фиалковыми глазами и алыми губами, бросающая хищный взгляд на хорошенькую студентку-блондинку. «Внезапно они очутились на острове запретного блаженства», – гласила аннотация. Заодно Джо купила кучу ненужных вещей – зубной эликсир, кусок мыла Ivory, упаковку Tampax – и спрятала среди них скандальный роман. Тем не менее продавец за стойкой вроде бы ухмыльнулась, глядя на нее. Джо едва дотерпела до дома и с жадностью проглотила историю невинной Лоры, которая влюбилась в свою прекрасную соседку по комнате, Бет. Сердце стучало в ушах, между ног у Джо пульсировало, когда она читала описание первого секса у девушек: «Руки Лоры снова вернулись к своему увлекательному занятию, лаская безупречные впадинки, податливые плечи. Она совершенно потеряла голову».

Именно так Джо чувствовала себя рядом с Линетт – она теряла голову. Любовные романы давали утешение, подтверждали ее понимание себя и свидетельствовали о том, что есть и другие, подобные ей. Она была лесбиянкой, она любила Линетт и хотела найти способ, чтобы остаться с ней навсегда… Однако Линни воспринимала отношения с Джо как приятное развлечение, пикантную тайну, баловство и по большому счету тупик. То ли дело Бобби Карвер – дорога вперед, единственный путь, который видела для себя Линетт.

– Не будь дурочкой! – Линетт легонько стукнула Джо по руке. – Конечно же, ты встретишь подходящего парня! И тогда мы сыграем двойную свадьбу и поселимся в соседних домах. Ты будешь бегать ко мне за сахаром!

Джо заставила себя улыбнуться, хотя чуть не плакала. Линетт знала, что Джо мечтает стать писательницей и жить в Нью-Йорке, и все же в фантазиях Линни Джо оставалась здесь, в Детройте, в фартуке и у плиты.

– А ты будешь приходить ко мне?

– В любое время, когда захочешь! – Линетт широко улыбнулась, облизав губы на свой обычный манер, от которого у Джо неизменно подкашивались ноги, выскочила из уборной для девочек и понеслась на дополнительные занятия по математике.

На ночь Джо отправилась к Боббекам. Секс в постели Линетт был таким же потрясающим, объятия – такими же нежными, как всегда. Но утром в субботу, когда подруга проснулась, вытащила из шкафа платья для свидания с Бобби и спросила совета, у Джо так сдавило грудь, что она едва могла дышать.

– Ты в порядке? – повторила Линетт в четвертый раз, после того как Джо затруднилась сказать, что ей нравится больше – юбка в синюю и белую клетку с голубым свитером или хлопчатобумажное платье в цветочек с широкой юбкой и вырезом «лодочка».

– Я в норме. – Джо хотелось спросить, что чувствует Линетт. Волнуется? Нервничает? Ожидает секса с Бобби с нетерпением, боится или просто решила расстаться с девственностью до получения аттестата? Джо не знала, какой ответ хуже. – Хотя, пожалуй, нет. Живот болит ужасно.

– Спазмы?

Они столько времени проводили вместе, что Линетт, конечно же, знала о приближении месячных у Джо.

Кивнув, Джо сказала:

– Поеду-ка я домой и лягу.

Линетт поцеловала ее и велела поскорее поправляться. Не успела Джо закрыть дверь спальни, как раскрасневшаяся Линетт уже с довольным видом крутилась у зеркала, поочередно прикладывая к себе разные наряды. Джо долго добиралась на велосипеде, изо всех сил крутя педали и отчаянно пытаясь удрать от своих мыслей. Дома никого не было: мать уехала на работу на машине, Бетти куда-то ушла.

Джо позвонила Верните, которая тоже занималась теннисом, и уговорила ее сыграть несколько партий на школьном корте. Через два часа красная и измученная Вернита взмолилась о пощаде.

– Да что с тобой такое? – спросила она у Джо. – Ты лупишь по мячу так, словно он здорово провинился.

– Я в норме, – отрезала Джо.

Было всего четыре часа дня – три часа до того, как Бобби заедет за Линетт и повезет ее на танцы в Cliff Bell’s. Вернувшись на Альгамбра-стрит, Джо обнаружила, что дома по-прежнему никого и машины все еще нет. Она приняла душ, переоделась. В кладовой на верхней полке нашлась пыльная бутылка шнапса, которая, похоже, стояла там со времен отцовской шивы. Она отнесла бутылку в спальню, зажала нос и, морщась от крепости напитка, понемногу глотала шнапс до тех пор, пока комната не начала кружиться, а руки и ноги не налились тяжестью. Джо легла на спину, закрыла глаза и, видимо, уснула или потеряла сознание. Когда она очнулась, в окна светило утреннее солнце, и сестра смотрела на нее с сочувствием.

– Попей, – сказала Бетти, протягивая стакан чистой воды и таблетку. – И прими аспирин.

– Что мама? – Голос Джо звучал хрипло, говорить было больно. Как и дышать, и думать. Больно было все.

– Когда я пришла домой, ты валялась в отключке. Маме сказала, что у тебя простуда, и спрятала это. – Бетти сунула руку под матрас и вытащила почти пустую бутылку. – Хочешь поговорить?

Джо казалось, что язык покрылся мхом, голова болела так, словно невидимые демоны пинали ее по вискам сапогами со стальными носами, плечи, руки и бедра ныли после вчерашнего тенниса. Что будет, если она признается сестре в любви к Линетт? Отшатнется ли Бетти в ужасе? Вздрогнет ли от отвращения? А вдруг она уже знает?

– Нет, – сказала Джо, потому что мотать головой было слишком больно. – И спасибо тебе, Бетти. За мной должок.

Бетти задумчиво посмотрела на сестру, собираясь что-то сказать или спросить, потом передумала.

– Считай это расплатой за дядю Мэла, – шепнула она и тихонько прикрыла за собой дверь.

Джо зажмурилась. Что бы там ни произошло между Линетт и Бобби, оно уже случилось. Все, что ей остается, мрачно подумала Джо, выслушать с улыбкой и сказать: «Я счастлива, если счастлива ты», в то время как на самом деле ей хотелось сказать совсем другое: «Давай убежим туда, где всегда сможем быть вместе».

Бетти

Бетти сидела в туалетной кабинке и вдруг услышала разговор двух школьниц. Из-под двери виднелись только черно-белые кожаные туфли, какие носят многие девочки.

– Ты видела, как изменилась Бетти Кауфман? – воскликнул голос, похожий на голос Винни Фрид. – А ведь раньше была такой красивой!

В ответ раздалось хихиканье, в котором Бетти не смогла опознать никого из своих знакомых. Она сидела с куском туалетной бумаги в руках и сгорала со стыда. Пробы на школьный мюзикл, ее первый мюзикл в старших классах, были назначены на первую неделю февраля, и Бетти знала, что при нынешних габаритах у нее нет ни единого шанса на главную роль.

В тот же день, добившись разрешения у Сары, она попросила Джо отвезти ее в аптеку и купила на деньги дяди Мэла двадцать восемь жестянок метрекала.

– Потом расскажите, помогло или нет, – попросила девушка на кассе, принимая деньги.

Бетти кивнула. Метрекал только появился в продаже. Рекламу диетического напитка она увидела в журнале для домохозяек у тети Шерли и по телевизору. Бетти выучила ее наизусть. «Хотите стройную и подтянутую фигуру? – нараспев говорил диктор, и на экране появлялись лыжницы в облегающих трико. – Попробуйте метрекал вместо ланча!»

Судя по тексту на банках, метрекал следовало принять на ланч, а остальную часть дня можно есть все, но в разумных пределах. «Два метрекала в день помогут похудеть быстро. Что же касается трех раз, то сперва посоветуйтесь со своим врачом, иначе рискуете исчезнуть!» Насчет исчезновения Бетти понравилось, и она вовсе не собиралась советоваться с доктором Саксом, у которого были пышные усы и волосы цвета соли с перцем, доктором, наблюдавшим за ней и ее сестрой с самого младенчества. Она решила, что если откажется от твердой пищи, будет принимать метрекал трижды в день и поделает какие-нибудь упражнения, то сбросит пятнадцать фунтов меньше чем за месяц и вернется к своему обычному весу.

Бетти отнесла жестянки на кухню, поставила в буфет, взяла первую, хорошенько потрясла и вылила в стакан со льдом.

– И как он на вкус? – спросила Джо, вытаскивая упаковку «Чудо-хлеба» из хлебницы и банку арахисового масла из буфета. Джо была одета как всегда по выходным – в джинсы и мужскую рубашку.

Бетти отхлебнула, стараясь не морщиться. Джо взяла стакан, понюхала и тоже попробовала.

– Фу! – вскричала она. – Вонючая гадость!

Бетти была с ней согласна, но признавать этого не собиралась.

– На вкус как мел, – заметила Джо, вглядываясь в описание на банке. – Тут сказано: «Имеет вкус и консистенцию молочного коктейля». Да неужели!

– Они бывают с разным вкусом, – сообщила Бетти, взяв стакан. – Может, другие получше.

Джо закатила глаза:

– Зачем тебе это вообще?

– Затем, что я хочу похудеть для прослушивания.

– Почему бы просто не отказаться от десертов на некоторое время?

– Потому, – нарочито терпеливо объяснила Бетти, – что у меня не так много времени. Пробы через три недели.

Джо уселась на столешницу, чего Сара не позволяла никогда.

– Кто сказал, что Нелли Форбуш должна быть худышкой? Кроме того, ты поешь лучше всех в школе.

Бетти покачала головой и отпила свой метрекал. Джо не понять, каково ходить в лопающихся юбках и кофтах, натянутых на груди так, что едва не отскакивают пуговицы, и мальчики смотрят мимо тебя, словно ты предмет мебели или, хуже того, учительница. Красота – сила, и Бетти хотела обрести ее вновь.

«В течение первых дней приема метрекала вы можете испытывать голодные боли», – предупреждала надпись на банке. Бетти быстро поняла, что «голодные боли» – это еще мягко сказано. Первое утро на диете прошло легко. Она встала, сделала зарядку из нескольких приседаний, подъемов ног и прыжков, которую нашла в журнале Seventeen, приняла душ, выпила свой коктейль и отправилась в школу. В обед она сидела в кафетерии, добродетельно потягивая метрекал. Дениз с Барбарой ей сочувствовали, а Сюзанна отвернулась, чтобы не смущать картошкой фри. По дороге из школы у Бетти закружилась голова, дома она едва не расплакалась от запаха курицы, которую жарила Джо. В животе урчало, рот полнился слюной, и вместо ужина Бетти легла в постель, сославшись на мигрень. Через несколько часов, учуяв запах свежего печенья из кухни, она застонала и накрыла голову подушкой, полная уверенности, что Джо решила ее добить.

На следующее утро Бетти проснулась голодной, но все же справилась с зарядкой. За ланчем, когда она потягивала метрекал со вкусом ириски, Сюзанна спросила, пробовала ли она голливудскую диету, которая в свое время очень помогла ее матери.

– На завтрак кушаешь половинку грейпфрута, потом, кажется, бульон…

– Я уже на диете, – вскинулась Бетти, – которой и буду придерживаться, если ты не против!

Она надеялась, что коктейль со вкусом ириски пойдет лучше, чем голландский шоколад. Увы, надежды не оправдались.

К двум часам Бетти была на грани обморока.

– Мисс Кауфман, вы с нами? – спросил мистер Бланделл, учитель математики.

– Да, – ответила Бетти чуть слышно. Она мечтала о том, что съест, когда прослушивание закончится. Ростбиф стоит дорого, конечно, зато у нее есть деньги, заработанные присмотром за детьми… В куске мяса сделать надрезы, вложить туда чесночок, запечь с картофелем, сыром чеддер и сметаной, на десерт – ванильный пудинг, бисквит с малиной и густыми взбитыми сливками…

«Всего двадцать дней», – твердила она себе.

На следующее утро, встав на весы, Бетти обнаружила, что похудела на три фунта. Достижение придало ей сил, чтобы пережить еще один день на трех коктейлях. На третье утро Бетти выпила утренний метрекал, однако во время первых двадцати приседаний в гостиной у нее сильно закружилась голова. Она закрыла глаза и прислонилась к дивану. Открыв их снова, Бетти обнаружила над собой сестру с банкой из-под метрекала в руке.

– Ты себя угробишь! – заявила Джо.

– Не твое дело, – отрезала Бетти. – Кругом и шагом марш отсюда!

– Не глупи, – сказала Джо. – Ты ешь какую-нибудь нормальную еду? Насколько я понимаю, эти коктейли следует пить лишь вместо обеда.

– Сегодня я решила выпить его и на завтрак. А теперь сделай как самосвал – свали! – велела Бетти, поднялась с пола, прихватила банку метрекала, сунула в сумку и пошла ждать школьный автобус. Две недели и два дня. Она выдержит!

Вернувшись домой, Бетти обнаружила, что метрекал исчез из буфета.

– Джо! – взвыла она.

Разумеется, сестры дома не было. Вероятно, ушла на тренировку по хоккею с мячом, носится по траве вся потная, со слипшимися волосами, и резиновая капа растягивает ее губы в свирепой ухмылке. Джо могла совершенно не беспокоиться о фигуре, и, даже будь у нее проблемы с лишним весом, ей было бы плевать. Джо вообще ни о чем не переживала.

«Нечестно!» – подумала Бетти и в сердцах швырнула об стену стакан, в который хотела налить метрекал. Тот разлетелся вдребезги, и, конечно же, пришлось собирать осколки. Закончив с уборкой, она принялась искать коктейль в их с сестрой спальне, справедливо посчитав, что Джо вряд ли вылила его в раковину. В конце концов метрекал нашелся на чердаке, рядом с коробками детских вещей, связанных Бэббе, сломанным радио, старыми пластинками, санками и коробкой с надписью «Папины вещи», открыть которую она не решилась.

Через десять дней Бетти похудела на восемь фунтов и влезла почти во все свои юбки. Голод прошел, теперь она чувствовала себя легкой, как воздушный шарик. В школе она смотрела на картошку фри Сюзанны без малейшего желания; дома долго ковырялась в тарелке, затем пережевывала рыбу, мясной рулет или котлету до тех пор, пока еда не превращалась в безвкусную кашицу, съедая ровно столько, чтобы мать отстала. Если Бетти считала, что съела слишком много, то шла прогуляться. В конце улицы стоял пустой дом, где раньше парковался дядя Мэл, и Бетти пробиралась на задний двор, прислонялась к дереву, совала пальцы в горло и забрасывала землей все, чем ее вырвало, чтобы не привлекать мух или енотов. Строчки из рекламы метрекала отзывались в голове гулко, как удары колокола: «Что же касается трех раз в день, то сперва посоветуйтесь со своим врачом, иначе рискуете исчезнуть!»

Лежа в постели, Бетти ощупывала контуры своего тела – ребра под кожей, острый выступ тазовой кости, четче проступившую ключицу – и гадала, правда ли это. Вероятно, нет, хотя она вполне могла превратиться в нечто иное: снаружи – девушка, внутри – лишь стальная сила воли.

– Хорошо выглядишь, – похвалила мать, расщедрившись на комплимент после двух с половиной недель метрекаловой диеты.

Джо скривилась, качая головой. Бетти высунула язык, стоило матери отвернуться, и Джо показала ей средний палец.

– Очень по-взрослому! – воскликнула Бетти.

– Девочки, не ссорьтесь, – не глядя велела Сара, взяла сумочку и вышла за дверь.

На прослушивании голос Бетти звучал как никогда чисто и выразительно. Волосы сияли, глаза сверкали, вокруг талии она туго затянула тонкий поясок.

– Чудесно! – воскликнула мисс Маккалоу, и, хотя список актеров должны были вывесить только на следующий день, Бетти по лицу учительницы поняла, что главная роль достанется именно ей. – Подожди здесь. – Мисс Маккалоу повысила голос: – Гарольд! Мы готовы!

Из-за кулис вышел парень, отчаянно смущаясь. Голова опущена, плечи под школьной толстовкой сгорблены, словно он пытается стать невидимым. «Зря стараешься», – подумала Бетти. Высокий, наверное, больше шести футов, с широкой грудью, плечистый, кожа красновато-коричневая, коротко стриженные кудрявые темные волосы, брови редкие, словно художник начал делать набросок, а потом куда-то ушел. Губы полные, орлиный нос и карие глаза с чуть приподнятыми уголками. Деревянный ящик у него в руках смотрелся не больше коробки для школьного завтрака.

– Привет, – сказал он, покосившись в сторону зала, вынул руку из кармана и протянул Бетти. – Я – Гарольд Джефферсон.

Бетти кивнула. Она знала, что Гарольд – старшеклассник и звезда футбольной команды, но даже не подозревала, что он еще и в драмкружке занимается.

– Просто встань сюда, Гарольд, – велела мисс Маккалоу. – На отметку.

Гарольд растерялся, и Бетти показала ему наклеенный на полу крестик.

– Тоже пробуешься на роль? – шепнула Бетти.

– Угу, – пробурчал он.

– Бетти, сможешь встать на ящик? – спросила мисс Маккалоу.

Гарольд с Бетти переглянулись. Гарольд поставил ящик на пол, и Бетти на него взобралась.

– Хорошо. Теперь, Гарольд, возьми ее за талию, подними и опусти.

Гарольд нахмурился. Бетти замутило. Неужели из-за того, что она так растолстела, придется искать силача? Какой стыд!..

Гарольд бережно обхватил девушку за талию. Бетти почувствовала запах одеколона – кажется, Old Spice, – и вот уже она в воздухе, потом снова на полу, и Гарольд осторожно ставит ее на ноги.

– Отлично! Теперь подними ее и одновременно спой какую-нибудь строчку.

Гарольд опустил голову и нервно сглотнул. По команде мисс Маккалоу он обхватил Бетти за талию, поднял, открыл рот и запел мелодичным и поразительно низким голосом строчку из мюзикла «На юге Тихого океана»:

– Ничего нет лучше жееееенщин!

– Ого! – воскликнула Бетти, снова оказавшись на полу. – Ты что, Энрико Карузо проглотил?

Гарольд смутился еще больше.

– Я не смогу, – прошептал он. – Чувствую себя дураком! – Увидев изумление на лице Бетти, он пояснил: – У меня проблемы с тренером. Либо я иду на прослушивание, либо три игры сижу на скамейке запасных. – Он посмотрел на Бетти с надеждой: – И много парней пробовались на роль?

– Хм. – У Бетти не хватило духу сказать, что пробовались все те же парни, что и всегда, а главную роль получит Карл Беррингер, хотя никто из них и в подметки не годился Гарольду ни по голосу, ни по внешности. Вместо этого она спросила: – Ты когда-нибудь пел на публике?

– Только в церкви, да и то лишь потому, что мой отец – пастор. – Гарольд выглядел совершенно несчастным. – Если возьмут, то команда меня засмеет, да и сестры…

– Сколько их у тебя?

– Четверо. Три старшие, одна младшая.

– Всем спасибо! – объявила мисс Маккалоу. – Список актеров мы вывесим утром в понедельник.

– Лучше бы меня не взяли, – пробормотал Гарольд, а Бетти покачала головой, надеясь, что его все-таки возьмут.

К ноябрю репетиции шли полным ходом. Как Бетти и предполагала, Гарольда взяли на роль Билли, и каждый день четыре раза в неделю его большие руки смыкались на ее талии, становившейся все тоньше и тоньше. Во время репетиций Бетти пыталась выудить из него подробности происшествия с футбольным тренером, но Гарольд отмалчивался. Зато он признался, почему до сих пор не участвовал в школьных спектаклях, несмотря на великолепный голос.

– Боязнь сцены, – пояснил Гарольд. – Не люблю появляться на публике.

Бетти рассмеялась, и Гарольд с досадой воскликнул:

– Что?! Это правда!

– Ты играешь в футбол! Как можно находиться на поле перед сотнями зрителей и…

– Это разные вещи, – заметил Гарольд. – На поле я выхожу в щитках, шлеме, форме. Я – часть команды. И там я не… ну ты понимаешь, – губы его скривились, выговаривая ненавистное слово, – не танцую.

– Что не так с танцами? – не поняла Бетти.

– Не знаю. – Гарольд задумался. – В общем, не мужское это дело.

– Ты ведь танцуешь на школьных вечерах?

– Там танцуют все. – Гарольд нахмурился, ковыряя кожу вокруг ногтя на большом пальце. – На спектакле – один я. Слушай, может, хватит? Мне от таких разговоров только хуже.

– А если представить, что все зрители сидят в зале в нижнем белье? – предложила Бетти.

Гарольд смутился, и Бетти вспомнила, что его отец – пастор. Вряд ли ему приходилось беседовать о наготе с девушками.

– Тогда представь, как делаешь подкат под других актеров!

Гарольд улыбнулся:

– Попробую.

– Только не под меня!

– Ладно, – согласился он. – Только не под тебя.

Поначалу Гарольд чурался других ребят из драмкружка, которые смотрели на него как на недоразумение: мало того – единственный негр в спектакле, так еще и футболист! Постепенно мисс Маккалоу удалось растопить между ними лед с помощью игры-импровизации. «Сегодня так жарко», – начинала учительница, и ученики, стоя в кругу, выкрикивали: «Насколько жарко?» Мисс Маккалоу указывала на кого-нибудь, и парень или девушка должны были придумать сравнение: настолько жарко, что на тротуаре можно жарить яичницу; настолько жарко, что похоронная процессия завернула в Dairy Queen за мороженым. Гарольд всегда придумывал самые смешные ответы. Жарче, чем ужу на сковородке. Холоднее, чем пряжка на ремне землекопа в глубоком колодце. Такая уродливая, что ей впору устроиться призраком в дом с привидениями. Такой глупый, что если ему и придет в голову мысль, то ей будет ужасно одиноко. Гарольд признался, что это все отцовские поговорки. «Он знает их тысячи».

Гарольд нравился Бетти, но она помнила, как мать не хотела, чтобы Джо играла с темнокожей девочкой; та явно не одобрит, если дочь будет встречаться с ним. «Одного полета птицы должны стаями водиться». Бетти знала, что у Гарольда – роман с девушкой из баскетбольной команды Джо, Вернитой Клинкскейл, которая ради него бросила парня с флота, стоило Гарольду пригласить ее на выпускной. С Бетти он обращался с небрежной, чуть грубоватой заботой, словно с младшей сестренкой. Мало того, она еще и худеть перестала. Избавившись от восемнадцати фунтов, что даже превышало первоначальный план, Бетти захотела сбросить еще немного, поэтому урезала свой дневной рацион до двух коктейлей и воды с лимоном. По утрам она просыпалась в пять, потихоньку шла в подвал с корзиной грязного белья и полчаса занималась прыжками и приседаниями. Если голова не кружилась, то она чувствовала себя просто восхитительно – полной сил, изящной и легкой, как клинок фехтовальщика. Бетти гадала, что будет, если принимать всего один коктейль в день или один в два дня. Сколько веса можно потерять и при этом жить обычной жизнью? Когда она утратит тело и взмоет в небо?

Доди Сэндерс, старшеклассница, отвечавшая за реквизит и костюмы, принесла юбку цвета хаки, рубашку и купальник Ban-Lon, которые Бетти следовало надеть для песни «Я выброшу этого мужчину из головы»[5], измерила ее сантиметровой лентой и неодобрительно поцокала языком. Сама Доди была девушкой крупной, с жесткими темными волосками на руках и над верхней губой, и Бетти плевать хотела на ее неодобрение. «Не вздумай худеть слишком сильно!» – объявила мисс Маккалоу на следующий день во время репетиции, но ее Бетти тоже проигнорировала.

– Перестань голодать! – заявила Сара вечером. – Ты себя угробишь!

Бетти ее заверила, что с метрекалом покончено и она принимает его только на ланч – надо ведь допить купленные припасы.

– Разве твои коктейли портятся? – удивилась Джо. – Я-то думала, они могут храниться вечно.

Бетти бросила на сестру сердитый взгляд. Джо посмотрела на нее с невинным видом.

– Девочки, не ссорьтесь, – велела Сара.

Бетти ела запеченную рыбу и половинку сладкого картофеля, испытывая жгучую ненависть к каждому жирному куску, тяжело падавшему в ее чистое, пустое нутро.

В понедельник на репетиции она распевала про кукурузу высотой со слона, и вдруг мир вокруг нее поплыл, сцена закачалась, словно деревянные доски превратились в волны. Последнее, что Бетти помнила, очнувшись в медпункте, – спину Гарольда Джефферсона.

– Она на диете, – раздался голос Джо, и Бетти попыталась сесть.

– Я в порядке…

– Вовсе нет! – воскликнул Гарольд. Его редкие брови были насуплены, руки он сунул в карманы. – Ты упала в обморок!

– Сообщите своему семейному доктору, – посоветовала медсестра, и Джо пообещала ему позвонить.

– Идем, я на машине, – сказала сестра, обняла ее за талию и повела на парковку.

Бетти села на пассажирское сиденье, и Джо отвезла ее на Альгамбра-стрит. В доме было темно и тихо. По понедельникам и вторникам, в свои выходные, Сара отсыпалась, вставая лишь к ужину.

Бетти хотела уйти в спальню, но Джо схватила ее за плечо, удерживая на месте.

– Дай хотя бы грим смыть, – возразила Бетти с деланой беззаботностью.

Сестра покачала головой.

– Иди в кухню, – велела она, и Бетти пришлось подчиниться.

Бетти села за стол, Джо достала из холодильника хлеб и сыр.

– Спасибо, я не голодна. На репетиции перехватила чипсов! Линн Фридлендер с Доди Сэндерс принесли еды на всех.

– Ты не ела картофельные чипсы. Ты скорее умрешь, чем возьмешь их в рот! – заявила Джо, ставя на столешницу маринованные огурчики и пачку настоящего масла, которое, видимо, купила сама. Бетти смотрела, как сестра кладет его на сковородку, смазывает с обеих сторон два ломтя хлеба. Когда масло зашипело, она опустила в него хлеб, сверху добавила по два куска сыра и села за стол.

– Я знаю, что ты ничего не ешь. – Бетти открыла рот, чтобы возразить, Джо остановила ее жестом: – Просто послушай. – Она посмотрела Бетти в глаза. – Если ты и дальше будешь вредить себе, он победит.

Бетти заерзала на стуле.

– Понятия не имею, о чем ты!

– Все ты понимаешь.

– Джо, какие победы? Мне просто нужно сбросить пару фунтов для спектакля.

– Ты их уже сбросила. – Джо встала, перевернула сэндвичи и положила на тарелку. В кухне приятно пахло поджаренным хлебом, растопленным маслом и сыром. Джо выудила из банки несколько маринованных огурчиков, порезала сэндвичи по диагонали, потом еще раз пополам и поставила тарелку перед сестрой.

– Я правда не голодна!

– Укуси пару раз, и я отстану. – Бетти промолчала, и Джо напомнила: – Ты упала в обморок, причем на глазах у всех! Сколько ты сбросила – фунтов двадцать?

– Восемнадцать, – ответила Бетти, радуясь ошибке Джо.

– Вот и хватит. Прошу, не дай ему победить!

Бетти покачала головой, собираясь возразить, и вдруг по перекошенному лицу Джо с ужасом поняла, что та едва не плачет, хотя обычно сестру ничем не проймешь.

Бетти взяла четвертинку сэндвича, чувствуя, как мягкий расплавленный сыр пружинит между пропитанными маслом кусками хлеба. Она представила, как впивается зубами в хрустящий тост, как на язык течет теплый сыр, как приятно жевать и глотать пищу, как брызжет слюна и по рту разливается пряный вкус маринованного огурчика, как он хрустит на зубах… Вот было бы здорово! Впрочем, вряд ли она сможет остановиться.

Положив сэндвич на тарелку, Бетти вытерла пальцы.

– Джо, извини, я просто не голодна. – Надо переждать. Хлеб остынет, масло и сыр затвердеют, сэндвич потеряет всякую привлекательность и перестанет так дивно пахнуть. – К тому же скоро ужин, верно?

Джо молча отвернулась к плите, прибавила огонь под сковородкой, положила еще масла, достала из упаковки два куска хлеба и намазала маслом. Приготовив второй сэндвич, Джо посмотрела на сестру и взмолилась:

– Прошу тебя! – Криво улыбнувшись, она добавила: – По-моему, ты скоро совсем исчезнешь.

«Этого я и добиваюсь, – подумала Бетти, – неужели не ясно?» Джо не сводила с нее глаз, и в них светилась решимость. Бетти знала, что сестра не отступится, приготовит еще с десяток сэндвичей и просидит на кухне до самого утра, пока она не сдастся.

Осторожно приподняв четвертинку сэндвича, Бетти коснулась ее кончиками зубов и отщипнула крошечный кусочек. Хлеб захрустел, сыр потек в рот, наполняя его незамысловатым приятным вкусом. Бетти решилась еще на крошку, потом укусила как следует, доела первую четвертинку, взяла огурчик и отхлебнула сока, налитого Джо.

– Довольна? – спросила она.

Джо покачала головой, торжественно вынула из буфета четыре последних банки метрекала и одну за другой вылила в раковину.

– Никуда тебя не отпущу!

– Ладно, – кивнула Бетти.

В животе появилась непривычная тяжесть, в горле саднило при виде того, как сестра спускает в канализацию ее коктейли, выливая все до последней капли.

1961. Джо

День благодарения был любимым праздником отца. Еврейские праздники, считала Джо, заставляли его ощущать свою чуждость. Конечно, ему нравился Песах и яблоки с медом на еврейский Новый год, но особенно он ценил праздники, которые Кауфманы отмечали вместе со всеми жителями Детройта и Америки. На Четвертое июля, в День памяти и в День ветеранов, папа вывешивал у входной двери американский флаг. В октябре на крыльце у Кауфманов всегда у первых появлялась тыква, в ноябре Кен приносил с чердака коробку с надписью «День благодарения» и доставал из нее бумажных индеек на блюде, сделанных девочками в детском саду. Хотя обычно отец еду не готовил, в День благодарения в начале седьмого утра он лично ставил запекаться индейку, каждые пятнадцать минут усаживался на корточки перед духовкой, открывал дверцу и поливал птицу секретным маринадом из растопленного маргарина, апельсинового сока и соуса терияки. Дом наполнялся ароматами жареной индейки, мускатного ореха, имбиря, корицы и знаменитых Сариных булочек Parker House. В десять часов Джо с Бетти надевали зимние пальто, даже если погода стояла теплая, и отец вел их на Вудвард-авеню смотреть парад в честь Дня благодарения. Бетти он сажал на плечи, Джо держал за руку. Они пробирались к самому краю тротуара и наблюдали за процессией музыкантов и мажореток с жезлами, разглядывали воздушные шары и фигуры с огромными головами из папье-маше. В два часа индейку вынимали из духовки. Джо не сводила с нее глаз, гадая, заметит ли мать, если она отщипнет кусочек крылышка. Тем временем Сара начинала разогревать гарниры, которые готовила всю неделю, ловко ставя в горячую духовку тарелки, сдвигая их и меняя местами. Папа отправлялся в Детройт за Бэббе и Зайде, и в четыре часа пополудни они садились пировать.

Теперь все изменилось. Хотя Hudson’s в День благодарения не работал, сотрудники, желавшие получить сверхурочные, приходили уже с семи и готовили магазин к наплыву пятничных покупателей, которые заявятся поутру со списками продуктов в руках. Сара относилась к таким покупателям с презрением, но отказаться от полуторной оплаты была не в силах, поэтому записалась на восьмичасовую смену. Джо могла бы отправиться на парад с Линетт и ее младшими братьями, однако при мысли о том, что придется смотреть парад без отца, она едва не расплакалась. О походе в гости к дяде Мэлу и речь не шла. И тогда сестры придумали кое-что другое.

– Давайте позовем гостей! – предложила Джо как-то вечером в пятницу, в октябре. Ужины в Шабат, которые они так любили, превратились в трапезы на скорую руку: Бетти готовила курицу, Джо накрывала на стол, Сара заезжала за халой в пекарню по дороге с работы. Магазинный хлеб не шел ни в какое сравнение с домашней выпечкой Зайде, но он ушел на пенсию, к тому же у Сары теперь не хватало времени на посиделки с родителями.

Мать посмотрела на Джо через стол. Между бровей у нее пролегла глубокая складка.

– Каких таких гостей?

– Ну, к примеру, Штейнов. Еще можем позвать Симоно.

Сара перевела взгляд с одной дочери на другую. Джо была одета в толстовку с эмблемой школы и длинные баскетбольные шорты, Бетти – в сине-золотую клетчатую юбку Джо, голубую блузку с отложным воротником, двухцветные кожаные туфли и темно-синий вискозный кардиган, купленный на распродаже и уже весь в катышках. Сара сидела в зеленом шерстяном платье с кожаным поясом. Она успела снять туфли-лодочки, которые носила на работу, и со вздохом потирала красный след, отпечатавшийся на ступне. Перед ней лежал блокнот и пластиковый ящичек с рецептами, написанными на карточках для каталога ее крупным округлым почерком. Темная ткань платья поглощала свет, подчеркивая бледность Сары и круги у нее под глазами.

– Если никого не пригласим, то доедать индейку придется целый месяц, – заметила Бетти.

– Можем позвать Генри Шешевски, – предложила Джо.

Сара не сразу вспомнила, о ком речь.

– Генри Шешевски… Давно я его не видела.

– Ну же, мама! – воскликнула Бетти. – Будет весело!

– Приглашения мы возьмем на себя, – пообещала Джо, особо не надеясь, что мать вдохновится идеей праздника. – И после застолья сами все уберем!

– Я не могу себе позволить тратить время на готовку… – проговорила Сара, но Джо поняла, что мать готова уступить.

– Приготовим тоже мы, – сказала Бетти. – Точнее, я.

– Эй! Я умею готовить! – вскричала Джо.

Мать с сестрой покосились на нее с недоверием. Джо прикусила губу. На обязательных уроках домоводства в школе Беллвуд она потерпела пару крупных неудач. Правда, отчасти в этом была виновата Линетт, отвлекшая ее в тот раз, когда Джо забыла положить в фунтовый кекс яйца; в другой раз, несколько недель спустя, она споткнулась и вывалила кастрюлю со сдобным тестом прямо на пол.

– Как насчет желе? – предложила Бетти.

Джо закусила губу. На День благодарения на столе всегда было желе. Папа клал немного десерта себе на тарелку, тыкал его вилкой и распевал шутливую песенку: «И трясется, и дрожит, хотя на месте оно лежит!» В раннем детстве девочки ее обожали, потом подросли и с каждым годом чувствовали себя все более неловко. Джо поморщилась, вспомнив, как в прошлый раз закатила глаза, едва папа запел. Теперь она отдала бы что угодно, лишь бы услышать его голос, пусть даже поющий дурацкую желейную песенку…

– Думаешь, у тебя получится? – спросила Сара, смерив Джо пристальным взглядом. – В четыре ты должна быть дома, причем в платье.

– Значит, гостей зовем?

Сара снова вздохнула.

– Если только это не ляжет на мои плечи, – сказала она. – Готовить, убирать и накрывать на стол вам придется самим.

– Мы справимся! – пообещали Джо с Бетти, и Сара наконец со вздохом кивнула.

В День благодарения женщины семейства Кауфман поднялись рано. Сара прикрыла фартуком юбку и блузку, в которых собиралась пойти на работу, и наполнила индейку начинкой, приготовленной Бетти. Тоже надев фартук, Бетти просеяла муку, добавила соль, соду и начала замешивать тесто для булочек. Джо тем временем установила в гостиной гладильную доску, отутюжила белую праздничную скатерть и накрыла ею три складных стола, одолженных у Штейнов. В этом году за стол сядет пятнадцать человек: их трое, Бэббе с Зайде и Генри Шешевски, который привезет родителей Сары из Детройта, Дон и Мэри Штейн с Тимом, Пэт и Дональдом-младшим, супруги Симоно с подругой Бетти, Барбарой, и ее братом, Энди. Джо предвкушала наплыв гостей, разговоры и смех, никаких длинных пауз или неприятных воспоминаний. Штейны принесут десерт – три разных пирога и взбитые сливки, Генри Шешевски – вино и шнапс, Симоно – сырный шар с крекерами. Джо очень хотелось позвать Линетт, но та не смогла убедить родителей отказаться от ежегодной поездки в Гранд-Рапидс.

Джо разложила наутюженные салфетки, поставила белые фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы для вина и стаканы для воды, купленные в Hudson’s со скидкой. Вчера в школе был короткий день, и после занятий Джо заскочила в цветочный магазин на Тен-Майл-роуд за желтыми и оранжевыми герберами. Парень за стойкой добавил листьев папоротника и пару веточек гипсофилы. Джо соорудила три букетика и поставила их в стеклянные банки из-под горчицы и меда. Украсив ими стол, она улыбнулась. «Может, готовить я и не умею, – подумала она, мысленно обращаясь к Линетт, – зато кое-какие женские штучки знаю».

На кухне ожидали своего часа зеленая фасоль и сладкий картофель, которые оставалось лишь разогреть. Булочки подходили, индейка стояла нафаршированная, со связанными ножками, готовая отправиться в духовку, Сара собиралась уходить в Hudson’s.

– Если можно, я ненадолго съезжу к Линетт – там и желе приготовлю, – сообщила Джо.

– Обед в четыре, – напомнила дочерям Сара. – Не забудьте поставить индейку в духовку в десять, вынуть – в три, чтобы настоялась.

Поцеловав Бетти, мать сурово посмотрела на Джо, взяла сумочку и вышла за дверь.

Крутя педали по пути к Линетт, Джо размышляла о том, почему День благодарения так важен для матери. Пускай Сара никогда не обзаведется домом с четырьмя спальнями в Саутфилде или в Блумфилд-Хиллс и цветной горничной, может, пускай ей приходится проводить целый день на ногах, бегая по примерочным и спрашивая покупателей «Вам принести другой размер?» или терпеливо объясняя им, что даже при наличии ценника вещь со следами пота под мышками вернуть нельзя, – женщины семьи Кауфман все равно способны устроить обед в честь Дня благодарения и предложить гостям восхитительное угощенье – фаршированную индейку с булочками Parker House – точно так же, как и любая другая американская семья.

Джо крутила педали, наслаждаясь нагрузкой, чувствуя, как работают мышцы ног. Родители Линетт уже уехали в Гранд-Рапидс, а Линни с братьями собирались выехать часа в три пополудни, чтобы тем самым сократить время пребывания шумных, неуклюжих Рэнди и Гарри Боббека в доме бабушки, полном хрупких фарфоровых фигурок и белых ковров от стены до стены. «К тому же, – объяснила Линетт миссис Боббек, – Джо нужно помочь с готовкой».

Линни открыла дверь в тонком розовом халатике, с мокрыми волосами и раскрасневшейся после душа кожей.

– Заходи, – шепнула Линетт, схватив Джо за руку. От нее пахло мылом Camay и шампунем Prell, и Джо хотелось расцеловать ее от кончиков пальцев до макушки.

Они с хихиканьем промчались по дому, в котором пахло, как всегда, полиролью для мебели и пряностями для засолки, через гостиную, где перед огромным телевизором, обшитым деревянными панелями, стоял на тонких золотых ножках новый диван с бирюзовой обивкой, и направились прямо в спальню Линни. «Разве со мной тебе не лучше, чем с ним?» – хотела спросить Джо, лаская бледную шею подруги, проводя кончиками пальцев по ее груди. Линетт особо не рассказывала о том, что произошло между ней и Бобби Карвером, но Джо чувствовала, что утрата девственности превратила их милую возню в постели в соревнование почище волейбольного или баскетбольного матча. Слушая вздохи Линетт, видя, как грудь и шею подруги заливает румянец, наблюдая, как она выгибается дугой и упирается пятками в бело-розовую простыню в цветочек, Джо думала: «Разве со мной тебе не лучше, чем с ним?» Однако спросить вслух Джо не позволяла себе никогда. Она просто наслаждалась восторгом Линетт и надеялась, что та все поймет сама. «И что будет тогда? – думала Джо, беря лицо Линетт в ладони и целуя. – Она бросит Бобби и убежит из дома со мной?» Исключено. Линетт точно не вынесла бы такой жизни. Впрочем, Джо и в себе была не очень-то уверена.

– Хватит меня дразнить! – воскликнула Линетт, когда Джо легонько коснулась завитков волос между ее ног. Как ни в чем не бывало, Джо провела руками по пышным, подрагивающим бедрам Линетт, лаская их до тех пор, пока они не раздвинулись, открывая ее самое сокровенное место. Джо наклонила голову и провела по нему кончиком языка. Линетт вскрикнула, застонала, покачивая бедрами, схватила Джо за волосы, пытаясь придвинуть ее лицо еще ближе. – О боже, о боже, о бо-о-о-же! – пропела она, когда Джо сунула внутрь палец, продолжая ласкать ее языком и положив свободную руку ей на живот, удерживая ее на месте. Джо мечтала о том, чтобы остаться здесь навсегда – в этой спальне, в этой постели, вдвоем с Линетт, такой теплой, такой нежной и сладострастной…

Когда они закончили, Джо плюхнулась на спину, отдышалась, и тут Линетт взяла с прикроватной тумбочки «Исчерпывающий свод правил этикета от Эми Вандербильт», лежавший рядом с радиоприемником в виде белого пуделя. Книгу ей подарила бабушка на шестнадцатилетие, и любимым развлечением Линетт после секса было отыскивать особенно нелепые отрывки и зачитывать их вслух нарочито манерным голоском.

– Послушай-ка вот что! – воскликнула Линетт, все еще разрумянившаяся, с влажными волосами, вьющимися на лбу и щеках. Она прочистила горло и защебетала: – «Иногда женщине-руководителю приходится оплачивать развлечения или другие счета клиентов-мужчин, а также вносить часть оплаты за бизнес-ланч. В любом случае ради душевного спокойствия мужчины женщине следует избегать демонстрации своего материального благополучия. Даже если она обедает с младшим по должности, ей необходимо проявить учтивость и сделать вид, что по счету платит он».

Джо слушала вполуха, вытянув руки за головой. Она чувствовала себя прекрасно, свободно и расслабленно, тревожные мысли ее покинули, и не нужно было волноваться ни о матери, ни о будущем, ни о том, насколько ей станет больно, когда отношения с Линетт закончатся.

– Твоя мать обедает с кем-нибудь с работы?

Джо покачала головой:

– Даже если да, то уж точно не с мужчинами. – Ее мать работала в исключительно женском коллективе и называла своих коллег «девочками». Некоторые «девочки» уже миновали пору юности – одинокие молодые женщины тянули время в ожидании замужества, замужние старались накопить побольше денег на детей. Другим «девочкам» было уже под сорок или даже под пятьдесят, и они работали, чтобы помочь мужу содержать семью, некоторые – овдовели, как и Сара. Среди них нашлись даже две «разведенки», самостоятельно кормившие себя и детей. Джо поражалась, как уважительно мать отзывается о своей начальнице, миссис Лайонс, и о молодой темнокожей по имени Тоби Петтигрю, которая поднялась от обычной портнихи до продавца в Better Dresses, однако она никогда не ходила в гости к сотрудницам и к себе их тоже не приглашала.

– Или вот еще! – прыснула Линетт, перелистывая страницы. – «Ни одна женщина не будет счастлива, если поставит карьеру выше мужа и семьи, – прочла она. – Взяв на себя свои естественные обязанности, женщина должна выполнять рабочие обязанности так, чтобы ни в коем случае не навредить семье. Где бы мы ни повстречали женщину, которой вроде бы удается играть обе роли, суровая правда заключается в том, что женщины с маленькими детьми не способны создать семейное счастье, работая на полную ставку».

– Естественные обязанности женщины… – задумчиво повторила Джо, гадая, была ли ее мать счастливее в роли домохозяйки, когда деньги в дом приносил муж, или же ей нравилось работать. Похоже, мать любила работать ничуть не больше, чем сидеть на хозяйстве. Вне зависимости от того, проводила она день за готовкой или продавала платья в Hudson’s, губы Сары сжимались все в ту же тугую линию, на лице навсегда застыло выражение вечного недовольства.

– У нее нет маленьких детей, – заметила Линетт.

– Верно. Похоже, ей просто нравится уходить куда-нибудь каждый день и чем-нибудь заниматься.

– Вероятно, это помогает ей не думать о твоем отце, – предположила Линетт.

Джо побарабанила пальцами по мягким простыням Линетт.

– Честно говоря, я не уверена, что она вообще по нему скучает.

– Ну что ты, конечно, скучает!

– Не уверена, – повторила Джо. Она считала, что мать наслаждается независимостью, которую ей принесло вдовство, свободой зарабатывать деньги, правом распоряжаться чековой книжкой, ключами от машины и решать, в какой колледж отправится Джо и надо ли ей вообще учиться в колледже.

– Ты все еще ходишь на те мероприятия по субботам? – спросила Линетт, перекатившись на бок и укрывшись простыней до подбородка.

– Если ты про пикеты, то да. – Внезапно Джо рассердилась. Начиная с предпоследнего класса Джо проводила одну субботу в месяц на пикетах в Детройте. В марте она, Ладонна с Ладреа и еще несколько учеников из школы Беллвуд ездили в Лансинг, чтобы принять участие в демонстрации за жилищное равенство, проводимой Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения. Многие месяцы Джо уговаривала Линетт отправиться с ней. Сначала она пыталась убедить подругу, что в мире, где у всех равные права, они смогут встречаться, не таясь. Линетт воззрилась на нее с изумлением, и Джо поспешно добавила: «Просто сходи со мной за компанию. Будет весело!» Линетт уклончиво ответила: «Посмотрим», однако каждую субботу придумывала оправдание – то ей надо помочь матери с младшими детьми, то готовиться к тесту, то голову мыть. «У тебя наверняка есть что рассказать», – говорила она, и Джо действительно вываливала на нее ворох историй про то, как Эл Хаймовиц всю дорогу туда и обратно цитировал «Манифест Коммунистической партии», как Дини Альтшулер заметила фотографа из Detroit News и, испугавшись, что родители могут увидеть ее фото в газете, бросила свой плакат и закрыла лицо руками.

Линетт перекатилась на спину, задрав руки над головой так, что ее груди соблазнительно поднялись.

– Напомни-ка мне, почему тебе есть до этого дело.

– Потому, – ответила Джо, осыпая поцелуями плечо и шею Линетт, – что я верю в справедливость! – Она поцеловала одну щеку. – Я верю в равенство! – Она поцеловала другую. – И я уверена, что люди должны иметь возможность кушать, плавать или ходить в школу там, где им хочется. – Она сдернула простыню и громко подула Линетт в живот. Девушка взвизгнула и попыталась оттолкнуть ее голову.

– Знаешь, что думаю я? – спросила Линетт, переведя дух. – Я думаю, тебе просто хочется позлить свою мать.

– Это лишь приятный побочный эффект. – Линетт знала про Мэй и ее дочь Фриду. Еще она знала про тот случай, когда Джо с Бетти отправились в городской бассейн Belle Isle в День памяти два года назад. По расписанию бассейн открывался в десять утра, и многие семьи приехали пораньше и выстроились в очередь: матери с полными сумками еды и полотенец, бледные детишки, носящиеся туда-сюда в купальных костюмах, ставших за зиму слишком тесными или перешедших им от старших братьев и сестер – очень свободные внизу и провисающие на груди. По другую сторону забора стояли четверо черных мальчишек, просунув пальцы сквозь сетку, и молча глядели, как открываются ворота, и белые дети радостно вопят и влетают внутрь, не обращая внимания на окрики спасателей и мольбы родителей не спешить и смотреть, куда они прыгают. Ребятишки не сказали ни слова и даже не попытались проникнуть в бассейн, но выражение тоски на их лицах преследовало Джо все лето, каждый раз, когда она проходила мимо. Она рассказала об этом Линетт, и та лишь пожала плечами, бросив: «Ну для них ведь тоже есть бассейны».

– Пошли! – велела Джо после того, как заставила Линни дрожать, краснеть и шептать ее имя, и потом Линни проделала с ней то же самое. Она опустила ноги на бледно-розовый ковер, который был на несколько тонов светлее, чем розовые обои, и наклонилась за своей одеждой. – Пора готовить!

Линетт застонала, поднялась, набросила халат и начала шарить по комнате. Наконец она обнаружила на столе журнал, который искала.

– У меня есть план! Твоя мать считает тебя никчемной?

– Сама знаешь, что да, – ответила Джо.

– Так вот, – улыбнулась Линетт, явно очень довольная собой. – Сара перестанет считать тебя неудачницей, если ты приготовишь… – Она открыла журнал на заложенной странице и просияла. – Клубнично-ананасовое желе!

– М-мм, – протянула Джо, потому что «м-мм» было частью названия рецепта, напечатанного в журнале.

Они с Линетт вместе прочли его вслух:

– Клубнично-ананасовое желе! М-мм!

– У меня же нет ананасов, – вспомнила Джо.

– Считай, что тебе повезло! – воскликнула Линетт, помчалась вниз по лестнице в кухню и достала из материного буфета банку ананасов.

Джо изучила этикетку, думая, что идея так себе. Кулинарных экспериментов она опасалась.

– Может, не стоит все усложнять? К тому же я купила вишневое желе, а не клубничное.

Линетт покачала головой:

– Не заморачивайся! Оно ведь тоже красное? – Джо кивнула, Линетт достала из кармана халата журнал и продолжила читать рецепт: – Свежая клубника. Есть. Ананасовый сироп… – Она нахмурилась, потом пожала плечами: – Думаю, сойдет и кленовый.

Вдвоем они быстро приготовили блюдо: высыпали в пластиковую миску порошок из пакетика, налили туда горячей воды, перемешали, добавили консервированных фруктов и нарезанной клубники, а также указанного в рецепте лимонного сока. Джо мешала и добавляла ингредиенты, следуя советам Линетт. Убрав желе в холодильник, Линетт посмотрела на часы и кокетливо улыбнулась:

– Теперь оно должно загустеть. Не хочешь пока принять душ?

Джо с радостью согласилась. Они плескались в ванной, пока не кончилась горячая вода. Джо хлопнула Линетт свернутым полотенцем пониже спины, подруга вскрикнула и выбежала за дверь голышом, в одной купальной шапочке. Джо в полотенце бросилась за ней. Со смехом обогнув угол спальни Линетт, Джо едва не врезалась в Рэнди Боббека, который только что поднялся по лестнице. Рэнди вытянул руки перед собой, вытаращил глаза и открыл рот, изумленно переводя взгляд с Джо на сестру и обратно.

Линетт закричала, на этот раз испугавшись по-настоящему. Одной рукой она прикрыла грудь, другую сунула между ног.

– Рэнди, ты совсем сдурел?! – завопила она и захлопнула дверь в спальню.

– Прошу прощения, – пробормотала Джо, отступая в ванную и надеясь, что Рэнди не смотрит ей вслед, хотя что еще он мог делать?

Через несколько минут в дверь постучала Линетт. Она надела новое трикотажное платье от Джонатана Логана – темно-коричневое с красными и розовыми цветами, чулки и туфли.

– Он что-нибудь видел? – прошептала Линетт, входя. Лицо у нее было бледное, глаза – огромные.

– Нет. – Джо пыталась придать голосу уверенности, хотя на самом деле понятия не имела, что видел или что подумал про них Рэнди. Две девушки, почти голые, смеются и бегают друг за другом. Может, он решил, что так делают все лучшие подруги? Джо нервно сглотнула. – Не переживай, – велела она Линетт. – Ничем таким мы не занимались. Все в порядке!

Линетт покачала головой, все еще страшно напуганная.

– Если он что-нибудь скажет родителям… Если об этом узнают в школе…

– Не узнают, потому что тут и знать нечего. Все в порядке! – повторила Джо.

Линетт кивнула, стиснув губы, и почти не глядя вручила ей рубашку и комбинезон, в которых Джо к ней пришла. Спустившись в кухню, Джо вынула из холодильника круглую форму с желе, Линетт позвала братьев:

– Рэнди! Гарри! Пора ехать!

Всю дорогу до Альгамбра-стрит Джо едва дышала. Мальчики на заднем сиденье обсуждали перспективы местной хоккейной команды, а вовсе не то, что Рэнди видел свою сестру, скачущую по дому голышом на пару с лучшей подругой.

– Пока, – попрощалась Джо, и Линетт рванула с места, едва та успела захлопнуть багажник.

Закатив велосипед в гараж, Джо пошла на кухню и убрала миску в холодильник. Желе выглядело жидковатым, и оставалось лишь надеяться, что оно успеет застыть.

– Привет, мам, – поздоровалась Джо.

В доме чудесно пахло жареной индейкой, мускатным орехом и ванилью. Бокалы сверкали, цветы оживляли комнату, но Джо все еще было не по себе – грудь так сдавило, что она не могла вдохнуть в полную силу.

– Ты опоздала, – отрывисто бросила Сара и сжала губы. Она осталась в рабочей одежде, повязав сверху розовый фартук в оборках. На доске рядом с духовкой уже остывала готовая индейка. – Иди переоденься.

Джо подождала, пока мать уйдет в гостиную, и переставила желе из холодильника в морозилку, надеясь, что при более низкой температуре оно застынет быстрее. В спальне она вынула из шкафа шерстяное темно-серое платье спортивного покроя с белой отделкой на рукавах и воротнике (свое парадное платье) и переобулась в черные туфли на плоской подошве, против которых мать не возражала лишь потому, что на каблуках Джо была выше почти любого мужчины. Кое-как зачесав назад и сбрызнув лаком волосы, чтобы создать хоть какую-то видимость прически, Джо нацепила сверху черепаховый пластмассовый ободок.

На кухне Сара стояла перед плитой, замешивая в подливку кукурузный крахмал.

– Налей воды в стаканы, – велела она Джо, не поднимая глаз от кастрюльки.

Джо понесла в гостиную кувшин с водой, и тут в дверь влетела Бетти.

– Прошу прощения! – выпалила она. – Я ходила к Дениз.

Сестра немного запыхалась, однако на первый взгляд Джо ничего подозрительного не заметила. Блузка под кардиганом застегнута правильно и заправлена в сине-зеленую клетчатую юбку. Волосы лежат аккуратно, помада не размазалась. Джо посмотрела на сестру и вдруг отчаянно ей позавидовала: к празднику приехал из колледжа старший брат Дениз, и Бетти наверняка провела время с ним. Даже если бы Бетти явилась растрепанной, словно только что из кровати, вряд ли бы ей грозили такие же неприятности, как Джо с Линетт, потому что в кровати она была бы с мальчиком…

К пяти часам сгустились сумерки, небо за окном стало темно-синим. По всему кварталу из распахнутых дверей лился свет, то и дело подъезжали машины и раздавались радостные возгласы: «Как хорошо, что вы приехали!», «Входите!» и «С Днем благодаренья!».

– Давайте выключим свет, – предложила Бетти, и в темноте комната стала еще более элегантной: теплое мерцание свечей отражалось в бокалах, столовых приборах и банках с цветами, белая скатерть будто светилась.

– Ты хорошо накрыла на стол, – заметила Сара, в кои-то веки похвалив Джо. Бетти тем временем достала из духовки противень с булочками и переложила их щипцами в застеленную льняной салфеткой плетеную корзинку.

Первым пришел Генри Шешевски, все такой же грузный и при этом легкий на подъем. Он завел в дом Зайде с Бэббе, с учтивым поклоном принял пальто и торжественно вручил Саре две бутылки игристого вина Lancers. «В честь особого события! Очень рад, что вы пригласили меня в свой прелес-сный дом!» Следующими пришли супруги Симоно. Генри помог Барбаре и миссис Симоно снять пальто. «Я просто окружен красавицами!» – воскликнул он, а Джо тем временем отнесла в гостиную обещанный сырный шар, нарезанную морковь, сельдерей и соус, поставила все на журнальный столик и сбегала за тарелочками и вилками. Через улицу уже спешили Штейны – каждый мальчик нес по пирогу. Миссис Штейн попросила поставить металлическую миску и венчики в холодильник, чтобы они достаточно охладились, когда настанет время взбивать сливки. В доме было тепло, людно и шумно, звучали голоса и смех.

Мистер Штейн повел мальчиков на задний двор поиграть в футбол, к ним присоединились мистер Симоно с Энди. Генри Шешевски налил Саре вина, та отказалась, но он настоял и наконец вложил бокал ей в руку. Миссис Штейн и миссис Симоно перемывали косточки семейству Крински, которые не стригли траву на своей лужайке, потом Перринолтам, чей новый бассет затеял выть спозаранку, встречая молочника. Мистер Симоно отправился домой за новым электрическим ножом, а Джо смотрела ему вслед и жалела, что отца больше нет с ними рядом. Он подтрунивал бы над Генри, говорил бы комплименты матери Сары, заставил бы Барбару краснеть, сказав, что она выглядит совсем взрослой, проследил бы, чтобы Джо досталась ножка, и вовсе не возражал бы, что она ест руками…

Наконец Сара позвала всех к столу. Когда гости расселись, Сара встала и объявила:

– Спасибо, что пришли. Я так рада встретить этот праздник в кругу друзей! И я благодарна моим дочерям за помощь. – Полумрак скрадывал морщинки вокруг ее глаз и носогубные складки, ставшие еще глубже после смерти мужа. В мерцающем свете, с бокалом в руке взволнованная мать казалась Джо почти молодой и даже почти красивой.

– Мазл тов![6] А теперь давайте есть! – объявил Генри, хлопнув в ладоши, и вскочил со стула, чтобы налить всем вина.

Сара поманила к себе дочерей и взяла их за руки.

– Знаю, вам пришлось нелегко, – сказала она. – Отец умер, я – все время на работе… Бетти, как бы мне хотелось побывать на всех твоих представлениях!..

Бетти пробормотала что-то невнятное. Она сыграла Нелли Форбуш в «Юге Тихого океана» и Марию в «Вестсайдской истории», и все ожидали, что весной ей достанется роль Лолы в «Чертовых янки».

– Джо, и на твоих играх мне тоже хотелось бы побывать.

«Сомневаюсь», – подумала Джо. Иногда Сара заглядывала на теннисные матчи (вероятно, из-за того, что на них Джо приходилось надевать юбку), но ни разу не пришла ни на волейбол, ни на баскетбол, хотя по понедельникам и вторникам вроде могла бы успеть. Джо подозревала, что матери невыносимо видеть, как она носится по полю или сидит на корточках перед сеткой, и что она терпеть не может наколенников, кап и формы, из которой торчат голые руки и ноги. «Фу, как грубо», – брезгливо заметила однажды Сара после того, как Джо с товарищами по команде хлопали друг друга по рукам после победы в трудном матче.

– Так что спасибо, – проговорила Сара, и глаза ее заблестели. – Спасибо вам обеим!

– Пожалуйста, – ответила Джо.

– Тебе не за что нас благодарить, – добавила Бетти.

– Я вам очень благодарна. Вы отлично потрудились!

Джо вспомнила про желе и содрогнулась, гадая, заметит ли мать, если она так и не подаст его гостям.

Мистер Симоно и мистер Штейн пошли на кухню разделывать индейку.

– Джо, принеси клюквенный соус, – попросила Бетти. При ближайшем рассмотрении на шее сестры обнаружилась пара засосов.

Сара угощала гостей зеленой фасолью, булочками, картофельным пюре и сладким картофелем, который Бетти запекла, а затем пропустила через мясорубку, смешала со сметаной, мускатным орехом, сливочным маслом и щепоткой апельсиновой цедры, переложила в форму для выпечки и украсила замысловатым узором из кусочков глазированных орехов пекан и маленькими зефирками.

Джо положила себе начинки, потянулась за ножкой индейки, увидела недовольное лицо матери и взяла кусок белого мяса.

– Джо, – бодро воскликнула Сара, – не забудь про желе!

– Знаменитое желе от Джо! – хлопнул в ладоши Генри Шешевски.

Джо медленно поднялась, вознося безмолвную молитву любым богам, которые хранят беззаботных подростков-лесбиянок. Она принесла к столу форму с желе, перевернула ее на чистую тарелку и аккуратно постучала по дну. Не произошло ровным счетом ничего. Чувствуя на себе любопытные взгляды, Джо легонько потрясла форму. Опять ничего. Джо подняла форму и тряхнула посильнее. Раздался ужасный чавкающий звук, и на тарелку хлынул поток полузастывшего желе с кусочками фруктов, потек по белой скатерти и ринулся на колени миссис Штейн. Та взвизгнула и отскочила вместе со стулом.

– Ради бога, простите! – пролепетала Джо, пытаясь собрать как можно больше фруктов и застывшего желе с платья миссис Штейн, хотя было ясно, что оно безнадежно испорчено, как и скатерть, и, вероятно, ковер. Пока она промокала салфетками самые пострадавшие места, Бетти бросилась на кухню за минералкой, содой и бумажными полотенцами. Сидевшая во главе стола мать медленно вдохнула и со свистом выпустила воздух через ноздри. Джо подбирала фрукты, вытирала пятна и слушала шумное дыхание матери, оттягивая неизбежное. Наконец она выпрямилась. – Думаю, больше тут ничего не поделаешь.

Мать промолчала.

– Можем попробовать намочить пятна уксусом… – Джо умолкла.

Сара продолжала молчать.

– Мне ужасно жаль! – воскликнула Джо. – Понятия не имею, почему так вышло!

– Не расстраивайся! – утешил Генри Шешевски и похлопал ее по спине. – Подумаешь, немного пролилось.

Сара проигнорировала его, не сводя с дочери глаз.

– Чтобы испортить желе, нужно как следует постараться. Тебе это удалось, и мне, видимо, следует отдать должное твоей изобретательности, – проговорила Сара ровным голосом. – Что с тобой не так?

– Не знаю, – искренне ответила Джо. Она понятия не имела, что с ней не так, почему она не такая, как все, и как это изменить. – Правда не знаю.

– Ну, так или иначе, тебе следует принять должные меры и исправиться. Попомни мое слово, ни один мужчина не женится на женщине, которая и желе не способна приготовить! – Сара вздохнула с видом мученицы, изможденной гнетом непосильных забот, и подняла вилку, чтобы отрезать себе кусок белого мяса.

Джо тоже взяла вилку и нож. Бетти все еще помогала миссис Штейн в ванной, пыталась спасти ее платье. Мальчики Штейн молча жевали индейку. На дальнем конце стола Бэббе с Зайде тихо переговаривались на идише, а Барбара Симоно была так потрясена, что забыла, как дышать.

Сидевший напротив Генри Шешевски, старый друг отца, посмотрел на Джо с сочувствием. И в этот миг Джо так сильно затосковала по отцу, что сердце ее разверзлось как рана, и боль утраты настолько сжала грудь, что она не могла вздохнуть. Девушка аккуратно отложила столовые приборы и посмотрела на мать.

– Давай уж начистоту, – медленно проговорила Джо. – Признайся, ведь ты меня ненавидишь!

– Эй, так кто из вас думает, что «Тиграм» удастся дойти до финала в этом году? – громогласно воскликнул Генри Шешевски, однако Джо было не унять.

– Готовить я не умею. Прическу не делаю. Платья не люблю. Мне лучше погонять мячик или бросить его в корзину, чем скакать по сцене и распевать. Я вовсе не дочь твоей мечты, зато я единственная в этой семье, кто скучает по папе! – Джо знала, что это неправда, ведь Бетти тоже скучала по отцу, но в нее словно бес вселился – она не смогла бы замолчать, даже если бы захотела.

– Ложь! – дрожащим голосом вскричала Сара.

Джо поднялась, сжав кулаки.

– Ты наверняка жалеешь, что умер он, а не я! Или даже мы оба. Тогда бы ты осталась вдвоем со своей идеальной маленькой принцесской!

Входившая в гостиную Бетти изумленно открыла рот. Словно в замедленной съемке Джо наблюдала, как мать сжала губы в нитку и замахнулась. Джо могла бы уклониться или вообще удрать, но даже не пошевелилась. Она застыла на месте, зная, что сейчас произойдет, и не в силах этого избежать.

Пощечина прозвучала как выстрел. С тех пор как они ужасно поссорились из-за Мэй, мать ударила Джо впервые.

Джо не шелохнулась, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Лица гостей за столом расплывались, словно смотришь на них со дна озера. Единственный звук, который она слышала, – стук собственного сердца.

– Ну ты и стерва, – наконец проговорила Джо.

Барбара Симоно задохнулась. Бэббе что-то резко выкрикнула на идише.

– Ну-ка хватит! – проревел Генри Шешевски. – Довольно!

Сара задрала подбородок.

– А знаешь, кто ты? Думаешь, я ничего не замечаю? – Сара понизила голос до шепота, тихого и зловещего. – Думаешь, я не знаю про тебя и твою подружку? Ты – ненормальная!

Джо словно бросили в ледяную реку. Сердце забилось так сильно, что она не слышала ничего, кроме пульсирующей крови в ушах. Мысли кружились вихрем. Что ее мать знает? Что она видела? Неужели братья Линетт наябедничали родителям, Боббеки позвонили Саре и все рассказали? Или мать просто бьет наугад, смешивая догадки и подозрения, и выдает худший вариант? Только вот, подумала Джо, худший вариант и есть правда. С ней действительно что-то не так. Она ущербная, изломанная, ненормальная, как выразилась мать. Ей уже никогда не исправиться!

Джо развернулась и побежала, только на этот раз бросилась не к окну, а к парадной двери. Ключи от машины лежали на комоде. Она схватила их, прыгнула за руль и с ревом вылетела на дорогу, дав задний ход, со скоростью пятьдесят миль в час пронеслась по аллее Эвергрин и свернула на Десятое шоссе. По нему можно было добраться до автомагистрали I-75, ведущей к Виндзорскому тоннелю под озером Эри. По этому тоннелю Джо ездила с отцом, и он поручал ей следить, когда появится линия, разделяющая США и Канаду. Она всегда задерживала дыхание, надеясь, что почувствует разницу, очутившись на другой стороне. Разумеется, никакой разницы не ощущалось.

Джо неслась сквозь темноту ноября, и дыхание вырывалось белыми облачками, нога давила на газ, руки крепко сжимали руль. Добравшись до Амбассадор-Бридж-стрит, она свернула на обочину прямо перед въездом в тоннель. И долго сидела под светом фонаря, облокотившись на руль и прижав к глазам кулаки. Можно уехать в Канаду, добраться до самых северных регионов, туда, где кончается земля, и это ничего не изменит. Линетт все равно ее бросит. Мать никогда ее не полюбит. Отца уже не вернуть.

Джо открыла дверцу и шагнула в темноту. Пальто она не надела, и прибрежный ветер вмиг пронзил холодом тонкую ткань платья. Мимо проносились машины, в которых ехали счастливые семьи: отцы за рулем, рядом матери с остатками праздничного ужина, завернутыми в пищевую пленку, на заднем сиденье – объевшиеся пирогов со взбитыми сливками младшие братья, рядом – их сестры-подростки, прикрывшие глаза и мечтающие о мальчиках, как и положено всем девочкам.

У Джо перехватило дыхание. Ей вспомнилось, как отец водил ее на матч «Тигров», как жестом фокусника достал из-за спины ее любимую бейсбольную перчатку. Он гладил Джо по голове, называл ее «приятель», и ей так хотелось уехать с ним вдвоем далеко-далеко – туда, где им обоим будет хорошо…

– Папа! – прошептала Джо. Никто не ответил. Ветер трепал волосы, обжигал холодом лицо, замораживая текущие слезы. Машины беззаботно неслись мимо, не останавливаясь и даже не замедляя ход.

Джо стояла, пока совсем не замерзла на ветру, пока лицо и пальцы не онемели от холода. Вернувшись в машину, она прижалась щекой к обивке сиденья, надеясь уловить запах отца, его накрахмаленных рубашек и одеколона Bay Rum, но пахло лишь Сариным лаком для волос и духами. Джо ревела до рези в глазах. «Я там не останусь, – думала она. – Я буду читать, и я буду писать. Я найду девушку, которой хватит смелости меня любить, и стану жить так, как хочу, и, Бог свидетель, я больше никогда даже не притронусь к желе!»

При мысли о желе она рассмеялась, потом стала хохотать и плакать одновременно, издавая странные икающие звуки, и боль утраты была столь же остра, как будто отец умер только вчера. Джо плакала, пока слезы не иссякли, пока не осталась лишь пустота, а когда слезы кончились, достала из бардачка упаковку салфеток, вытерла лицо и высморкалась. Наконец она отправилась домой, потому что больше деваться было некуда.

Казалось, с момента ссоры прошла целая ночь, однако Сара ударила ее по лицу всего час назад. Передняя дверь была не заперта, стол все еще накрыт, свечи горели, в доме витали ароматы Дня благодарения, но гости уже ушли. Сара сидела в гостиной на диване. Туфли она сняла, оставшись в нарядной блузке и юбке.

– Бетти, – окликнула она, – поставь пирог в духовку, пожалуйста, и подогрей подливку.

Джо сглотнула комок в горле.

– Привет, мам.

Мать подняла голову. Злость ушла, и теперь она выглядела маленькой, щуплой и бледной.

– Ты голодна? – спросила Сара, словно Джо только что вернулась из школы или с тренировки по баскетболу.

Джо не знала, что сказать. За всю жизнь Сара редко бывала с ней ласкова, и ей с избытком хватило бы пальцев на одной руке, чтобы пересчитать такие моменты. Сара не могла выдавить из себя слов любви, не могла найти время для баскетбольного матча дочери, избегала называть ее по имени. Мать считала ее ненормальной, причем довольно давно. Зато ей хватало духу спросить, голодна ли Джо, и положить ей что-нибудь на тарелку. Отец любил ее совсем иначе, чем мать, но лучше уж такие проявления материнских чувств, чем никаких. Многим повезло в жизни еще меньше, чем Джо.

Бетти поставила на стол корзинку с булочками.

– Хочешь взбитых сливок?

Джо взяла сестру за руку.

– Прости меня… – прошептала она. Горло сжалось, глаза снова наполнились слезами.

Бетти стиснула ее руку и ушла в кухню за сливками и пирогом. Сара вручила Джо тарелку с индейкой, начинкой и подливкой, затем положила на блюдце тыквенного пирога. Джо поняла, что ей дают шанс оправдаться, разъяснить недоразумение и сказать: «Линетт и я просто друзья», «Я – вполне нормальная» или «Не волнуйся, мне нравятся мальчики, просто я еще не встретила подходящего парня». Однако Джо ничего подобного не сказала. Вместо этого она выпрямилась, вытерла нос салфеткой и заявила:

– Наверное, я не такая, как все. По-моему, быть не такой, как все – еще не самое худшее! – Конечно, ей хотелось сказать более открыто, к примеру: «Мама, мне нравятся девочки, и я никогда не выйду замуж», однако и это было неплохо – раньше она о таком даже мечтать не отваживалась.

Стало очень тихо. Наконец Бетти откусила пирог. Сара плеснула себе вина и внимательно посмотрела на Джо. На ее лице не было гнева, только недоумение, словно Джо – удравшее из зверинца животное, нелепое, неуклюжее создание вроде страуса или жирафа, которое согнулось в три погибели, пролезло в парадную дверь и подсело к столу и Сара не знает, чем его накормить или как от него избавиться.

– Ты считаешь меня стервой, – наконец проговорила Сара. – А ведь я всего лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Я хочу, чтобы ты нашла мужчину, который полюбит тебя так, как твой отец любил меня. Я хочу, чтобы у тебя были дети. И нормальная, обычная жизнь.

– Может, я и не хочу такой жизни, – сказала Джо.

– Ничего ты не понимаешь! Быть не такой, как все, тяжело… – Сара отвернулась к окну, выходившему на улицу.

Джо задумалась, не имеет ли Сара в виду своих родителей. Ее мать всегда стремилась не выделяться, иметь настоящую американскую семью, все члены которой выглядят, говорят и ведут себя как обычные люди.

– Ну, – проговорила Джо, – видимо, мне предстоит это выяснить.

– Похоже на то, – ответила Сара, пытаясь улыбнуться, и оглядела дочерей.

Мягкое освещение подчеркивало ладную фигурку Бетти, ее гладкую кожу и блестящие волосы. Сара выглядела задумчивой и печальной. Джо подозревала, что эта ссора – последняя. Они с матерью сказали друг другу правду, и теперь их отношения должны стать проще. В воздухе пахло уксусом, корицей и гвоздикой, свежими булочками и вином Генри Шешевски.

– Знай наших! – проговорила Джо. – Женщины семейства Кауфман нигде не пропадут!

– Все у нас будет хорошо, мама, – успокоила ее Бетти.

Джо кивнула и взяла сестру за руку, повторив за ней:

– Все у нас будет хорошо!

Часть вторая

1962. Бетти

– Хороших выходных, Бет! – крикнула миссис Миллер, когда Бетти шла по коридору школы Беллвуд.

– Вам тоже!

Учительница по прозвищу Киллер-Миллер вела у десятых классов углубленный английский.

– Пока, Бетти! – хором пропели три девятиклассницы из группы поддержки, сидевшие на невысокой каменной ограде перед школой.

Бетти помахала им и зашагала через парковку – волосы развеваются, юбка хлопает по коленям. Она собиралась провести выходные у сестры в Энн-Арборе. С собой у нее была клетчатая сумка, в которую она уложила пижаму, зубную щетку и крем для лица, бриджи и блузку, и, конечно, свое самое нарядное платье – из тафты, без рукавов, белое в синий цветочек, и повязку на голову в тон. Лиф плотно облегал тонкую талию, пышная юбка прикрывала бедра.

Джо предложила встретить ее на вокзале, но Бетти хотела пройтись по кампусу в одиночку. Пасмурным октябрьским днем она сошла с поезда и направилась в гору, влившись в поток студентов, наводнивший двор кампуса. Мичиганский университет был велик даже по сравнению с государственными школами – в нем училось более сорока тысяч студентов, поэтому заблудиться там ничего не стоило. Бетти шагала, глазея на громадные корпуса из красного кирпича и темно-коричневого песчаника, многие из которых заросли плющом, а иные простирались на целый квартал. По пути Бетти украдкой поглядывала на студентов. Большинство девушек одевались так же, как и она, носили юбки или брюки до колен, кардиганы и джемперы из одинаковой шерсти, платья из двухстороннего трикотажа и блузки Ship’n Shore, красили губы и делали начесы, укладывая волосы в пышные прически. Иногда Бетти попадались студентки в длинных платьях, напоминавшие о женщинах времен покорения Дикого Запада, которые пересекали прерии в крытых фургонах, или девушки в свободных джинсах и толстовках, без малейшего намека на макияж, носившие волосы распущенными. У нескольких темнокожих – и у юношей, и у девушек – прически напоминали пышные меховые короны, один из них прикрепил к пиджаку значок «США, вон из Вьетнама!». Проходя мимо студента с прямыми черными волосами, такими длинными, что они путались с его бородой, свисавшей на грудь, Бетти изумленно вытаращилась, а парень кивнул ей и показал два растопыренных пальца – латинскую букву V. Девушка смутилась, опустила глаза и обнаружила, что парень босиком, хотя на улице было градусов десять тепла, и он не мог не мерзнуть на холодных плитах двора.

Двое белых студентов бросали друг другу фрисби. Под деревом сидел темнокожий в очочках с черными стеклами, бренчал на гитаре и пел балладу про Джона Генри, под другим деревом девушка с планшетом рассматривала свою руку и срисовывала изгиб запястья. Кто-то протянул Бетти листовку с приглашением на съезд организации «Студенты за демократическое общество», кто-то еще вручил ей флайер на ланч, который устраивал «Альянс студентов по обмену», и тут к ней направилась высокая стройная девушка в джинсах и футболке Мичиганского университета. Темные волосы коротко острижены и заправлены за уши, лицо – настороженное и любопытное, загорелая кожа так и сияет здоровьем. Ей многие смотрели вслед, восхищаясь длинными ногами и стремительной походкой, юноши бросали на нее одобрительные взгляды. Незнакомка подошла к Бетти почти вплотную, и та узнала в ней свою сестру.

– Привет! – Джо обняла ее, забрала сумку и спросила: – Как поездка?

– Хорошо, – ответила Бетти, неуклюже и совершенно по-детски семеня за длинноногой сестрой.

– Проголодалась? Давай где-нибудь перекусим.

Джо отвела ее в Union, четырехэтажное здание из красного кирпича. На цокольном этаже находилось кафе, где они взяли бургер для Джо, сэндвич с курицей для Бетти и две чашки кофе.

– Что у нас в программе? – спросила Бетти, машинально откладывая в сторону верхнюю часть сэндвича.

– Хочешь сходить со мной на литературу? – предложила Джо. – Я взяла обзорный курс по британской поэзии. – Она широко улыбнулась, словно ведущая телевикторины. – Китс! Йейтс! Байрон! Оден!

– Вечеринки, Джо, – напомнила ей Бетти. – Я хочу на вечеринки!

Джо одарила ее нежной снисходительной улыбкой.

– Завтра будет игра. Нам лучше приехать пораньше, чтобы потусоваться.

Бетти знала, что тысячи студентов и выпускников съезжаются в Энн-Арбор на футбольные выходные. Они паркуются на стоянке возле стадиона, наряжаются в цвета команды – бледно-желтый и синий, расставляют повсюду решетки-гриль и мангалы, жарят сосиски и бургеры и выпивают, выпивают, выпивают. Иногда, сообщила Джо, закатив глаза, они даже умудряются оторваться от своих кружек, дойти до стадиона и взглянуть на игру.

– А что будем делать вечером, после матча? – спросила Бетти.

– Куда-нибудь выберемся, послушаем музыку. В воскресенье я собираюсь с друзьями на демонстрацию.

Бетти грызла листик салата, удивляясь, почему Джо, которая могла заняться чем угодно, предпочитает ходить по кругу перед универмагом с плакатом пикетчика. Неужели ничего лучше ей в голову не приходит? Или это просто уловка, чтобы избавиться от Бетти?

Бетти доела сэндвич и сказала:

– На литературу не пойду. Если ты не против, просто поброжу по кампусу.

Джо обняла сестру, вручила ей ключ от комнаты в общежитии, и они договорились встретиться там в шесть вечера.

После часовой прогулки по кампусу, насмотревшись на девушек в мешковатых платьях или в джинсах, которые были им до смешного велики, Бетти нашла дорогу обратно в Стоквелл-Холл, женское общежитие Мичиганского университета. Поднявшись на три лестничных пролета, она открыла дверь ключом и остановилась на пороге комнаты, вдыхая знакомый запах сестры. После того как Джо съехала, Бетти заняла весь шкаф целиком, сделала в их бывшей спальне перестановку и даже убедила Сару купить плетеный бело-розовый коврик на пол. Новые обои им были не по карману, зато Бетти завесила стены плакатами со школьных постановок, фотографиями себя, Барбары и Линды в бассейне, статьями из журнала Seventeen вроде «Новая диета красоты» и «Как стать красивой?», картинками платьев, которые ей хотелось купить или хотя бы сшить в один прекрасный день. На кровать она навалила груду лоскутных подушек, на письменный стол – стопки учебников и журналов. Лампу-ночник Бетти задрапировала красным шарфиком из искусственного шелка, чтобы смягчить свет и придать уюта, как сделал герой из одного прочитанного ею романа, и еще купила зеркало в полный рост и повесила его на дверь. Вне всякого сомнения, теперь это была комната юной девушки, причем ее собственная. Напротив, комната Джо в общежитии, с почти пустыми стенами и тщательно прибранным письменным столом, могла принадлежать кому угодно. Она напоминала тюремную камеру или дом девушки, чей внутренний мир хранится в тайне.

По крайней мере, за прошедшие годы Джо наконец научилась заправлять постель. На кровати лежали синее покрывало и подушка в белой наволочке, на одной стене висел вымпел с эмблемой Мичиганского университета, на другой – плакат с предвыборной кампании Кеннеди. Под окном Джо поставила два пластиковых ящика из-под апельсинов, сверху водрузила музыкальный проигрыватель. В ящиках она хранила пластинки, книги в бумажных обложках и библиотечные книги в твердых переплетах – «Гавайи: Дети Солнца» Джеймса Миченера, «Человек-невидимка» Герберта Уэллса, «В дороге» Джека Керуака и другие. Письменный стол и стул из светло-желтого лакированного дерева стояли у одной стены, у второй – платяной шкаф; на крючке, прибитом на входную дверь, висели халат и полотенце. Бетти внимательно изучила пожитки сестры. Следов парня не обнаружилось нигде: ни мужских вещей в шкафу, ни бритвы или крема для бритья на комоде, ни пластинок в ящике, которые не принадлежали бы Джо. Закончив поиски, Бетти еще раз прошлась по комнате, теперь уже разыскивая следы девушки – дезодорант другой марки или духи на комоде, запах чужого шампуня на подушке. Тщетно.

«Ты – ненормальная!» – заявила когда-то Сара, и Джо не стала отрицать, хотя Бетти вовсе не считала, что это непременно делает Джо лесбиянкой. Сестра с мамой много лет были на ножах, и Сара вполне могла обозвать ее так в пылу ссоры, а Джо – взбрыкнуть, лишь бы позлить мать. Впрочем, Бетти помнила, как сестра смотрела на Линетт – столь неистовая, пылкая нежность наверняка предполагала не просто дружбу, а нечто большее. Линетт вышла замуж, и Бетти однажды встретила ее в A&P с тележкой и огромным животом, выпирающим из-под блузки для беременных. Нашла ли Джо ей замену, другую девушку, подругу или больше чем подругу?

Бетти сунула руку под матрас и обнаружила спрятанную книгу в аляповатой бумажной обложке: «Странная девушка» Энн Бэннон. «Ага!» – подумала Бетти и пролистала три первых главы про некую Лору, влюбленную в старшекурсницу по имени Бет, свою соседку по общежитию. Прочтя, затаив дыхание, сексуальную сцену, Бетти, по идее, должна была ужаснуться, как сделали бы ее подруги, или, по крайней мере, побояться ночевать с Джо в одной комнате. Сара точно разозлилась бы и сгорела со стыда, хотя куда уж больше… Бетти искала в себе отвращение или чувство гадливости и, как ни странно, испытывала лишь сочувствие. Она понимала, что ее мир принимает всякой, а вот сестре приходится очень несладко.

Бетти аккуратно положила книгу обратно под матрас, прилегла на кровать, устроилась на подушке и посмотрела в потолок. Она жалела Джо, она жалела себя. Ей было одиноко лежать в пустой комнате и слушать звуки общежития, шаги на лестнице и в коридорах, смех и обрывки музыки всякий раз, когда открывались другие двери. Они с сестрой росли вместе, и Джо всегда была для нее спасительным якорем, защитницей. Теперь они двигались в разных направлениях, удаляясь друг от друга. Словно Джо купила билет на поездку, в которую Бетти нельзя; словно она уже на пути в страну, где Бетти никогда не дадут гражданства. Вероятно, ей удастся заглянуть туда ненадолго, но потом придется уехать, вернуться к себе домой, стоять на краю разделяющей их пропасти и махать рукой, беззвучно произнося одними губами: «Я тебя люблю».

Бетти ждала сестру в вестибюле общежития. Студенты сидели за столами и готовились к занятиям, некоторые болтали и играли в карты, и вдруг кто-то окликнул ее по имени.

– Бетти? Нежели Бетти Кауфман?

Она обернулась:

– Привет, Гарольд!

После школы Гарольд Джефферсон сильно изменился. Кудрявые волосы, раньше аккуратно подстриженные, выросли в густую гриву, отстоявшую от головы на несколько дюймов, словно корона. Вместо футболки, толстовки с логотипом школы или застегнутой на все пуговицы рубашки с маленьким воротничком он теперь носил длинную кремовую рубаху с золотой вышивкой по английскому воротнику и джинсы-клеш (и рубаха, и джинсы, как заметила Бетти, тщательно выстираны и отутюжены). Длинные узкие ступни с длинными же пальцами были босы. Бетти обратила внимание на то, какой у него высокий подъем и насколько подошвы бледнее ног.

– Приехала на собеседование? – спросил Гарольд.

– Решила навестить Джо, – ответила Бетти.

За его спиной смеялись девушки, сидевшие за столом, и кричали:

– Гарольд, мы скучаем! Гарольд, вернись!

Заглянув за его плечо, Бетти мельком увидела длинные рыжие волосы, яркий красный лак на ногтях, дымок – не факт, что табачный. Из приемника звучал голос Боба Дилана: «Я здесь, в тысяче миль от дома / Иду по дороге, по которой прошли многие до меня».

Бетти покачала головой, думая о том, что в Детройте ребята до сих пор слушают в основном Фрэнка Синатру или Crying in the Chapel Элвиса. Ей захотелось присоединиться к девушкам, которые сидели на полу, скрестив ноги, и курили то, что заставляло их смеяться над всем подряд. «Га-а-арольд!» – томно протянула одна из них.

– Послушай, Бетти, – сказал он, словно их не замечая. – Давай прогуляемся?

– Значит, ты играешь в футбол? – спросила Бетти десять минут спустя, прохаживаясь с Гарольдом по кампусу и стараясь не слишком таращиться на всех подряд.

Гарольд улыбнулся:

– Может, в школе я и был крутым спортсменом, но только не здесь! В эту команду я гожусь разве что мальчиком на побегушках.

– Тогда… – Бетти бросила на него невинный взгляд из-под опущенных ресниц, – драмкружок?

– Нет-нет-нет, – потряс головой Гарольд. – Одного раза мне вполне хватило.

– У тебя ведь отлично получалось! – воскликнула Бетти.

Гарольд имел такой бешеный успех в мюзикле «Юг Тихого океана», что даже товарищи по команде и сестры, которые, по его словам, пришли над ним посмеяться, к концу представления буквально стояли на ушах.

– В каком ты общежитии?

– Берсли-Холл, – ответил Гарольд и кивком указал направление.

Они шли по тротуару сквозь толпу молодежи, и ни один из встречных не выглядел одиноким или неприкаянным. Бетти это здорово ободрило. Здесь можно начать жизнь с чистого листа, и никто (по крайней мере, кроме ее бывших одноклассников) не вспомнит, как однажды летом Бетти набрала целых пятнадцать фунтов лишнего веса или что она – девочка, чей отец умер.

– Ты даже не спросила, что у меня случилось с тренером, – заметил Гарольд, свернув на Дивижн-стрит. – Ни разу!

В голосе юноши звучала легкая насмешка; порой он шел так близко, что едва не задевал ее бедром, и она вдыхала запах его одеколона. Бетти была так счастлива, что почти не замечала голода, хотя в эти дни голод не покидал ее ни на минуту, словно собака, следующая по пятам. Бетти взвешивалась каждое утро, и если стрелка весов поднималась больше чем на фунт, то на завтрак и на обед ей приходилось довольствоваться водой с лимоном.

– Неправда! Я у тебя все время спрашивала.

– Неужели? – Гарольд сделал вид, что пытается вспомнить.

Бетти сжала кулачок и ткнула его в бицепс. Гарольд закатил глаза.

– Наверное, ты позабыл, потому что был слишком занят Вернитой.

– Ах, Вернита! – с нарочитым умилением протянул Гарольд.

– Так почему тренер на тебя разозлился? – спросила Бетти.

– Ты ведь знаешь, что объявлениями о мероприятиях ведают старшеклассники?

Бетти кивнула. На лужайке перед школой стоял прямоугольный стенд, на котором набирали из букв надписи вроде «Поздравляем с выпуском!», «До девятого сентября пройти медосмотр» или «Хороших весенних каникул».

– Ну так вот, – продолжил Гарольд, – по понедельникам сообщения размещала администрация школы, а по пятницам свои объявления вешали старшеклассники. Даг Фицгиббонс – помнишь Дага? – занимался этими самыми объявлениями. Но Даг был, так сказать, парень не очень-то инициативный…

– Ленивый, – подсказала Бетти.

– Точно! И он частенько оставлял вместо себя твоего преданного друга Гарольда Джефферсона. Отдал мне ключ от подсобки, говорил, какое объявление повесить. Что-нибудь вроде «Вперед, спартанцы!» или «Поздравляем выпускников!». И я все это набирал. Только вот я начал потихоньку таскать «е».

– Что-что?!

Вид у Гарольда стал пристыженный и в то же время довольный.

– Буквы «е». Я начал их потихоньку таскать. С первой вышло случайно: я взял слишком много «е», лишнюю положил в карман, забыл про нее и спохватился только дома. На следующей неделе взял еще одну, уже специально.

– Потому что первой «е» было одиноко?

Гарольд кивнул:

– Нет ничего печальнее одинокой буквы. Когда их стало две, то я начал воспринимать это уже как вызов, понимаешь? К тому же хотелось узнать, чем все кончится.

– Ты собирался их как-нибудь использовать? К примеру, набрать объявление с одним словом – «Еееееее»? Будто оно кричит? – спросила Бетти. – Или хотел потом взяться за «а»?

Улыбнувшись, Гарольд покачал головой:

– Настолько далеко я не загадывал, просто продолжал таскать буквы «е». И вот однажды тренеру Кранцу понадобилось набрать объявление о собрании будущих фермеров, а ведь «Будущие фермеры» пишется с тремя «е». Неделю спустя, перед заседанием «Дебат-клуба», у него тоже возникли большие сложности. В общем, пришлось ему набрать «Будущи фрмры» и «Дбат-клуб», – пояснил Гарольд. – Похоже, кто-то из администрации заметил и объяснил тренеру, насколько это плохо для репутации школы – выставлять перед фасадом доску объявлений с орфографическими ошибками.

– Ясно, – пробормотала Бетти.

– Тренер вызвал Дагги и остальных помощников в спортзал, дико взбесился и заорал: «Кто таскает чертовы “е”?» Полагаю, в тот же день во время ланча кто-то услышал, как я передразниваю его и, э-э, хвастаюсь трофеями перед собратьями по оружию… В общем, не успел старина Гарольд и глазом моргнуть, как уже скакал по сцене в костюме морской пчелы! – Юноша покачал головой с притворным сожалением.

– Ты отлично пел, – ласково проговорила Бетти. Ей очень хотелось, чтобы Гарольд взял ее за руку, но они уже подошли к общежитию Джо.

– Есть планы на сегодняшний вечер?

Бетти покачала головой:

– Вроде бы Джо собиралась сводить меня куда-нибудь послушать музыку…

– Хочешь на вечеринку? – спросил он.

Бетти усмехнулась:

– Я уже думала, ты не предложишь!

Поужинали сестры в столовой общежития, где было очень шумно – из-за высоких потолков звуки разносились гулким эхом. В тот вечер давали мясо кусочками в густой подливе, картофельное пюре, тушеную стручковую фасоль и неожиданно вкусный морковный пирог. Потом Джо повела Бетти в церковь, расположенную в паре кварталов от кампуса. На самодельной афише значилось: «Вечер народных песен»; стрелка указывала на дверь в подвал. Джо бросила немного денег в банку из-под кофе и отыскала им два места в ряду складных стульев недалеко от сцены. Прожектор на тонких металлических ножках бросал круг света на микрофон, перед которым сидели двое юношей и настраивали гитары.

Бетти подавила вздох разочарования и постаралась устроиться поудобнее. Готовясь к встрече с Гарольдом, она надела свое лучшее сине-белое платье и слегка подушилась за ушами. На музыку Бетти особого внимания не обращала, думая о своем. Толпа смеялась и хлопала, слушая песню про какую-то Мэгги, про ее отца, который «Тычет тебе сигарой прямо в лицо / Окно его спальни заложено кирпичами / Национальная гвардия стоит у него под дверями». Когда ребята закончили, на сцену вышла девушка с молочно-белой кожей и светлыми волнистыми волосами, одетая в бирюзовое платье, белые ботинки на высоком каблуке и с ниткой бус на шее. Она сложила руки в замок, закрыла глаза и без всякого аккомпанемента спела Masters of War.

На этом музыкальный вечер закончился. Студенты, включая Джо, собрались у сцены. Бетти дождалась паузы в разговоре и сообщила:

– Я сегодня встретила Гарольда Джефферсона. Помнишь его?

– Конечно. Я знаю Гарольда, он со мной в СДО[7].

Бетти понимала, что вроде как должна знать, что такое СДО, но ей было все равно.

– Он сказал, что сегодня будет вечеринка. – Джо не сводила глаз с девушки в бирюзовом платье, которая шла к выходу. Бетти поняла, что это ее шанс, и тут же им воспользовалась: – Если ты не против, то давай разделимся: ты иди со своими друзьями, а я схожу на вечеринку с Гарольдом. Задерживаться допоздна не буду, ключ от комнаты у меня есть.

Джо нахмурилась:

– Уверена?

– В следующем году и я стану студенткой, – напомнила Бетти. – И буду ходить всюду сама. К тому же Гарольд – хороший парень.

– Не задерживайся допоздна, – велела Джо, – и не пей слишком много.

– Хорошо, мамочка! – Бетти закатила глаза, но Джо уже подхватила толпа бородатых парней, девушек в бусах и клешах, которые взахлеб обсуждали воскресную «акцию».

В старших классах Бетти часто ходила на всевозможные мероприятия для школьников – «танцы в носках» в спортзале, школьные балы, тематические танцевальные вечера в Союзе ветеранов или в Масонской ложе, а также домашние вечеринки, проходившие в отделанных сосновыми панелями подвальных помещениях в лучших районах Беллвуда, где подростки тайком подливали в чашу с пуншем украденную у родителей выпивку, а те отрывались от вечернего выпуска новостей Чета Хантли и Дэвида Бринкли ровно настолько, чтобы свеситься в лестничный проем и проорать: ведите себя потише. Найдя указанный Гарольдом адрес, Бетти поняла, что здесь будет совсем иное веселье.

Двухэтажный кирпичный дом с покосившимся деревянным крыльцом и грубо отесанными перилами стоял нараспашку. Внутри свет почти не горел, всю мебель сдвинули к стенам. В комнате было людно и полно дыма, пахнущего какой-то сладковатой дрянью. Наверное, марихуана, решила Бетти. Юноши и девушки танцевали, однако вместо известных Бетти свинга, твиста или любого другого популярного танца они просто прижимались друг к друг и пошатывались в темноте.

В бело-синем платье в цветочек, с повязкой в волосах и в белых туфлях-лодочках Бетти смотрелась крайне нелепо. Она быстренько стянула с волос повязку и взлохматила локоны, которые столько укладывала, думая о том, что с платьем сейчас ничего не поделаешь, зато хотя бы прическу можно изменить и выделяться чуть меньше.

– Привет, Алиса!

Бетти обернулась и вздрогнула. Ей улыбался юноша – нет, скорее мужчина, поправила она себя – с темными глазами, усами и бородкой. Длинные волосы до плеч, загорелая кожа, словно он провел много месяцев на солнце. Сперва он показался ей похожим на Иисуса, но в блеске его глаз святости не было и в помине. «Вылитый пират», – решила Бетти, представив незнакомца с серьгой в ухе, шрамом на высокой скуле и попугаем на плече.

– Я не Алиса.

Он небрежно пожал плечами:

– Жаль, хотел поздравить тебя с прибытием в Страну чудес.

Бетти демонстративно огляделась по сторонам.

– Значит, вот как вы называете это место?

Он улыбнулся, показав ровные зубы.

– Тебе нужны розовые очки, детка. Давай-ка подберем подходящую пару, и мир станет прекрасен.

– Очки, значит, – повторила Бетти.

– Точнее, их химический аналог, – объяснил он.

– Ты живешь здесь?

– Еще бы, – ответил он и подмигнул.

– Учишься? – Для старшекурсника он выглядел старовато, для изучающего медицину или юриспруденцию – слишком неблагонадежно.

– Вечный студент.

– Дэв, оставь ее в покое! – Наконец появился Гарольд Джефферсон, одетый в ту же рубашку, что и днем. При каждом шаге его корона из волос покачивалась. – Забей, это не девочка, это статья!

– Никакая я не статья! – возмутилась Бетти высоким детским голоском, опровергая собственные слова. – Мне уже семнадцать!

– Семнадцать, – повторил мужчина с улыбкой, будто Бетти пошутила. Он положил руку ей на талию и притянул к себе, словно имел права на ее тело, словно знал ее давным-давно.

– Твой друг? – спросила Бетти у Гарольда, и тот кивнул. Волосы юноши качнулись, напомнив Бетти о водорослях, растущих на песчаном дне озера Эри, которые двигались в такт волнам.

– Его зовут Девон Брейди. Дэв, это Бетти Кауфман, моя школьная подруга.

– Алиса, – проговорил Девон с улыбкой, смахивающей на ухмылку. – Я буду звать ее Алиса.

– У меня уже есть имя, – заявила Бетти, отчасти возмущаясь, отчасти изображая возмущение и чувствуя себя Алисой, готовой спуститься в кроличью нору. Разве что настоящая Алиса угодила в кроличью нору не по своей воле, а Бетти ожидала этого с нетерпением. Ей хотелось измениться, ведь еще немного, и она сама станет студенткой колледжа. Ей хотелось посмотреть на мир вверх тормашками.

– Так возьми себе другое! – покровительственно сказал Дэв. Бетти это не понравилось, ей хотелось вызывать в нем желание, а не отеческую заботу. – Имена важны. Нам следует самим выбирать себе имена, осознав, кто мы есть.

Бетти завороженно смотрела, как он сунул руку в карман и достал белый конверт, сложенный пополам. С торжественным видом развернув его, Дэв вытряс на ладонь кусочек бумаги размером с четверть почтовой марки.

– Дэв! – В голосе Гарольда прозвучало предостережение.

Не обратив на него внимания, Дэв придвинулся ближе, зажав бумажный квадратик между пальцами. От него исходил приятный древесный запах с нотками дыма и мха, напоминающий о пикнике в лесу.

– Наш друг Гарольд – С.П. Знаешь, что это такое? Сынок проповедника.

Бетти кивнула. На школьных репетициях Гарольд пародировал своего отца, преподобного Лютера. «Внутрь или наружу? – ревел Гарольд, изображая, как тот орет на детишек. – Я что, должен платить за кондиционирование всей треклятой улицы?» Гарольд расправлял плечи и выпячивал грудь, копируя отцовскую осанку. «А ну-ка закрой дверь, не то схлопочешь по самое мама не горюй!»

– Поэтому, – продолжал Девон, – Гарольд относится к расширяющим сознание веществам с понятной опаской.

– В церкви же используют вино, верно? – завороженно спросила Бетти, и Гарольд хмыкнул.

– Святое причастие. – Девон протянул руку к ее лицу, и Бетти решила, что он хочет постучать по кончику носа, словно она ребенок, но он коснулся ее губ. – Открой рот, – велел пират. – Я покажу тебе все чудеса света!

«Мне не следует этого делать», – испуганно подумала Бетти. То был голос ее матери, голос замдиректора Дугласа, голос маленькой послушной девочки. Несмотря на юный возраст, бояться и подчиняться условностям Бетти вовсе не собиралась. Вспомнив про сестру, Бетти решила, что тоже имеет право на нетрадиционные приключения. И этот коричневый квадратик бумаги – ее билет в неизведанное.

Бетти открыла рот.

– Благословляю тебя, дитя мое, – объявил Дэв и положил ей на язык квадратик с неизвестным веществом. – Подержи во рту, дай ему раствориться. – Он улыбнулся и ласково погладил ее по щеке. – Добро пожаловать в Страну чудес!

Бетти позволила отвести себя к прожженному дивану у стены. С одного края сидели парень с девушкой, сплетя бледные руки и ноги. Парень упоенно целовал девушку, словно пытался сунуть ей в рот весь язык целиком, а она и рада была. На другом краю развалился кудрявый загорелый юноша, похожий на павшего в битве принца – голова откинута, рот широко открыт. Бетти присела, держа на языке квадратик, и стала слушать песню про Пуфа, волшебного дракона, который живет у моря. Дым стал гуще, музыка – быстрее, танцы – энергичнее под песни Beach Boys, Chiffons, Лесли Гора и Бренды Ли. Бетти наблюдала, как мужские руки ласкают изгибы женских тел, как женские руки сжимают мужские торсы и плечи. В тусклом свете, сквозь завесу дыма все девушки казались прекрасными, все парни – красивыми, и Бетти чувствовала, как ее кожа постепенно растворяется, тело плывет, взмывая под потолок, откуда она смотрит на себя и на продолжающуюся вечеринку.

Бетти вгляделась в дым, тщетно пытаясь отыскать Гарольда. Спящий на диване принц встряхнулся и шатаясь побрел прочь, на его место тут же плюхнулась одна из танцующих девушек. Русые волосы разметались, бледная кожа взмокла от пота. Она была босая, отнюдь не худышка, с мясистыми бедрами и при этом ничуть не стеснялась своих проблемных мест, когда кружилась в экстазе, широко раскинув руки. Бетти следила за ней с восхищением, пытаясь представить, каково это – взять и занять собой все пространство, заставив остальных расступаться. Отец Бетти умер, мать жила скучно и предсказуемо, сестра двигалась вперед, оставляя прошлое позади и стремясь в мир, в котором для Бетти не было места. Иногда, точнее, довольно часто, ей казалось, что собственная кожа стала ей мала, а тело – лишь средоточие недостатков, которые нужно исправлять или хотя бы прятать, бесконечный источник отчаяния. Теперь же дух Бетти взмывал ввысь, покидая и тело, и дурацкое платье. Она ощущала себя сгустком радости, возбуждения, предвкушения и желания. Хотелось двигаться дальше. Хотелось родиться заново – здесь. В этом новом месте. Хотелось танцевать.

– Привет, сестренка, – сказала танцующая девушка.

Бетти повернулась, чтобы ответить ей, и распахнула рот от удивления. Стены расширялись и сжимались, двигаясь медленно, словно дышащие легкие, сокращаясь в такт музыке, которая прокатывалась по комнате волнами.

– Стены, – попыталась заговорить Бетти. Она подняла руки, чтобы указать, но они стали будто из мягкого, тяжелого металла и сгибались, роняя росу, как лепестки цветка. – Стены дышат!

– Прикольно, – вполне доброжелательно ответила девушка. Она пошарила за диваном и жестом фокусника, достающего из шляпы кролика, извлекла оттуда шерстяной плед вроде того, что когда-то связала Бэббе. Прикрыв подвернутые ноги Бетти, она сказала: – У тебя приход. Сохраняй спокойствие и наслаждайся опытом.

В последующие месяцы Бетти узнает, что древесный запах с нотками дыма и мха, исходящий от Девона, – это благовония с пачули, которые он жжет у себя в комнате, что рубашка Гарольда называется даши́ки и что бумажный квадратик, который Дэв положил ей на язык, был ЛСД – высококачественный продукт, самолично изготовленный Девоном, некогда изучавшим химию, в лаборатории Мичиганского университета. Бетти выучит слова всех песен Боба Дилана, и Like a Rolling Stone станет гимном ее друзей, когда она переедет в кампус девять месяцев спустя. И еще она узнает, как сильно ей повезло, что ни один парень не попытался к ней прикоснуться, пока она лежала на диване и смотрела на пульсирующие стены. Везение переменчиво… В ту ночь Бетти разглядывала висевший на стене плакат с пляжем, и ей казалось, что она ощущает цвета на вкус: острая кислота желтого, успокаивающая прохлада синего. Зеленый был терпкий и вяжущий, как неспелый банан, полоса песка – как густая сливочная тянучка. Бетти попыталась объяснить это Гарольду, когда он возник рядом с ней на диване. Гарольд послушал и повторил слова танцующей девушки: «У тебя приход». Почему-то при этом вид у него был вовсе не радостный.

– Давай-ка собираться домой!

«Приход», – подумала Бетти.

– Разве не стремно быть сыном проповедника? – Речь давалась ей с трудом, язык еле ворочался.

– Скорее сложно, – ответил Гарольд. – Люди смотрят на тебя с ожиданием, я бы даже сказал, с завышенным ожиданием.

Он обнял Бетти за талию, и она почувствовала себя как за теплой стеной.

– Ты сильный, – заметила Бетти. Не успел он ответить, как она спросила: – Каково это – знать, что ваш Мессия уже приходил?

– Ты о чем?

– Иисус, – объяснила Бетти. – Ваш Мессия уже приходил, и теперь вы ждете, когда он вернется. Похоже на то, как будто показывали отличный фильм, а ты опоздал на премьеру?

– Не совсем, – вздохнул Гарольд.

– Понимаешь, если ты еврей, тебе надо ждать, потому что Мессия еще не пришел. Это может быть кто угодно. – Бетти оглядела ребят, гуляющих по кампусу. – Это может быть… – Она помолчала, потом указала на наименее подходящего студента – бледного рыжеволосого юношу со впалой грудью и торчащими передними зубами. – Он!

Гарольд усмехнулся.

– А может быть, это и я! – воскликнула Бетти, взобралась на деревянную скамью и вскричала: – Может быть, я – Мессия!

Несколько человек захлопали, остальные уставились на нее с изумлением.

– Пойдем, – сказал Гарольд, взял Бетти за талию и опустил на землю, как делал в школьном спектакле. – Надо двигаться.

Ночная прохлада приятно остужала ее пылающие щеки. Бетти хотелось спросить, каково это – быть темнокожим, ощущает ли Гарольд свою инаковость постоянно или, как и евреи, может удачно влиться в коллектив, чувствуя себя таким же, как и все, пока вдруг что-нибудь – рождественская песня по радио, случайное восклицание «Иисусе!» или фраза «Я его переевреил» при удачной покупке подержанной машины – не напомнит о том, что ты иной. Ей хотелось узнать, относится ли он к тем христианам, которые считают, что все евреи будут гореть в аду, верит ли вообще в ад, в бога и все прочее, но спросить Бетти не успела, потому что Гарольд завел ее в Стоквелл-Холл, потащил вверх по лестнице, затем по коридору мимо полудюжины комнат, откуда звучало полдюжины разных видов музыки, прямо в похожую на клетушку комнату Джо. Бетти легла на постель сестры, Гарольд помог ей расстегнуть и сбросить туфли. Укрыв девушку одеялом, он выключил свет, и Бетти опустила веки, думая о том, что раньше совсем ничего не знала о мире. Перед глазами у нее стояла танцующая девушка с раскинутыми руками, которая все кружилась и кружилась – волосы развеваются, люди расходятся в стороны, давая место, а она, несмотря на свои габариты, безмятежно порхает. Вот бы и я была такой храброй, подумала Бетти, засыпая.

Джо

Даже в таком огромном университете, как Мичиганский, вероятность того, что пути большинства студентов пересекутся, достаточно велика. С однокурсниками можно встретиться на лекциях, во дворе кампуса, в студенческом клубе или на стадионе во время футбольного матча. Поэтому Джо видела Шелли Финкельбайн трижды и точно знала, кто она такая, еще до того, как они впервые заговорили друг с другом.

Сначала Джо увидела ее на первом курсе – на «Введении в философию». Джо села в центре аудитории, профессор Гласс начал лекцию, и тут дверь распахнулась. Стройная темноволосая девушка с невероятно бледной кожей и светлыми глазами, обрамленными густыми ресницами, торопливо вошла и направилась к заднему ряду, оставляя за собой шлейф свежего цветочного аромата. «Простите, извините, прошу прощения», – бормотала она, пробираясь к свободному месту, сбрасывая с плеч дорогой плащ и небрежно опуская его на соседний стул. Длинные волосы студентки были собраны впереди в высокую прическу, сзади свисали свободно.

Профессор Гласс удивленно поднял кустистые брови.

– А вы у нас кто? – спросил профессор.

Раздались смешки.

– Шелли Финкельбайн, – ответила Шелли. Голос у нее был низкий и уверенный, и если профессор ожидал, что она смутится или начнет извиняться, то его ждало разочарование.

После короткой заминки он вернулся к рассказу о мыслителях античности. Темноволосая голова Шелли склонилась над блокнотом. Джо заставила себя отвернуться и сосредоточилась на записях. Два дня спустя на том же предмете Шелли не показалась, на следующей неделе тоже, и Джо предположила, что та решила больше не ходить.

Во второй раз она увидела Шелли на сцене – на вершине фанерной башни в роли Джульетты в спектакле «Ромео и Джульетта» в постановке «МУШКЕТа», университетской театральной труппы. Как объяснила Рейчел Бернбах, аббревиатура расшифровывалась как Мичиганская университетская школа музыки, театра и танца, которая до пятьдесят шестого года была исключительно мужским коллективом и называлась просто Школа оперной музыки. Сперва Джо не узнала Шелли в длинном белокуром парике, потом заметила знакомый изгиб скул и контраст между бледной кожей и темными бровями.

– Отринь отца да имя измени, а если нет, меня женою сделай, чтоб Капулетти больше мне не быть, – продекламировала она тем же притягательно низким голосом, которым ответила профессору.

Джо не понимала, то ли Шелли действительно хорошая актриса, то ли просто в ее вкусе, но оторвать глаз от сцены не могла долго.

– Она – богачка, – сообщила Рейчел, подруга-активистка из организации «Студенты за демократическое общество», с которой Джо пошла смотреть пьесу. Когда Джо описала появление Шелли на единственной лекции по философии, Рейчел кивнула и заметила: – Вполне в ее духе. Я слышала, что она меняла специальность раза четыре. – Рейчел знала про нее много историй: как Шелли заявилась в колледж Энн-Арбор на красном кабриолете Volkswagen Karmann Ghia с золотой именной табличкой на водительской дверце, как сожгла мотор, не зная, что в нем надо менять масло. Джо, отец которой буквально пылинки сдувал со своих машин, поморщилась, и Рейчел кивнула. – Я слышала, предки просто взяли и купили ей новое авто. – Джо узнала, что Шелли была единственной девушкой, участвующей в еженедельной игре в покер в Sigma Alpha Mu, студенческом братстве, и чаще выигрывала, чем проигрывала, а еще встречалась с президентом братства и бросила его ради тридцатидвухлетнего синоптика, ведущего прогноз погоды на местном канале.

– Она по-прежнему с ним? – разочарованно спросила Джо.

Рейчел невольно поморщилась.

– Всякое говорят, – неопределенно заметила она, не желая вдаваться в подробности.

В третий раз Джо увидела Шелли Финкельбайн месяц спустя на первой полосе университетской газеты Michigan Daily. Ничем не примечательный заголовок гласил: «Декан по студенческим вопросам разъясняет правила внутреннего распорядка», зато фотография бросалась в глаза сразу. Декан в очках «кошачьи глазки» и с нелепой челкой а-ля мамаша Эйзенхауэр сидит за столом с мрачным видом. Перед ней стоит Шелли Финкельбайн – рот перекошен, рука с указательным пальцем вытянута. «Мисс Финкельбайн, второкурсница, проживает в женском пансионе за пределами кампуса». «Когда комендант отказалась впустить возлюбленного мисс Финкельбайн, негра, в ее комнату, мисс Финкельбайн обратилась за разъяснениями к декану». Та объяснила Шелли, что хозяева пансионов вправе устанавливать собственные правила. Шелли заявила, что они обязаны придерживаться единых для всех общежитий правил.

Джо дочитала статью до конца, затем внимательно рассмотрела черно-белую фотографию. Несмотря на открытый рот и искаженное в крике лицо, Шелли Финкельбайн выглядела восхитительно. Прелестная и политически грамотная девушка. Не то что Линетт – хорошенькая, недалекая, прячущая голову в песок глупышка, которой и дела нет до происходящего за пределами ее тесного мирка.

В пятницу в конце ноября Джо сидела на лекции по антропологии, вполуха слушая лектора и размышляя о планах на выходные. Профессор Фляйс стоял перед классом, ожидая ответа на вопрос о трех принципах естественного отбора, и вдруг в аудиторию вбежал студент с воплем: «Президента застрелили!»

Студенты переглянулись. Джо подумала, что речь идет о Харлане Хэтчере, президенте Мичиганского университета, но юноша, имя которого Джо так и не узнала, быстро прояснил недоразумение.

– Кеннеди! – воскликнул он. – В кортеж стрелял снайпер. Президент мертв!

«Нет, – подумала Джо. – Этого не может быть».

Только в июне, когда Джо ездила домой на выходные, она сидела в гостиной рядом с сестрой на затянутом целлофаном диване и смотрела по телевизору, как президент произносит свою речь о гражданских правах, говоря с сильным бостонским акцентом, и объявляет: «Мы выступаем за свободу во всем мире, и мы действительно верим в то, что говорим… Но можем ли мы сказать миру и, что более важно, друг другу, что эта земля свободна, если не считать негров; что у нас нет граждан второго сорта, кроме негров, что у нас нет классовой системы, нет гетто, нет господствующей расы, нет дискриминации, кроме как по отношению к неграм?»

– Как по мне, так с неграми все нормально, – заявила Сара из кухни, где гладила постельное белье.

– Нет, мама, у негров все далеко не нормально, – возразила Джо.

– Ну вот, начинается, – пробормотала Бетти.

– Я всего лишь имела в виду, что никто не станет принимать специальных законов, чтобы помочь евреям, – пояснила Сара.

– По-моему, евреям живется проще. Нас вроде никто не ввозил в эту страну в качестве личной собственности.

– Ну, может, рабами мы и не были, но с распростертыми объятиями нас тоже не встречали. Помнишь про лайнер St. Louis?

Джо кивнула. В еврейской школе им чуть ли не каждую неделю рассказывали про шесть миллионов жертв холокоста и про «Плавание обреченных» – в тысяча девятьсот тридцать девятом году США не приняли лайнер с девятьюстами еврейскими беженцами на борту, потому что правительство сочло пассажиров шпионами.

– Я ведь говорила вам, как тяжело мне пришлось в детстве. И никто не издавал никаких законов для того, чтобы помочь евреям с работой и жильем.

– Вот именно, – кивнула Джо. – Ты знаешь, каково подвергаться дискриминации. Неужели ты хочешь, чтобы от нее страдали другие?

– Я вовсе не хочу, чтобы они страдали. Я хочу, чтобы у всех были равные шансы.

– Для этого и нужны законы – дать неграм равные шансы.

– Нет, – заявила Сара, со стуком опуская утюг. – Эти законы дают им больше шансов. – Она задрала подбородок. – Негры могли бы работать до седьмого пота и тоже всего добиться! Они просто не хотят.

– Это все равно что бежать марафон, если тебя заставят стартовать на пять миль позади остальных! А если не выиграешь, значит, плохо старался. Неужели ты не видишь: все устроено так, чтобы негры не смогли вырваться вперед?

Сара встряхнула последний пододеяльник и начала его аккуратно складывать.

– Я вижу, что Штейны продали свой дом Джонсонам. И теперь наш дом стоит на десять тысяч долларов меньше, чем прежде. Вот что я вижу! – Сара ушла в свою комнату, хлопнув дверью.

– Мертв?! – повторила Джо.

Девушка за задней партой, Норма Тестер, заплакала.

– Все свободны. – Голос профессора Фляйса, обычно вещавшего громким басом, стал едва слышен.

Джо вышла во двор кампуса, где царило мрачное молчание, пробралась свозь толпу всхлипывающих однокурсников, разыскивая телевизор. В клубе студенты плотно обступили все экраны, и за их спинами было ничего не разглядеть.

– Неужели правда? – спросила Джо, и кудрявый парень перед ней кивнул:

– Кронкайт[8] только что подтвердил…

– Бедная его жена! – воскликнул кто-то, а другой голос добавил:

– Она ведь только что потеряла ребенка…

– Наверное, я сплю, – вполголоса проговорила Джо. На нее накатывало оцепенение, сдавившее грудь, как во время худших ссор с матерью. Девушки вокруг рыдали, юноши пожимали друг другу руки, восклицая: «Поверить не могу!», переглядывались и спрашивали с тревогой: «И что теперь будет?» Внезапно на Джо навалилась тоска, очередной приступ одиночества. «Не хочу быть одна», – подумала она, гадая, слышала ли новости Линни.

И вдруг стоявшая перед ней студентка обернулась, посмотрела на Джо и спросила знакомым низким голосом:

– Прогуляешься со мной? Мне нужно пройтись, не то взорвусь!

Джо кивнула. Она чувствовала то же самое. Девушки вместе вышли на свежий воздух.

– Я – Шелли Финкельбайн, – сообщила та, и Джо изумленно охнула. – Разве мы знакомы?

Джо покачала головой:

– Видела тебя на первом занятии в моем классе по философии.

Шелли махнула рукой, не желая вспоминать философию.

– Еще я видела тебя в «Ромео и Джульетте».

– Ой! – Шелли покраснела. – Ну ладно, хорошо, хоть не в «Карусели»! Катастрофа века.

– Тот самый спектакль, где все голые? – спросила Джо, вспоминая о спектакле, который шел в церковном подвале три вечера и стал предметом пересудов всего кампуса.

– Слегка одетые, – поправила Шелли с улыбкой. – Шедевром его точно не назовешь.

Они шагали рядом, и макушка Шелли едва доставала Джо до плеча. Джо хотелось рассмотреть свою спутницу получше, но она стеснялась.

Шелли Финкельбайн была среднего роста, изящно сложена, со светлыми глазами и темными бровями, под мягким свитером серо-лавандового цвета торчали маленькие груди. Она носила бриджи с молнией на боку, открывавшие точеные лодыжки и белоснежные кроссовки. Брови чуть изогнуты в центре, что придавало девушке насмешливый вид, глаза – ярко-серые. Носик узкий, кончик слегка вздернутый, пухлые розовые губы, нижняя гораздо полнее, чем верхняя. Даже несмотря на стершуюся помаду и ошеломленное, скорбное выражение лица, Шелли была прелестна.

– Эй, давай-ка помедленнее! – воскликнула Шелли. Джо остановилась, посмотрела на нее сверху вниз и обнаружила, что Шелли улыбается. – Не у всех же ноги от зубов растут.

– Извини. – Даже отчаяние не помешало Джо покраснеть при мысли о том, что Шелли обратила внимание на ее ноги. Она замедлила шаг.

Шелли вынула из коричневой кожаной сумочки пачку Parliament и тяжелую золотую зажигалку St. Dupont. Достав сигарету, она зажгла ее, поднесла к губам, задрала голову и выпустила пару идеальных колечек дыма, прошедших одно через другое, прямо в затянутое тучами небо.

– Как думаешь, что теперь делать?

– Не знаю, – ответила Джо. – Надо сделать хоть что-нибудь!

– Ты ведь ходишь на демонстрации? SNCC, SDS[9] – Шелли произнесла аббревиатуры привычно, как делали посвященные.

Джо кивнула. Как и в школе, субботы она по большей части проводила в пикетах, вышагивая с плакатом «Равенство сейчас» по кругу перед супермаркетом Woolworths в Энн-Арборе вместе с полусотней других ребят.

– Возьмешь меня с собой? – Шелли посмотрела на Джо снизу вверх. Под глазами девушки чернели разводы от туши, и Джо неожиданно поймала себя на том, что с удовольствием вдыхает ее сладкий запах и разглядывает бледные веснушки у нее на щеках.

– Конечно, – ответила Джо. – Конечно.

– Внимание! – У Дуга Бродессера был высокий гнусавый голос, бледная, покрытая шрамами от прыщей кожа, кудрявые черные волосы и рост всего пять футов три дюйма. Дуг вел первое собрание исполнительного комитета Мичиганского отделения Студенческого координационного комитета ненасильственных действий, созванное после убийства Кеннеди. Вместо обычного десятка студентов в гостиной его съемной квартиры собралась почти сотня.

В то утро Шелли позвонила Джо в общежитие и встретилась с ней во дворе, перед студенческой библиотекой (ласково прозванной в народе «Читалкой»), одетая в ярко-оранжевую вельветовую юбку и белый шерстяной свитер с воротником под горло. Ее талию стягивал коричневый кожаный ремень, замшевые сапожки до колена совпадали с ним по цвету. В правой руке она держала сигарету, на лице застыло привычное насмешливое выражение.

– Привет, Дылда! – воскликнула она, увидев Джо, и та улыбнулась.

– Отец называл меня «дружок».

От Шелли пахло мятой и табачным дымом. Джо пожалела, что не нарядилась, что не нашла ничего более подходящего, чем джинсы и свободная белая рубашка в синюю полоску. Бетти наверняка подобрала бы ей подходящую к случаю одежду, но сестра все еще жила с матерью, и до поступления в колледж ей оставался почти год. Джо с Шелли вместе дошли до дома за пределами кампуса, который Дуг снимал с тремя другими парнями, – пожалуй, самое неопрятное жилище из всех, где доводилось бывать Джо. Грязные следы и клочья кошачьей шерсти усеивали ковер, видимо, некогда кремового цвета, а теперь темно-серый, как тротуар после дождя. На журнальном столике и вокруг него стояли десятки банок из-под пива и лимонада, причем некоторые недопитые, с плавающими в них окурками. В углу возвышалась стопка коробок из-под пиццы и газет, над верхней вилась муха; одна из стен выглядела так, словно в ней пробили дыру и попытались залепить ее.

На встречу пришли в основном белые парни. Джо знала некоторых по пикетам, акциям или собраниям. Одни ютились на кремово-оранжевом клетчатом диване, другие расположились на складных стульях вдоль стен и сидели, широко расставив ноги. Джо с Шелли заняли места возле двери. «В случае чего сможем быстро уйти», – пояснила Джо. Шелли с улыбкой прислонилась к стене и тут же отпрянула. Джо по опыту знала, что деревянная обшивка была липкой, как и все в доме, словно ее облили сладкой газировкой.

– Итак, – начал Дуг, – сегодня как никогда важно, чтобы мы следовали курсу и не сходили с него. Нам нужно показать всей стране, всему миру, что они могут убить нашего президента… – Он сглотнул, и его дрожащий голос немного окреп. – Но им не удастся поколебать нашу приверженность делу защиты гражданских прав или сдержать прогресс! Что бы ни случилось! – Раздались одобрительные возгласы, кивки и жидкие аплодисменты. – Предлагаю обсудить акцию, которую мы запланировали на ближайшую субботу в Woolworths. На прошлой неделе пришло около семидесяти пяти человек. – Голос Дуга стал громче, в нем зазвучали нотки обиды. – В нашем кампусе – двадцать четыре тысячи студентов! Почему же только семьдесят пять из них готовы выступить за расовое равенство?

– Потому что ты плохо справляешься со своими обязанностями! – пробормотал кто-то в толпе.

– Я хочу, чтобы каждый в этой комнате, кто планирует быть с нами в субботу, привел хотя бы двух новых участников! – воскликнул Дуг. – И еще нам понадобятся волонтеры, чтобы печатать листовки! – Его маленькие, глубоко посаженные глазки под высоким лбом обвели комнату и остановились на темно-русой белой женщине, одетой в вельветовую рубаху и сидевшую на диване с таким видом, словно она пытается как можно меньше касаться обивки. – Мэриан, как насчет тебя?

Мэриан кивнула.

– Едем дальше, – сказал Дуг. – Нам нужно обсудить вещи более масштабные. Не успеете оглянуться, как наступит лето! Координационный комитет «Гонцы свободы» ищет новых участников. Начинаем с Вашингтона, заканчиваем в Новом Орлеане.

– Или в тюрьме, – заметил вполголоса хмурый парень.

– Участвуют многие университеты, – продолжил Дуг. – Здорово, если и Мичиганский университет будет иметь там своего представителя.

Темноволосый парень с густой щетиной и очками в толстой оправе поднял руку и спросил, влияют ли аресты на академическую успеваемость.

– Если я попаду в тюрьму, не выгонят ли меня потом с медицинского факультета? – поинтересовался он.

Толпа тут же принялась выдвигать противоречивые утверждения о том, как арест в связи с правозащитной деятельностью может отразиться на будущем.

Джо стояла так близко, что чувствовала исходящее от Шелли тепло. Она слушала, как юноши обсуждают предполагаемые последствия поездки на автобусе по стране и сбора голосов, в то время как их менее удачливых черных ровесников избивали копы, травили собаками или отправляли умирать во Вьетнам. Джо, Шелли и несколько других девушек молчали, пока Дуг не соизволил обратить на них внимание и улыбнулся, обнажив неправильный прикус.

– Знаете что, девчонки? Если хотите заняться ужином, то в кухне есть спагетти и соус.

– Поверить не могу! – с отвращением вскричала Шелли. Они с Джо покинули собрание и быстро шли по опустевшему кампусу. – Поверить не могу, что он заставил нас готовить им ужин! – Сделав еще несколько шагов, Шелли воскликнула: – Как мы с тобой повелись?!

– Добро пожаловать в студенческое движение, – сочувственно сказала Джо. Руки она помыла, но от них все равно пахло томатной пастой и орегано.

– Собираешься стать политиком? – поинтересовалась Шелли.

– Кто – я?!

– Да, ты, – кивнула Шелли и шутя пихнула Джо бедром. Джо невольно улыбнулась. – Ты отлично командуешь другими и предана делу.

– Сегодня я впервые говорила на собрании. Мне не все равно, что происходит в мире, однако заниматься политикой я не хочу.

– А чем хочешь? – спросила Шелли. – У тебя наверняка есть жизненный план. Какой твой основной предмет?

– Английский, – ответила Джо, довольная вниманием Шелли. Она и не помнила, когда в последний раз кто-то делал ей комплименты или интересовался ее будущим. – Я стану учительницей, чтобы было чем зарабатывать на жизнь. На самом деле я хочу писать.

– Книги? – спросила Шелли, словно Джо выразила совершенно разумное желание вроде съесть бургер на ланч. – Или статьи для газет и журналов?

– Я хочу писать книги, – сообщила Джо, задумавшись, как давно об этом мечтает. Она рассказывала Линетт, только разве та ее слушала? – Может, детские. Когда мы с сестрой были маленькими, я сочиняла для нее сказки. – Джо посмотрела на Шелли, собираясь с духом. – Как насчет пойти ко мне в общежитие и послушать пластинки? – Сердце забилось учащенно, тело затрепетало от возбуждения, вряд ли вызванного лишь тем, что ей удалось завязать новое знакомство. – Если тебе нужно готовиться к занятиям…

– Музыка, – проговорила Шелли с улыбкой. – Отличная идея!

Стены из шлакоблоков в комнате Джо были розовато-коричневыми, как пластырь, и там едва хватало места для односпальной кровати, комода и письменного стола с книжными полками над ним. Распахнув дверь, Джо и сама поразилась тесноте и тому, как близко от нее будет находиться Шелли.

– Добро пожаловать, – объявила она.

Шелли проскользнула внутрь и огляделась. Вымпел с эмблемой Мичиганского университета, календарь и трехцветный плакат с предвыборной кампании Кеннеди. Джо села на кровать, потом сообразила, что это слишком неприлично, встала и непринужденно направилась к письменному столу.

– Ох уж эти общаги, – пробормотала Шелли, озираясь по сторонам. После быстрой ходьбы щеки ее очаровательно разрумянились. – Сто лет в них не была. – Девушка изящно опустилась на колени и стала перебирать пластинки в ящике. Джо сжалась и затаила дыхание, надеясь, что ее музыкальные вкусы соответствуют высоким стандартам новой подруги, и выдохнула, когда та выбрала сингл Be My Baby на сорок пять оборотов. Подняв брови, Шелли показала пластинку Джо и спросила: – Пойдет?

Джо кивнула, Шелли вынула пластинку из бумажного конверта и опустила иглу проигрывателя. Когда песня началась, девушка села на кровать Джо и скинула сапожки. Посмотрев на Джо из-под темных ресниц, она спросила:

– Ничего, если я закурю?

Джо кивнула и нашла металлическую крышечку от арахисового масла, которую использовала в качестве пепельницы в тех редких случаях, когда к ней заглядывали гости. Шелли достала из кармана юбки сигареты и золотую зажигалку, прикурила. Во рту у Джо пересохло.

– Рада, что мы сходили сегодня, несмотря ни на что, – проговорила Шелли, выдувая колечки дыма к потолку. Они варьировались в размере от большего к меньшему, и Джо задумалась, сколько же понадобилось практиковаться, чтобы те получались такими идеальными.

– А как насчет тебя? – спросила Джо.

Шелли мелодично рассмеялась.

– О боже, только не надо спрашивать, кем я хочу стать, когда вырасту! У меня все меняется каждую неделю, каждый день! Может, вообще останусь в колледже навсегда. Никак не могу определиться. – Она посмотрела на Джо, и та вспыхнула, польщенная и смущенная вниманием. – И как же ты ввязалась в борьбу за гражданские права?

– Когда-то у нас была уборщица, – начала Джо, – по имени Мэй. Ее дочка, Фрида, стала моей лучшей подругой. Матери это не понравилось, и она уволила Мэй. – Джо все еще помнила, что почувствовала, обнаружив на кухне незнакомку, услышав по радио не те песни, осознав, что мать выгнала Мэй с Фридой и Джо уже никогда их не увидит.

– Значит, с этого все и началось? – Шелли затянулась, наблюдая за Джо.

Джо кивнула.

– Я считаю, что люди должны иметь возможность быть теми, кто они есть. Дружить с теми, с кем хотят. Жить там, где хотят. А как у тебя? – спросила она у Шелли. – Когда случилось твое великое прозрение?

Шелли посмотрела на потолок, вытянув стройную шею.

– У нас тоже была прислуга. Женщина по имени Долорес, которая у нас живет, готовит, убирает и фактически вырастила меня и моих братьев, и мужчина по имени Дэвис, который возит моего отца и занимается садом. Мои родители вовсе не жестоки. Скорее обращаются с ними как с домашними животными.

Джо поморщилась, осознав справедливость слов Шелли. Сара и ее знакомые хозяйки могли быть вежливы, добры, даже щедры к женщинам, которые мыли их посуду, готовили их еду и укачивали их детей, при этом не считая прислугу за людей.

Шелли встала и с мрачным видом уставилась в окно.

– Когда мне было двенадцать, случился сильный снегопад. Дэвис вычистил дорожку перед домом, а задний двор не успел. В тот день Долорес помогала ее дочка, Триша. Мать собиралась то ли поиграть с подругами в бридж, то ли устроить чаепитие для женщин из Хадассы, то ли еще что – в общем, когда Триша закончила, она вышла через заднюю дверь. Я стояла в кухне и смотрела, как она бредет почти по пояс в снегу, спросила у матери, почему ей нельзя выйти через парадную дверь, и та ответила, что это выглядело бы нехорошо. – В голосе Шелли прозвучала горечь. Выдохнув дым через ноздри, она склонилась над проигрывателем и снова включила песню. – До вечеринки оставался еще целый час, поэтому девочку никто бы не увидел, разве что соседи. До чего мне было тошно!

– Можно подумать, евреи перебрались сюда и сразу забыли о гетто и погромах, – сказала Джо.

Шелли закатила глаза:

– Семья моей матери живет здесь с тысяча восемьсот семидесятых. Они фактически пилигримы среди евреев. Мать выросла в достатке, теперь стала еще богаче. Поэтому, видимо, и ведет себя словно хозяйка плантации. – Шелли расправила плечи и затушила окурок. – Ну вот, схожу на пикет, может, попаду в газеты. Моих родителей точно инфаркт хватит! – При мысли об этом Шелли довольно улыбнулась, снова села на кровать и обхватила колени руками.

– Ты не ладишь со своими предками? – спросила Джо.

Шелли решительно покачала головой:

– Лео в порядке, но его никогда нет дома. Дэвис отвозит его на работу в шесть утра и привозит обратно в восемь вечера. Чрезвычайно занят наживой, и я слишком редко его вижу, чтобы презирать по-настоящему, а Глория… – Шелли сделала вид, что держит невидимый бокал и поднесла его к губам.

– А-а, – понимающе протянула Джо. Отец Линни был большим любителем мартини. Миссис Боббек смешивала в кувшине джин с вермутом и встречала мужа прямо у порога со стаканом, который он выпивал, не успев выпустить из рук портфель.

Шелли склонила голову набок, глядя на Джо сияющими серыми глазами.

– Как насчет тебя?

– Ты имеешь в виду, что я… – Джо взяла в руку невидимый бокал. Шелли схватила подушку и запустила Джо в голову. С хохотом поймав ее, Джо сказала: – Да ну тебя! Мы с матерью не ладим. У меня есть младшая сестра, которая пойдет в наш колледж на следующий год. Отец умер, когда мне было шестнадцать.

Джо подождала, пока раздастся «Ах, извини, что спросила», как случалось всегда, стоило упомянуть умершего отца, но Шелли просто велела:

– Расскажи, как это произошло.

Джо объяснила, сообщив Шелли больше подробностей, чем обычно.

– Он ничем не болел и умер легко. Причем так быстро, что я не успела с ним попрощаться.

Шелли кивнула. Вместо того чтобы рассыпаться в извинениях или, что еще хуже, говорить, будто она понимает, каково Джо пришлось, Шелли вернулась на кровать и похлопала рядом.

– Посиди со мной, – попросила она. Увидев, что Джо колеблется, Шелли добавила: – Ну же, Дылда, я не кусаюсь!

Джо поднялась из-за стола, все еще держа подушку, и пересекла комнату – труднейшее путешествие. За окном стемнело, на университетском дворе раздавались голоса, крики и смех, Ronettes пели: «Детка, я люблю тебя». Пружины скрипнули, Шелли непринужденно положила голову Джо на плечо. Джо вдохнула запах ее шампуня и лака для волос, табачного дыма, зубной пасты и цветочных духов. Сердце билось так, что в ушах звенело. Что случится, если она осмелится обнять Шелли за плечи и притянет к себе? Закричит ли Шелли, оттолкнет ее прочь или обзовет извращенкой? Джо была на семьдесят пять процентов уверена, что Шелли хочет, чтобы ее обняли, но оставшиеся двадцать пять процентов грозили скандалом, исключением из колледжа и большими проблемами с матерью.

Поэтому вместо того, чтобы притянуть девушку к себе, как ей хотелось, Джо быстро сжала ее плечо и поднялась. Шелли посмотрела на нее с недоумением.

– Мне нужно заниматься, – пояснила Джо. – Десятистраничный доклад по литературе и две задачи по экономике.

Шелли соскочила с кровати и пересекла комнату, легко ступая по полу в чулках.

– Хочешь, подвезу тебя до пикета? – предложила она.

Умом Джо понимала, что рисковать не стоит и надо держаться от Шелли Финкельбайн подальше, ведь ей наверняка нужна лишь соратница и подруга, однако ее предательские губы, не получившие столь желанных поцелуев, ответили:

– Конечно.

– Чудно! – Шелли наклонилась, надевая сапожки. – Спорим, я еще и парня своего туда вытащу?

Услышав про парня, Джо почувствовала себя так, словно Шелли достала из замшевого сапога стилет и воткнула ей в сердце. Разумеется, у Шелли есть парень! Чего она вообще ожидала? Лицо девушки окаменело.

– И кто твой парень? Я его знаю?

– Денни Зискин. Классный чувак! Окончил колледж в прошлом году, получил фулбрайтовскую стипендию и учится в Лондоне, сейчас приехал на праздники. – Шелли принялась объяснять странную английскую систему семестров. – Увидимся завтра, Дылда! – воскликнула Шелли и подмигнула, заставив сердце Джо подпрыгнуть.

Потом она ушла.

Суббота выдалась серой и дождливой, но к тому времени, как Шелли припарковала свою легендарную Kharmann Ghia, слегка распогодилось.

– А где твой парень? – спросила Джо, увидев Шелли одну.

Та покачала головой и загадочно улыбнулась. Достав из багажника плакаты, Джо понесла их к медленно шагающим по кругу пикетчикам, которых было человек пятьдесят. Большинство белые, среди них всего несколько негров. Дуг Бродессер расхаживал перед главным входом в универмаг, крича в мегафон:

– Woolworths, долой сегрегацию! Да здравствует интеграция!

Шелли сжала губы, стараясь не улыбнуться.

– Пожалуй, я сперва посмотрю, – сказала она, и Джо осталась стоять с ней рядом на краю тротуара.

На плакате Джо было написано «Равенство сейчас», у Шелли – «Свобода и равенство для всех».

– На пикетчиков когда-нибудь нападают агрессивные прохожие? – поинтересовалась Шелли, глядя, как белая старуха в дождевике и пластиковой шляпке с завязками под подбородком протискивается к вращающимся дверям универмага сквозь толпу, гневно фыркая.

– Единственная кровь пролилась в тот раз, когда Кэйти Косло споткнулась и разбила коленку, – ответила Джо.

Негритянка с маленькой девочкой за руку склонила голову и проскользнула сквозь пикет. Шелли проследила, как она зашла в магазин.

– А это еще что такое?

Джо пожала плечами:

– Как сообщил бы тебе с радостью Дуг, конкретно этот Woolworths не поддерживает сегрегацию. Может, леди понадобилась зубная паста или жидкость для мытья посуды, или ее дочери нужен школьный пенал.

– Странно, – пожала плечами Шелли. – Вроде бы они должны быть… – Она оборвала себя, так и не сказав «благодарны», потому что прозвучало бы это нелепо. – Похоже, мне никогда не понять, как можно отовариваться в сетевых магазинах, где тебя не считают за человека!

– Лучше посмотри на нас с тобой, – напомнила Джо. – Как обращаются с нами? Спорим, на том собрании любая девушка была гораздо умнее Дуга Бродессера? Но стоило ему сказать: «Приготовьте спагетти», как все мы бросились на кухню.

Джо не хотелось обсуждать Дуга. Ей хотелось побольше узнать про Шелли, про Долорес, которая готовила ей завтрак, про ее братьев и про мать. Ей хотелось узнать, как выглядит ее комната, кто был ее лучшей подругой в детстве, бывала ли она в летнем лагере и целовалась ли когда-нибудь с девушкой.

– Помаршируем? – спросила Джо у Шелли, которая зажгла еще одну сигарету и медленно затянулась.

– Если хочешь, иди. Не волнуйся, без тебя не уеду.

– Ну же, – настаивала Джо, и Шелли улыбнулась.

– Ладно. Иначе ты подумаешь, что я только пыль в глаза пускаю.

Они стали маршировать вместе, и Джо предупредительно встала с краю тротуара – ближе к потоку машин, как делал ее отец, когда они гуляли вместе. Ей было приятно осознавать, что Шелли рядом, чувствовать ее цветочный аромат, задевать ее бедром при ходьбе. На третьем кругу мимо них промчался водитель, нажав на клаксон и прибавив газу. Он обдал пикетчиков брызгами ледяной воды и что-то прокричал из окна. Слов Джо не разобрала, но сжатый кулак и перекошенное лицо говорили сами за себя.

– Просто отлично, – проворчала Шелли. Ее слаксы прилипли к ногам, с манжет капала вода. Она закатала рукав плаща и посмотрела на изящные прямоугольные часики. Джо подозревала, что они золотые и стоят больше, чем все ее пожитки вместе взятые. – Послушай, Дылда, мы пикетируем целый час. Не пора ли отправиться домой и переодеться в сухое?

– Конечно, – кивнула Джо, которая ни разу в жизни не уходила с пикета до его окончания. В груди защемило, словно дыхание требовало от нее излишних усилий. – Пошли отсюда.

В машине Шелли предложила поехать к ней, в апартаменты на третьем, верхнем этаже кирпичного дома в паре кварталов от Колледж-авеню. Они прошли через гулкий полутемный вестибюль с вылинявшим зелено-золотым ковром на полу и открытыми ящиками для писем, как в отеле. Комнаты наверху были просторные, с высокими потолками и кремово-белыми стенами. Маленькая гостиная с кушеткой, обтянутой мягким серым мохером, полированный журнальный столик из резного дерева и великолепный яблочно-зеленый ковер с бежевой бахромой.

– Все вещи матери, – небрежно махнула рукой Шелли. – Когда она делает дома перестановку, старье сбагривает мне.

У окна стоял письменный стол из того же темного полированного дерева со стопками учебников и голубой пишущей машинкой Olivetti. Джо заметила нортоновскую «Антологию английской литературы», томики стихов, растрепанный, явно читанный в ванной экземпляр «Грозового перевала» Эмили Бронте. К стене жалась этажерка на колесиках со стеклянными полками, на ней – аккуратные ряды бокалов для вина и мартини, стопки для виски, полдюжины бутылок и стеклянное ведерко. Шелли вынесла из кухни металлический лоток с кубиками льда, покрошила его, высыпала в ведерко и направилась к барной тележке. И на ведерке, и на стакане виднелась та же монограмма, что и на машине, – REF.

– Рашель Элиза, – пояснила Шелли, заметив взгляд Джо. – А у тебя есть второе имя, Дылда? – Взяв позолоченные щипцы, она положила лед в два невысоких стакана, плеснула щедрую порцию янтарной жидкости из графинчика и повернулась к Джо, вопросительно подняв брови. – «Манхэттен» устроит?

– Конечно. А второго имени у меня нет.

– Так ты Жозефина? – Шелли взяла щипцы поменьше, чтобы достать из банки коктейльную вишню. – Джоан? Джоуэнн?

– Джозетта. – У Джо перехватило горло.

Шелли протянула ей стакан и подняла свой.

– Рашель и Джозетта, – протянула Шелли. – Что ж, выпьем за наши прозвища?

– За наши прозвища, – повторила Джо, чувствуя себя словно в старом черно-белом кино, где элегантная пара потягивает коктейли и перебрасывается остротами. Она отпила большой глоток «Манхэттена»; крепкий алкоголь прочертил огненную дорожку до самой груди и вспыхнул в животе как лампочка.

– Я собираюсь снять все мокрое. – Шелли смерила Джо взглядом и добавила: – Спорим, у меня найдется пижама твоего размера?

Шелли разулась, как только вошла, и теперь шлепала босыми ногами по полу. Сходив в соседнюю комнату, она вернулась в мягком розовом халате и принесла фланелевую пижаму. Джо допила почти половину коктейля, и в голове у нее зашумело. Ногти на ногах Шелли были выкрашены в тон халату. Пижама оказалась на размер меньше, чем нужно, еще с биркой.

Шелли поймала взгляд Джо и подмигнула.

– Я не очень-то люблю пижамы. – Она подняла руки, и халат задрался, открывая изящные изгибы стройных лодыжек. Шелли стояла так близко, что Джо видела ее зрачки и темные кольца вокруг бледно-серой радужки, так близко, что Джо чувствовала дыхание Шелли на своей коже.

Не делай этого, сказала себе Джо. У Шелли есть парень. Ты ей нравишься в другом смысле. У тебя могут быть неприятности. Тебя исключат из колледжа. Поползут слухи. Однако из-за алкоголя и близости Шелли все разумные мысли улетучивались, словно кольца дыма. Под розовым халатом на Шелли не было ничего, и она наверняка хотела, чтобы Джо это поняла.

– Знаешь, что я думаю? – с озорным видом спросила Шелли и придвинулась ближе, пахнув на Джо духами, мылом Camay и коктейльной вишенкой. – Я думаю, что нравлюсь тебе.

Голова Джо закружилась от желания и смущения.

– У тебя же есть парень, – напомнила она.

Шелли встала на цыпочки, обхватила Джо за плечи и легонько поцеловала в губы.

– Открою тебе секрет. – Ее дыхание обожгло губы Джо. – Мне нравятся мальчики. И девочки тоже. Много раз бывало… – Шелли понизила голос до соблазнительного шепота, – что девочки мне нравятся больше! – Она задрала голову, глядя на Джо потрясающими серыми глазами. – Теперь ты рассказывай, Дылда!

– Мне тоже нравятся девочки! – выпалила Джо. Это была правда, как и в тот день, когда она призналась Линетт. Джо долго ни с кем не встречалась и не дружила с девушками, потому что не хотела вызвать подозрений у соседок по общежитию или однокурсниц. Все время проживания в Энн-Арборе она держалась сама по себе и вместо того, чтобы наслаждаться свободой вдали от пристального внимания матери, тосковала в одиночестве.

– Ну что ж… – Шелли положила Джо руку на затылок и ласково потрепала. – Я тебе нравлюсь?

Шелли встала на цыпочки и коснулась губ Джо своими губами. Они поцеловались, сначала нежно, потом более страстно. Губы Шелли приоткрылись, Джо провела кончиком языка по ее язычку, и та вздохнула, потянулась к ней навстречу.

– Сюда, – шепнула Шелли, взяла Джо за руку и повела по темному коридору, ласково напевая, потом упала спиной на кровать и увлекла Джо за собой.

1965. Бетти

– На летние курсы? – спросила Сара, сидя за кухонным столом в желтом вискозном халате. Перед ней лежали счета за месяц, чековая книжка и калькулятор. Стол, как обычно, прикрывала клеенка, на этот раз с красными розами на зеленом фоне. Возле раковины, под календарем, присланным по почте Национальным банком Детройта, висела деревянная полочка для специй с полудюжиной баночек орегано, шалфея, тимьяна, петрушки, базилика и лаврового листа, теперь похожих скорее на ископаемые, чем на настоящие специи. Часы с черными цифрами на белом циферблате тикали возле окна, прикрытого шторами, которые Сара пошила, когда они только перебрались на Альгамбра-стрит. Веселенькая желто-белая клетка выгорела до того же тусклого цвета, что и домашнее платье Сары.

– На летние курсы, – подтвердила Бетти.

Стояло лето, и она собиралась в университет, значит, вряд ли это можно считать ложью.

– И какие же предметы ты будешь изучать? – поинтересовалась Сара.

Судя по прищуру и скептичному выражению лица, мать поверила не настолько, как надеялась Бетти. Впрочем, к разговору девушка подготовилась хорошо.

– Курс современного музыковедения и культурологии. – Исчерпывающее описание ее планов на лето, включавших тусовки с друзьями и путешествие в фургончике Конни на Ньюпортский фестиваль фолк-музыки, что проводится на Род-Айленде. Она будет слушать современную музыку и знакомиться с представителями разных культур. Еще Бетти удалось найти работу в кампусе – каталогизировать книги для юридической библиотеки Мичиганского университета. – К тому же за мной будет приглядывать Джо.

– По крайней мере, пока не уедет, – проворчала Сара.

После окончания колледжа Джо собралась в Лондон со своей лучшей подругой, Шелли Финкельбайн. Из Лондона девушки на автобусе доберутся до Турции, затем по Тропе хиппи – в Индию и Непал. В шестьдесят третьем Сара не отпустила Джо на Марш на Вашингтон. («Там будет небезопасно! – Сара фыркнула. – К тому же я не стану платить за твои учебники лишь потому, что ты решила не работать все лето».) Джо так и не простила Сару за то, что не присутствовала при столь знаменательном историческом событии. Весь последний курс она уговаривала и умоляла мать, а под конец объявила, что ей уже больше двадцати одного года, то есть формально она взрослая, может оформить паспорт и ехать куда захочет, с разрешения Сары или без него. Сара не одобряла ни дружбы с Шелли Финкельбайн, ни запланированного путешествия. «К чему тратить деньги на поездку по странам, где люди настолько бедны, что готовы на все, лишь бы перебраться в Америку?» – недоумевала она. Джо уговаривала, настаивала и даже плакала, и наконец Сара скрепя сердце разрешила, объявив, что Индия хороша хотя бы тем, что Джо не арестуют и не убьют, как вполне может случиться, если она отправится в южные штаты.

– И эти курсы… – начала Сара, вглядываясь в лицо Бетти и подбирая слова, – обязательны для твоей специальности?

– Профилирующие дисциплины, – ответила Бетти, зная, что мать понятия не имеет, о чем идет речь, и даже слов таких не знает. Ей не хотелось врать Саре, которая бросила школу после девятого класса. Но если выбирать между Энн-Арбор, приключениями с друзьями и тремя месяцами в Детройте, где придется спать в старой детской, каждый вечер ужинать с матерью в унылой темной кухне и целыми днями продавать галстуки или столовые приборы в Hudson’s, то Бетти была готова лгать, обманывать и даже воровать, лишь бы вырваться на волю.

– Где будешь жить?

– Я сняла квартиру в доме, где уже живут мои друзья. – Бетти приготовилась к расспросам: что за друзья, где именно находится дом, как ты будешь платить за жилье, но Сара лишь вздохнула.

– Пора бы мне привыкнуть. – Губы Сары сложились в ниточку, лицо пошло морщинами. Она взяла канцелярский нож и разрезала конверт с платежкой за газ. – Сперва Джо перестала возвращаться на летние каникулы, теперь и ты…

– В Энн-Арборе легче найти работу, – заметила Бетти.

– Hudson’s постоянно нанимает новых сотрудников, – сказала Сара.

В каштановых волосах сгорбившейся над чековой книжкой матери проглядывали седые пряди, у стола все так же стояли четыре стула. Мама напоминала Бетти эластичную резинку для волос, которую столько раз растягивали, что она утратила всякую упругость и теперь просто безвольно висит – старая, бесполезная, дряблая. Ссоры с Джо вносили в ее жизнь свежую струю, словесные баталии давали ей повод вставать по утрам. Гнев, разочарование и надежда, что она может сделать Джо другим человеком, поддерживали ее в течение многих лет и, вероятно, мешали спать по ночам. Муж умер, Джо уехала навсегда, Бетти тоже собралась покинуть дом… Чем же будет жить Сара?

Сердце Бетти болезненно сжалось. У нее есть друзья – Девон, Флип, Марджори, Конни и все остальные. Есть с кем потанцевать, пофлиртовать, у кого одолжить «Последний поворот на Бруклин» Хьюберта Селби и «Вопль» Аллена Гинзберга. У Джо есть Шелли и целая толпа активистов – Дуг Бродессер, Мэриан Лайт и Валери Мур, потрясающе красивая девушка с высокими скулами и атласной темной кожей, почти шести футов ростом, которая, если верить слухам, состоит в детройтской секции «Черных пантер»[10]. А кто есть у Сары?

Бетти оглядела четыре стула у стола, царапины на стенах. На красном линолеуме перед раковиной виднелось потертое пятно – именно там, где стояла Сара, моя посуду. На кухонной стойке – все тот же радиоприемник, наверное, до сих пор настроенный на волну WKMH, Kenner-13, станцию, по которой отец слушал трансляции матчей «Тигров». Бетти задумалась, бывал ли после того злополучного Дня благодарения, когда они с Джо настояли на званом ужине, в их доме хоть кто-нибудь, кроме матери и сестры. Сара нелегко сходилась с людьми. «Моя семья – все, что мне надо, – говаривала она и добавляла: – Чужаки нам ни к чему». Ей вполне хватало компании сестер, Эллен и Айрис. Летом все трое снимали домик на озере Эри: Эллен с мужем, Максом, которого никто не любил, их сыновья Джерри и Аллан и Айрис, эффектная и незамужняя, которая красила губы красной помадой и курила ментоловые сигареты. Айрис привозила Бетти и Джо конфеты из кондитерского парафина, сделанные в форме губ, а Эллен забиралась в лодку и отплывала на середину озера, объявляя во всеуслышание, что хочет порыбачить, в то время как все прекрасно знали, что она удирает от воплей младенца Джерри и бесконечных просьб мужа принести ему то сэндвичей, то пива.

В конце концов Эллен с Максом переехали в Сент-Луис, где ему предложили работу, Айрис умерла от рака груди через два года после Кена. Хотя Сара и упоминала «девочек» из универмага, она отзывалась о них как о единой безымянной массе. Иногда Сара ходила с «девочками» выпить, раз или два в году они отправлялись куда-нибудь поужинать, однако Бетти сильно сомневалась, что мать приглашает их к себе домой.

– Приеду, как только смогу! – пообещала Бетти, испытывая грусть и сожаление, потому что снова солгала.

На следующее утро по пути на работу Сара высадила ее на автобусной остановке. К десяти часам Бетти уже была в Энн-Арборе, к полудню – в постели Девона Брейди.

– Как прошел разговор с матерью, малышка Алиса? – спросил Девон, потянувшись за трубкой, которую набил к приходу Бетти. Он зажег ее, глубоко затянулся и прильнул к губам девушки, вдувая дым ей в рот. – О чем говорили?

– О летних курсах, – ответила Бетти, как только смогла дышать снова. Ей не хотелось рассказывать Дэву, насколько маленькой и измотанной выглядела мама на кухне, где даже воздух казался старым и спертым. – Сказала ей, что они входят в учебную программу.

Дэв стиснул ягодицы Бетти и притянул ее к себе.

– Обучение только для взрослых!

Дэв был на шесть лет старше и гораздо опытнее, чем знакомые ребята Бетти. Он называл себя студентом, хотя на самом деле занимался весьма прибыльным делом, торгуя продукцией популярной, пусть и нелегальной. Мысленно Бетти называла его Кондитером, потому что у него имелись неисчерпаемые запасы всяческих лакомств: марихуана, которую он покупал мешками для мусора, а продавал косяками, крышечками или унциями; волшебные грибы, сушеные и сморщенные, похожие на отрезанные уши или губы; и, конечно, знаменитая и всеми любимая кислота, которая гарантированно давала очень ровный кайф. В ящиках комода Дэв хранил бутылочки с разнообразными таблетками всех размеров и цветов. Однажды Бетти поинтересовалась, не боится ли Дэв держать столько всего у себя дома. Он одарил ее медленной, лукавой улыбкой, от которой Бетти таяла, как мороженое, и ответил: «Рецепты у меня есть. Точнее, рецепты – не проблема».

Большинство комнат в общежитиях и квартиры знакомых ребят, где бывала Бетти, варьировались от просто неряшливых до совершенно запущенных. Полуподвал, в котором обитал Дэв, располагался на нижнем этаже викторианского особняка на Черч-стрит, и там царил идеальный порядок. Деревянные полы он содержал в безупречной чистоте – их подметали утром и вечером. В гостиной целую стену занимали книжные полки из необработанных досок и шлакоблоков, на них стояли сборники поэзии, книги по философии и политической истории, биографии генералов и президентов, мучеников и святых. Над кирпичным камином висел красно-белый плакат с гравюрой женской головы с безмятежной улыбкой, цветами в волосах и надписью: «Занимайтесь искусством, а не войной». Диван был застелен индийской тканью с набивным рисунком. В спальне – латунная кровать с лоскутным одеялом из квадратиков вельвета и бархата, полосатого и узорчатого хлопка. Его сшила бабушка Дэва. «Вот – моя детская курточка, – указал он на квадрат джинсовой ткани, – вот – любимое платье моей матери», – проговорил он, ведя рукой Бетти по красному лоскуту в горошек, и сунул ее под одеяло.

– А вот моя любимая штучка, – прошептала Бетти, коснувшись пениса Дэва и поглаживая его, как учил он. Девон был жилистым, с мускулистым торсом и ногами, с неожиданно мягкими темными волосами на груди. Пальцы на ногах – почти такие же длинные, как и на руках, и иногда он развлекал Бетти, поднимая ими карандаш и записывая ее имя ногой.

Бетти воображала, что история жизни Дэва достойна его пиратского облика, что он вырос в море или в бродячем цирке. Однако прошлое ее любимого оказалось весьма прозаичным. Родители были мичиганцами в третьем поколении, работали вместе, отец – стоматолог, мать – врач-гигиенист. «По крайней мере, теперь понятно, почему у тебя такие зубы», – вздохнула Бетти, выслушав признание, которое он завершил ослепительной улыбкой. Три старшие сестры Девона, все замужние, также наверняка обладали превосходными зубами.

– Они домохозяйки, – презрительно сообщил Дэв. Каждый раз, ставя песню Пита Сигера Little Boxes, он вспоминал своих сестер, живущих в маленьких квадратных домиках вроде того, в котором выросла Бетти на Альгамбра-стрит. Одна сестра вышла замуж за банкира, вторая – за юриста, третья, младшая, – за друга Девона, учившегося на момент их знакомства в художественном колледже. Тот собирался стать гончаром, но сестра Дэва, Мелинда, объяснила ему, что так не пойдет. Теперь он тоже учится на юриста, и Мелинда ждет ребенка.

– Ну кто-то же должен заводить детей, – заметила Бетти, услышав историю бедняги Рэндала, бывшего гончара и будущего юриста. – Кто-то должен чистить людям зубы. Кому-то приходится жить в этих домиках и выполнять эту работу.

– Только не мне! – воскликнул Девон, легонько целуя Бетти в прикрытые веки. – Только не нам с тобой.

Перебравшись в Энн-Арбор, Бетти боялась, что Девон ее не вспомнит или, хуже того, у нее вообще не получится его найти. Целых три недели она ходила на все вечеринки подряд, нацепив на волосы синюю повязку, как Алиса из «Алисы в Стране чудес», чтобы Дэв узнал ее сразу. Ребята приглашали ее танцевать, предлагали проводить до дома, но Бетти их не хотела. Она хотела лишь Кондитера, волшебника Дэва, который с помощью кусочка бумаги заставил ее покинуть границы тела и разума и забыть все плохое, что с ней случилось.

Однажды на концерте в подвале церкви она столкнулась с Гарольдом Джефферсоном.

– О, привет, Гарольд! – воскликнула Бетти.

Его шевелюра в стиле «афро» разрослась еще пышнее, но улыбка осталась прежней.

– Тебе нравится на первом курсе? – спросил он. Дашики Гарольд больше не носил, зато на лацкане Бетти разглядела булавку с пацификом. – Мальчики небось прохода не дают?

Они обсудили общих знакомых и университетские женские клубы, в которые могла бы вступить Бетти. Хотя на субботнем концерте фолк-музыки на них никто не обращал внимания, Бетти знала, что на некоторых мероприятиях белая девушка, беседующая с негром, привлекла бы косые взгляды. Как и в школе, в Мичиганском университете негритянские ребята были в меньшинстве и держались особняком за редкими исключениями вроде спортивной команды и групп по защите гражданских прав. Впрочем, Бетти нравилось болтать с Гарольдом, от которого, как всегда, приятно пахло, и она чувствовала себя с ним вполне непринужденно, пока он не спросил:

– Кого ты ищешь?

– Никого, – ответила Бетти, краснея. Наверное, она слишком часто заглядывала ему за плечо во время разговора.

– Ну же! Сама знаешь, что сказал бы мой папаша. – Гарольд выпятил грудь и широко расставил ноги, превратившись в своего отца прямо у нее на глазах. – Под лежачий камень вода не течет!

Бетти смущенно опустила голову. Ей не хотелось признаваться Гарольду в том, что она ищет Девона. Он бы не одобрил.

– Тогда иди, не буду тебе мешать, – сказал Гарольд.

И Бетти пошла и искала до тех пор, пока однажды субботним октябрьским вечером не увидела Девона в углу комнаты отдыха клуба Sigma Mu. Он наблюдал за танцующими с насмешливым выражением на лице, прислонившись к стене. Бетти хотелось броситься к старому знакомому, открыв рот и высунув язык, но она заставила себя обождать и смотрела, как к нему подходят ребята по двое или по трое. Короткий разговор, обмен содержимым карманов. Бетти дождалась, пока он останется один, и подошла. Девон встретил ее улыбкой. «Привет, малышка Алиса», – сказал он и широко распахнул руки. Бетти шагнула в его объятия, прижалась к груди, с улыбкой позволила снять повязку с волос и запустить в них пальцы. Она улыбнулась еще шире, когда он приподнял ее подбородок и положил ей в рот волшебный квадратик.

В тот вечер Бетти пошла к нему домой. В спальне Дэв начал ее раздевать, и она без колебания помогла ему – расстегнула бюстгальтер, выскользнула из трусиков-пояса, подняла руки над головой, чтобы он стянул платье. Стены и потолок еще не начали свою волшебную пульсацию, но у Бетти появилось знакомое ощущение, будто она покинула тело и парит высоко над ним, наблюдая, как Девон кладет ее на кровать, устраивает ее руки, ноги, голову так, как ему удобно. Долгое время он просто гладил девушку кончиками пальцев, ведя от окружностей грудей к изгибам бедер, медленно подбираясь к самому центру, потом раздвинул ее ноги и коснулся влажной трещины, разделяющей тело пополам. Бетти вздохнула, приподняла бедра и прошептала: «Еще!» Ей надоело быть хорошей девочкой, надоело быть кем-то или чем-то. Она превратилась в сплошное ощущение – безымянное, безликое – и наблюдала за происходящим из-под потолка. Девон целовал ее шею, плечи, ласкал груди, сжимал, посасывал и даже легонько по ним хлопал. Борода щекотала и карябала ей кожу, когда он прижимался к ней лицом, облизывал там, целовал здесь, прикусывал соски крепкими белыми зубами. Девон сбросил одежду, и Бетти стала разглядывать его гладкую оливковую кожу, треугольник темных волос на груди и еще один между ног. Пенис у него был длинный и изящный, как и все тело, и Бетти не стала противиться, когда Дэв велел ей коснуться его. «Вот здесь, – сказал он и взял ее за руку. – Вот так». Она сжала его пальцами, бережно двигая вверх-вниз, и у Дэва захватило дух. Через несколько минут он отстранил ее и снова коснулся Бетти между ног, просунул внутрь сперва один, затем и второй палец. Бетти вздохнула и заерзала, постанывая от удовольствия.

– Ты девственница, малышка? – спросил он.

Бетти гадала, как он это узнал: то ли нащупал что-то внутри нее, то ли понял по ее лицу.

– Да, – ответила Бетти, – но не хочу быть ею и дальше.

Она почувствовала, как он раздвигает ее ноги, как пенис касается бедра, ощутила поцелуй на губах и закрыла глаза, молясь о том, чтобы действие наркотиков никогда не кончалось, чтобы Девон захотел встречаться с ней и дальше, чтобы она поднялась с его постели преображенной, оставив позади старые горести и боль. Бетти делала все то, что вроде бы должно было ему понравиться: мотала головой, стонала от наслаждения, шептала «как хорошо» в такт движениям, и, похоже, это сработало, или она просто ему нравилась, потому что на следующее утро Бетти проснулась и Девон улыбался ей и снова начал трогать ее везде. В тот день она оставила смятое платье на полу и не стала возиться с бигуди. Она позаимствовала его зубную щетку и джинсовую рубашку, купила в секонд-хенде на Колледж-авеню расклешенные вельветовые брюки и начала свою студенческую жизнь заново.

Так Бетти стала девушкой Дэва. Она вступила в «МУШКЕТ» и спела в хоре «Медеи», сыграла Таптим в мюзикле «Король и я», дублировала исполнительницу роли Александры Даль Лаго в «Сладкоголосой птице юности». Учебой она особо не утруждалась, средний балл ее вполне устраивал. Раз или два в неделю Бетти виделась с сестрой либо в пиццерии Pia’s, где работала Джо, либо на ланче в Union. По воскресеньям они вместе звонили матери, обычно из квартиры подруги Джо, потому что у нее был собственный телефон, и она тактично уходила, давая им возможность спокойно поговорить. Остальное время Джо проводила на демонстрациях и с Шелли. Бетти никогда не озвучивала своих подозрений насчет девушек, а сестра не лезла в ее отношения с Девоном, не считая одного неприятного разговора, когда завела речь о его сомнительной репутации, на что Бетти пренебрежительно ответила: «Мало ли что о ком говорят!»

Между клиентами Девона, соратниками-активистами Джо и театральной публикой Бетти было немало общего – толпа ярких, колоритных, болтливых, порывистых девушек и юношей (многих из них Бетти подозревала в гомосексуализме), которые говорят лишь о себе и ничуть не боятся одеваться как им заблагорассудится. На правах девушки Дэва Бетти пользовалась уважением и восхищением, постоянно получала желанные советы о том, какую одежду носить и где ее покупать, как лучше укладывать волосы. К Дню благодарения Бетти сменила клетчатые юбочки и кардиганы на клеши, свободные хлопковые туники в восточном стиле и на длинные юбки, украшенные яркими вышивками. Она распрощалась с расческой с мелкими зубьями, термобигуди, щипцами для завивки и огромным флаконом лака Elnett, отрастила волосы до плеч и носила их распущенными, больше не заморачиваясь с укладкой, что очень нравилось Девону. Бетти казалось это забавным. Он сетовал на своих сестер и их мелкие, конформистские жизни, насмехался над их домишками в безопасных пригородах, однако при этом хотел, чтобы она выглядела точно так же, как и все остальные девушки в их компании, а в семь часов на столе непременно должен был стоять приготовленный ужин. Бетти ничуть не возражала. Ей нравилось одеваться и готовить для него. Она научилась жарить бургеры на плите, варить макароны, как он любит, аль-денте, чтобы они были чуть жестковатыми, когда кусаешь. Она стирала одежду в прачечной самообслуживания Laundromat и гладила рубашки Дэва на кухне. В свою очередь, Девон ее оберегал. По ночам он спал, крепко ее обняв, и их тела напоминали сложенные друг с другом ложки – большую и маленькую. Днем он давал ей все, что нужно, – таблетки, чтобы взбодриться и заняться учебой, таблетки, чтобы отдохнуть и погрузиться в блаженную эйфорию, и кислоту, чтобы покинуть границы своего тела и этого мира.

– Нам пора собираться, – напомнил Девон.

Девушка проворно выбралась из постели и босиком пошла к шкафу. Они решили проделать первую часть пути, от Энн-Арбора до Питтсбурга, в четверг, и прибыть на Род-Айленд в пятницу вечером, к началу выступлений.

– Сложишь мои вещи? – спросил Девон, спрыгивая на пол с привычной гибкой грацией.

– Конечно, – кивнула Бетти. Надев футболку Дэва, она достала из шкафа спортивную сумку и приступила к сборам в дорогу.

В дверь постучали.

– Твоя сестра! – крикнул Дэв.

Бетти надела юбку, пригладила волосы и поспешила в гостиную. Возле двери стояла сумка с покупками, Джо изучала библиотеку Дэва.

– Уже читала? – спросила она, подняв «Порою блажь великая» Кена Кизи.

– Нет еще, – призналась Бетти.

– Тут пишут, что роман оказывает на читателя мистическое воздействие, как древнегреческая трагедия, – заметила Джо, разглядывая обложку.

– Возьму с собой. – Бетти вытянула руку, но вместо книги Джо вручила ей бумажный пакет.

– Ко дню рождения, – пояснила сестра. – На случай, если не успеешь вернуться.

Бетти достала из пакета огромную коробку.

– Надеюсь, тебе понравится, – сказала Джо. – Шелли помогла выбирать.

Бетти подняла крышку и обнаружила в уютном гнездышке из смятой белой ткани пару красных кожаных ковбойских сапожек – чуть повыше щиколотки, с острыми носами, вышитые зелеными виноградными лозами и синими, золотыми, лиловыми цветами.

– Ничего себе! – воскликнула Бетти. – Они великолепны!

– А-а, сапоги из испанской кожи, – заметил Дэв, заглядывая ей через плечо.

Джо принялась рассказывать, как они с подругой специально поехали в Чикаго, потому что, по словам Шелли, купить хорошую обувь в Детройте невозможно. Бетти почти не слушала. В голове у нее звучала песня Боба Дилана, которая, видимо, и вдохновила сестру на покупку.

Я уплываю далеко, моя любовь,

Завтра утром я далеко уплыву.

Что прислать тебе из-за моря,

Оттуда, где на землю сойду?

Берегись, берегись западных ветров,

Моя любовь, берегись штормов,

И да, прислать мне ты кое-что можешь –

Испанские сапоги из испанской кожи[11].

– Они прекрасны! – Горло у Бетти сжалось. Скоро сестра покинет и Энн-Арбор, и Мичиган, и Соединенные Штаты. Джо оставит ее одну… – Я буду носить их до конца своих дней!

Сестра посмотрела на нее пристально:

– С тобой все в порядке?

– Еще бы. – Бетти открыла глаза пошире и задрала подбородок, надеясь, что выглядит достаточно невинно и от нее не пахнет травкой. Большую часть времени она была под кайфом, как и многие ее приятели, как и приятели Джо. Марихуану она курила по вечерам, иногда и по утрам, стимуляторы принимала перед экзаменами и для написания курсовых, транквилизаторы и кислоту приберегала на выходные. По понедельникам Бетти чувствовала себя ужасно, но осознание того, что через несколько дней она сможет оторваться от своего тела и от воспоминаний, помогало продержаться во время учебной недели в относительной трезвости. Не желая расстраивать Джо, Бетти старалась показываться ей на глаза только в нормальном (ну или почти нормальном) состоянии.

– Ты слишком худая, – с тревогой заметила Джо.

Бетти загордилась, не обращая внимания на нахмуренную сестру. В сундучке с сокровищами у Дэва имелись также таблетки для похудения, которые продаются лишь по рецепту врача. Бетти брала сколько хотела, если чувствовала, что джинсы стали тесны, или если видела в зеркале малейший намек на второй подбородок. От таблеток она буквально летала, могла не вспоминать о еде по несколько дней, и при этом энергии ей хватало на уборку всех апартаментов и еще оставалось с избытком.

– Джо, со мной все хорошо. – Бетти приготовилась к ссоре, однако Джо не собиралась ее устраивать.

– Мне пора, – вздохнула она. – Шелли ждет.

Бетти обняла сестру, поблагодарила за сапожки.

– Будь осторожна, – велела Джо и поцеловала ее в щеку. – Веди себя хорошо.

Вернувшись в спальню, Бетти смерила взглядом стопку трусиков и лифчиков. Девон озорно усмехнулся и убрал их обратно в ящик комода. Бетти невольно улыбнулась в ответ. Первым делом она положила в сумку свои новые сапожки, думая, что изменилась достаточно и готова оставить большую часть прошлого позади, хотя кое-что ей хотелось сохранить.

Вся их компания уехала утром в четверг, на час позже, чем планировала, потому что Марджори позабыла наполнить бак, а Конни не взяла свои таблетки от аллергии.

Наконец машина выбралась на шоссе, и первая часть пути пролетела незаметно. Они пели вместе с радио и потешались над выпусками новостей: Джонсон встретился с Барри Голдуотером в Белом доме, чтобы без посторонних обсудить снятие напряженности межрасовых отношений во время предвыборной кампании. («Отлично! – фыркнул Флип. – Продолжайте прятать голову в песок и думать, что все рассосется само собой».) В Йоханнесбурге чернокожий мужчина положил бомбу в чемодан и оставил его на платформе только для белых. Пострадало двадцать четыре человека. («Так им и надо!» – заявила Марджори, самодовольно хмыкнув.)

К пяти часам они выехали за пределы Питтсбурга. Дэв съехал с двухполосного шоссе на грунтовую подъездную дорожку, подняв тучи пыли. На крыльце фермерского дома друзей Девона, где они должны были переночевать, стоял босой мужчина в джинсовом комбинезоне и без рубашки. За ногу его обнимал голый ребенок лет двух или трех. У мальчика были кудрявые волосы и пухлые губы, обгоревшие на солнце плечи и молочно-белый живот. Он сосал пальцы, ничуть не впечатлившись видом пяти растрепанных и пропахших травкой юношей и девушек, которые вылезали из фургона. Курить в машине Дэв запретил: «Не хватало еще, чтобы нас остановили копы». Зато во время стоянок они отрывались: Марджори предусмотрительно набила свой золотой портсигар аккуратно скрученными косячками. Один смотрел, не идет ли кто, остальные прятались за уборными, курили и хихикали между затяжками.

– Я – Скаут, – представился мужчина, по очереди обнимая гостей. От него пахло свежей землей и несвежими подмышками. Бетти заставила себя улыбнуться и попыталась дышать ртом. – А этого парня зовут Скай.

– Какой милашка! – Марджори всплеснула руками и склонилась к ребенку, глядя ему в глаза.

Скай ответил ей взглядом, взял в руку свой пенис, прицелился и описал девушке сандалии и пальцы на ногах. Марджори вскрикнула и отскочила. Скаут расхохотался.

– Похоже, твоя обувка ему не понравились.

Марджори пошла искать шланг. Скай сунул указательный палец в правую ноздрю, покрутил им в носу, достал козявку и перенес в рот. Бетти вздрогнула и зарылась лицом в рубашку Дэва, пахнущую пачулями и теплой кожей ее любимого.

На первом этаже дома было много больших комнат почти без мебели, с коричневыми потеками от дыма на стенах. Сквозь дыры в деревянном полу виднелся подвал, стулья и диваны выглядели так, словно их подобрали на свалке. Бетти осторожно пробралась через гостиную и обнаружила кухню. У раковины стояла босая женщина в грязной вышитой красными и золотыми нитками блузке в крестьянском стиле и в джинсах, которая представилась как Синь. Длинные и тонкие русые волосы безвольно свисали ей на плечи, под ногтями темнела грязь, кожа была такая же молочно-белая, как и у Ская.

– Надеюсь, макароны любят все, – проговорила хозяйка таким унылым голосом, словно знала, что это не так и у нее будут неприятности, если она подаст их гостям.

Бетти, Марджори и Конни помогли порезать грибы, лук и чеснок, перемыли целую корзину зеленых листьев – кудрявой капусты, как сообщила Синь. Пока макароны варились, Бетти убрала с длинного деревянного стола грязную посуду, книги, сломанные восковые мелки, газеты и экземпляр «Хоббита», Конни принесла щербатые тарелки, столовые приборы, стаканы и матерчатые салфетки. Вилок нашлось всего семь, одной не хватало, но Синь сказала, что Скаю вилка не нужна, потому что он любит есть руками. Бетти снова содрогнулась, представив, где эти руки успели побывать; хорошо бы перед едой родители заставили мальчика их помыть.

За ужином выяснилось, что Синь раньше звали Бонни, она выросла в пригороде Кливленда и училась в университете штата Огайо. Скаут раньше был Скоттом и учился вместе с Девоном, пока, по словам самого Скаута, не «выбрал иной путь». Еще Бетти узнала, что основная культура, которую выращивают на ферме, вовсе не кукуруза или цуккини, а марихуана, и в подвале установлена лаборатория для производства кислоты по рецепту, усовершенствованному Дэвом в Энн-Арборе. Бетти ковырялась в макаронах, жалея, что в гостиной слишком темно и не видно, где в тарелке гриб, а где дохлая муха. «Ладно тебе, это ведь просто белок», – утешил Скаут Конни, когда та чуть не устроила истерику из-за хрустнувшего на зубах жука. После ужина мужчины спустились в подвал. Сквозь дыры в полу доносились обрывки разговора и смех. Девушки пошли мыть посуду. Синь извиняющимся тоном объяснила, что у них слегка не хватает кроватей, одеял и подушек и исправный туалет в доме всего один.

– Исправный еще громко сказано, детка, – заметил Скаут, поднимаясь по лестнице с дымящимся косяком в руках. – Если нужно отлить, лучше сбегать в кустики.

Бетти силилась улыбнуться, и тут Дэв взял ее за руку.

– Идем, – сказал он и повел ее на задний двор. – Для нас есть палатка.

Бетти последовала за ним в темноту, услышала, как над ухом звенит комар, и чуть не споткнулась о брошенные на тропинке грабли. «Сейчас ты могла бы быть дома, в нормальной кровати и рядом с исправным туалетом, продавала бы все лето в Hadson’s постельное белье и полотенца», – подумала она и попыталась убедить себя, что это настоящее приключение. Свернув за угол, Бетти увидела, что палатка удивительно хороша, словно картинка в детской книжке – высокий белый треугольник на круглом основании, застеленном коврами и подушками, с почти прозрачными парусиновыми стенами, сквозь которые свободно проникает лунный свет. Бетти с Дэвом сидели на одеяле под усыпанным звездами небом и курили косяк. Дэв положил ей на язык марку кислоты, и они занялись любовью. Бетти чувствовала, как вокруг нее вращается мир, как приятно греет теплая земля под спиной, как движутся серебристая луна и звезды, величаво танцуя вальс у нее над головой. Темнота скрыла и облезлую краску на доме, и сломанные ставни, и косые двери. Сквозь окна сиял теплый золотистый свет, в спальне наверху в кресле-качалке сидела Синь со Скаем на руках, и ее губы шевелились, напевая колыбельную.

– Красиво, – прошептала Бетти, когда Дэв скатился с нее и взял за руку.

– Что красиво, Алиса? – спросил он.

– Все, – мечтательно проговорила она, и Дэв рассмеялся, прижав ее к себе.

Быть с Дэвом – удивительно, нет, даже лучше – это справедливо. Дядя Мэл получал секс от Бетти, а когда она занималась сексом с Дэвом, то оба брали и отдавали себя в равной мере, как и должно происходить между мужчиной и женщиной. Едва он проснется, Бетти ему это скажет. Она объяснит, что он для нее сделал и как много значит в ее жизни.

– Я люблю тебя, – прошептала Бетти, наконец озвучив слова, которые произносила про себя сотню раз. Девон промолчал. Повернувшись на бок, она увидела, что он спит. Веки опущены, рот приоткрыт, черные волосы перепутались. Бетти расчесала их пальцами и поправила подушку у него под головой. Она знала, что Дэв ее любит, хотя тот ни разу этого не говорил. Он провел с ней, только с ней одной почти два года. Девон то и дело повторял, что она красивая, и, что еще более показательно, никогда не брал с нее денег за наркотики, хотя больше никому не оказывал такой любезности. Бетти решила, что готова отказаться от своей мечты о славе и богатстве ради того, чтобы находиться с ним рядом везде и всегда. Они будут странниками, путешественниками, которые свободно перемещаются по миру налегке. В любом колледже или университете, где есть достаточно желающих раскрыть свой разум, у Дэва найдутся друзья или он с легкостью заведет новых, а Бетти будет с ним рядом. Она не могла и представить жизни без него. Она любила его стройное тело, черную бороду, сверкающие глаза, его запах. Она любила, когда он называл ее Алисой и сажал к себе на колени, как ребенка. Она любила его за то, что за кудряшками и клетчатой юбочкой он разглядел в ней искательницу приключений. Она любила его и сделает так, что он полюбит ее, если уже не полюбил, и они будут вместе всегда.

Когда Бетти проснулась утром, воздух в палатке был влажный, а кожа – неприятно липкой. Девон ушел, оставив полог открытым, и у входа стоял Скай, бесстрастно глядя на девушку сверху вниз. Кто-то надел на него мужскую футболку, которая была ему ниже колен.

– Мне нравится твоя майка, – сказала Бетти.

– Это платье! – презрительно заявил Скай и побрел прочь.

«Ну хотя бы не описал меня», – подумала Бетти.

Набросив платье, Бетти выползла на солнышко. Конни поспешила ее предупредить: «Даже не заглядывай в уборную! Нечего тебе там делать!» Подруга выразительно содрогнулась, и Бетти сходила в ближайшие кусты, потом присоединилась к Конни с Марджори, которые нашли садовый шланг и мылись под ледяной водой. Мужчины уже носили вещи в фургон. Скаут вручил каждой девушке по яблоку, которые «выросли прямо тут, на земле», все расселись по своим местам и направились в Род-Айленд.

В первый день пути, когда их ехало всего пятеро, было тесновато, хотя и относительно удобно. С семью взрослыми и непоседливым карапузом в фургоне стало невыносимо. Флип хотел слушать музыку, как и прежде, и подпевать, но ближе к Нью-Йорку Девон настоял на новостной радиостанции, по которой каждые десять минут крутили отчеты о ситуации на дорогах.

– Не смешно, – прошептала Конни, – пускаешь парня за руль, и он тут же превращается в твоего папочку!

Мужчины вольготно расположились впереди, Дэв за рулем, Скаут на пассажирском сиденье, и ехали с комфортом, в то время как остальные ютились плечо к плечу и бедро к бедру, устроив Ская на груде вещей. Задрав футболку, малыш с мечтательным видом оттягивал свой пенис к ножкам, резко отпускал и повторял процедуру снова и снова.

– Похоже, родители не любят давать ему игрушки, – заявила Конни, когда Бетти указала ей на ребенка. – Вот парень и довольствуется тем, что есть.

Бетти сидела в третьем ряду, посередине, крепко прижав руки к телу, и вдыхала ароматы мускатного шалфея и лаванды, марихуаны и немытых тел. Несмотря на запахи и тесноту, травка и таблетки, выданные Дэвом в то утро, наполнили тело приятной тяжестью, сделав ее сонной и довольной. Она чувствовала себя кошкой, пригревшейся на солнышке, и с нетерпением ожидала прибытия на фестиваль. Дэв обещал, что они разложат одеяло поближе к сцене и все услышат. Бетти представила: они с Дэвом лежат так близко, что могут коснуться Одетты или Джоан Баэз, и он прижимает ее к себе, согревает своим теплом и расчесывает пальцами спутанные волосы.

Как только они съехали с межштатной магистрали I-95 за Провиденсом и направились в Ньюпорт по дороге местного значения, движение замедлилось. Двигаясь в плотном транспортном потоке, Дэв вывел фургон на подъездной мост, вознесший их над водой, и вскоре по бокам замелькали ярмарочные площадки, впереди показался центр города. Сердце у Бетти учащенно забилось в предвкушении первой встречи с Атлантикой. Она уговорила Дэва проехать мимо знаменитых особняков Ньюпорта, и он согласился, однако зажатая между тремя женщинами Бетти почти ничего не видела; великолепные летние виллы лишь изредка мелькали в просветах – фрагмент крыши там, кусочек лужайки здесь, блеск сверкающей глади и, конечно, много машин. По тротуарам потоком текли люди – мужчины в крашеных футболках с психоделическими узорами или в полотняных рубахах, женщины – босиком и в длинных платьях, некоторые с венками из цветов в волосах. «Мои люди!» – подумала Бетти. Ей хотелось выпрыгнуть из машины и слиться с толпой. Наркотики еще действовали, придавая реальности медовый оттенок. Куда ни посмотри, повсюду молодежь играла на гитарах и губных гармошках, банджо и скрипках или джагах[12], многие пели, повторяли тексты, менялись песнями. Девон остановил машину, и Бетти услышала музыку, почувствовала всем телом мощные басы и грохот барабанов, от которых вибрировал пол под ногами.

– Пошли! – Бетти схватила Марджори за руку и потащила за собой.

Они оставили мужчин разбирать палатки и нашли бетонный туалет с рядом кабинок, раковин и зеркал из полированного металла. Бетти дышала через рот, пока пользовалась уборной, споласкивала руки и брызгала водой на лицо. Марджори набрала побольше жидкого мыла и сняла лиловый топ. Лифчика она не носила, и Бетти увидела ее маленькие и почти треугольные груди с направленными вниз сосками. Девушка принялась тереть грудь, шею, под мышками, затем ополоснулась, набрала побольше бумажных полотенец и вытерлась.

– Фу! Дурацкая ферма! Дурацкий ребенок! А какой там туалет!

– Мы уже не там, а здесь, – напомнила Бетти, расплываясь в улыбке.

Снаружи толпа подхватила их и понесла к грубо сколоченной деревянной сцене. Перед красно-белым задником стояла Джоан Баэз – удивительно хрупкая, с развевающимися волнистыми волосами и огромными черными глазами – и пела Long Black Veil.

– Смотри, что у меня, – прошептала Марджори, сунув руку в карман.

У Марджори были широкие бедра, узкие плечи и большие, слегка навыкате голубые глаза, из-за которых она напоминала лягушку. «Дружелюбная лягушка», – подумала Бетти, увидев на ладони подруги две марки кислоты с напечатанным мультяшным персонажем, Гуфи.

– У Дэва взяла? – спросила Бетти.

Марджори кивнула. Бетти без колебания положила бумажку на язык. Внезапная горечь должна была заставить ее насторожиться – обычно марки Дэва не имели вкуса или казались сладковатыми. Девушка поморщилась и едва не сплюнула, но Марджори выглядела как ни в чем не бывало, поэтому Бетти стерпела и приготовилась к тому, что наркотик и музыка унесут ее в какое-нибудь чудесное место.

Прошло некоторое время. Бетти не смогла бы сказать, сколько именно. Вместо приближения знакомого блаженства она ощутила растущую тревогу, кислый вкус во рту перерос в предчувствие беды где-то в животе. Вдруг ее схватили сзади, и девушка обернулась.

– Эй!

Мужчина, который ее тронул, развел руками и усмехнулся, видимо, извиняясь за то, что обознался. Грязные босые ноги, синие джинсы и белый лабораторный халат, над ним – лицо дяди Мэла, мерцающее в сумерках. У Бетти отвалилась челюсть. Дядя Мэл протянул руку и больно ущипнул ее за грудь.

«Он ненастоящий», – подумала Бетти, вспоминая, что велел Дэв делать в случае плохого прихода. «Дыши. Сохраняй спокойствие. Иди в безопасное место. Сядь и жди. Я тебя найду и позабочусь о тебе. Помни, все, что ты видишь, – ненастоящее». Бетти медленно вдохнула и выдохнула раз, другой, третий, повернулась вправо, ища Марджори. Но ее там не было. Вместо нее стояла Шерил Голдфарб в короне царицы Эсфирь.

– Я гораздо лучше тебя! – заявила Шерил накрашенными красной помадой губами. – Ты получила роль лишь из-за того, что твой папа умер!

Конечно, это явная чушь, потому что отец Бетти был еще жив, когда она играла царицу Эсфирь, – он пришел на представление, подбадривал ее. Бетти отвернулась и пошла прочь, а кто-то прошептал ей вслед: «Шлюха!», другой голос добавил: «Толстая задница!»

Бетти продолжала пробираться сквозь толпу, опустив глаза, не обращая внимания на голоса, которые обзывали ее, говорили, что она шлюха, лгунья и не такая талантливая, как Шерил Голдфарб. Воздух был густым и липким, девушке стало трудно дышать. Вдруг к ней присоединилась черная кошка с зелеными глазами и белыми носочками на передних лапах и пошла рядом. За черной возникла пятнистая трехцветная, за ней – бело-рыжая полосатая. Следом показалась тощая серая с белой грудкой, пушистая коричневая со спутанной шерстью. Бетти остановилась, посмотрела на кошек и зажмурилась. Те сели в ряд и тоже зажмурились.

«Они ненастоящие», – подумала девушка и пошла быстрее, потом побежала, и каждый раз, когда она оборачивалась, кошек становилось все больше и больше – десятки кошек, целая армия, преследующая ее, перебирала маленькими лапками, в которых так ловко прятались острые когти. «Королева кошек», – подумала Бетти и вспомнила Чеширского кота из «Алисы в Стране чудес». Он сказал Алисе, что они увидятся снова на крокете у Королевы.

Бетти остановилась, перевела дух и попыталась вспомнить, где фургон. Каким-то чудом она наконец нашла знакомое дерево и машину, маленький Volkswagen Beetle, выкрашенный в ярко-синий цвет. Через три ряда от «жука» стоял их Vanagon, возле водительской двери нес караул Скай. Он снова разделся, бросил белую футболку под ноги и смотрел на Бетти, сунув в рот грязные пальцы. Девушка прижала руку к животу, пытаясь отдышаться.

– Привет, малыш, – наконец сказала она. Мальчик таращился безучастно на нее или на то, что находилось у нее за спиной. Бетти боялась обернуться и увидеть кошек. – Снова надел платье?

– Это майка, – ответил мальчик, презрительно задрав нос.

– Знаешь, где Девон? – Уже задав вопрос, Бетти поняла, что мальчик вряд ли знает, кто это такой, не говоря о том, где он есть.

Скай равнодушно пожал плечами. Бетти взялась за дверцу фургона.

Раскаленная металлическая ручка обжигала пальцы. Бетти со скрипом открыла дверцу. Наружу вырвался клуб дыма, пахнуло травкой и по́том, внутри никого не было. Бетти обернулась, посмотрела налево, затем направо. Скай исчез, она осталась одна. Опустив голову, Бетти пошла мимо босоногих девушек и юношей с губными гармошками и тамбуринами. Джонни Кэш все еще пел. «Эй-би-си-дабл-ю-экс-вай-зед, кот в буфете, но он меня не видит», песня Rock Island Line. Музыка окружала Бетти со всех сторон, обвивалась вокруг щиколоток, запястий, бедер и горла, опутывала, душила. В горле появился вкус крови, похожей на горячую медь. «Хочу к маме, – подумала она. – Хочу к сестре! Спасите меня хоть кто-нибудь! Хочу домой!»

– Эй!

С неба упал парень и приземлился на корточки прямо перед Бетти. Она взвизгнула, отскочила назад, а юноша со смехом выпрямился.

– Не бойся, я просто… – Он указал наверх.

Бетти проследила за ним взглядом. Там было дерево, на котором сидели ребята и девушки, взобравшиеся повыше, чтобы лучше видеть сцену.

– А-а, – протянула Бетти.

Парень с улыбкой положил руку ей на талию. В сгустившихся сумерках Бетти увидела белую кожу, темные глаза и бусы на шее парня.

– Пойдем со мной, – предложил он. – Я о тебе позабочусь.

Бетти позволила отвести себя на поле за деревом, где стояла палатка. Там расположилась группа ребят, расстеливших спальные мешки прямо на земле.

Единственное, чего ей хотелось, – прилечь, закрыть глаза и дождаться, когда эта ужасная ночь закончится.

– Не волнуйся, – успокоил парень, – все будет хорошо. Хреновый приход? Вот облом! – посочувствовал он в ответ на ее кивок.

Бетти поплелась за ним, чувствуя огромную благодарность, позволила уложить себя на спальник, и тут с дерева спрыгнуло двое, трое, четверо ребят и присоединились к ним. Девушка закрыла глаза, отчаянно желая, чтобы мир перестал вращаться. И только когда первый парень сорвал с нее платье и зажал ей рот, приглушая крики, а другую руку сунул между ног, Бетти поняла, что совершила ужасную ошибку.

1965. Джо

Джо проснулась оттого, что Шелли трясла ее за плечо и настойчиво повторяла:

– Смотри! Смотри!

Девушка так и не открыла глаз. Шелли скатала журнал в трубку и стукнула ее по голове.

– Еще пять минут, – пробормотала Джо сквозь сон.

Пригревшись в постели, она вспоминала, что ей снилось. Незнакомая старуха, непонятный особняк с причудливыми башенками и отделкой из имбирных пряников. То ли темница, то ли предел мечтаний, к которому она стремилась всю жизнь, то ли сказочный дворец, в котором можно проживать разные версии своей жизни от начала до конца и снова возвращаться в исходную точку. Джо скручивала разрозненные нити у себя в голове, соединяя их в историю для какого-нибудь литературного журнала.

Шелли ткнула ее снова, Джо села и посмотрела на открытую страницу. Объявление Корпуса мира, черный текст на желтом фоне: «Теперь, когда у тебя есть диплом, получи настоящее образование».

– Шелли, – Джо не выхватила журнал у подруги, не швырнула его в стену, а проговорила ровным голосом, – мы ведь все решили, помнишь?

Джо собиралась переехать в Нью-Йорк, стать писателем и жить с Шелли, но та долго увиливала под разными предлогами и наконец объявила, что хочет посмотреть мир перед тем, как осесть. «Чур, за мой счет!» – настаивала она, и Джо позволила ей оплатить билеты. Четырнадцатого августа они упакуют рюкзаки и сядут на самолет до Лондона. Увидят Индию, Турцию, Иран и Непал, поживут в ашраме[13] на Гоа, полазают по горам в Тибете и поплавают в теплых водах Индийского океана. Девушки запаслись билетами и бронью на три ночи в пансионе в Стамбуле, который посоветовал старший брат приятеля Шелли по студенческому братству. На этом обязательная программа заканчивалась – можно было ехать куда угодно и оставаться там сколько душе угодно. Джо надеялась, что путешествие растянется хотя бы на год. Никто не посмотрит косо на двух молодых женщин, лучших подруг, недавно окончивших колледж и путешествующих вдвоем. Они с Шелли смогут делить комнату и даже кровать, не вызывая подозрений, а если кто и заподозрит что-нибудь, то они соберут вещи и переедут в другой город или даже в другую страну. Джо хотела вести путевые заметки и составила список журналов с именами редакторов, кому можно послать свои произведения. Она надеялась подрабатывать уроками английского, если не получится – мыть посуду или заниматься уборкой домов, делая все возможное, чтобы удержаться на плаву.

– Я знаю, что у нас есть план, – сказала Шелли, садясь на пятки и очаровательно надувая губы. На ней была университетская футболка Джо, которая доставала ей до колена, длинные темные волосы перепутались со сна. – Только теперь мне кажется, что это слишком эгоистично. Сама подумай, разве хорошо жить в свое удовольствие, если наше образование может помочь людям?

– Давай сделаем так, – предложила Джо. – Если ты не передумаешь вступать в Корпус мира, когда мы вернемся из путешествия, я всерьез рассмотрю этот вариант.

– Всерьез рассмотришь?! – Шелли широко распахнула глаза и понизила голос.

Джо приготовилась спорить о необходимости поездки, Шелли прижалась к ней и поцеловала в щеку и в нос. Стоял жаркий июльский день, температура уже поднялась выше двадцати градусов, но густая листва дубов, растущих вдоль улицы, накрывала их дом куполом и спасала от жары. Из окна спальни виднелась лишь зелень, сквозь которую проглядывали лучи солнца; шум машин и голоса едва доносились. Как будто Джо с Шелли находились в своем личном домике на дереве, в солнечном летнем коконе.

– Конечно, – заверила ее Джо. – Только сначала мы отправимся на Большой базар и в восточную баню в Стамбуле. – Она опрокинула Шелли на спину и довольно ощутимо укусила ее в шею. Шелли взвизгнула и вздохнула, вытянув руки и ноги, раскрываясь под Джо как цветок. – А потом посмотрим на руины Эфесса. – Джо ласкала языком нежную кожу под ухом подруги, наслаждаясь тем, как Шелли ерзает. – Погуляем по Каппадокии, в Конье увидим танец кружащихся дервишей.

– Танец дервишей! – Шелли слегка задыхалась.

– Затем поедем в Индию. – Джо покрыла поцелуями шею девушки, сжав руками ее маленькие грудки. – Поживем в ашраме в Удипалье и научимся йоге. На автобусе доберемся до пляжей Гоа, будем сидеть на песке и греться на солнце.

Шелли схватила Джо за голову, пытаясь опустить ее еще ниже, однако Джо отстранилась и села на пятки. Шелли застонала, потянулась к рукам Джо, и та позволила держать их, при этом оставшись сидеть.

– А потом что? – спросила она.

– Нечестно! – выдохнула Шелли.

Кончиком пальца Джо провела линию от прелестного углубления пупка через шелковистые завитки черных волос и прижала подушечку к участку нежной розовой плоти. Шелли дернулась, хватая воздух ртом.

– Что дальше? – повторила Джо.

– Гринвич-Виллидж! – выпалила Шелли, и Джо наградила ее, легонько подвигав пальцем вверх-вниз. – Мы снимем квартиру… и поселимся в Виллидже. Я стану играть в пьесах, ты – писать для журналов и научишься готовить, а у меня будет диванчик возле окна, чтобы смотреть на прохожих, и мы пойдем на танцы… О-о! – вздохнула она, когда Джо наконец склонила голову и дала своей прелестной девушке то, чего ей так хотелось.

Нечестно использовать секс в своих целях, думала Джо, но если это единственный способ убедить Шелли, заставить согласиться с ее планами, то почему бы и нет? При необходимости Джо умела быть безжалостной.

Когда все закончилось, Шелли свернулась калачиком, повернувшись к Джо спиной, и лежала тихая и задумчивая, пока подруга принимала душ и одевалась. Последние полгода они были вместе постоянно. Предметы посещали разные, однако обязательно пересекались в течение дня. В библиотеке они садились друг напротив друга, открывали книги на столе, и под столом Джо поглаживала ногой ступню или лодыжку Шелли. В студенческом клубе за ланчем или кофе Шелли касалась руки Джо, что-нибудь рассказывая или объясняя, Джо придерживала Шелли за плечи или за талию, проводя ее мимо группы студентов. Шелли смотрела, как Джо играет в баскетбол или волейбол, и хлопала, стоило Джо попасть в корзину или заработать очко, а в сумерках они возвращались вместе домой, Джо – раскрасневшаяся и потная, Шелли – изящная и аккуратная.

Они спали вдвоем почти каждую ночь, в основном у Шелли. Ее спальня была раза в три больше, чем комната Джо, с огромной кроватью с резным изголовьем и изножьем, столом из того же дерева, платяным шкафом и туалетным столиком, книжным шкафом и столиком для винилового проигрывателя. На стенах висели репродукции картин в застекленных рамках – кувшинки Моне и балерины Дега – вперемешку с плакатами Фила Окса и Боба Дилана, которые крепились обычными кнопками. Над кроватью Шелли красовалась ее самая заветная реликвия – шведский плакат Beatles в ярких красных и розовых тонах с надписью HJALP!

На полу лежал бело-розовый ковер, двухместный диванчик покрывала пестрая индийская ткань с набивным узором. Джо воспринимала комнату как прямое отражение Шелли – девушки, пытающейся себя найти.

Иногда Шелли рассуждала о вступлении в Корпус мира. «Пора мне окунуться в реальность», – объявляла она, на что Джо замечала: «Реальность и так окружает нас со всех сторон, и совершенно ни к чему для этого ехать в Танганьику». Иногда Шелли заговаривала про поездку по Европе – «Большое путешествие, как его называют выпускники». Родители все оплатят, заявляла она, и Джо снова объясняла подруге, что ей неудобно пользоваться щедростью Финкельбайнов. В понедельник Шелли хотела переехать в Вашингтон, к среде загоралась идеей получить степень магистра изящных искусств или отправиться в Йельскую школу драмы или Род-Айлендскую школу дизайна и освоить скульптуру и ювелирное дело. Низкий и приятный голос девушки идеально годился для радио, симпатичное личико вполне подходило для телевидения. Шелли могла бы заняться чем угодно, версии собственного будущего рождались у нее одна за другой. Сначала Джо слушала ее терпеливо и с улыбкой, потом с досадой и злостью. Переехать в Голливуд и ждать, пока на нее наткнется какой-нибудь режиссер! Прийти на телевидение в Детройте, поговорить с руководством и попроситься на место ведущей прогноза погоды! Податься в Нью-Йорк и найти галерею, где можно продавать браслеты собственного изготовления!

Джо знала, чем хочет заняться сама. По настоянию матери она специализировалась на начальном образовании и получила диплом учителя, однако также посещала все литературные курсы, которые смогла втиснуть в свое расписание. Если бы это зависело только от нее, она подала бы документы в аспирантуру во все университеты подряд, выбрала тот, где предлагают лучшую стипендию, и получила бы научную степень. Целыми днями она читала романы и стихи – всю классику, до которой не успела добраться в колледже, по ночам писала собственную прозу. Джо всегда мечтала стать писателем, а если не получится этим зарабатывать, то пошла бы учителем и провела свою жизнь в окружении людских историй.

Преподаватели литературы всячески обнадеживали Джо. Они ставили ей круглые пятерки, хвалили ее способность рассуждать и сочинять, предрекали ей писательскую карьеру.

– Моя специальность – педагогика, – застенчиво призналась Джо, когда профессор по современной британской литературе посоветовала ей подумать об аспирантуре и о диссертации. – Может, я смогу преподавать литературу?

– Или изучать. – Профессор Клаас была одной из немногих женщин среди профессорско-преподавательского состава Мичиганского университета. Она стриглась коротко и одевалась как ее коллеги-мужчины – в простые рубашки на пуговицах и твидовые костюмы, только вместо брюк носила юбки. Профессор Клаас жила со своей ассистенткой, пышногрудой блондинкой по имени Донна, и ходили слухи, что они больше чем подруги. Джо слышала гадости, которые шептали у профессора за спиной – например, лесба, – но даже если профессор Клаас и знала, что говорят о ней люди, то ее это ничуть не волновало.

– У вас талант, мисс Кауфман. – Она склонила голову набок, как птица, внимательно изучая Джо яркими карими глазами. – Не вижу кольца выпускника. И этих жутких булавок с символикой студенческих братств вы тоже не носите.

– Нет.

– Не собираетесь выскочить замуж, сменив мантию выпускника на свадебное платье? – спросила профессор Клаас. – Не хотите получить звание миссис?

– Нет, – повторила Джо, думая, что от замужества с Шелли точно не отказалась бы.

– Почему бы тогда не пойти в аспирантуру? Подающим надежды студенткам стипендию дают охотно и в Энн-Арборе, и в любом другом университете.

– Я подумаю, – ответила Джо.

Так она и сделала, решив для себя, что подождет, пока Шелли наконец определится, будь то Нью-Йорк или другой город, и там уже продолжит читать и писать.

Долгие месяцы Шелли отказывалась принять окончательное решение. Настроение у нее менялось как погода в Энн-Арборе. Иногда она исчезала на день или на все выходные, сообщая Джо, что нужна дома – подписать бумаги, связанные с ее целевым фондом, посетить семейное мероприятие вроде свадьбы или обрезания. Иногда она молча сидела на диванчике и смотрела в окно, курила, поставив пепельницу на колено, не желая ни разговаривать, ни покидать комнату. «Прекрати на меня давить!» – резко оборвала она Джо, когда та заглянула к подруге в библиотеку. Трое или четверо студентов посмотрели на них удивленно, забыв про свои записи. Испуганная и обиженная, Джо вспыхнула и ушла к себе в общежитие, где через пару часов появилась Шелли с букетом роз, рассыпалась в извинениях и поцелуях. «Не злись, – умоляла она о прощении, – просто сейчас у меня те самые дни».

Джо знала, что у Шелли бывают ужасные менструальные боли, от которых она спасалась, прикладывая бутылку с горячей водой, пила таблетки, прописанные домашним доктором, и отлеживалась в постели, пока не пройдут спазмы. Еще у Шелли случались мигрени, и она часами лежала в темной комнате с мокрым полотенцем на глазах.

Джо любила играть в университетской команде по баскетболу и волейболу, могла часами бродить по кампусу без всякой цели. Шелли терпеть не могла ходить пешком даже по парковке, и единственные упражнения, которые она признавала, – подняться с пакетами, полными новой одежды, вверх по лестнице. Шелли звонила родителям каждую субботу по утрам и потом целый день пребывала в ужасном раздрае, металась по комнате и сквозь зубы бормотала ругательства. «Почему ты меня любишь? – спросила она у Джо после того, как всю субботу дулась и нервно курила, переживая из-за разговора с матерью. – Я тебя не стою». Джо обнимала ее и говорила, что она удивительная, забавная и невероятно сексуальная и что хочет провести с ней всю жизнь. Она расчесывала подруге слипшиеся от лака волосы, массировала плечи и шею. И наконец – наконец-то! – после многих недель обсуждений, изучения карт и путеводителей Шелли согласилась на путешествие.

В спальне Шелли свернулась калачиком, не открывая глаз.

– Еще десять минут! – пробормотала она.

Джо сдернула с нее одеяло.

– Вставай, лентяйка!

Три дня назад она попрощалась с сестрой перед тем, как та села в Vanagon Марджори Бронфман и уехала на фолк-фестиваль в Ньюпорт. В школе Бетти одевалась в клетчатые юбочки, носки с кружавчиками, кардиганы с джемперами из одинаковой шерсти и выглядела как все прочие миленькие, популярные девочки. В Мичигане она отрастила волосы ниже плеч, приоделась в длинное платье и кожаные сандалии, нацепила серьги из бисера и снова прекрасно вписалась в окружение, вплоть до остекленевшего взгляда и мундштука-защепки для сигарет с марихуаной.

Иногда Джо думала, что Бетти нравится изображать бунтарку, хотя по своей сути сестра была истинным гением конформизма и умудрялась сделать из себя самый лучший, самый стильный образчик любой версии женственности, которая в моде в текущий момент. И это, наряду с покладистым характером, позволяло надеяться, что жизнь у Бетти сложится легко. Джо испытывала одновременно и восхищение, и зависть, целуя сестру в щеку и обнимая на прощание, вдыхая исходящий от нее аромат благовоний с пачулями и марихуаны.

– Ладно, – проворчала Шелли и выбралась из кровати.

Джо расправила сбившееся белье, набросила покрывало и взбила подушки. Они покидали свою солнечную пещерку среди зеленой листвы, собираясь провести весь день дома у Шелли. Ее родители и братья уехали на север, в семейный загородный дом в Шарлевуа, слуг отпустили на обе недели отсутствия хозяев, и дом в Блумфилд-Хиллз оказался в полном распоряжении Шелли с Джо. Они решили позагорать на солнышке у бассейна (голые, надеялась Джо, чувствуя приятный озноб при мысли о том, как обнаженная Шелли выйдет из воды с мокрыми волосами) и собрать вещи для путешествия (Джо знала наверняка: Шелли захочет взять все, что у нее есть).

Джо побывала дома у Шелли на прошлом празднике Песах. Перед встречей с ее родителями она немного нервничала, боясь совершить какое-нибудь вопиющее нарушение этикета за столом, надеть не ту одежду, случайно ляпнуть про алкоголизм матери Шелли и про их с подругой отношения. Ситуацию не улучшило и то, что по мере приближения дня визита Шелли становилась все более капризной, ударяясь то в гнев, то в чрезмерную заботу. «Увидев, где я выросла, ты не станешь меня ненавидеть?» – спросила она, свернув на нужную улицу.

Интересно, чего же Шелли стыдится? Что хочет утаить? В колледже все были равны – носили одинаковые толстовки, покупали книги в университетском книжном, посещали одни и те же занятия, читали одни и те же учебники, ели одни и те же бургеры в Union, но иногда Джо приходилось признать, что их с Шелли воспитание и досуг несколько разнятся. К примеру, на шестнадцатилетие Шелли родители закатили вечеринку на триста гостей («Двести восемьдесят пять – их близкие друзья, пятнадцать – мои», – шутила Шелли) и повезли ее в Европу вместо озера Эри. Шелли буквально выросла в седле, Джо хорошо если издалека видела лошадь. Братья Шелли учились в школах-интернатах на Восточном побережье, где занимались греблей и играли в лакросс. Мать Шелли отправлялась за покупками в Париж или Нью-Йорк, а мать Джо – в универмаг Kresge’s или к мяснику.

Джо пообещала себе, что не станет глазеть на дом Шелли и не совершит ошибку, назвав его особняком («Просто дом», – резко поправила Шелли, стоило Джо оговориться), но, когда они свернули на гравийную дорожку, ничего не смогла с собой поделать. Дом в полумиле от дороги среди тщательно ухоженной рощи напоминал солидное учреждение. То ли музей, то ли общежитие в старинном английском колледже: крупное деревянно-кирпичное строение с черепичной крышей и мощеной дорожкой, ведущей к огромной парадной двери – дубовой плите с гигантским железным кольцом по центру вместо ручки.

Джо изумленно уставилась на серые, коричневые и кремовые плитки на крыше, на массивное дверное кольцо.

– А мой дом больше твоего, – протянула она, как ребенок, радуясь, что голос звучит ровно.

Дверь распахнулась, и братья Шелли, Том и Пит, бросились вниз по лестнице, запрыгали вокруг девушек, как щенки, споря, кому нести сумки Джо. Перебивая друг друга, они принялись рассказывать старшей сестре о своих успехах в лакроссе и о новой черепашке, которую Питу подарили на день рождения. Джо познакомилась с матерью Шелли, хрупкой блондинкой в настоящем костюме от Шанель, как у Жаклин Онассис. Глория выглядела почти ровесницей дочери, однако при ближайшем рассмотрении становились видны морщины вокруг глаз. Пожав ее руку, Джо заметила, что она дрожит, и макияж нанесен слегка неровно – помада выходит за контур губ, один глаз накрашен гуще, чем другой. Со слов Шелли, Джо знала, что Глория Финкельбайн лечилась в дюжине дорогих частных клиник, но нигде ей помочь не смогли. Уже в самом начале семейной жизни мать прятала бутылки с вином и водкой в своих ботинках, в карманах пальто, в лодочном сарае и в туалетных бачках, а дети отыскивали их и выливали, словно играли в популярную игру «Поход старьевщика».

– В прошлой клинике она вбила себе в голову, что если не пьет днем, то с ней все в порядке, – тихо сказала Шелли, поднимаясь на второй этаж по лестнице. – Теперь сидит, ждет и смотрит на часы. Готова поспорить, что иногда она тайком подливает себе выпивку в чай.

– Мне очень жаль.

Джо понимала, насколько неуместны ее слова. В колледже Шелли редко рассказывала о своей семье. Благодаря этому визиту Джо восполнила некоторые пробелы и теперь задавалась вопросом, не приходилось ли Шелли с братьями возвращаться со школы или с тренировки по бейсболу и находить свою мать в отключке. Интересно, насколько вечно пьющая мать хуже, чем вечно злющая мать?

– Только не надо меня жалеть! – Шелли пожала плечами. – Я давно привыкла. Здесь есть кому обо всем позаботиться. На самом деле у Глории одна обязанность – красиво выглядеть. Я убедила папу отправить Тома с Питом в интернат, чтобы держать их подальше от всего этого.

Шелли плюхнулась на кровать. Ее детская спальня на самом деле оказалась анфиладой комнат, включая личную ванную, гардеробную и диван у окна, выходящего на лужайку и озеро. Джо отчаянно жалела, что она не юноша, ведь тогда она могла бы не тревожиться из-за незапертой двери. Джо обняла бы Шелли, поцеловала и сказала, что она храбрая, находчивая, сильная и просто отличная старшая сестра.

Отец Шелли опоздал к седеру[14] и торопливо вошел в столовую уже после того, как все сели к столу. В отличие от своей безучастной и элегантной жены, Лео был низкорослый и растрепанный, с пятнами на галстуке и в лопающейся на животе рубашке. Лысый, нос похож на птичий клюв, вокруг розовой макушки развеваются седые волосы. Говорил он с сильным еврейским акцентом, напомнив Джо ее отца. Дочь он просто обожал и твердил: «Моя Шелли – девушка ученая», а Шелли улыбалась ему ласково, отмахиваясь от комплиментов. Лео энергично отодвинул стул для Джо, помог ей сесть и представил друзьям семьи, Морри и Бэв Адамс, их дочери Лие, красневшей от взглядов четырнадцатилетнего Питера, и их младшему сыну Ричарду, носившему шорты, гольфы и рубашку с крошечным галстуком-бабочкой. «Конечно же, с моей прелестной женой вы уже знакомы». Глория холодно кивнула Джо, словно видела ее впервые.

Во время застолья Глория морщилась, стоило мужу открыть рот. Из объяснений подруги Джо узнала, что Глория родилась в семье немецких евреев, прибывших в США в восьмидесятые годы прошлого века, можно сказать, евреев-аристократов, насколько это слово применимо к евреям в Америке. Лео приехал из Польши в двадцать первом году, еще подростком, после смерти родителей. Он ни слова не знал по-английски и поселился у каких-то дальних родственников. Когда ему было четырнадцать, он продавал остатки тканей и тесьмы, развозя их на тележке, к двадцати годам накопил денег на собственный магазинчик и к двадцати восьми уже открыл бизнес по франшизе. В тридцать он достаточно разбогател, чтобы жениться на самой юной и красивой дочери одной из старейших еврейских семей Детройта. Теперь он владел семью предприятиями Forest Fabrics в Детройте и пригородах, а также в Огайо; на очереди стоял Нью-Йорк. Джо аккуратно зачерпнула ложку куриного супа с шариками из мацы, гадая, счастливы ли муж и жена в результате заключенной некогда сделки, что думает Шелли о браке своих родителей и как их выбор отразится на ее судьбе.

Девушки вышли из дома и направились на парковку. Воздух стал влажным, кампус обезлюдел. Шелли вручила Джо ключи, и та повела, радуясь теплой погоде, близости подруги, предстоящему путешествию и всем дням, которые они проведут вместе. Сорок пять минут спустя они медленно съехали на гравийную дорожку.

– Здесь точно никого нет? – спросила Джо.

– Не будь такой трусихой! – воскликнула Шелли.

Джо последовала за подругой через пустой дом, прямо к бассейну. Шелли повернулась к ней спиной и подняла руки. Подол розового мини-платья задрался до самых ягодиц.

– Расстегни молнию, – попросила она.

Под платьем на Шелли не было ничего, кроме отделанных кружевом трусиков. Отбросив их в сторону, она усмехнулась через плечо и нырнула в воду с грацией девушки, проведшей все детство в летних лагерях, где уроки плавания дают дважды в день. Джо скинула рубашку и шорты, оставшись в трусиках и лифчике, прыгнула в бассейн и подхватила Шелли на руки. Закрыв глаза, та блаженно напевала и покачивалась на воде, а Джо медленно ходила по бассейну.

– Прекрасно, – проговорила Шелли, не открывая глаз. – Хочу дом с бассейном!

– Надо подумать, как бы нам это устроить, – ответила Джо. Ей показалось или тело Шелли в ее руках слегка напряглось? Не успела она разобраться в своих ощущениях, как Шелли вывернулась, нырнула и поплыла под водой к глубокой части бассейна. Длинные темные волосы змеились следом. Джо бросилась догонять, схватила подругу за щиколотки, притянула к себе и покрыла ее влажную кожу поцелуями, думая о том, что никогда не была так счастлива.

Вскоре Шелли наскучило в воде, и Джо принялась нарезать круги одна. Шелли заплела мокрые волосы в косичку, завернулась в полотенце и лежала на солнышке, лениво листая Vogue. Через полчаса Джо выбралась из воды, села рядом, обняла Шелли, и та положила голову ей на плечо.

– Тут красиво. – Джо решила ограничиться замечаниями о том, что видит, – солнечный свет, зеленую траву, воду. «Разве ты не можешь просто жить в свое удовольствие? – спрашивала ее Шелли всю весну, если Джо наседала с вопросами о будущем, требуя определенности, требуя ответов. – Разве нельзя быть счастливой рядом со мной здесь и сейчас?»

– Интересно, была ли моя мать счастлива? – задумчиво проговорила Шелли.

– Думаешь, она никогда не любила твоего отца?

Шелли покачала головой:

– Полагаю, для нее брак стал работой по контракту, а не замужеством по любви. Если тебя с детства готовят для того, чтобы выдать за богача, рожать ему детей и фактически стать украшением дома, если у тебя нет никаких умений и навыков и ты понятия не имеешь, как себя прокормить, то какие у тебя альтернативы? – Она взяла сигареты и зажигалку, которые всегда держала на расстоянии вытянутой руки. – Глория переносит моего отца с трудом, но знает: без него ей не выжить.

– То есть как? – не поняла Джо.

– Если матери придется обеспечивать себя самой, готовить еду, платить по счетам, завести собственную чековую книжку и стирать свое нижнее белье, то она и пары недель не протянет, уверяю тебя! Она не сможет жить без помощи, без… – Шелли махнула в сторону дома, – всего этого…

Джо вспомнила Сару, которая была бойкой и вполне работоспособной еще при жизни мужа. Сара ее не особо любила, однако Джо с Бетти выросли, ни в чем особо не нуждаясь, и обе учились в колледже, как хотел отец, и все это благодаря тяжелому труду Сары.

– А как насчет тебя? – Джо сглотнула комок в горле. – Чего хочешь ты?

Джо сколько угодно могла мечтать о переезде за границу или в Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке, но подойдет ли это Шелли? Или ей захочется такой жизни, как у матери, – большой дом, новая машина каждый год, заботливая прислуга и регулярные партии в маджонг? Решать за них обеих будет Шелли. Она выберет город – Нью-Йорк, Вашингтон, Лос-Анджелес или любой другой, а Джо последует за ней, устроится куда-нибудь учителем и поступит в аспирантуру.

«Куда ты пойдешь, туда и я пойду»[15]. Джо взяла Шелли за руку, и та безвольно повисла в ее ладонях. Темно-каштановые волосы обрамляли бледное, слегка веснушчатое лицо, длинные ресницы касались щек.

– Нам нужны еще полотенца, – пробормотала Шелли, не открывая глаз.

Вот и весь ответ на вопрос Джо, на большее можно и не рассчитывать.

– Я схожу. – Джо надела поверх мокрого белья рубашку, шорты и босиком отправилась через кухню в гулкий, выложенный плиткой холл, затем поднялась по парадной лестнице, застеленной мягким синим ковром и залитой светом, который сочился сквозь цветные витражи.

В ванной комнате стоял бельевой шкаф, набитый белыми пушистыми банными полотенцами и полотенцами для рук и лица, все – с монограммой REF, которую Джо впервые увидела на ведерке для льда у Шелли в апартаментах. Набрав полотенец, она решила, что подруге может понадобиться чистая рубашка или сарафан, и открыла шкаф для одежды. На вешалках висело множество блузок и платьев, разобранных по цветам от светлого к темному. Эти повседневные вещи раздвинули в стороны, освободив место для длинного атласного платья в прозрачном пластиковом чехле на молнии, на котором вычурными золотыми буквами значилось: «Свадебные наряды от Марсиль».

«О нет! – подумала Джо; от возможных вариантов у нее закружилась голова. – Оно чужое. Одной из дочерей Долорес. Старое свадебное платье Глории, хранится здесь на всякий случай». Увы, рассмотрев его получше, Джо осознала правду – жестокую и бесспорную. В шкафу висело не просто свадебное платье, а платье, сшитое специально для Шелли. Тяжелый атлас должен был подчеркнуть хрупкую фигурку девушки, вырез – изящные плечи и шею, лиф – тонкую талию. Очень в ее стиле – без излишеств и украшений, ни единой жемчужинки, блестки или кружавочки, просто много-много ярдов блестящего кремового атласа с розоватым отливом.

Джо стояла перед шкафом, и кусочки головоломки складывались в картинку: случаи, когда Шелли исчезала, оправдания, которые всегда были у нее наготове, истории про семейные праздники, срочную помощь родителям, новые туфли («У тебя ведь полно туфель», – напомнила ей Джо в ту ночь, а Шелли закатила глаза и сообщила своей далекой от моды подруге: «Есть, да не те»). В прошлую пятницу матери понадобилось, чтобы Шелли отвезла ее в синагогу. В среду перед этим ей велели заехать домой и подписать какие-то бумаги по настоянию семейного поверенного. В результате Шелли пропала на целый день. Когда Джо пришла к ней вечером, подруга сидела у окна, подтянув колени к подбородку, и нервно курила. В тот раз ее поцелуи были особенно исступленными, и она цеплялась за Джо так, словно пыталась себе что-то доказать.

Девушку охватила безудержная ярость, краска гнева залила лицо, руки сжались в кулаки с такой силой, что кожа едва не полопалась. Схватив платье в охапку, она прижала его к себе и бросилась вниз по лестнице.

У бассейна Шелли сидела прищурившись, рукой заслоняя глаза от солнца. Увидев, что принесла Джо, она съежилась, словно от удара. С минуту Джо сверлила ее взглядом, потом хрипло спросила:

– И когда счастливый день?

– В декабре, – прошептала Шелли, потупившись. – Двадцать первого декабря.

– И кто этот счастливчик?

– Деннис Зискин. – Голос Шелли был едва слышен.

Джо вспомнила имя – Шелли назвала Денниса своим парнем, когда они только познакомились, тем самым, который уехал учиться в Лондон.

– Ну конечно. Старина Денни. Повезло ему! – Голос Джо звучал высоко и нервно, совсем как у ее матери. – Когда ты собиралась мне сказать? По дороге в аэропорт? В самолете?

– Я думала… – Шелли завернулась в мокрое полотенце, крепко сжав концы. – Я думала, мы сможем отправиться в путешествие. Я хотела посмотреть с тобой мир. Я думала, что удастся…

– А потом вернулась бы домой и вышла замуж?

– Я хотела тебе рассказать! – Шелли душили слезы, но Джо была не в силах на нее смотреть. – Думаешь, я не пыталась?

– Так в чем дело? – воскликнула Джо. – Почему ты просто не сказала мне правду?

– Не хотела причинять боль. Боялась тебя потерять. Думала, что мы… что мы сможем… быть вместе подольше. – Шелли ломала руки, на ее лице застыло страдальческое выражение.

– Почему не всегда? – спросила Джо. – Зачем тебе вообще выходить замуж? Почему мы не можем быть вместе?

– Ты ведь знаешь, что так нельзя. – Голос Шелли прозвучал безжизненно.

– А почему? – крикнула Джо, дрожа от злости и от страха и все больше уверяясь, что это конец, последний час, который она проведет с любимой. Ее мир рушился, разваливался на части, что кружились вихрем вокруг нее и разлетались в стороны. Как теперь жить, как чистить зубы и одеваться, как разговаривать с людьми? Как пережить эту боль?

– Потому что так не бывает. – Надтреснутым голосом Шелли добавила: – Я люблю тебя, Джо, только мне бы твое мужество! Я не смогу жить среди людей, которые на меня глазеют, шепчутся за спиной, берегут от меня своих детей…

– Почему ты думаешь, что все будет именно так? Мы ведь уже это обсуждали. – Голос Джо дрогнул. – Мы могли бы уехать…

– Куда? – требовательно спросила Шелли, перекинув косичку через плечо. Ее шея и грудь покраснели, руки сжались в кулаки. – Скажи мне! Скажи, куда мы уедем? Где две женщины смогут жить вместе и людям не будет до этого дела?

– В Нью-Йорк, – ответила Джо. – Или в Сан-Франциско. Да мало ли куда, Шелли!

Девушка покачала головой:

– Родители меня отвергнут. Я не смогу объяснить ни им, ни бабушке с дедушкой. Мои братья… – Шелли закрыла лицо руками, и полотенце соскользнуло с ее плеч. – Прости меня! – прорыдала она. – Прости, прости, прости! – Она убрала руки и подняла к Джо залитое слезами лицо. – Я хочу быть с тобой больше всего на свете! Я люблю тебя, Джо, люблю! Думала, мне хватит мужества, но нет…

– Ты обещала! – Голос Джо прозвучал как шепот маленькой девочки, которой сказали, что на Хэллоуин она сможет собирать сладости по соседям до восьми, потом мать передумала и загнала ее домой на полчаса раньше. Она ненавидела себя за свою наивность, за то, что поверила, будто Шелли всерьез намеревалась с ней жить.

– Знаю. – Шелли покорно опустила голову. – Наверное, ты меня ненавидишь. Так мне и надо! Я ужасная дрянь!

Джо уставилась на нее ошеломленно. Ее прекрасная Шелли, с влажными волосами, раскрасневшимися щеками и серебристо-серыми глазами, полными слез… И тогда, не думая о последствиях, она собрала в охапку тяжелое атласное платье и швырнула в воду изо всех сил.

На следующее утро, в первый день жизни без Шелли, Джо вышла из общежития и отправилась в армейский магазинчик на Дирборн-стрит, где купила рюкзак с металлическим каркасом, толстый спальник, палатку и противомоскитную сетку. Также она взяла фляжку, йодные таблетки для очистки питьевой воды, фонарик с запасными батарейками, зубную щетку в пластиковом футляре и тюбик зубной пасты. Джо сложила в дорогу шорты хаки и шерстяные носки, лифчики и трусики, пару джинсов и несколько свободных мужских рубашек. В назначенный день в августе Сара отвезла ее в аэропорт, и она впервые в жизни полетела на самолете – сначала до Нью-Йорка, потом до Лондона. Джо гадала, будет ли пустовать соседнее место, где должна была сидеть Шелли, но очень скоро рядом с ней уселась другая девушка – голубоглазая веснушчатая студентка-старшекурсница из колледжа Макалестера – и принялась без умолку трещать о своем парне. Джо вежливо покивала и отвернулась, закрыв глаза. Когда они приземлились в Лондоне, Джо присоединилась к группе студентов из Мичигана, Огайо и Мэдисона, штат Висконсин. Американцы забрались в двухэтажный автобус и поехали смотреть Лондон. Джо увидела Букингемский дворец и смену караула, прозевала битый час в музее Виктории и Альберта, разглядывая резные фигурки тигров и украшенные драгоценными камнями диадемы, потом поела рыбы с картофелем во фритюре, завернутой в газету и сбрызнутой солодовым уксусом, выпила пару пинт эля с лимоном, выжатым в пену. К шести утра она уже сидела в автобусе.

Все два дня дороги до Стамбула Джо засыпала и снова просыпалась, пытаясь читать роман Джеймса Миченера «Источник», а ребята сходили на своих остановках или садились в автобус. Когда они наконец прибыли, Джо присоединилась к группе девушек, которые, как выяснилось, забронировали места в том же пансионате в районе Султанахмет, что и она с Шелли. Воздух был пыльный, на улицах полно людей, среди них много белых и юных, как Джо, и темнокожих – бородатых мужчин и женщин в чадрах. Джо подняла воротник, прикрывая глаза, и долго изучала карту, пока она и ее новые подруги не выяснили, в какую сторону им идти.

Девушек звали Кэтрин, Мелинда и Джина. Кэтрин была высокой блондинкой с пышным бюстом, румяными щеками и высоким голоском, Мелинда носила массивные очки и вела себя сдержанно, миниатюрная брюнетка Джина стриглась коротко и часто улыбалась. Держись от нее подальше, велела себе Джо, сидя в чайной за ужином из перченной чечевицы с рисом. В общей душевой пансионата Джо долго стояла под струями воды, слушая, как Кэтрин в банном халате зачитывает из путеводителя отрывок про напольные туалеты.

– Полагаю, это просто дыры в земле, а рядом кувшин для подмывания.

– Фу! – воскликнула Мелинда.

Джина пожала плечами и заметила:

– Вряд ли они хуже, чем общие туалеты в моем летнем лагере.

Комнатка была крошечная, шесть узких кроватей стояли в два ряда, жесткое белье воняло отбеливателем, но Джо слишком устала, чтобы обращать внимание на такие пустяки. Она почистила зубы и уснула, едва закрыв глаза. Когда она проснулась двенадцать часов спустя, опустевшая комната купалась в лучах солнца. У окна стояла Джина.

– С добрым утром! – вскричала девушка, едва Джо открыла глаза. – Хочешь посмотреть на мечеть Айя-София? Леди за стойкой говорит, что до нее всего три минуты ходьбы!

Джо медленно села. Пахло отбеливателем и карри, и даже свет выглядел совсем иначе, чем дома. «Я на другом конце мира», – подумала она, с трудом веря, что преодолела такое огромное расстояние и оставила Шелли позади… «Прекрати!» – велела себе девушка, как делала всякий раз, стоило ее мыслям забрести в направлении Шелли. Словно незаживающая рана, которую не можешь не трогать. Интересно, боль когда-нибудь пройдет?

– Сначала я должна кое-куда зайти. Мне нужно…

– В офис American Express! – Стройное тело и гладкие волосы Джины напомнили Джо выдру – грациозного зверька, который прекрасно чувствует себя как в воде, так и на суше. – Мелинда с Кэт туда уже пошли. Наверное, все мы пообещали родителям одно и то же. Идем скорее, я умираю с голоду! Пора узнать, чем тут кормят на завтрак.

Джо вспомнила, что читала о скромной одежде в мусульманских странах, и надела свободные штаны, белую блузку с длинным рукавом и пару новых сандалий, купленных еще в Энн-Арборе. Портье отправил девушек в другую чайную, где они поели нарезанного треугольниками мягкого белого сыра, яиц всмятку, оливок, белого хлеба и абрикосового джема, запив все крепким чаем. Наевшись, отдохнув, переодевшись в чистое, с новой подругой рядом и планами на несколько ближайших недель, Джо понемногу начала приходить в себя. Она решила, что будет двигаться вперед, отвлекаясь на новые места и новые лица.

Девушки отыскали офис American Express на пересечении двух центральных улиц с непроизносимыми названиями и сообщили женщине за конторкой свои имена и адрес пансионата. Она подняла палец – ждите – и исчезла за перегородкой. Джо посмотрела на Джину, та пожала плечами и предложила сходить после мечети на базар.

– Звучит неплохо, – ответила Джо, и тут вернулась женщина с телеграммой, на которой значилось имя Джо.

Когда девушка ее распечатала, сердце тут же ринулось к горлу.

«Срочно возвращайся домой ты нужна своей сестре».

Джо прислонилась к стойке и, видимо, вскрикнула, потому что Джина принялась хлопать ее по спине и утешать.

– Дыши! Не волнуйся. Мы обязательно придумаем, как отправить тебя домой.

Бетти

Всю первую неделю после возвращения из Род-Айленда Бетти чувствовала себя такой больной и несчастной, такой скверной и грязной, что едва находила силы выйти из спальни. Матери пришлось сказать, что на фолк-фестивале ее ограбили. Сара фыркнула и пробормотала, что ничуть не удивлена.

– А что твой дружок? – спросила она, стоя в дверях.

Про Девона мать слышала и даже видела его в кампусе на выпускном Джо, однако по имени не называла никогда. Бетти не знала наверняка, что ей не нравилось в нем больше: возраст, вероисповедание или столь явное отсутствие работы.

– Мы расстались, – сообщила Бетти таким тоном, чтобы дальнейших вопросов не последовало.

К тому времени, как девушка добралась до фургона друзей, уже рассвело, и Девон посмотрел на нее, словно на кусок туалетной бумаги, прилипший к подошве. Она пыталась все объяснить, рассказала про хреновый «приход», про парней на дереве и что они с ней сделали, однако Девон, похоже, понял только одно: той ночью она была с другим. Всю дорогу домой он держался холодно и высадил ее у съемной квартиры, не поцеловав и не сказав ни слова на прощание. Бетти поняла, что больше она не его девушка.

– Что ж, наконец-то хорошие новости. – Бетти сжалась в комок и закрыла глаза, тщетно намекая Саре, что той пора уйти. – Нельзя валяться в постели и ничего не делать до конца лета!

– Просто уйди! – взмолилась Бетти.

– Я могу поспрашивать в Hudson’s…

– Мама, прошу, дай мне пару дней, чтобы прийти в себя!

Поворчав, Сара в конце концов согласилась, и Бетти заползла под одеяло, как раненый зверь, вернувшийся в свою берлогу. Ее лихорадило. Голова постоянно болела, уретру жгло. «Я устала, – твердила себе Бетти, – скоро все пройдет», однако боль усиливалась. В конце концов ей пришлось позвонить своему бывшему педиатру, доктору Саксу, дождавшись, когда мать уйдет на работу. «Кажется, у меня инфекция», – прошептала Бетти секретарю в приемной, и та пообещала, что доктор найдет для нее время после обеда. Бетти доехала на автобусе, переоделась в халат и легла на узкий столик, застеленный шуршащей бумагой. Со стен кабинета на нее смотрели персонажи мультфильмов – Микки и Минни Маус, Дональд Дак и Гуфи. У раковины стояла стеклянная банка с леденцами для маленьких детишек, которые ведут себя храбро во время прививки. Не так давно Бетти и сама была одной из них.

– Привет-привет! – воскликнул доктор Сакс, вбегая в комнату.

Доктор был невысокий и румяный, с блестящей, как очищенное яйцо, лысиной. Он наблюдал за Джо с Бетти с младенчества, лечил их от ветрянки и отита. Бетти чуть не сгорела со стыда, шепотом описывая свои симптомы. Доктор слушал с беспристрастным видом.

– Я должен тебя осмотреть, – сказал он и позвал медсестру.

Та велела Бетти поднять ноги на металлические подставки и развести колени в стороны. Девушка зажмурилась, стараясь ничего не чувствовать и не слышать.

– Нужно подождать, когда придут анализы, – проговорил доктор сочувственно, хотя и немного отстраненно. – Однако, моя дорогая, я на девяносто девять процентов уверен, что у тебя гонорея.

Бетти опустила глаза, сгорая от стыда.

– У женщин ее порой трудно диагностировать, – заметил доктор Сакс, – и последствия бывают серьезными, вплоть до бесплодия.

Это слово и промелькнувшая следом мысль обрушились на Бетти, как удар кулака в живот. Она прикусила губу, сдерживая готовый сорваться возглас, и принялась отсчитывать дни в обратном порядке. Девушка пыталась вспомнить, когда у нее в последний раз были месячные.

– Доктор, – прошептала Бетти, – а вдруг я…

Вероятно, доктор Сакс понял ее с полуслова. Он попятился к двери, прижав к себе карточку, и протестующе поднял руку.

– Позвоню, когда будут готовы результаты, – пообещал он. – Выпишу антибиотики и сам сообщу фармацевту, а ты заберешь лекарство. Все наладится! – заверил доктор Сакс и исчез за дверью. Поднятая рука и поспешный уход недвусмысленно говорили: «Не проси меня помочь. Я не стану этого делать!»

Вернувшись домой, Бетти забилась под одеяло, подтянула колени к груди и сидела, покачиваясь. Нужно выяснить наверняка, беременна она или нет. Если да, то времени терять нельзя. Убедить Девона жениться не вышло бы даже в том случае, если бы девушка на сто процентов была уверена, что ребенок от него. С беременностью следует покончить, а для этого понадобятся деньги. Деньги и врач.

Дэв наверняка знал кого-нибудь, но телефон в его апартаментах в Энн-Арборе не отвечал. Бетти позвонила Марджори Бронфман в колледж, потом домой, в Плимут.

– Думаю, Дэв уехал на ферму. – Голос Марджори звучал мрачно и вежливо. Она была в курсе, что Бетти с Дэвом расстались, хотя и не знала почему.

– Какой там номер? – спросила Бетти.

– Сомневаюсь, что там вообще есть телефон, – ответила Марджори.

Бетти зажмурилась, вспомнив стены в потеках, дыры в полу, грязного малыша, и застонала.

– Мне очень нужно с ним поговорить!

– Если бы я могла чем-нибудь тебе помочь…

– Вообще-то, можешь! – Бетти судорожно вспоминала, что Марджори рассказывала о своей жизни до колледжа, водятся ли у нее деньги, есть ли нужные связи. – Послушай, ты знаешь врача, который помогает… ну ты понимаешь… девушкам, попавшим в беду?

– Ох, Бетти! – Марджори понизила голос. – О господи!.. Я поспрашиваю, – пообещала она. – Ты ездишь верхом? Подруга моей подруги однажды попала в такую же неприятность. Она села на очень норовистую лошадь, та ее сбросила, и все уладилось само собой.

– Я не езжу верхом, – устало вздохнула Бетти. Ей было ужасно стыдно, и она понятия не имела, где искать лошадь.

– Попробую тебе помочь.

Утром Марджори перезвонила и дала телефон студента-медика; увы, номер не отвечал. Бетти осталась дома, сказавшись больной, и целый день обзванивала всех друзей и знакомых. Старшая сестра Флипа сообщила, что за пять сотен можно решить проблему в клинике в Тихуане, только у Бетти не было ни денег, ни способа добраться до Мексики. Знакомая соседки по комнате, где Бетти жила на первом курсе, дала ей еще один номер, как выяснилось, тот же самый, что и Марджори. Через пять дней бесплодных поисков Бетти почти решилась сделать все сама с помощью вязальной спицы. Она пыталась вычислить, сколько надо выпить, чтобы заглушить боль и в то же время не отрубиться. «Завтра, – подумала она, – я займусь этим завтра». Наутро ее мать обо всем догадалась.

– Ты беременна! – заявила Сара, стоя в дверях спальни, освещенной утренним солнцем. Бетти промолчала, перевернулась на другой бок и зарылась лицом в подушку, такую же грязную, как и ее немытая голова. – Как ты могла? – В голосе Сары прозвенела злость и обида, и Бетти хотела объяснить, рассказать ей, что она ни в чем не виновата, что она все еще ее хорошая девочка…

– Где твой Девон? – спросила Сара. Бетти промолчала. – Он знает? Он на тебе женится?

– Понятия не имею, где он сейчас, – ответила Бетти, помолчала, собираясь с духом, и призналась: – В любом случае я не уверена, что ребенок от него.

Сара буквально онемела. Бетти не видела лица матери, однако живо представляла, как оно выглядит: лоб наморщен, брови сдвинуты, губы презрительно сжаты.

– М-да, – проговорила Сара, – дела. Устроила ты нам веселую жизнь!

Бетти надеялась, что мать сядет рядом, погладит ее по голове, утешит и скажет, что все будет хорошо. Бетти отчаянно хотела, чтобы взрослый человек взял дело в свои руки и все исправил. Однако мать, похоже, была не в том настроении.

– Я пошлю телеграмму твоей сестре.

– Нет! – всполошилась Бетти, резко садясь. – Прошу, не надо!

– У Джо есть деньги, – сказала Сара, словно не слыша Бетти. – Ее богатая подружка наверняка знает кого-нибудь, кто тебе поможет.

– Мама, пожалуйста, не звони Джо! Это не ее проблема. Она ведь мне сестра, а мать – ты!

Бетти надеялась, что мать вспомнит о своих родительских обязанностях, позволит Джо продолжить путешествие и придумает, как разобраться с проблемой Бетти. Между тем Сара процокала каблуками по полу и захлопнула входную дверь. Машина выехала на улицу.

– Мама, погоди! – крикнула Бетти.

Она вылезла из постели и внезапно осознала, какая липкая у нее кожа, как давно не чищены зубы. Бетти поспешила по коридору, распахнула дверь, но мать уже вывела машину на дорогу, крепко сжимая руль обеими руками. Миссис Джонсон, соседка через улицу, перестала поливать рододендроны и помахала ей. Бетти помахала в ответ и вернулась в дом. Она пошлепала босиком по полу, упала на кровать и зажмурилась. По щекам покатились горячие слезы. Шторы она не раздвигала, свет не включала, одеялом накрывалась с головой, чтобы в спальне все время было темно. Через три дня после того, как Сара все узнала, Бетти проснулась и увидела возле своей постели сестру.

– Привет!

Бетти села и, к своему стыду, расплакалась.

– Что случилось? – спросила Джо. – Мама ничего не говорит.

Бетти прижала к груди подушку и заплакала еще горше. Сестра вздохнула.

– Ладно тебе, – сказала Джо и погладила ее по голове. – Не волнуйся, мы все уладим.

– Прости меня! – прорыдала Бетти. – Я не хотела испортить тебе путешествие! Мама сама тебя выдернула! – Она промокнула лицо уголком наволочки. – Я пыталась что-нибудь придумать, только все давали мне один и тот же номер, а телефон не отвечал. Потом мама услышала, как меня тошнит в ванной… – Бетти снова расплакалась. – Я такая дурочка! – всхлипнула она и закрыла лицо руками.

– Полагаю, ты взвесила все возможности? – осторожно спросила Джо.

Бетти невесело фыркнула:

– Ты про то, чтобы заставить парня жениться? Конечно, я об этом думала. Проблема в том, что кандидатов несколько.

– Ого, – сказала Джо, не зная, как реагировать. Бетти подозревала, что сестре до смерти не терпится узнать, что произошло, как Бетти могла проявить такую беспечность и сколько партнеров у нее было. Тем не менее единственный ее вопрос прозвучал спокойно, даже мягко: – Не хочешь рассказать, что случилось?

Бетти вытерла глаза. Джо похудела за время путешествия, волосы чуть отросли и были стянуты в узел на затылке, открывая изящную шею. Не поднимая взгляда от белья – все тот же розовый комплект в клеточку, который Сара купила, когда Бетти исполнилось пять лет, – Бетти проговорила:

– Я поехала в Ньюпорт. Приняла кислоту, мне стало плохо, а на дереве сидели какие-то парни.

– Погоди! Парни на дереве?!

– Они взобрались туда, чтобы видеть сцену, – пояснила Бетти. – У одного была гитара, у другого – немного травки. Они отвели меня к себе в палатку. На земле были расстелены одеяла, спальники, и я… я решила, что они хорошие парни, понимаешь? – Голос ее дрогнул. – Думала, они хотят мне помочь.

Джо притянула Бетти к себе и обняла за плечи.

– Ты знаешь кого-нибудь? – спросила Бетти. – Или, может быть, Шелли поможет?

Сестра заметно напряглась.

– Мы с Шелли немного поссорились, – сказала Джо.

– Эх, – вздохнула Бетти, жалея сестру и еще больше себя.

– Не бойся, друзей у меня хватает, – заверила Джо. – Сейчас я их обзвоню.

Сестра поднялась с хорошо знакомой спортивной грацией, и впервые с тех пор, как Бетти вернулась из Род-Айленда, она поверила, что еще не все потеряно.

Три дня спустя они с сестрой сидели в фойе отеля Atheneum в районе Гриктаун в Детройте, ожидая своей очереди на диванчике, обитом скользкой сверкающей тканью, красной с золотыми полосами. Джо была в подвернутых джинсах, кроссовках и университетской футболке. Бетти наконец приняла душ и стянула волосы в хвост на затылке. Она надела эспадрильи, хлопчатобумажную юбку, ставшую тесной в талии, и голубую блузку. Девушка скрестила ноги в лодыжках, сложила руки на коленях и выглядела чопорно и невинно. «Словно это имеет значение, – подумала Бетти. – Да какая теперь разница!»

С одной стороны длинного, тускло освещенного фойе находился бар, с другой – двери в банкетный зал, посередине – стойка регистрации. На открытой площадке между парадным входом и стойкой для удобства посетителей поставили диванчики, кресла и невысокие столики. Бетти представила, как днем в баре будет не протолкнуться: забегают официантки, предлагая коктейли, рассядутся бизнесмены, закусывая свои мартини соленым арахисом, и помещение наполнит гул голосов. Сейчас здесь было пусто и тихо, как на сцене после шоу. За стойкой маялся скучающий портье в белой рубашке и зеленом жилете, к стене прислонился носильщик в такой же униформе.

Из лифта вышел мужчина в шляпе и плаще, с чемоданчиком в руке. Он приподнял шляпу, приветствуя Бетти с Джо, кивнул носильщику и покинул отель.

Бетти сидела, теребя подол. Двери лифта снова раздвинулись. По мраморному полу застучали каблучки, и к ним подошла женщина средних лет в коричневой юбке и желтом свитере. Ее тонкие светлые волосы были уложены в высокую прическу, сквозь которую сочился тусклый свет электрических ламп, бело-розовую кожу вокруг глаз покрывали морщинки. Непреклонное лицо с бульдожьими глазками навыкате и очками в оправе «кошачий взгляд» напомнили Бетти завуча в школе Беллвуд. Женщина оглядела сестер.

– Которая из вас? – спросила она.

Бетти поднялась. Джо тоже вскочила.

– Можно мне пойти с ней?

Женщина покачала головой:

– Ждите здесь. Через час я ее приведу.

– Сходи прогуляйся, – предложила Бетти, надеясь, что не выглядит слишком испуганной. – Я уверена… – Она с трудом сглотнула. – Я уверена, что со мной все будет в порядке.

– Жду тебя здесь! – пообещала Джо.

Женщина не двигалась, пока Джо не сообразила, чего она хочет. Джо достала из сумки конверт. Бетти знала, что это деньги на путешествие в Гоа и Удипалью, Джайпур и Дармсалу, Пушкар и Непал. Перед путешествием Джо перечислила ей города и страны, произнося каждое название с благоговением. «Жду не дождусь! – говорила сестра. – Как же мне хочется поскорее уехать отсюда!» Женщина открыла конверт и пересчитала деньги. Бетти не могла на это смотреть. Каждая купюра – город на карте, день или два, которые Джо могла бы там провести. Она представила, как хватает деньги, провожает Джо в аэропорт и говорит: «Езжай!» И что тогда? Дальнейшего Бетти вообразить не могла. Куда она пойдет? Что будет делать? Как ей справиться с ребенком одной?

Женщина сунула конверт к себе в сумочку.

– Удачи! – шепнула Джо и сжала руку сестры.

Бетти попыталась улыбнуться и пошла вслед за женщиной в дальний конец фойе, где их обеих поглотил лифт.

Пока они ехали на одиннадцатый этаж, женщина не проронила ни слова. Она молча провела Бетти к номеру в середине коридора. Там стояла кровать, застеленная поверх золотистого одеяла простыней, и два стула в изголовье, обернутые полотенцами. Обои были светло-коричневые с повторяющимся узором из стеблей с бахромой, видимо, изображающих снопы пшеницы.

– Снимай юбку, трусы и ложись, – велел мужчина.

На нем были синий пиджак, бежево-красный галстук и белая рубашка – старая, но аккуратно выглаженная. Руки – без перчаток. Бетти задумалась, мыл ли он их и действительно ли он врач, как сказала подруга Джо, Шелли.

– Ноги сюда, – показал он на стулья.

Мужчина взял длинный и тонкий металлический инструмент, и Бетти закрыла глаза, отчаянно мечтая о кислоте, травке или хотя бы глотке водки – о чем угодно, лишь бы выйти из тела и унестись подальше отсюда.

– Не дергайся, – предупредил мужчина. – Ты почувствуешь укол и щипок.

Бетти надеялась, что это анестезия. «Шелли говорит, он настоящий доктор, – сообщила Джо, наконец узнав у подруги его имя. – Он все сделает как надо».

Девушка почувствовала обещанный укол, почувствовала щипок и отдаленный спазм, будто внутри нее кто-то ковыряется.

– Перестань плакать! – сердито велел мужчина.

– Ему нужно, чтобы ты лежала спокойно, милая, – пояснила скучающим голосом женщина.

Бетти прикрыла глаза, пытаясь ничего не слышать и не чувствовать. Наконец все закончилось, женщина вручила ей толстую гигиеническую прокладку и пузырек таблеток, которые нужно принимать дважды в день – утром и вечером. Если поднимется температура, следовало идти в больницу и сказать врачу, что у нее вдруг началось кровотечение, ни с того ни с сего.

– Тебя здесь не было, – напомнил мужчина, и женщина помогла Бетти встать с кровати.

Мужчина оглядел ее с головы до ног, и Бетти пришлось призвать на помощь все свои актерские способности. «Сделай вид, что ты храбрая», – велела она себе. Девушка выпрямилась и посмотрела ему прямо в лицо, подмечая и немытые волосы, и маленькие прищуренные глазки, и грязные манжеты, и дешевый галстук.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Мужчина кивнул, отвернулся и сдернул окровавленную простынь с кровати. Женщина вывела Бетти в коридор, посадила в лифт и проводила до диванчика, на котором ждала Джо с романом «Герцог» Сола Беллоу. Сестра вскочила, едва увидев Бетти, и поспешила взять ее под руку.

– Ты как? – спросила она.

– Нормально, – кивнула Бетти, прислонившись к ней.

– У меня есть аспирин.

Джо усадила Бетти на диванчик, сбегала к неприветливому бармену за стаканом воды, чтобы запить таблетку. Бетти сказала, что вполне может ходить, однако Джо заставила ее подождать внутри, пока она подгонит машину к самому входу.

Всю дорогу домой Бетти молчала, прижав сумочку к животу и прислонившись головой к окну. По радио Beatles пели Ticket to Ride, Beach Boys пели Help Me Rhonda, потом Боб Дилан затянул Mr. Tambourine Man. Услышав Дилана, Бетти тут же выключила приемник.

– Что?

– Все нормально. – Голос Бетти звучал так, словно его передавала радиостанция, чей сигнал угасает. Чувствовала она себя соответственно.

– Ты уже выбрала специальность? – нарочито бодрым голосом поинтересовалась Джо. – Когда мы разговаривали в последний раз, ты склонялась в сторону английского.

– Пожалуй, сделаю перерыв в учебе. По крайней мере, на семестр.

Бетти не стала говорить сестре, что в Мичиганский университет уже не вернется – ни после этого семестра, ни позже. Она и представить не могла, как будет ходить по тому же кампусу, есть бургеры в Union, сидеть на занятиях в тех же аудиториях, где была в качестве девушки Девона Брейди – девушки, которая вызывала всеобщее восхищение, которую никто не насиловал и не бросал.

– Решила отчислиться?

В голове Бетти раздался оглушительно громкий голос доктора: «В следующий раз хорошенько подумай, стоит ли раздвигать ноги!» Она знала, что этот голос, эти слова будет слышать очень долго, может, и до конца своих дней.

– Найду какую-нибудь подработку в университете Уэйна в Детройте, машинистки-то всегда нужны, – промолвила она, повторяя мантру миссис Слоун, которая учила ее машинописи. – А ты должна снова поехать.

Джо промолчала.

– Я все тебе верну! – пообещала Бетти, и в ее голове сложился план. – В этом семестре поработаю в Hudson’s, мама поможет мне устроиться. Скоплю денег, и ты продолжишь свое путешествие – ты должна его продолжить!

Бетти было невыносимо вспоминать, как та ужасная женщина забрала деньги Джо, и думать о том, что сестра упустила шанс вырваться, ради которого так много работала… Стыд и печаль сворачивались в груди в тугой узел, и камнем лежали там, где раньше билось сердце.

– Не переживай, – ответила сестра. – Выяснилось, что Шелли не сможет поехать. Мое путешествие вышло бы совсем не таким, как я себе представляла.

Джо следила за дорогой, стараясь не смотреть Бетти в глаза.

Бетти покрепче сжала сумочку и прикрыла веки, прислушиваясь к спазмам в животе.

– Спасибо, – сказала она, когда Джо подъехала к дому. – Спасибо тебе за все!

Бетти выбралась из машины и побрела по дорожке, сгорбившись, как Бэббе. Стоял конец августа, густой и влажный воздух гудел от шума газонокосилок, поливальных установок и пения цикад – такие приятные, знакомые звуки под широким и невинным небом Среднего Запада. Скоро начнется школа. В ясном утреннем свете детишки будут смеяться и окликать друг друга, матери в бигуди высунутся из парадных и станут торопить шалунов или звать обратно за забытым домашним заданием или разрешением родителей на экскурсию. Потом придет Хэллоуин, и дети в костюмах постучатся в дверь, прося конфеты. Следом День благодарения, Ханука и Рождество. Снег выпадет и растает, вырастет трава, ее подстригут, она вырастет снова. Миссис Джонсон из дома напротив принесет семена тыквы и перца, Сара предложит ей розы, львиный зев и гортензии, а Бетти будет чувствовать себя все такой же грязной, скверной и испорченной…

Девушка ушла в спальню, задернула шторы, забралась в постель и накрыла голову подушкой. Проспав промежуток времени, который вполне мог длиться час, восемь часов или целые сутки, она проснулась, прошаркала к столу, что-то съела, не чувствуя вкуса, и снова заснула.

Однажды утром на пороге комнаты появилась Сара.

– Бетти, вставай! В одиннадцать у тебя собеседование в отделе хозтоваров.

Бетти вылезла из постели, приняла душ и надела единственную одежду, которая еще была ей впору, – старое платье Джо из зеленого полиэстера. С располневшим телом и кругами под глазами ничего не поделаешь, зато можно вымыть волосы, уложить их в прическу, подкрасить губы и нарумяниться. Поехав с матерью в центр, Бетти пообещала менеджеру, мистеру Бридлаву, что будет работать как следует, и поблагодарила за представленную возможность. Когда мистер Бридлав ей улыбнулся, обнажив пожелтевшие зубы, и объявил: «Рады принять вас в нашу команду!», Бетти ощутила огромную усталость. «Добро пожаловать на нашу карусель», – подумала девушка. Круг за кругом, круг за кругом.

На ланч Бетти ела чизбургеры, жареную курицу или мясной рулет, в то время как Терри, Марси, Лиз и другие девушки с ее этажа брали салаты или творог с ананасом. К чему следить за своим весом? Раньше Бетти думала, что красота – сила; теперь она знала, что от нее сплошные неприятности. Милое личико, стройная фигура, улыбка – все это слабые места, и Бетти хотела обзавестись непрошибаемой броней. За ужином она вяло ковырялась в тарелке, потом, когда мать и Джо засыпали, доставала из морозилки мороженое или из буфета смесь для выпечки Bisquick, добавляла яиц, молока и пекла блинчики, которые смазывала маргарином, заливала сиропом и глотала, почти не жуя. От мороженого сильно болела голова, словно в лоб втыкался ледоруб, блинчики обжигали язык, и девушка понимала, что добром это не кончится, но остановиться уже не могла. Еда наполняла ее без остатка и успокаивала, и даже приступы тошноты и рвоты были лучше, чем стыд, чем усмешка подпольного акушера, сделавшего ей аборт, чем его пожелание в следующий раз не раздвигать ноги.

В буфете снова завелся «Метрекал». Сара начала готовить на ужин мясной салат с помидорами, яйцами и сыром, Джо, которая устроилась работать учителем истории в среднюю школу в Детройте, пыталась вытащить Бетти на пешие прогулки, покататься на велосипедах или поиграть в теннис в парке. Однажды утром в Hudson’s мимо Бетти прошла ее школьная подруга Лора Окс, собравшаяся на очередную распродажу постельного белья, и даже ее не узнала. Бетти чуть не сгорела со стыда, заперлась в комнате отдыха и прождала двадцать минут, чтобы Лора наверняка успела купить белье или полотенца и уйти. Бетти изучила себя в зеркале. Лицо круглое и бледное, тонкие волосы безжизненно свисают на щеки. Под глазами темные круги, вид измученный, как у девушки, знающей, что все плохо и лучше уже не станет.

«Сама виновата! Сама обдолбалась невесть чем. Сама сошлась с Дэвом и поверила, что он хочет быть со мной».

В тот вечер она присоединилась к Лиз и Марси, которые пошли выпить в Tangier, бар в квартале от Hudson’s. Полы там были липкими, обивка стульев рваная, а единственная дань экзотике, которая хоть как-то оправдывала иностранное название, – блеклый бумажный фонарик в дальнем углу бара. Бетти заказала джин с тоником и выпила его, слушая болтовню Лиз про предстоящую свадьбу и жалобы Марси на мужа.

– Опа! – приглушенно воскликнула Лиз. – Девочки, у нас компания.

Бетти подняла взгляд и заметила мистера Бридлава, который принарядился и зачесал длинные черные пряди тонких волос на испещренный пигментными пятнами лысый череп.

– Позволите к вам присоединиться, леди? – спросил он, протискиваясь за столик. – Бармен, еще по одной!

Принесли второй джин-тоник с анемичной долькой лайма. Бетти потягивала коктейль, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать несвежего дыхания мистера Бридлава. Он рассказал им про свою недавнюю поездку в Майами, склоняясь так близко, что Бетти видела черные точки у него на носу.

– А какие там девочки! – Он присвистнул и помахал рукой, словно ему жарко. – Бикини на них ну просто малюсенькие-премалюсенькие!

Лиз отчаянно нуждалась в любой подработке, которую он мог ей дать, поэтому угодливо хихикнула, Марси выразительно посмотрела на часы. Бетти извинилась и пошла в туалет, где снова долго изучала себя в зеркале. У нее начала зарождаться идея. Лицо девушки было все таким же бледным, зато в глазах теперь плясали веселые чертики. Она снова почувствовала себя живой, словно загоревшаяся спичка, как в тот раз, когда сунула в карман стеклянное пресс-папье дяди Мэла, выходя из его дома. Впервые с тех пор, как она легла на кровать в номере отеля, Бетти смогла представить разные варианты своего будущего. Возможно, двери перед ней еще откроются.

Мистер Бридлав ждал Бетти у телефона снаружи туалета. Он загнал девушку в угол, преградив проход своим телом, и оперся ладонью о стену возле ее головы.

– Хочешь перекусить?

Краешком глаза Бетти заметила, что одна из пол его пиджака висит ниже, чем другая, и, пока губы ее улыбались и говорили: «Конечно, только позвольте мне припудрить носик», рука девушки скользнула к нему в карман, вытащила бумажник и быстро сунула к себе в сумку.

Мистер Бридлав улыбнулся и легонько хлопнул ее по попе, когда она отвернулась. Бетти заперлась в кабинке, открыла черный кожаный бумажник и обнаружила в нем шестьдесят долларов и кредитную карту Diners Club за пластиковым кармашком, полным фотографий женщины, вероятно, миссис Бридлав, нескольких маленьких Бридлавов и темно-коричневого лабрадора, кстати, самого симпатичного из них всех.

Бетти сунула в карман сорок долларов и накрасила губы, стараясь не встречаться взглядом со своим отражением в зеркале. По пути к столику она уронила бумажник и пнула в сторону барной стойки, зная, что кто-нибудь из посетителей или одинокая усталая официантка обнаружит его и вернет владельцу.

– Мне так жаль! – воскликнула девушка, снимая со спинки стула пальто. – Увы, я должна заехать за мамой в синагогу. Сегодня годовщина папиной смерти, – пояснила она.

В ответ раздались сочувственные возгласы Марси и Лиз, мистер Бридлав разочарованно нахмурился.

Снаружи шел мокрый снег, с озера Сент-Клэр дул пронизывающий ветер. Бетти задрожала, запахнула пальто, надвинула шляпку на уши. Сорока долларов не хватит, чтобы расплатиться с Джо или купить билет на самолет до Лондона, зато их вполне достаточно на автобусный билет в один конец до Сан-Франциско. Дэв отзывался о Калифорнии как о земле обетованной, где всегда солнечно, где не бывает снега, где копов особо не волнуют такие мелочи, как курение травки.

На следующее утро Бетти, как обычно, отправилась на работу, но ушла пораньше, сказавшись больной. Она доехала до дома на автобусе и вытащила рюкзак сестры, пылящийся в глубине шкафа. Там же висело и бело-голубое платье в цветочек, в котором Бетти была в тот вечер, когда приехала к сестре в кампус и встретила Дэва. Бетти оставила его висеть в шкафу, набила рюкзак одеждой, в какую еще влезала, трусиками, лифчиками, носками, положила пару книг, зубную щетку и расческу, вышла из дома и зашагала в сторону автобусной остановки, Калифорнии и новой жизни.

1966. Джо

– Ле хайм![16] – проревели три сотни гостей на свадьбе после того, как каблук Денни Зискина громко раздавил обернутый салфеткой бокал.

Денни торжествующе поднял руки, раскрасневшись от удовольствия, что ему удалось разбить бокал и жениться на Шелли Финкельбайн. Толпа затопала ногами, захлопала в ладоши и запела традиционную свадебную «Симан тов у мазл тов», а Денни схватил Шелли за руку и протанцевал с нею по проходу к дверям банкетного зала, за которыми, как знала Джо, их ожидали всевозможные деликатесы стоимостью четыре тысячи долларов, включая ледяную скульптуру Звезды Давида, украшенные засахаренными вишнями грейпфруты, которые подаются со сладким соусом с бренди в горящем виде, отменные говяжьи ребрышки, дважды запеченный картофель, хала длиной в три фута и репродукция Храмовой горы из печеночного паштета, оливок, моркови и стеблей сельдерея.

На правах подружки невесты Джо стояла под хупой[17], наряженная в атласное персиковое платье с белым поясом, в белых туфлях на танкетке, с белой повязкой в завитых и залитых лаком волосах. Она держала букет Шелли, вдобавок к собственному, который подруга вручила ей с грустной улыбкой перед тем, как повернуться к рабби и взять Денни за руку. Букет был сделан из орхидей, дельфиниумов и гортензий, все цветы кипенно-белые, и Джо хотелось швырнуть их изо всех сил, желательно Шелли в лицо, но она поклялась вести себя прилично. Ее присутствие на свадьбе стало ценой, которую пришлось заплатить за имя подпольного акушера для Бетти.

– Я помогу, – пообещала Шелли, ответив на звонок Джо, – но тебе придется стать подружкой невесты.

Джо почувствовала такую тяжесть, словно камень проглотила.

– Ни за что! – выпалила она. – Зачем?

– Затем, что подруг у меня нет вообще! – огрызнулась Шелли, совсем как в прежние времена. – Если помнишь, на последнем курсе я нечасто виделась со старыми знакомыми.

Джо точно знала, с кем Шелли провела последний год, и промолчала.

– Денни пригласил восьмерых парней из студенческого братства, которые будут его шаферами, плюс родные братья, плюс двоюродные и троюродные, – сообщила Шелли. – Значит, мне нужно подыскать соответствующее количество девушек. – Голос ее смягчился: – И я соскучилась по тебе.

«Я тоже по тебе скучаю! – хотелось крикнуть Джо. – Скучаю и люблю, и буду любить вечно». Вместо этого она сглотнула и холодно сказала:

– Как тебе угодно.

В четверг перед свадьбой она вышла из дома на Альгамбра-стрит и поехала к Шелли, где и провела все три дня. Мучительнее этой пытки было сложно представить. Джо сопровождала Шелли в салон красоты, где девушкам из свиты невесты сделали маникюр и уложили волосы в прически. Она сидела рядом с Шелли на свадебном ланче в пятницу и на семейном ужине в шабат. Они всегда были вместе, но ни на минуту не оставались наедине. Шелли находилась на расстоянии вытянутой руки – прелестная Шелли с сияющими волосами, уложенными в элегантный пучок, в который парикмахер добавил длинных накладных прядей, Шелли с бледной кожей и черными как сажа ресницами, Шелли с блестящими глазами и пахнущим табаком дыханием…

Шелли обняла Джо и проводила в ту же голубую гостевую комнату, где она спала в свой первый визит прошлой весной. В тот раз подруга прокралась к ней в постель через пару часов после полуночи. В ночь перед свадьбой Джо лежала без сна и ждала час, два, три, надеясь вопреки всему, что Шелли придет и скажет: «Я не смогу!» и «Давай убежим вместе, просто уйдем, и все». Джо подготовилась. Она заполнила бак материной машины, собрала сумку и положила ключи от авто на прикроватный столик. Увы, Шелли не появилась.

В пятницу днем пошел снег. Лео Финкельбайн стоял у окна в гостиной, ворчал, беспокоясь о гостях, которые еще не прибыли, и поражался глупости детей, решивших устроить свадьбу в Мичигане зимой. К обеду снег сменился дождем, и Лео совсем помрачнел. «Ну вот, – бормотал он, – теперь только мороза не хватало!» Как в воду глядел. Наутро семейство Финкельбайнов и их гости с удивлением обнаружили, что пейзаж за окном преобразился. Земля, деревья и даже крыши покрылись льдом. Все окрестности, особенно территория загородного клуба West Bloomfield Hills, сияли, словно усыпанные алмазной пылью. Клуб стоял на вершине холма над полем для гольфа, и из его широких окон открывался потрясающий вид на сверкающие склоны и сосны с покрытыми снегом ветвями.

Глядя, как счастливая пара вприпрыжку бежит по проходу, Джо не чувствовала ровным счетом ничего. Шелли выглядела очаровательной шалуньей, а угловатый Деннис в очках в тяжелой оправе и белом пиджаке казался школьником. Гости топали ногами и пели, хлопали в ладоши и торжествующе поднимали руки, словно боксеры, выигравшие бой. Джо смотрела на них и думала: «Я хочу умереть. Я не могу жить в мире, где это происходит».

– Джо, ты в порядке? – спросила Джули, беременная сестра Денни.

Джо кивнула, заставив себя улыбнуться, и последовала за Джули в банкетный зал, внутри выглядевший как ледяной замок. На столах – белоснежные скатерти, сверкающий хрусталь и высокие композиции из белых орхидей и персидских лютиков, ландышей и гардений, пионов и гортензий в сочетании с изящно изгибающимися ветвями, покрытыми белой краской с блестками. Мистер Финкельбайн в белом фраке, пузатый и приземистый, как заварочный чайник, стоял в передней части зала перед оркестром из девяти музыкантов, хлопая в ладоши и радостно улыбаясь Деннису и Шелли, идущим танцевать свой первый танец под Can’t Help Falling in Love, за которым последовала зажигательная хора[18]. Гости построились в два круга, в центр посадили на стульях Шелли с Денни, потные орущие мужчины подняли их на высоту плеч и принялись качать в такт музыке. Деннис сиял, Шелли улыбалась, сжимая кончик белого платка, в то время как другой конец держал Денни, и выглядела так, словно о большем в жизни и не мечтала.

Джо не обращала внимания на гостей, которые пытались схватить ее за руку и затащить в круг. Она стояла с краю и не отрываясь смотрела в лицо Шелли. Хора закончилась, и девушка ушла в бар. Успев покончить с двумя коктейлями с терновым джином (обычно она ограничивалась одним) и допивая третий, Джо с удивлением увидела перед собой молодого человека. Он был высокий и тощий, с густыми темными волосами, с узким, похожим на лисью морду лицом и приятной улыбкой. Придвинув себе стул, незнакомец сел на него верхом и сказал:

– Привет, детка!

– Детка? – холодно переспросила Джо.

Парень ничуть не смутился, кивнул в сторону танцпола и группы ребят в смокингах, которые стояли возле сцены.

– Мои приятели поспорили, что я не смогу заставить тебя улыбнуться.

Джо обратила внимание на его руки: худые, жилистые, золотистые от загара, в отличие от бледной кожи Шелли. Густые и блестящие темные волосы, брови смахивают на выразительные росчерки, нарисованные над глазами. Она вздохнула и отвернулась, но парень ничуть не смутился.

– Давай договоримся, – заговорщицким шепотом произнес он, подавшись вперед. – Я рассказываю тебе все шутки, какие знаю, ты смеешься, мои приятели платят, выигрыш делим пополам!

– Ты начал с улыбки.

– Прошу прощения?

Джо поставила бокал на белую скатерть. Тщательно произнося слова, чтобы не было заметно, как сильно у нее заплетается язык, она сказала:

– Ты вроде поспорил, что не сможешь заставить меня улыбнуться. О смехе речи не было.

– Ну ты и так уже улыбаешься!

– Нет. – Джо махнула рукой, словно отгоняя муху. – Уходи.

– Я ведь даже не представился! – Юноша покачал головой, притворно ужаснувшись своим плохим манерам, и протянул руку: – Дэвид Брейверман к вашим услугам!

Язык у Джо ворочался с трудом.

– Не нужны мне никакие услуги.

– А как насчет танца? – Он потянул ее за руку, и Джо, устав от разговора и от борьбы, подчинилась. Как ни странно, Дэйв Брейверман оказался выше нее, и Джо с удивлением поняла, что почувствовать себя хрупкой и маленькой в мужских руках вовсе не так уж и неприятно. Дэйв танцевал превосходно, ведя Джо в плавном фокстроте под песню Runaround Sue.

Она почти не разговаривала, лишь сообщила, что получила в июне диплом, зато Дэйв болтал за двоих. Джо узнала, что Дэйв учится на последнем курсе Мичиганского университета, хотя он и на год старше ее. В семье он младший из трех детей, у него есть брат и сестра, отец владеет магазином автозапчастей. Еще один семестр, и он получит диплом экономиста. Дэйв сообщил название своего студенческого братства, имя своей собаки, Бинго, и марку своего автомобиля – Mustang с откидным верхом. Джо успела послушать новый альбом Rolling Stones? Джо покачала головой. Смотрела ли она «Доктора Живаго», премьера которого была в пятницу вечером? Джо снова покачала головой.

Если Дэйв и замечал ее молчание или нежелание поддержать беседу, то не подавал виду и отвечал на вопросы, которые Джо могла бы задать, будь она в нормальном состоянии, а не пришиблена горем и выпивкой.

– Ты в порядке? – спросил Дэйв, когда они протанцевали мимо счастливых молодоженов.

Вероятно, Джо смотрела на них слишком пристально. Оставалось надеяться, что Дэйв решит, будто она тоскует по жениху, а не по невесте. Он молча повел ее в дальний конец зала, и в его руках чувствовалась нежность, голос звучал заботливо, словно они заключили сделку и он согласился присматривать за Джо и помочь ей пережить свадьбу.

– Отец хочет, чтобы я работал с ним в магазине, – поделился Дэйв, грациозно ведя партнершу мимо пожилой четы родственников со стороны невесты, похожих на пару упитанных медведей. – Я же хочу другого!

И тут мимо них танцующей походкой пронесся раскрасневшийся Лео Финкельбайн. Заметив Джо, он подошел поздороваться.

– Моя Джо! – воскликнул он и расцеловал ее в обе щеки. – Преле-е-е-стная подружка невесты! В следующий раз погуляем на твоей свадьбе!

– Здравствуйте, мистер Финкельбайн.

В последние пару дней они почти не виделись, потому что он был слишком занят, как генерал, готовящийся к битве: звонил по телефону, посылал своего водителя Дэвиса за гостями в аэропорт, напоминал поставщику, что шампанское перед подачей следует охладить, отправлял сыновей к парикмахеру.

– Лео, Лео. Для тебя – просто Лео! – Он посмотрел на Джо и посерьезнел. – Мне жаль, что вы с Шелли остались без своего путешествия.

Джо залилась краской.

– Ну всякое бывает. – Она обвела рукой банкетный зал во всем его великолепии. – Шелли должна была хорошенько подготовиться к свадьбе!

Лео огорченно покачал головой:

– Моя Шелли… Она могла бы получить все что угодно! Я хотел подарить ей весь мир!

Джо помнила, что Дэйв стоит рядом, внимательно наблюдает и слушает разговор.

– Полагаю, именно этого она и хотела.

– Денни – хороший мальчик! – просиял Лео и захлопал в пухлые ладоши. – Итак, теперь у них медовый месяц! А потом, возможно, пока не пойдут внуки, вы с моей Шелли отправитесь навстречу приключениям! Посмотрите на пирамиды, и эти, как их там, ашвамы…

– Ашрамы. – У Джо запершило в горле.

Лео встал на цыпочки в сверкающих парадных туфлях, снова поцеловал Джо в щеку и танцующей походкой отправился на поиски жены. Дэйв взял девушку за руки.

– Приключения, значит?

– Вот именно, – ответила Джо.

Дэйв закружил ее, притянул к себе, эффектно наклонил назад и снова поднял. Оркестр заиграл I’ll Be There, и Дэйв тут же включился в новый танец. Джо опустила голову юноше на плечо и почувствовала сладковатый запах напомаженных волос.

– Признайся, ты, случайно, не волшебница? – спросил он, придерживая Джо за талию так бережно, словно она ребенок, которого он пытается убаюкать.

– Нет, а что?

– А то, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, все остальные исчезают!

Джо закатила глаза:

– Фу!

Он пожал плечами и улыбнулся:

– Если бы я мог изменить алфавит, я бы ввел букву «ты» и поставил ее рядом с буквой «я»!

– Еще хуже.

Дэйв изобразил притворную грусть, затем потер лацкан смокинга.

– Знаешь, что это такое?

Джо покачала головой.

– Материал, из которого выйдет неплохой бойфренд!

– О господи! – простонала Джо, невольно подняв уголки губ.

Дэйв торжествующе поднял руки:

– Ты улыбнулась!

Джо устало кивнула, вспомнив, как торжествующе подняли руки Денни с Шелли, какими счастливыми они выглядели, идя к алтарю, и на нее обрушилась ужасная истина. Шелли потеряна навсегда, Джо осталась одна, без денег, снова в Детройте, в материнском доме, в своей старой детской.

– Ну же, – отшатнулась Джо, готовая вернуться к своему столику и выпивке. – Беги, выигрыш твой.

– Да это же моя любимая песня!

Оркестр заиграл The Twist. Дэйв подбоченился и завилял бедрами, что выглядело бы сексуально, если бы не дурашливое выражение лица. «Давай спляшем твист снова, как мы делали прошлым летом», – пропел певец со сцены, и за его спиной три цветные девушки в платьях пастельных тонов заохали и заахали в такт музыке. Джо посмотрела на Дэйва, который был красив, грациозен и подвижен, и задумалась, не похож ли он на нее, не любит ли он парней больше, чем девушек. Она читала про браки, где мужчина и женщина соблюдают приличия, ведут вроде бы нормальный образ жизни, даже детей заводят, и при этом у каждого из них свои интересы на стороне. Может, и Дэйв такой?

Вряд ли. Уж слишком властно он придерживал ее за талию в танце, да и смотрел на нее искренне и оценивающе. Это было приятно. И еще Джо заметила потрясенное, застывшее лицо Шелли, когда та увидела танцующих вместе Джо с Дэйвом, и не могла не позлорадствовать. «Сама виновата, – подумала Джо, поудобнее обнимая Дэйва за пояс. – Зря ты не выбрала меня!»

– Ну даешь! – воскликнул Дэйв, то отпуская Джо и пятясь на пару шагов назад, то возвращаясь. – Мы отличная пара! Нам стоит выбраться куда-нибудь вместе. Сходим в джаз-клуб, съедим по бифштексу.

– Может быть, – сказала Джо.

Она позволила отвести себя к столу, выдвинуть для нее стул, принести напиток из бара – просто содовую, а не шипучку с терновым джином. Джо слушала, как Дэйв критикует подборку песен, среди которых не было ни одной после шестьдесят третьего года, и полагает, что Финкельбайны намеренно избегают песен протеста.

– С другой стороны, хотя я ничего не имею против Фила Окса, танцевать под него – то еще удовольствие! – Дэйв поделился сплетнями про подруг Шелли и друзей Денни по студенческому братству, высказал несколько шутливых замечаний про гостей. – Смотри, – обратил он ее внимание на маленького мальчика в коротких штанишках, который переходил от столика к столику, допивая остатки чужих коктейлей, – это же я пятнадцать лет назад!

Дэйв постоянно подливал ей содовой и рассказывал, как тетушка Шелли поймала своего мужа с горничной и кто из партнеров Лео Финкельбайна якобы является членом мафии. Выяснилось, что Дэйв вырос в Саутфилде рядом с Шелли.

– Мы, конечно, не такие богачи, как Финкельбайны, но мой папа вполне себе процветает.

– Почему же тебя не заарканила какая-нибудь счастливица? – спросила Джо, когда подали грейпфруты-фламбе. Если бы не тон вопроса, его можно было бы счесть попыткой пофлиртовать, однако Джо держалась подчеркнуто ровно: не стреляла глазками из-под опущенных ресниц, не бросала застенчивых намеков на свои одинокие ночи.

– Еще не встретил подходящей кандидатуры, – признался Дэйв, отделяя кусочек грейпфрута и отправляя его в рот. – Так уж вышло, что я ищу верную сообщницу. – Оркестр заиграл My Girl в исполнении Temptations, и Дэйв помог Джо подняться. – В пасмурный день для меня светит солнце! – пропел он приятным тенором, обогнул Джо по кругу, крутанулся, удачно вписавшись в ритм, и попятился, помахивая полами смокинга. – Ну как тебе? – спросил Дэйв через плечо. – Есть на что посмотреть?

Джо невольно улыбнулась.

– Просто кошмар! – воскликнула она, хотя не стала бы отрицать, что они друг другу подходят.

Гости засматривались на танцующую пару – высокие, грациозные, темноволосые мужчина и женщина одной стати. «Это было бы так легко», – подумала Джо, когда Дэйв притягивал ее к себе и пел ей на ухо, потом вел обратно к столику, где их уже ждал салат, печеночный паштет и превосходные говяжьи ребрышки, или к десертному столу за сладостями и свадебным тортом. Ей больше не придется строить планы за двоих, пытаться расшевелить партнера, которому ничего не надо, не придется пробивать себе дорогу во враждебном мире. Если она выйдет замуж за мужчину, то планировать, пробивать дорогу и маневрировать станет он, и мир повернется к ней лицом.

Джо закрыла глаза, прислонилась к Дэйву, позволила себе проявить слабость. Она захмелела и вымоталась, сердце болело от горя, руки и ноги налились тяжестью.

– Ты готова? – спросил Дэйв.

– К чему?

Не ответив, Дэйв взял ее за плечи и повел в толпу у сцены. Ансамбль заиграл, Шелли подняла руки над головой, девушки завизжали, и букет Шелли Финкельбайн взмыл в воздух, пролетел над нетерпеливыми подружками невесты, ударился о грудь Джо и упал прямо в ее машинально вытянутые ладони.

Шесть недель спустя, в День всех влюбленных, Джо рассталась с девственностью – если можно так сказать – в номере мотеля в Детройте. Дэйв повел ее на танцы в клуб Teutonia в Виндзоре, угостил обещанным стейком в «Лондонском стейк-хаусе» – дорогом ресторане, открытом только для своих. Внутри все обшито темным деревом, кожаные диваны, в углу телефонная будка, на стенах карикатуры на известных бизнесменов и политиков, негромко наигрывает пианист. К тому времени, как Джо сломала ложечкой карамельную корочку на крем-брюле, которое Дэйв заказал на десерт, она испытывала пьянящее чувство легкости и смеялась над историей Дэйва про то, как он отправился в туристический поход со своими друзьями по студенческому братству.

– И вот Роджер говорит, что канализации в домике нет. Ладно, отвечаю, значит, удобства во дворе. Потом выясняется, что удобств практически нет – ни канализации, ни воды, ни электричества, ни обогрева. Зато есть прекрасный вид на озеро, говорит Роджер. К тому времени, как мы добрались, стояла кромешная тьма – озера, конечно, не увидели, – и на всех один фонарик. Бредем, значит, потихоньку в темноте, постоянно спотыкаясь, и вдруг гремят выстрелы! Оказывается, в разгаре сезон охоты на медведей, о чем Роджер забыл упомянуть. Мы бросаемся бежать…

Джо улыбалась, слушая вполуха. Ей нравилось держаться с Дэйвом за руки. Весь вечер, куда бы они ни пошли, Дэйв касался ее талии – не подталкивал, а поддерживал, направлял от дома к машине, от машины к ресторану, от ресторана обратно к машине и оттуда в фойе отеля на Вудворт-авеню. Они зарегистрировались как мистер и миссис Смит, и лишенный чувства юмора портье швырнул на стойку ключ с тяжелой пластиковой биркой. В номере пахло освежителем воздуха и едва заметно плесенью. Комод, работающий от монет черно-белый телевизор, огромная кровать. Синтетическое покрывало на ней поблескивало, напомнив Джо о диванчике в фойе того отеля, куда она возила Бетти. Джо гадала, сколько обнаженных тел лежало на этой кровати, сколько голов отдыхало на подушках. Дэйв поцеловал ее в шею, расстегнул платье, лифчик, коснулся груди, и девушка велела себе перестать думать. Джо притворилась, будто они танцуют, и позволила Дэйву вести – раздеть ее, опустить на кровать, раздвинуть ноги и войти в нее. Было немного больно, но терпимо. Джо погладила Дэйва по гладкой спине, по широким мускулистым плечам, по волосам на груди и зажмурилась, пытаясь не думать ни о чем или, по крайней мере, не думать о Шелли, пока все не закончилось, и Дэйв не лег рядом, приподнявшись на локте. Он выглядел вполне довольным собой.

«Мой первый пенис», – подумала Джо, рассматривая пресловутый орган, теперь вялый, скользкий и насытившийся, прилипший к левому бедру Дэйва. В колледже она прочла стихотворение Роберта Браунинга, начинавшееся со слов «Моя последняя герцогиня висит на стене», и у Джо родилась строчка: «Мой первый пенис липнет к бедру». Ей пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться. В эрегированном состоянии он впечатлял больше: непривычное сочетание мягкости и напористости в чехле из шелковистой кожи, скользящей по твердой, изборожденной венами плоти. Джо прикоснулась к нему, и Дэйв застонал, положил свою руку поверх ее пальцев и показал, как сжимать член у основания, как оттягивать кожу к головке. Он надел презерватив, и на некоторое время Джо потеряла своего нового дружка из виду. Когда Дэйв извлек его, тот уже начал увядать. Теперь он лежал перед ней вялый, мягкий, загнутый в форме буквы «с».

– Ты была девственницей, – сказал Дэйв, и Джо быстро перевернулась на другой бок, опасаясь, что он заметит, как она его разглядывает, или прочтет что-нибудь в ее глазах. Он сунул в рот две сигареты, поджег обе и вручил ей одну.

– Удивлен?

– Пожалуй, да. Ты столько ходишь на демонстрации, участвуешь в маршах протестов… Я принимал тебя за девушку современных взглядов.

– И чем же, по-твоему, люди занимаются на пикетах? – поинтересовалась Джо.

Физическая нагрузка и шампанское, выпитое за ужином, помогли расслабиться и раскрепоститься – примерно то же Джо ощущала после теннисного матча или после того, как тренер по баскетболу погоняет их по площадке кругами. Еще у нее появилась надежда. Конечно, к Дэйву она испытывала совсем не те чувства, что к Шелли. Сердце отдавать ему Джо не собиралась, однако это не означало безразличия с ее стороны. Ей нравилось проводить с ним время, нравились его прикосновения, хотя секс с Дэйвом особого впечатления на нее не произвел. Близость с Шелли – места в первом ряду на лучшем концерте в мире, а с Дэйвом – играющая в соседней комнате пластинка. Удовольствие Джо, конечно, испытывала, просто не такое яркое. Ни отвращения, ни неприязни Дэйв в ней не вызывал. Ей нравилось его остроумие, расслабленная грация, умение вести непринужденную беседу, умиляли крючковатый нос и выразительные брови, густые темные волосы и кожа цвета меда. Больше всего Джо нравилась его уверенность и то, что Дэйв берет на себя ответственность за них обоих; ей оставалось лишь кивнуть и улыбнуться, соглашаясь с его планами: пообедать, потанцевать, наконец заняться сексом с мужчиной. Или даже провести с ним остаток жизни.

Дэйв обнял ее за плечи и притянул к себе.

– Готов поспорить, в Энн-Арборе за тобой увивался миллион парней.

– Вовсе не миллион, – возразила Джо. И не парней.

– Значит, всего один? Какой-то особенный парень?

Джо невольно подумала про Шелли, вспоминая, как держала ее в объятиях в бассейне: длинные темные волосы разметались по воде, черные загнутые ресницы касаются бледных веснушчатых щек. Вызывающе выпяченная грудь, дерзко вздернутый подбородок. Шелли в свадебном платье смотрит, как танцуют Джо с Дэйвом, глаза горят, лицо обиженное.

– Не совсем, – ответила она, отчаянно надеясь, что голос звучит непринужденно, и гадая, какие слухи дошли до Дэйва. Он был непревзойденным сплетником и гордился, что знает все и обо всех. Джо вспомнилась вечеринка на Хэллоуин в братстве «Дельта-Дельта-Дельта». Шелли нарядилась кошкой – приклеила к ободку для волос треугольные пушистые ушки, кончик носа закрасила черным карандашом для глаз. В темноте цокольного этажа музыка звучала так громко, что чувствовалась всем телом. Джо зажала Шелли в углу и поцеловала прямо у всех на виду – они целовались до тех пор, пока Шелли не замурлыкала, выгнув спину дугой, и прижалась к груди Джо. Лежа в постели Дэйва, Джо тихо добавила: – Не парень.

Дэйв промолчал, и Джо напряглась всем телом, кожа покрылась мурашками – она поняла, в чем только что призналась. Потом подумала: «Наверное, он уже знает. Так даже лучше. Если мы будем вместе, то я не хочу начинать со лжи».

Дэйв лежал неподвижно. Наконец он погладил Джо по щеке, и девушка выдохнула.

– Послушай, ягненочек, что с тобой было раньше, с кем ты встречалась – теперь совершенно не важно. Мы ведь команда, ясно?

Дэйв приподнялся и заглянул ей в глаза. Джо кивнула, благодарная ему за эту возможность, за легкость, с которой распахнулась дверь в другой мир.

Голый Дэйв вылез из постели, прошел по комнате к валяющейся у двери одежде. Из кармана пиджака он достал черную бархатную коробочку, надел брюки, встал на одно колено и спросил:

– Джо Кауфман, ты выйдешь за меня?

И Джозетта Кауфман ответила:

– Выйду!

Вскоре выяснилось, что у брака есть преимущества, о которых Джо даже не догадывалась, когда позволила Дэйву надеть ей на палец кольцо: впервые в жизни она смогла сделать свою мать счастливой. И не просто счастливой: Сара чуть с ума не сошла от радости. Узнав новость, она расплакалась, обхватила Джо за плечи и обняла дочь впервые за долгие годы. Видимо, от облегчения. Джо всегда была для нее сплошным разочарованием, а после того, что случилось с Бетти, включая внезапный отъезд в Калифорнию, Сара, по понятным причинам, отчаянно нуждалась в том, чтобы хоть что-нибудь наладилось.

– Мы хотим скромную свадьбу, – сообщила ей Джо, опасаясь, что мать решит накупить приданого в Hudson’s, устроить званый ужин на двести гостей и нанять частного детектива для поисков Бетти, которая прислала единственную открытку из Альбукерке, штат Нью-Мексико, и не звонила домой вот уже шесть недель. – Проведем церемонию у раввина в кабинете.

На маленькой свадьбе отсутствие Бетти будет не так бросаться в глаза. Они переночуют в отеле, сядут в машину Дэйва и уедут. Друг Дэйва перебрался на Восточное побережье, устроившись в агентство по недвижимости в Бостоне, и пригласил его на испытательный срок.

– Бостон? – удивилась Сара. – Это же так далеко!

Джо не ответила, думая, что в ее случае даже Луна находится слишком близко. Ей не терпелось забыть работу учителя седьмых классов в средней школе, где гормоны подростков сгущались во вполне ощутимый туман, покинуть старый дом, где на диване все еще лежала целлофановая пленка, а потертость на линолеуме возле раковины с каждым годом становилась все шире, где морщины на лице матери все глубже, и каждый глоток воздуха имел такой вкус, словно легкие уже вдохнули и выдохнули его тысячу раз. Дэйв нарисовал ей картину жизни в Новой Англии, такую же яркую, как и сказки, которые Джо рассказывала в детстве сестре: коттедж среди песчаных дюн на берегу океана, поездки в Нью-Йорк на концерты или на танцы в ночных клубах. Он умел управляться с яхтой – научился на летних каникулах в Шарлевуа, курортном городке в Северном Мичигане, умел кататься на коньках и обещал научить Джо ходить на лыжах.

– У нас будут настоящие приключения! – заявил он, сияя ослепительной улыбкой, и Джо невольно улыбнулась в ответ.

Джо разослала письма с просьбой о приеме на работу в дюжину школьных округов в часе езды от Бостона и записалась на три собеседования. Они договорились с раввином в Adath Israel на утро воскресенья, заказали столик в Caucus Club и номер в новеньком отеле Pontchartrain для себя.

В субботу вечером перед свадьбой Джо сообщила Дэйву, что хочет побыть одна.

– В старых традициях, – заметил он и поцеловал ее руку. – Ладно. Как тебе угодно, мой ягненочек.

Сам Дэйв съехал из квартиры в Энн-Арборе, которую делил с тремя приятелями, и «встал лагерем» у своего старшего брата Денни.

Джо долго возилась в ванной, завивая кудри, подводя глаза, рисуя стрелки, как учила ее Шелли, раз за разом накладывая и стирая помаду с губ. Нарядилась в клетчатую юбку и зеленый свитер, которые когда-то надевала в Пейсах у Шелли, и вышла из спальни, даже не взглянув на свадебный наряд, висящий на крючке за дверью. Она крикнула матери «доброй ночи» и шагнула навстречу первому теплому весеннему вечеру.

Джо не помнила, где услышала название заведения. Бар Gigi’s находился недалеко от Конгресс-стрит в центре Детройта. Джо ехала туда как во сне. Она припарковалась прямо на улице, убедилась, что заперла машину, спустилась по трем ступенькам к неприметной двери и вошла внутрь. Приглушенный свет, в воздухе – облако сигаретного дыма, лака для волос и духов. Вдоль барной стойки выстроилась дюжина табуретов, у стены стояло шесть деревянных кабинок, и пахло как в любом другом баре, где Джо доводилось бывать, – смесью табака и кислого пива. Музыкальный автомат играл Fever в исполнении Пегги Ли, мужчина за стойкой протирал бокалы белым полотенцем. Волосы у него были пострижены так коротко, что стояли торчком, рукава закатаны, на руке виднелась татуировка якоря. В дальнем конце бара разговаривали две женщины, близко склонившись друг к другу. За столиком у бара сидели четыре женщины; на маленьком пятачке за ними медленно танцевали еще две.

– Что могу предложить? – Джо удивленно моргнула: мужчина за стойкой оказался женщиной. По крайней мере, голос звучал по-женски, а то, что она приняла за плотность телосложения, вероятно, было перебинтованной грудью. Барменша посмотрела на Джо, заметила ее изумление и дружелюбно улыбнулась: – Первый раз?

Джо кивнула и заказала мятный коктейль.

– Кого-нибудь ждете?

Джо отхлебнула сладкий пенистый напиток и покачала головой. «Зря я сюда пришла», – подумала она. Что, если наткнется на кого-нибудь из знакомых? Что, если одна из подруг, с которыми она якобы проводит этот вечер, позвонит домой, и мать или Дэйв узнают, что Джо солгала? Что, если на обратном пути она попадет в аварию и…

Кто-то похлопал ее по плечу. Джо обернулась и увидела женщину с коротко подстриженными светло-русыми волосами, в мужской рубашке и жилете. Тело у нее было стройное и крепкое, глаза яркие и внимательные.

– Мы знакомы? – спросила Джо.

– Познакомимся, если хочешь, – ответила женщина.

– Да. – Джо словно смотрела фильм про студентку, которая покинула родительский дом в ночь перед свадьбой и поехала в город, в бар, где женщины встречаются с женщинами, танцуют друг с другом, целуются в темных уголках и, вероятно, заходят еще дальше. – Думаю, что хочу.

Женщина обняла Джо за талию и повела в дальний конец бара. Они стали покачиваться в танце под Этту Джеймс. Джо чувствовала, как грудь женщины прижимается к ее груди, слышала ее дыхание, теплое дуновение на щеке, и это было и приятно, и правильно – ей не приходилось убеждать себя, что ей хорошо и нравится то, что она чувствует. Ее охватил дивный восторг, подобный первому глотку воздуха после того, как снимешь бюстгальтер и утягивающее белье или прыгнешь в прохладное озеро в жаркий день.

– Поцелуй меня, милая, – попросила женщина, когда музыкальный автомат заиграл How Long Has This Been Going On. Она поднялась на цыпочки, Джо склонила голову, и они стали целоваться, слегка касаясь друг друга языками. Джо положила руку женщине на затылок, стараясь не думать про Шелли и ее ласки. Женщина погладила Джо по щеке и шепнула, что неподалеку у нее есть комната, где можно уединиться.

– Пойдем, – сказала Джо, задыхаясь, словно утопающий, которому едва хватило сил для глотка воздуха, чтобы позвать на помощь в последний раз. – Пойдем скорей!

Женщина отстранилась с легкой улыбкой.

– Ишь, какая шустрая!

– Злая шутка, – глухо сказала Джо.

– Не обижайся! – спохватилась женщина. – Знаешь, я ужасная хулиганка.

Она взяла Джо за руку и повела прочь из бара, по улице, через дверной проем узкого домика из красного кирпича. Дверь на третьем этаже открылась в маленькую опрятную гостиную и кухню-столовую. На ручке духовки висело красно-белое полотенце – точно таким же пользовалась Сара.

– Меня зовут Кэл, – представилась женщина, наливая в стакан шотландский виски. Она сделала глоток и поцеловала Джо, дав ей почувствовать обжигающий вкус спиртного на языке. У Кэл было узкое лисье личико, тонкие губы и глубоко посаженные карие глаза.

«Я одинока, – подумала Джо, – я так одинока!»

Кэл посмотрела на нее пристально, склонив голову набок.

– Ты в порядке?

– Я выхожу замуж! – выпалила Джо.

Брови Кэл взлетели:

– Да ну?

– Завтра, – призналась Джо, чувствуя огромную тяжесть в груди и не в силах вздохнуть. – Одна девушка… моя подружка… Мы собирались уехать вместе, посмотреть мир, но она передумала. – Джо была не в силах рассказывать остальное: как потратила кучу денег на обратный билет прямо перед отлетом домой, как потом оплатила аборт Бетти, как не смогла позволить себе запланированный переезд в Нью-Йорк, как встретила будущего мужа на свадьбе бывшей подруги, как отказалась от своей мечты…

Кэл смотрела на стакан, вертя его в руках. Джо разглядела морщинки вокруг ее глаз, двойные бороздки между бровей. В баре ей показалось, что они ровесницы, но теперь она поняла, что этой женщине уже хорошо за тридцать.

– Жить как я – тяжело, – призналась Кэл. – Многим приходится жертвовать. Моя семья не желает меня знать… Не каждый готов на это пойти.

По лицу Джо потекли слезы, в горле комок, и она так и не смогла произнести вслух: «Я считала себя храброй. Я думала, что такая жизнь – для меня».

– Иди сюда, милая, – сказала Кэл, беря Джо за руки и увлекая на аккуратно застеленную жестким шерстяным одеялом кровать. Она помогла ей снять туфли, расстегнула кофту, уложила Джо на постель и прижалась к ней, сжимая в объятиях, и та плакала, судорожно всхлипывая и думая: «Я не смогу выйти замуж за Дэйва, ведь бывает совсем другая жизнь! Я не смогу довольствоваться малым».

Она вышла за него. Конечно же, она вышла за него замуж. На следующее утро Джо чувствовала себя ужасно (глаза красные, голова раскалывается), однако надела пояс Playtex с чулками и материны подарки – новый костюм из золотистого твида и пару коричневых кожаных туфель-лодочек, которые больно жали пальцы. В десять часов утра она стояла перед столом раввина в его кабинете в Adath Israel рядом с матерью (без сестры, запропастившейся бог знает куда) и с родителями Дэйва, его братом и сестрой и клялась любить Дэвида Брейвермана в болезни и в здравии до конца дней. Ни один из них не пригласил друзей. Даже если бы Джо захотела увидеть Шелли, Шелли Финкельбайн-Зискин, та все еще была в трехмесячном турне по Европе с мужем. Дэйв надел ей на палец золотое кольцо, и Джо попыталась испытать соответствующие чувства – любовь, радость, предвкушение долгой совместной жизни. Вместо этого она ощутила лишь хмурую усталость и сомнительное облегчение. «Все кончено, – подумала она. – Теперь я в безопасности».

Часть третья

1974. Бетти

Во время перелета из Мадрида в Детройт Бетти была совершенно уверена, что матери понадобится не больше пяти минут, чтобы начать на нее орать, и меньше десяти, чтобы удариться в слезы. С рюкзаком Джо на спине и тканевой сумкой через плечо она спустилась по трапу, прошла по узкому проходу и увидела Сару. Мать нарядилась в бирюзовый костюм и черные лодочки, надела жемчужные клипсы и ожерелье. Волосы уложены в прическу и сбрызнуты лаком, лицо застывшее, словно тоже залито лаком. Бетти не стриглась с тех пор, как покинула Детройт, и блестящие локоны – теперь ее главное достоинство – свисали до самой талии. Свободная блузка с вышивкой на кокетке, клешеные джинсы, старые ковбойские сапожки – подарок Джо, изрядно потертые и стоптанные, коричневая фетровая шляпа то ли из Сан-Франциско, то ли из Барселоны… Шляпа принадлежала случайному знакомому из бара. Бетти села рядом, сняла с его головы шляпу, надела на себя и ходила так весь вечер. Когда она проснулась утром, парень уже ушел, а смятая шляпа обнаружилась под подушкой. Бетти ее встряхнула, разгладила и с тех пор с ней не расставалась.

Сара поджала губы и оглядела Бетти.

– Где твой багаж?

– Вот. – Бетти поправила на плече вышитую сумку, купленную у уличного торговца в Черрипонде. В ней лежало все ее имущество: джинсы, рубашки, нижнее белье, бумажник, расческа и зубная щетка, швейцарский армейский нож, который она всегда держала наготове, и две унции превосходного гашиша для продажи детройтским знакомым.

Сара внимательно рассматривала сумку. Бетти без труда проследила за ходом ее мыслей, поэтому ничуть не удивилась вопросу:

– В чем ты пойдешь на свадьбу?

– Куплю что-нибудь в Hudson’s.

Мать коротко кивнула. Ее губы сжались так плотно, что совсем исчезли, осталась лишь узкая щель. Она чопорно вышагивала впереди, делая вид, что Бетти не с ней. Пройдя через освещенный флуоресцентными лампами коридор, они толкнули стеклянные двери и вышли в мичиганскую ночь.

Бетти глубоко вдохнула ароматы земли и травы – на Среднем Западе наступила весна. И еще запахло домом. Барбара Симоно всегда хотела выйти замуж в июне, и ее желание сбылось – и месяц совпал, и мужчина подходящий нашелся, и Бетти, лучшая подруга на все времена, приехала, чтобы стоять с ней под хупой.

Бетти последовала за матерью на крытую парковку и села на пассажирское сиденье незнакомого автомобиля – седана Buick уродливого бежевого цвета.

– Новая машина?

– Подержанная, – бесстрастно ответила Сара.

Бетти вспомнила, как отец каждые пару лет возвращался домой на новеньком Chevrolet. Всей семьей Кауфманы садились в машину и медленно объезжали окрестности, вдыхая запах нового автомобиля, слушая рассказ отца о его конструкции, благодаря которой новая модель гораздо лучше и безопаснее старой. Сара повернула ключ в замке зажигания, крепко сжала руль обеими руками, сдала назад, выезжая с парковки, и заявила:

– Ты похожа на Маму Касс![19]

Челюсть задрожала, ноздри раздулись, словно мать хотела сказать еще что-нибудь или заплакать. Бетти посмотрела на часы и убедилась, что Сара оправдала ее ожидания даже быстрее, чем она предполагала.

– Мама Касс богата и знаменита, – заметила Бетти, пытаясь сохранять спокойствие.

Бетти избегала смотреть в зеркало, чтобы не видеть своего отражения, но прекрасно знала, как выглядит и насколько теперь далека от хорошенькой, подтянутой девочки-подростка с блестящими волосами и широкой радостной улыбкой. Лучше не заморачиваться. Тело – всего лишь тело, вместилище для души, и она вовсе не обязана следовать нормам, традициям или чужим ожиданиям лишь потому, что так принято в Америке. Она не обязана выходить замуж, не обязана заводить детей и не обязана худеть.

– Будь ты богатой и знаменитой, может, это и сошло бы тебе с рук! – Голос Сары прозвучал язвительно. – Ты, часом, не выпустила пластинку с хитами в Непале?

– Мама, я не была в Непале полтора года.

– На тебя противно смотреть!

– Я тоже рада тебя видеть. – Бетти твердо решила не втягиваться в перепалку, поэтому за час до встречи приняла таблетку метаквалона, просто на всякий случай.

– Когда ты в последний раз была у зубного? – спросила Сара.

Бетти пожала плечами.

– Я записала тебя к доктору Левину на завтра, в десять, и к мистеру Джефри – на два часа.

– Не хочу я стричься.

– Просто подровнять, так я ему и сказала!

– Мама, это мои волосы, и я вольна распоряжаться ими сама.

– Что подумает Барбара, когда тебя увидит?! – Бетти промолчала. Об этом она старалась не думать. – Свадьба – лучший день в ее жизни, и тут появляешься ты – ходячая иллюстрация к «Крушению Геспера»![20]

Бетти улыбнулась. Мать повторяла это выражение сотни раз, но прежде оно относилось исключительно к Джо.

– Ты вообще расчесываешься?!

– Мама, оставь меня в покое.

Сара фыркнула и крепче вцепилась в руль. Бетти опустила стекло, радуясь мягкому влажному ветерку. Поселенцы и пилигримы назвали Америку «Новый свет», и Бетти чувствовала, насколько разительно она отличается от Европы, насколько воздух свеж и благодатен. Или так сказывается отсутствие прошлого? В Италии и Испании Бетти бродила по мощенным брусчаткой улицам, которым было сотни лет, спала в домах, которые стояли еще во времена Колумба. В Мичигане улицы и здания считались старыми, если они существовали хотя бы в тысяча девятьсот двадцать четвертом году.

Дом на Альгамбра-стрит ничуть не изменился. Все тот же бежевый ковер и громоздкий телевизор в гостиной, где диван жил своей жизнью под неизменным пластиковым чехлом. Все тот же протертый линолеум и красно-желтая клетчатая скатерть в кухне, выгоревшие занавески на окне над раковиной. В комнате, которую Бетти раньше делила с сестрой, все те же две односпальные кроватки, застеленные белыми покрывалами из синели, а в шкафу теперь висела одежда Сары.

Бетти пожала плечами. В Детройте было одиннадцать вечера, значит, в Мадриде наступало время завтрака. Если бы она осталась в Испании, сейчас пила бы крепкий кофе и кушала хрустящие булочки с маслом и джемом, твердый сыр и полосатые бело-розовые ломтики хамона. Сперва Бетти от ветчины воздерживалась, ведь единственная свинина, которую она пробовала, – ребрышки из китайского ресторанчика и бекон, приготовленный матерью ее подруги Барбары, потом наконец распробовала.

В кухне Сара достала из буфета две тарелки. Короткими сердитыми рывками открыла банку консервированного тунца, вывалила содержимое в миску и нарезала лимон. Бетти сидела у стола, наблюдая, как мать кромсает кочанный салат и сыпет на рыбу.

– Восхитительно, – мягко проговорила Бетти. – А хлеба нет?

Сара зарыдала.

– Что не так? – спросила Бетти, прекрасно зная ответ.

Сара покачала головой, вынула салфетку из коробки у раковины и вытерла глаза. Бетти съела сбрызнутого лимоном тунца и все листики салата до единого. Потом достала из кармана пачку Gitanes, а Сара протянула пепельницу. Придя в свою спальню, Бетти обнаружила, что постельное белье чистое и свежевыглаженное. «Вот, значит, как», – подумала она, укладываясь на пронзительно скрипнувшую кровать. Ей достались слезы, критика и сухой тунец с салатными листьями. Сара ни за что не скажет дочери: «Я люблю тебя». Сотней разных способов она даст понять, как сильно разочарована… И при этом постелет ей свежие простыни и наволочки, запишет к зубному, к парикмахеру, и к дню свадьбы Барбары, в воскресенье утром, в шкафу появится новое платье – на пару-тройку размеров больше того, что носит Сара.

Украв деньги у своего босса, Бетти купила билет до Сан-Франциско, но попала в Нью-Мехико. По пути она познакомилась с парнем, который сел в Чикаго с ней рядом. Первую сотню миль Бетти его игнорировала, отрицательно качая головой всякий раз, когда он предлагал ей глотнуть из фляжки, притворяясь спящей, пока он читал роман Рэймонда Чандлера в бумажной обложке. Потом Бетти задремала и проснулась, напевая Blowin’ in the Wind.

– А ты молодец! – восхитился парень.

– Я слышала, как Боб Дилан пел ее вживую. – Сон возвращался к Бетти урывками, как мелькавший на въезде в Род-Айленд океан. – В Ньюпорте. Он выступал с Джоан Баэз.

– Везет же некоторым!

Парень представился Дрю ван Леером и сказал, что едет к друзьям в Нью-Мехико, где они намерены создать группу и, кстати, ищут вокалиста. Он уговаривал Бетти битых пятьсот миль, и в конце концов она сошла с ним в Альбукерке, который показался ей сухим и пустым. Бетти словно попала на Луну.

Дрю жил в Санта-Фе, и пока они поджидали остальных членов группы, Бетти устроилась уборщицей в модную баню в японском стиле, а спала в комнате для гостей в доме родителей Дрю. Две недели спустя, когда ударник так и не появился, две другие уборщицы позвали ее в поход в высокогорную пустыню Таоса. Бетти побросала вещи в рюкзак Джо и поехала отдыхать. Вместо того чтобы вернуться к смене в среду, она осталась в Таосе, разделив комнату с новой знакомой, нанялась посудомойкой и официанткой в столовую, где продавались пупусы и чили релено[21]. Две недели спустя Бетти укатила с группой студентов в Лас-Вегас.

В Лас-Вегасе Бетти выступала в барах с оркестром или пела в парках, собирая выручку в шляпу, а когда жара ей надоела, то подалась с новым знакомым в Портленд, штат Орегон. Она пела, парень играл на скрипке, и они составили программу из песен Питера Сигера, которые исполняли на площади Пайонир-Кортхаус. Бетти убиралась в домах, в гостиницах, подрабатывала официанткой – хваталась за любую низкооплачиваемую и непрестижную работу, которую дадут молодой женщине без высшего образования и постоянного места жительства. Она употребляла кислоту и грибы, курила марихуану и гашиш, разумеется, если чувствовала себя в полной безопасности, в основном в одиночестве, и не принимала столько, чтобы утратить над собой контроль. Деньги она зарабатывала, а иногда (если была совсем на мели или очень зла) воровала. Вокруг нее всегда хватало мужчин – порой грубых, порой беспечных, – которые засыпали после секса, оставив бумажник на прикроватной тумбочке или в кармане брошенных на пол брюк.

После Портленда был Сиэтл. После Сиэтла – Барселона и Париж. Зеркал Бетти избегала, лишь иногда ловила свое отражение в окне автобуса или в туалете и видела, как сильно располнела. Однажды ее мать отозвалась о чьей-то кузине: «Нельзя же так себя распускать, это просто шанде![22]» Бетти долго недоумевала, как можно себя «распускать», словно тело – вязаная кофта или коса. Теперь она поняла. Перестаешь взвешиваться, не ограничиваешь себя в еде, не таскаешь картофель фри с тарелки подруги, а начинаешь заказывать его сама… «Мне все равно», – твердила Бетти и все же никогда не чувствовала себя по-настоящему свободной от тени своего огромного тела, неопровержимого доказательства слабости и неумеренного аппетита, если только не была под кайфом или не пела. С закрытыми глазами и громкой музыкой она могла дать волю своей боли и печали, представить себя чистой эмоцией вообще без всякого тела.

Из Парижа она полетела обратно в Лос-Анджелес и оттуда наконец добралась до Сан-Франциско, где присоединилась к толпам хиппи, привлеченных песней группы The Mamas & the Papas. Вместо залитой солнцем земли обетованной ее ждали серое небо и улицы, засыпанные мусором и сверкающими иглами от шприцев. Повсюду шлялась молодежь, которая попрошайничала, кололась, пребывала в отключке, а по вечерам выстраивалась в очередь возле методистской церкви Глайд-Мемориал на Эллис-стрит, чтобы получить бесплатный ужин. Наконец Бетти накопила денег на перелет до Лондона, оттуда отправилась в Амстердам и дальше на восток. С рюкзаком Джо за спиной она проехала по маршруту, по которому собиралась путешествовать сестра: Тегеран, Кандагар, Кабул, Пешавар, Лахор. Бетти с легкостью присоединялась к группе студентов, проводила с ними несколько дней или даже неделю и потом уходила, иногда прихватив чьи-нибудь вещи или деньги. Время от времени она встречала мужчину, чей цвет кожи или фигура напоминали о Гарольде Джефферсоне, и сердце ее радостно замирало, но каждый раз это был не Гарольд. Бетти говорила себе, что оно и к лучшему: увидь Гарольд ее теперь, испытал бы лишь отвращение.

Она путешествовала по Непалу с группой ребят из Швеции и спала под открытым небом в парке Читван, устроившись в гамаке, а высоко в ветвях раскачивались и тараторили обезьяны. Она провела полгода в ашраме в Путтапарти, где сам Саи Баба[23], проходивший через тысячную толпу кающихся, остановился и положил руку ей на лоб. В Милане Бетти познакомилась с парнем, который сказал, что занимается импортно-экспортным бизнесом, и предложил ей отвезти в Нью-Йорк кожаные изделия. Бетти забила чемодан бумажниками и дамскими сумочками, написала в декларации «подарки и одежда», спокойно прошла таможню и последовала инструкциям парня. Она отправилась в магазинчик по указанному им адресу, отдала сумочки, бумажники и ремни мужчине за захватанным стеклянным прилавком и получила сотню баксов мятыми двадцатками, напомнившими ей о купюрах дядюшки Мэла. «Твоя доля», – пояснил продавец. Бетти полетела обратно в Италию, и парень ей ужасно обрадовался. «Думал, ты меня кинешь», – признался он. «Кто – я?» – воскликнула Бетти. Почти целый год она моталась туда-обратно каждые шесть недель, перевозя все большие и большие партии. Когда парень поверил ей окончательно и послал с ней самую крупную партию, Бетти не пошла по приезде в маленький магазинчик, а отнесла бумажники и сумочки в другое место, где висела вывеска «Изделия из кожи» и владелец не задавал лишних вопросов.

Иногда разум Бетти прояснялся, что случалось нечасто, ведь в ее кругах травка и гашиш стоили недорого, к тому же прекрасно помогали отключить голову и не думать про ту ночь в Ньюпорте. В такие моменты она находила для себя оправдание. Каждый мужчина, которого Бетти надувала или обкрадывала, получал за дядюшку Мэла, за Девона Брейди и за тех парней, что ее изнасиловали. «Вы заплатите за все», – думала Бетти и спускала топик чуть пониже, мило улыбалась незнакомцу, которого встречала в кафе, в баре, в парке или в автобусе, и мужчина улыбался в ответ счастливо и беззаботно. Несмотря на проблемы с лишним весом, мужчины ее хотели, и она их грабила. Это было похоже на игру, в которой Бетти побеждала почти всегда.

Барбара Симоно встречалась с Ларри Кранцем с десятого класса, потом последовала за ним в Мичиганский университет. Ларри был хорошим парнем, который вырос с тремя старшими сестрами и благодаря им научился делать женские прически. В конце каждого свидания он накручивал волосы Барбары на пустые бутылочки из-под апельсинового сока и целовал ее на прощание. Все думали, что они будут вместе всегда, однако Барбара встретила того, кто понравился ей больше. Рональд Перлман делил с ее братом Энди комнату в общежитии. Барбара бросила Ларри, который воспринял новость с присущей ему невозмутимостью, и в течение двух недель обзавелась и дипломом, и кольцом невесты. Это случилось в прошлом июне.

– Помнишь, как Энди хотел, чтобы мы вместе поиграли с Мистером Картофельная голова?[24] – спросила Бетти.

Барбара кивнула.

– Потом он подрос и стал прятаться у меня под кроватью, чтобы заглянуть тебе под юбку.

– Правда? – спросила Бетти, и Барбара рассмеялась.

– Не обольщайся на свой счет, он так делал со всеми девочками. – Барбара отвернулась, изучая себя в зеркале. Они были в комнате невесты в Adath Israel, синагоге на Рочестер-авеню, где когда-то давным-давно Бетти поразила зрителей своей импровизацией в роли царицы Эсфирь. – Ну и как тебе дома?

– Странно. Все кажется слишком большим. – Машины выглядели огромными, задние дворы не уступали некоторым лондонским паркам, дороги были широкими, как футбольные поля.

– Поладила с матерью? – сочувственно спросила Барбара. Из всех подруг Бетти только она знала почти всю ее историю: как Бетти забеременела, как сделала аборт, как сбежала, пропустив свадьбу сестры, и как Сара в открытую заявила, что отъезд Бетти разбил ей сердце.

– Еще бы! Она счастлива, что я вернулась. – Бетти приготовилась к расспросам. Барбара наверняка понимала, что Сара вряд ли пришла в восторг от ее внешнего вида, отсутствия диплома, мужа или работы.

Барбара посмотрела в зеркало и повертелась вправо-влево.

– Красивая я невеста?

– Конечно!

Барбара выбрала простое свадебное платье-футляр ниже колена, короткую фату и белые туфли-лодочки, которые собиралась покрасить после церемонии в какой-нибудь более практичный цвет. Бетти надела менее ужасный из двух купленных матерью нарядов – бесформенную синюю палатку из полиэстера, спадавшую почти до щиколоток, с высоким горлом, длинными пышными рукавами и крупными восточными узорами – вылитое покрывало на диван, а не платье. Мистер Джефри подстриг ей волосы на дюйм – «только кончики, моя дорогая» – и уложил их в прическу, наверняка по указанию Сары, закрывавшую почти все круглое лицо Бетти. Челюсть ныла после многочасового сидения в кресле у стоматолога, соскребавшего накопившийся за шесть лет зубной камень. Ноги болели, вероятно, из-за бежевых лакированных туфель на низкой шпильке. Бетти не надевала каблуков с тех пор, как бросила колледж, и теперь чувствовала себя словно кренящийся товарняк, огромный и неуклюжий.

Мать Барбары, одетая в бледно-розовое платье матери невесты, сунула голову в дверь:

– Готовы, девочки?

При виде дочери миссис Симоно просияла, а на Бетти посмотрела с сочувствием. Бетти вскипела и попыталась задвинуть свою ярость подальше. «Я могла бы получить то же самое, если бы захотела, – напомнила она себе. – Снова похудеть, обрезать волосы, найти себе парня, купить домик по соседству. Иметь все то же, что и Барбара, и моя сестра Джо, только мне ничего этого не хочется!»

– Еще как! – Барбара провела помадой по губам, причмокнула, разгладила платье на бедрах.

Бетти встала, расправила вуаль подруги, сунула ноги в жутко неудобные туфли, взяла свой букет и последовала за Барбарой.

Гости проводили Барбару с Рональдом, осыпав их рисом, и молодежь отправилась в кафе Suzy Q’s на Вудвард-авеню поесть бургеров. Затем они перешли в ближайший бар, и к одиннадцати часам толпа заметно поредела – осталась Бетти, брат Барбары Энди, его друг Арт Липкин со своей девушкой Сьюзен Леб и Леонард Вайс, бывший школьный парень Джо.

– Так она замужем? – спросил Лен.

Последний час или два Бетти рассказывала им о своих путешествиях: про ашрамы в Индии, про пляжи на Гоа, про леса в Непале, где засыпаешь под крики обезьян, которые качаются на ветвях прямо у тебя над головой.

– Замужем, – подтвердила Бетти.

Ей и самой не верилось. Она видела Дэйва Брейвермана в Нью-Йорке. Муж сестры был красивым и обаятельным, даже слишком. Пока Джо их знакомила, он глаз не сводил с ее груди и задницы. В то время Бетти была заметно стройнее.

Леонард понизил голос:

– Слу-ушай, у тебя есть травка?

«Ну наконец-то», – подумала Бетти.

– Да. Прямо из Амстердама.

«Амстердам» – волшебное слово. Все считали, что если травка там легальна, то по качеству гораздо выше той, которую можно купить дома.

– У меня есть тайские палочки[25] и сенсимилья[26]. – Бетти старалась говорить деловито, вспоминая, как общался с клиентами Дэв. – Продаю либо крышечками, либо по сотне за унцию.

– Сто долларов? – недоверчиво переспросил Леонард.

– Оно того стоит, – заверила Бетти с улыбкой, глядя ему в глаза.

Леонард нерешительно переминался с ноги на ногу.

– Знаешь, у меня есть друзья, которые хотели бы купить. Они могут подъехать прямо сюда. Можно я позвоню?

Бетти кивнула. Леонард пошел искать телефонную будку. Минут через десять он посмотрел на часы и подал знак. Они вышли на улицу, где ждал потрепанный Mustang. Впереди сидело двое парней, сзади – еще двое. Леонард открыл дверцу, и Бетти уже занесла ногу, как вдруг на парковку влетела полицейская машина с включенными мигалками и сиреной.

– Вот дерьмо! – взвизгнул Леонард.

– Выходите из машины! – раздался голос по громкоговорителю.

Бетти могла бы убежать, но куда?

Она вылезла из машины, пытаясь вспомнить, что говорил Дэв. «Не спорь с ними. Не повышай голос. Не болтай лишнего, сразу проси адвоката». Бетти твердила себе: «Это всего лишь очередное приключение», идя в сопровождении полицейского прочь от Mustang и садясь на заднее сиденье патрульного автомобиля.

Сара молча вывела Бетти из полицейского участка на Ливернуа-авеню и усадила в машину. Не проронив ни слова, она вырулила на Твелв-Майл-роуд, затем на автостраду, то сбрасывая скорость, то резко разгоняясь. Вслед ей возмущенно гудели и сигналили фарами. Бетти ждала слез или воплей, но Сара упорно молчала.

– Мне очень жаль, – рискнула подать голос Бетти, когда они выехали на Рочестер. – Я обязательно верну тебе все, – пообещала она и подумала, что ей понадобится адвокат. Может, Дэв кого-нибудь знает. Если, конечно, удастся его отыскать.

Сара свернула на подъездную дорожку и заглушила машину. Вместо того чтобы идти в дом, она осталась сидеть, крепко сжимая руль, и слушала, как потрескивает остывающий двигатель. Бетти замерла рядом, опустила голову и ждала.

– Я думала, что ты – хорошая, – наконец сказала Сара. – Моя хорошая девочка. – Сара покачала головой. Ее залитая лаком прическа еще держалась, но от помады на губах не осталось и следа, кроме пятнышка в углу рта. – Посмотри на себя! Джо – замужем, у нее отличный муж, красивая дочка и еще одна на подходе. У Джо есть дом, у Джо есть семья, Джо счастлива! А ты?!

– Я тоже счастлива, – заявила Бетти.

– Ты торгуешь наркотиками! – простонала Сара. – Ты вернулась, чтобы продавать наркотики!

– Вовсе нет. Я приехала на свадьбу Барбары.

Насчет наркотиков Бетти решила в последний момент, потому что вдруг поняла: денег на билет до следующего места назначения ей не хватит, значит, надо наскрести немного налички. Матери Бетти ничего объяснять не стала.

– Тебе двадцать девять лет – почти тридцать! Во что ты превратила свою жизнь?!

– Может, мне так нравится.

Сара застонала, сунула пальцы в волосы и принялась их теребить. Знакомый жест, Бетти помнила его по той ночи, когда умер отец.

– Я хотела, чтобы у тебя было все! – проговорила мать сквозь слезы. – Все! – Она подняла голову, и тушь потекла по ее щекам, прочерчивая грязные дорожки. – Что я сделала не так? Где я ошиблась?

Бетти закусила губу.

– Твой отец умер. Знаю, тебе пришлось нелегко, как и нам с Джо. Только я с этим справилась, и Джо тоже, а вот ты… – Сара покачала головой, словно ее отчаяние достигло такого предела, где слова уже бессильны его выразить.

Бетти смотрела прямо перед собой, на входную дверь. В конце концов Сара замолчит. Бетти войдет в дом, примет горячий душ, поспит. Утром все будет выглядеть по-другому.

– Тот парень в колледже, тот рок-концерт и… – Сара махнула рукой, словно отгоняя муху, видимо, намекая на аборт Бетти. – Я сказала себе: ей досталось, дай ей время. Но прошли годы! – голос Сары дрогнул. – Ты этого хочешь от жизни? Неужели ты не способна на большее?

– Не знаю, мама. – Бетти вовсе не собиралась ничего говорить, однако некая невидимая сила заставила ее нарушить молчание. У нее перехватило горло, глаза наполнились слезами. Как же ей хотелось отмотать время назад – стереть аборт, изнасилование, руки дядюшки Мэла, смерть отца. Вернуться в Adath Israel и вновь стать той милой, улыбчивой девочкой на сцене. Стоять рядом с сестрой и матерью, чувствовать на плечах теплые и сильные отцовские руки, слышать его голос: «Моя дочурка в этой роли была великолепна!» – Я и правда не знаю.

Сара высадила ее на автобусной остановке. Вместо поцелуя кивнула на прощание, вместо «я тебя люблю» сунула три купюры по двадцать долларов.

Бетти купила билет до Нью-Йорка. Через тридцать шесть часов, добравшись до Портового управления, вышла из автовокзала и направилась в центр. Через час отыскала знакомый клуб, где когда-то слушала Фила Окса. Играла группа Television, издавая звуки, ничуть не похожие на музыку. Бетти выдержала гневный рев гитары, и тут вокалист, если его вообще можно назвать вокалистом, завизжал в микрофон. «Как же так? – удивлялась Бетти. – Неужели все настолько изменилось?» Оказывается, прошло много лет, а она даже не заметила.

В грязной и вонючей дамской комнате Бетти наблюдала, как женщина с копной высветленных волос и в рваных сетчатых чулках наматывает на бицепс резиновый жгут, зажав в зубах шприц, словно пират кинжал. Пираты напомнили про Дэва, мысль о Дэве рассердила, и тут блондинка свирепо на нее зыркнула.

– Какого хрена ты пялишься? – рявкнула она, и Бетти отвернулась, поймав в зеркале свое отражение. Кожа бледная, губы потрескались, взгляд затравленный. В кармане оставалось сорок восемь долларов, и она понятия не имела, куда податься.

Бетти вышла из клуба с гудящей головой, добрела до парка Вашингтон-сквер, села на скамейку и прижала рюкзак к груди, пытаясь решить, что делать дальше.

– Привет, сестренка!

Сердце у Бетти подпрыгнуло. Она вспомнила свою кровать на Альгамбра-стрит, как рядом с ней лежала Джо и рассказывала сказки. «Принцессу Бетти заперли на самом верху высокой-превысокой каменной башни, заросшей колючим кустарником. У нее была лишь булка черствого хлеба и жестянка воды». Она вспомнила, как склонялась к сестре, впившись пальцами в край матраса, и шептала: «Расскажи, чем все закончилось!»

Бетти обернулась. На спинке скамьи сидела длинноногая женщина с широко расставленными глазами и каштановыми волосами. На ней были вельветовые джинсы и черная фетровая шляпа.

– Я Ронни, – представилась женщина и достала из кармана косяк. – Ты не против?

Бетти покачала головой.

– На концерт ходила? – спросила Ронни и передала косяк Бетти.

Бетти затянулась. Хорошая травка. Не такая, конечно, как у Дэва, но сгодится.

– Когда-то я тут слушала Фила Окса. Давным-давно, – сказала Бетти.

Ронни беззастенчиво рассматривала Бетти.

– Разве тебе не говорили, что пялиться на людей грубо?

– Ну, извини, – протянула Ронни без тени стыда. – Я целительница. Экстрасенс.

Бетти мысленно закатила глаза. Она играла в ту же игру с ничего не подозревающими парнями по всему миру. «Дай руку, – говорила она им, сидя в темном уголке клуба или бара. – Я умею читать будущее по ладони». Она водила по линиям пальцем, бормоча ерунду про любовь или здоровье, глядя им прямо в глаза и аккуратно вынимая бумажник из кармана.

Похоже, Ронни не заметила гримасу Бетти.

– Иногда я чувствую людей, с которыми встречаюсь. И сейчас я чувствую, что тебе очень больно, – промолвила она, коснувшись ладонью своего сердца.

Отчасти Бетти хотелось послать ее куда подальше и пересесть на другую скамейку. Отчасти ей хотелось расспросить женщину о новой для нее афере, потому что это наверняка была афера, и выяснить, как можно ею воспользоваться самой.

– Я чувствую рядом с тобой чье-то присутствие, причем сущность – женская, – продолжила Ронни. – Ты причинила ей боль.

Бетти закатила глаза. «Сейчас она скажет, что это мой не рожденный ребенок, потому что наверняка догадалась об аборте. Да их теперь все делают!»

– Не ребенок, – уточнила Ронни, поправив шляпу и внимательно глядя на Бетти широко расставленными глазами. – Наша с тобой ровесница. Подруга? Может, сестра? Она сожалеет о том, что осталось несказанным.

Бетти так удивилась, что буквально онемела. «Это Джо, – поняла она, – только вот я пыталась ей сказать…»

– Или о том, чего так и не услышала, – добавила Ронни, окончательно сразив Бетти. – Знаешь что? Ты живешь здесь?

– Я путешествую. – Уточнять Бетти не стала.

– А я живу в Атланте, – сообщила Ронни. – С кучей других женщин. У нас свой коллектив. Семья близких по духу людей. – Она посмотрела на Бетти, вероятно, ожидая вопросов, но Бетти лишь кивнула. – У нас большой классный сад. – Ронни подняла косяк. – И эту штуку мы тоже выращиваем понемножку. – Бетти вспомнила ферму, на которой побывала в колледже, где-то под Питтсбургом. Там жил маленький мальчик по имени Скай, описавший сандалии Марджори Бронфман. При мысли об этом Бетти улыбнулась, Ронни тоже расплылась в улыбке и слезла со скамьи. – Я опытный гипнотизер, – призналась она. – И мы практикуем… Знаешь, я расскажу тебе обо всем по дороге. Иногда это помогает людям найти корни своих проблем и поправиться. Тебе интересно?

Бетти собиралась ответить, что ей ничуть не интересно, что ее вполне устраивает Нью-Йорк, однако было в этой женщине нечто располагающее к себе – то ли в облике, то ли в том, что она сказала о боли или же просто упоминание сада сделало свое дело, и Бетти передумала.

– Конечно, – ответила она, встала и надела лямки рюкзака на плечи. – Почему бы и нет.

Шесть дней спустя Бетти лежала голая, свернувшись в позу эмбриона, в гнездышке из одеял в гостиной фермерского дома под Атлантой, перед тоннелем розовых подушек, изображающих родовой канал, и готовилась воспроизвести собственное рождение. Среди глупостей, которые она совершила в жизни – видит бог, их было много, – это так называемое перепроживание рождения представлялось ей самой идиотской затеей. Ронни погладила ее по плечу и заговорила негромким успокаивающим голосом. Над Бетти со всех сторон склонились женщины, касаясь ее рук, бедер, ног и даже ступней. Ронни начала обратный отсчет с десяти, велев делать глубокие вдохи и выдохи, постепенно замедляя темп. Она провела ее по детским воспоминаниям, которыми Бетти делилась с ней последние несколько дней: первый урок в школе, день, когда она научилась кататься на велосипеде и врезалась прямо в почтовый ящик Штейнов, потому что слишком старалась сохранить равновесие и не смотрела, куда едет. Она рассказала Ронни про свой успех в роли царицы Эсфирь, про то, как упала, катаясь на роликах, и отколола кусочек зуба, и про сказки на ночь, которые придумывала для нее Джо. Ни про приставания дядюшки Мэла, ни про групповое изнасилование Бетти вспоминать не стала. Также она не упомянула ни о беременности, ни об аборте, ни о том, что ей иногда казалось, будто она украла у сестры ее жизнь.

– Ты в детской кроватке, лежишь на спине, – нараспев произнесла Ронни. – Справа ты видишь прутья и чье-то лицо. Скажи нам, кто это?

– Моя мама. – Бетти старалась отвечать медленно и мечтательно. – У нее красная помада.

– Что она говорит?

– Перестань плакать.

Бетти, конечно, не помнила, что мать говорила ей в младенчестве, поэтому выдала наиболее подходящий ответ. Важно, чтобы эти женщины поверили: она повелась на их бредятину. Бетти решила использовать ферму как перевалочную базу, отдохнуть, набраться сил и подумать, что делать дальше.

Обитательницы коммуны – Рен, Даниэль, Кари, Джоди, Джил и женщина, которая называла себя Роза Сарона[27], – встретили Бетти радушно. В первый вечер она долго отмокала в единственной на ферме ванной. «Соль для ванны и мыло мы делаем сами», – сообщила Ронни, предложив ей образцы на пробу, и Бетти искупалась как королева: добавила в воду апельсинового масла, потерла пятки и локти лимонно-сахарным скрабом, смыла дорожную грязь натуральной мочалкой из люфы. Ей выделили место на полу в гостиной, вручили спальник и плетенный из тряпок коврик, трижды в день кормили вегетарианской пищей.

Ронни рассказала Бетти историю о том, как милая еврейская девушка из Массачусетса оказалась в Атланте. В студенческие годы Ронни отправили по обмену в колледж Спеллмана – исторически черное женское учебное заведение.

– Родители велели мне думать только об учебе и не лезть в неприятности. Поэтому вместо десяти минут у меня ушел целый месяц на то, чтобы решиться дойти до Студенческого координационного комитета ненасильственных действий.

Бетти вежливо улыбнулась, подумав про себя: «Фу! Еще одна воинствующая благодетельница вроде моей сестры».

– Там спросили, умею ли я печатать на машинке. С этого все и началось! Я печатала, вела документацию, писала истории о том, как регистрируют избирателей, делала пресс-релизы, чтобы мир узнал об арестах наших активистов, занималась газетой комитета.

Ронни тоже арестовывали. Она со смехом рассказала Бетти о том, как учила своих товарищей танцевать хору в каталажке.

– Ого! – выдавила из себя Бетти.

Ронни участвовала в Движении в течение многих лет.

– Гражданские права. Права женщин. Протесты против войны во Вьетнаме.

Одновременно с этим она собрала вокруг себя «семью по выбору» – женщин, которых называла сестрами, активисток, поселившихся с ней вместе на ферме под Атлантой.

– Ты можешь остаться с нами. Все, о чем мы просим, – с лукавой улыбкой заметила Ронни, – помогай с урожаем!

Насколько Бетти поняла, Ронни и ее коммуна получали небольшую финансовую поддержку и могли успешно заниматься своей активистской деятельностью. Кроме того, женщины фермы Блю-Хилл организовали продажу овощей и фруктов таким образом, что урожай собирали сами покупатели. Семьи съезжали с хайвея и платили за привилегию собственными руками нарвать клубники, малины, ежевики и даже фасоли, стручковой и лимской. Деньги складывали в банки из-под кофе (Бетти нарочно приметила, где потом хранятся эти самые банки). Женщины помогали покупателям найти нужную делянку, раздавали им картонную тару и рассказывали о широком ассортименте джема и варенья, мыла, скрабов и лосьонов, которые тоже можно было купить.

По вечерам они готовили вегетарианские ужины (салаты из свежих или маринованных овощей, карри с тофу, черной фасолью и чечевицей). В курятнике на заднем дворе держали цыплят, поэтому яиц всегда хватало, и желтки у них были очень яркие, почти оранжевые. Бетти не особо любила работать в поле – слишком жарко, слишком много насекомых. Зато на кухне ей понравилось – после стольких лет скитаний, после столовых, придорожных закусочных и еды из автоматов она с удовольствием вспомнила былые навыки. Бетти приноровилась к капризной плите и стала готовить десерты: взбивала яичные белки, делала крем из масла и сахара, ловко ставила смазанные жиром противни в духовку. Она пекла песочные и бисквитные торты, кексы, банановый хлеб с грецкими орехами, и женщины превозносили ее мастерство, говоря, что вкуснее в жизни ничего не пробовали.

– Как у моей мамы, – сказала застенчивая Даниэль, которая обычно не отваживалась смотреть людям в глаза.

– Лучше, чем у мамы! – похвалила Джоди.

Закончив с десертом, женщины выходили на свежий воздух. Они расстилали на траве одеяла, раскуривали косячок и беседовали. Ронни называла это «ростом самосознания», но Бетти воспринимала их разговоры как сказки вроде тех, что в детстве сочиняла Джо, только для взрослых. Начинали всегда с вопроса: когда ты впервые столкнулась с тем, что с тобой обращаются иначе, чем с мальчиками? Как сложилась бы жизнь твоей матери, будь у нее возможности, как у нас? Если бы ты могла сообщить мужчинам одну вещь о том, каково это – быть женщиной, что бы ты сказала? Отвечали по очереди, рассказывали свои истории, и Бетти довелось услышать откровения, иные из которых не шли ни в какое сравнение с ее бедами. Даниэль избил до крови ее отец, когда застал в постели с одноклассницей. Сводный брат Джоди насиловал ее с восьми до четырнадцати лет, пока не уехал учиться в колледж. Мать Талии поймала ее в четыре года за тем, что она терла носом плюшевого мишки у себя между ног, забрала игрушку, облила жидкостью для розжига и спалила на глазах у перепуганной маленькой девочки.

Бетти слушала и помалкивала. Про свое изнасилование не рассказывала, хотя, кроме нее, в доме жили и другие жертвы. Про аборт тоже молчала, хотя по крайней мере четырем женщинам пришлось сделать то же самое в очень разных условиях – от безупречно чистого врачебного кабинета в Пуэрто-Рико до залитого кровью кухонного стола в Бронксе. Она слушала и старалась не принимать услышанное близко к сердцу, не отождествлять себя с женщинами, которыми решила попользоваться. Это давалось нелегко, особенно когда Ронни сжимала ее руку и называла сестренкой, застенчивая Даниэль клала на ее спальник украшенное ленточками саше́ с лавандой, а Джил заявляла, что сливочный пирог Бетти совершенно бесподобен.

«Ты должна через это пройти», – сказала себе Бетти, лежа на боку посреди гостиной. Женщины разожгли камин, чтобы согреть комнату до температуры тела, и стало душно. Для большего правдоподобия Талия предложила смазать сложенную из подушек вагину вазелином. К счастью, Даниэль, которая отвечала за стирку, удалось ее отговорить. Бетти облизнула соленые губы и почувствовала, как пот стекает по спине и между грудей.

– Ты уходишь в прошлое все дальше и дальше, туда, где время для тебя еще даже не началось, – проговорила Ронни. – Ты – эмбрион, растешь, развиваешься и пока не осознаешь себя как личность. И все же ты существуешь! Ты существуешь здесь, в этой теплой, жидкой, безопасной среде, и прекрасно слышишь звуки вокруг тебя.

Кто-то включил кассетный магнитофон. Комнату наполнил звук биения сердца. Бетти едва сдержала хихиканье.

– Ты всем довольна, тебе легко и приятно. Нет ни желаний, ни голода, ни жажды, ни других нужд. Все твои потребности утолены. О тебе заботятся, ты в безопасности, ты под защитой, – продолжала Ронни.

Внезапно у Бетти слезы навернулись на глаза. Забота, безопасность, защита. Когда же она чувствовала их в последний раз?

– Ничто не может причинить тебе боль. Ничто не может причинить тебе вред. И вот тебе становится тесно. Ты инстинктивно знаешь, что пора двигаться дальше. Я хочу, чтобы ты перенеслась в будущее, – велела Ронни, – к моменту своего рождения. Почувствуй, как ты движешься к свету, ведь тебе пора родиться!

Бетти затрясла головой. Ей вовсе не хотелось двигаться, не хотелось покидать безопасную гавань и выходить в яркий, холодный мир.

– Что ты чувствуешь? – поинтересовалась Ронни.

– Меня бросили! – неожиданно для себя прошептала Бетти и вновь очутилась в Cadillac дядюшки Мэла, едущем мимо дома на Альгамбра-стрит, где на подъездной дорожке не стояло ни одной машины. Она снова в Ньюпорте, незнакомый парень хватает ее за запястье и говорит: «Ляг, заткнись и не реви, ведь ты сама этого хочешь!»

– Дыши! – велела Ронни.

Бетти затряслась. Ее плеч и бедер касались чужие руки. Сердце стучало на всю комнату, волосы взмокли от пота, по лицу струились слезы. Они ехали мимо дома, и в окнах было темно, темно, темно. Никого там нет! Никто ее не спасет!

– Бетти, – ласково и строго позвала Ронни. – Пора! – Сильные руки подтолкнули ее к розовому тоннелю из подушек. Бетти сопротивлялась, трясла головой, крепко зажмуривалась. – Бетти! Вернись к нам. Что бы ни держало тебя в прошлом, что бы ни тянуло тебя назад, оно ушло! У него нет над тобой власти! Иди к своим сестрам! Стань свободной!

Бетти открыла рот, собираясь воскликнуть: «Что за дичь!» Отчасти она понимала, насколько нелепо выглядит происходящее: взрослая голая женщина готовится вылезти из домика из подушек и одеял. Однако вместо язвительного замечания с ее губ сорвался всхлип, и она не смогла выговорить ни слова. Бетти зарыдала, из носа потекли сопли, из глаз хлынули слезы, покатились по подбородку, потом по ковру. Она плакала все сильнее и сильнее, издавая ужасные гортанные звуки, а женщины гладили ее по голым рукам, по плечам, по волосам. Даниэль обняла ее и зашептала: «Ш-шш, ш-шш».

Бетти плакала из-за всего, что сделали с ней и что сделала с другими она, из-за каждой обиды, которую нанесли ей и которую нанесла она. Из-за матери, не имевшей ни мужа, ни возможностей для лучшей жизни и коротавшей свои годы, укутавшись в ветхий саван несчастья. Из-за сестры, чьи крылья она подрезала. Из-за себя, той ясноглазой тринадцатилетней девочки, мечтавшей о свете прожекторов, которая нашла в себе мужество сказать: «Дядя Мэл обнимает меня слишком долго», чья мать не захотела или не смогла ее услышать, а старшей сестры рядом не было, и ее никто не спас. Из-за молодой женщины, которую обманули, изнасиловали, обрюхатили и заставили почувствовать себя последней дрянью… Бетти обхватила руками колени, раскачивалась и плакала, не обращая внимания на липнущие к щекам мокрые волосы.

Наконец Ронни сказала: «Пора!», и она подалась вперед, проползла сквозь плотную преграду подушек и растянулась на полу, на свету, смеясь и плача, и женщины гладили ее, радостно хлопали в ладоши и говорили, как хорошо она справилась, как они ею гордятся.

«Пожалуй, останусь, – решила Бетти. – Может быть, здесь я стану сильнее. Пойму, как перестать страдать и как исправить то, что еще можно исправить».

1978. Джо

Джо потрогала волосы, поправляя новую стрижку перышками, проверила макияж. Теперь, кроме помады, она пользовалась еще и тушью, тональным кремом и румянами, причем каждый день. На лице проступили морщинки и пигментные пятна, кожа век истончилась и слегка обвисла. Более того, порой Джо замечала отражение в зеркале и думала, что видит свою мать. «Старею», – осознала она без особого сожаления, и тут из вокзала размашистым шагом вышла сестра, заслонила глаза и посмотрела сначала налево, потом направо. В светло-бежевой замшевой курточке с бахромой до колена Бетти выглядела великолепно, правда, одета была совсем не по погоде. На Новую Англию надвигался мощный снегопад, а сестра не озаботилась ни шарфом, ни шапкой, ни варежками. Нарядилась в обтягивающие джинсы, расклешенные внизу, пурпурный свитер с глубоким вырезом, висячие серьги из проволоки, украшенной бисером и перьями, и коричневые кожаные туфли на платформе с деревянными каблуками. Разделенные на прямой пробор волосы свисали ниже лопаток, вес остановился где-то посередине между двумя крайностями – метрекаловой диетой из воды с лимоном и парой лет после аборта, когда Бетти намеренно наедала лишние килограммы, чтобы, как подозревала Джо, держать мужчин на расстоянии. Сестра выглядела сильной, раскованной и вполне довольной собой, хотя Сара еще пыталась убедить ее сбросить фунтов двадцать.

Джо нажала на клаксон. Бетти радостно замахала рукой и побежала к машине. Бросив багаж – большую сумку из пестрых квадратов ткани экзотической расцветки – на заднее сиденье, она плюхнулась на переднее.

– Семейный седан! – воскликнула Бетти, в притворном восхищении покачивая головой. – Похоже, ты влипла всерьез и надолго!

Грудь у Джо сжалась, щеки запылали. Она напомнила себе, что не стоит поддаваться на подначки.

– Конечно, надолго. У меня ведь двое детей.

– У одной женщины с фермы Блю-Хилл тоже двое детей, – заметила Бетти. – Ее муж был настоящий МШС, то есть мужская шовинистская свинья, – пояснила сестра, не дожидаясь вопроса Джо. – Из тех мужей, что возвращаются из офиса и ждут, что жены кинутся исполнять их малейшие прихоти, словно они не вкалывали дома весь день. Так вот, она ушла, забрав детей, и теперь счастлива как никогда в жизни!

– Хорошо хоть, мой муж не таков, – сказала Джо, отчаянно надеясь, что Дэйв не потребует пива, как только вернется вечером с работы. Была у него такая привычка. – Ага, началось! – воскликнула она, радуясь возможности сменить тему, и включила дворники, едва первая снежинка коснулась лобового стекла. Она настроила радио на станцию WTIC, которая передавала прогноз погоды каждые десять минут. – Надеюсь, ты взяла достаточно вещей. Снегопад нам обещают самый мощный за десятилетие.

– Обожаю зиму, – мечтательно проговорила Бетти восторженным голосом, который так безжалостно передразнивал Дэйв, пародируя сестру Джо. Коммуна, где жила Бетти, называлась Блю-Хилл, или Синяя гора. Дэйв переименовал ее в Космическую гору, а ее обитателей – в космических кадетов. Остановившись на красный свет, Джо посмотрела на сестру, глазеющую в окно на пешеходов с таким видом, словно наблюдает за жизнью на Марсе. Вероятно, так и есть, подумала Джо. Пригород Коннектикута для Бетти такой же странный, как для Джо – открытый космос.

В детстве Джо ничуть не сомневалась, что Бетти, милая, прелестная Бетти, любимица матери, выйдет замуж и нарожает детишек. Однако та пошла своим путем. В шестьдесят девятом году, когда Джо с Дэйвом прилипли к телевизору, наблюдая за первыми неуклюжими шагами Базза Олдрина и Нила Армстронга на Луне, Бетти была в Сан-Франциско, где зажигала с парнем по имени Фрэнсис. Nisht’unzer, – презрительно фыркнула Сара, что значило: «он не из наших».

Когда Джо узнала, что беременна, Бетти была на ферме Макса Ясгура в горах Катскилл, где проходил знаменитый фестиваль «Вудсток», одетая в нитку бус. В семьдесят втором, когда Джо с Дэйвом присматривали гарнитур для столовой, колеблясь между ореховым и вишневым, а Уотергейтский скандал только набирал обороты, Бетти была в Италии; когда на свет появилась Мисси – в Атланте, в коммуне. Она заявилась на вечеринку в честь первого дня рождения Мисси в венке из засушенных цветов (такие же венки она вручила младенцу и ее старшей сестре), одетая в длинное белое платье из легкого хлопка в горошек, как выяснилось, совершенно прозрачного при солнечном свете. «Я вижу ворон, я вижу сов, а твоя сестра не носит трусов», – пробормотал Дэвид, и Джо ущипнула его за локоть. Сара сжала губы и увела Бетти в дом.

– Как там дела у мамы? – спросила Бетти, глядя в окно.

– Так же, как всегда. Работать тяжело, ноги болят, машина издает все тот же странный звук. Думает, что механики ее обдирают, потому что она женщина.

– И не зря так думает.

Джо подавила вздох. Она вовсе не закрывала глаза на несправедливость во всем мире или по отношению к женщинам, но сестра видела сексизм, дискриминацию и шовинизм буквально повсюду, да еще не стеснялась их обличать. «У меня открылись глаза», – любила говорить Бетти. Стоило раввину в синагоге назвать Бога «Он», как Бетти поправляла на «Она» достаточно громко, чтобы слышали ближайшие ряды. В последний раз, когда они гостили на ферме Блю-Хилл, Джо не позволила Ким взять свою любимую Барби, иначе пришлось бы слушать лекцию о недостижимом физическом идеале, который воплощает кукла, не говоря уже об опасностях фталатов, выделяемых пластиковыми игрушками. Всякий раз, когда Сара упоминала о красоте своих внучек, Бетти принималась хвалить их ум или чувство юмора… Впервые приехав погостить в Авондейл, Бетти молчала всю дорогу до дома, а потом спросила: «Здесь вообще живут афроамериканцы? Или только белые?» Дэйв отшутился, что все негры поселились на другом краю района, и Бетти хмыкнула. Джо не знала, что сказать, ведь Авондейл, где они с Дэйвом решили осесть, был наименее интегрированным районом из всех, где ей доводилось жить. Джо стало стыдно. В юности она хотела изменить мир: участвовала в пикетах и демонстрациях, отдавала почти все заработанные деньги на регистрацию избирателей в южных штатах. И вот она поселилась на улице, где живут только белые – кстати, ни одного еврея, – а немногочисленные афроамериканцы и испанцы в школе дочерей – детишки, которых привозят на автобусе из Хартфорда в рамках программы для цветных «Больше шансов».

Джо пыталась получать удовольствие от общения с сестрой, радоваться, что опасные годы скитальчества Бетти закончились и что по крайней мере одна из них доросла до такой важной деятельности, которая способна изменить мир в лучшую сторону. Ей приходилось прилагать усилия, чтобы не закатывать глаза при виде запеканок с тофу, гендерно-нейтральных деревянных игрушек и пылкого рвения женщин, живущих на ферме. Сложнее всего было простить Бетти за то, какую роль она сыграла в решениях, принятых самой Джо: если бы она не принимала наркотики и не забеременела, то ей не потребовалась бы помощь Джо и ее деньги, и жизнь старшей сестры могла бы сложиться совсем по-другому – вряд ли бы тогда Джо вышла замуж и родила двоих детей. Она старалась не думать о том, что Бетти пропустила ее свадьбу, зато потом, познакомившись с Дэйвом, буквально измучила Джо, убеждая, что он не тот, кто ей нужен, что Джо изменила себе. «Словно у меня был выбор, – с горечью думала Джо. – Словно у таких, как я, он вообще есть».

Джо понимала, что Бетти ни в чем не виновата. Сестра не стала бы нарочно портить ни ее поездку, ни ее жизнь. Только одно дело понимать и совсем другое – чувствовать. Джо так и не смогла посмотреть мир, а свадьба Шелли разбила ей сердце, и у нее не хватило сил оттолкнуть Дэйва. Вместо того чтобы переехать в Нью-Йорк и пробиться в литературу, Джо выбрала легкий путь. Ясное дело, Бетти винить особо не за что, хотя без ее лепты все вряд ли сложилось бы подобным образом. И вот теперь она порхает как птичка, в своих хиповских фенечках и с распущенными волосами, в то время как Джо приходится носить пояс-корсет и обручальное кольцо; путешествует по миру, как мечтала Джо, без всяких обязательств, в то время как Джо возится с детскими бутылочками и подгузниками, опустошает холодильник и снова набивает его продуктами.

Мало того, Бетти постоянно наблюдала за ней исподтишка и сыпала неприятными вопросами, сваливалась как снег на голову, благоухая сандалом и лучась искренней заботой, и взгляд ее говорил: «Я знаю, кто ты на самом деле, и я знаю, что такая жизнь не для тебя». Джо обожала своих дочерей – серьезную и умную Ким, названную в честь отца Джо, и грациозную бесстрашную Мисси. Она обожала их пронзительные голоса, их упитанные ручки и ножки, их сладкий душок, похожий на запах крекеров из муки грубого помола и нагретого солнцем свежевыстиранного белья. Когда девочки были совсем маленькими, она прицепляла детское сиденье на багажник своего трехскоростного велосипеда Schwinn и возила их по всему городу. Она катала малышек на санках на поле для гольфа рядом с домом, научила ездить на лыжах и на коньках, тренировала их футбольные команды, когда девочкам было шесть, семь, восемь лет, приходила на открытые уроки каждый декабрь и рассказывала детям про Хануку (почти все одноклассники ее дочерей были христианами и понятия не имели, что кроме Рождества есть и другие зимние праздники, а некоторые даже не знали, что есть и другие религии, кроме их собственной). Джо не представляла жизни без радостей материнства. Она была счастлива и довольна. Или, по крайней мере, достаточно счастлива и вполне довольна. И все же ей никак не удавалось убедить в этом Бетти – сестра неизменно кривила губы и саркастично поднимала брови, словно давая понять: «Говори, что хочешь, но мне-то виднее».

Джо держала сестру на расстоянии. Они виделись на День благодарения и на Пасху, когда Сара вызывала их обеих домой, в Мичиган, и на каникулах в Коннектикуте. Каждое лето Джо ездила на неделю в Атланту, отклоняя любые иные приглашения Бетти под благовидными предлогами. В этот раз она поддалась на уговоры дочерей, соскучившихся по любимой тетушке Бетти. Вдобавок соседки организовали группу роста самосознания, и Джо в нее вступила. Они обсуждали феминизм, семью, мужчин; читали (или хотя бы листали) книги лидеров феминистского движения Бетти Фридан и Кейт Милетт. Джо рассказала о группе сестре, и много лет Бетти предлагала приехать и возглавить ее, поделиться с подругами Джо опытом женщин из коммуны. «К тому же нам с тобой тоже есть что обсудить», – заявила Бетти. Джо встревожилась и долго отделывалась отговорками. Вдруг во имя феминизма, правдолюбия или просто забавы ради Бетти расскажет Дэйву про Шелли? «Дэйв уже в курсе, – хотелось ей сказать сестре. – Дэйв знает, что у меня были женщины, так что глаза ты ему не откроешь». Впрочем, одно дело – робкое признание после первого секса, и совсем другое – громкое заявление после тринадцати лет брака, не вполне оправдавшего радужные надежды Дэйва. Супруги постепенно отдалялись друг от друга, регулярность их половой жизни сократилась с нескольких раз в неделю до раза в несколько недель, с долгими периодами воздержания после рождения дочерей.

Сидя в удобном семейном седане, Джо сделала радио громче: диктор начал зачитывать список школьных округов, которые отпустили детей пораньше.

– Скорей бы увидеть девочек! – воскликнула Бетти.

– Они тоже тебя ждут, – сказала Джо.

Ким и Мисси, восьми и шести лет, обожали свою очаровательную тетушку Бетти, которая носила браслеты из бисера чуть ли не до самого локтя, изящные длинные серьги, бусы из нефрита и янтаря и благоухала эфирными маслами. «Моя тетя Бетти живет на Луне», – написала Ким в первом классе в сочинении про своего любимого человека. Джо послала его сестре вместе с рисунком восковыми мелками, где Бетти выглядела словно черный подъемный кран с вихрем каштановых волос и огромными красными губами. Джо объяснила дочери, что тетя поселилась в коммуне, а не на Луне. «Что такое коммуна?» – спросила Ким, и Джо ответила: «Это место, где много разных людей живет дружно, как большая семья».

Ким смешно наморщила нос, задумавшись, кивнула и пошла обратно в гостиную писать доклад по книге, который с нее спросят не раньше чем через три недели.

– Ну как ты? – поинтересовалась Бетти.

Сумочка с бахромой у нее на коленях была из того же материала, что и куртка, а свитер, видимо, из ангорки: пух летал по всему салону и прилипал к обивке потолка.

«Начинается», – с тоской подумала Джо.

– У меня все в порядке, – ответила она.

Джо тоже была в джинсах, хотя и не в столь экстравагантно расклешенных, как у сестры, и в хлопковом свитере с высоким завернутым воротником, зеленым в голубую полоску. Стрижку она и так всегда носила короткую, а после рождения детей обрезала волосы как Одри Хэпберн или Миа Фэрроу. В ушах – скромные золотые «гвоздики», ведь длинные серьги младенец может схватить и вырвать с мясом. Хотя Джо никогда не нравилась претенциозная бижутерия сестры, рядом с Бетти она чувствовала себя словно голубка рядом с павлином, Домохозяйка с большой буквы…

– В порядке? – переспросила Бетти. – И все?

– В порядке, значит, в порядке, – проговорила Джо, растягивая губы в улыбку. – Все прекрасно. Я снова бегаю.

На день рождения Дэйв подарил ей книгу Джима Фикса «Энциклопедия бега» и кроссовки Nike, которые, как подозревала Джо, отыскал в одной из своих комиссионок спортивных товаров. Она завязала шнурки, добежала до конца подъездной дорожки и поняла, насколько сильно утратила форму. В середине квартала у нее начались судороги, но Джо себя превозмогла – она помнила, как от бега приятно и ровно стучит в груди сердце, как горят ноги, и ей удалось себя удивить. Конечно, играть в теннис она не бросала, каталась с Дэйвом на лыжах и на коньках и при этом скучала по большому спорту, по духу соревнования и тому, как чувствуешь себя после регулярных физических нагрузок. Теперь, когда девочки пошли в школу, она стала бегать по пять миль пять раз в неделю, принимала участие в благотворительных забегах, которые проходили в ее городке все лето по понедельникам, и довольно часто побеждала в своей возрастной категории. Летом Джо играла в теннис на общественных кортах, зимой плавала в бассейне Еврейского общинного центра, деля дорожку с другими домохозяйками, пытающимися сбросить вес после рождения ребенка или хотя бы удержать стрелку весов в одном положении после наступления тридцатилетия.

– Работаешь? – поинтересовалась Бетти.

– Делаю первые шаги, так сказать.

Как и в каждом новом городе, где они не задерживались дольше нескольких месяцев, Джо внесла свое имя в список внештатных учителей в Авондейле и в трех соседних округах. Большую часть времени она работала всего день-два в неделю, в иные недели замена вообще не требовалась. Впрочем, это было лучше, чем ничего. Еще она изредка писала для местной еженедельной газеты, Avondale Almanac, в которой читателей интересовали в основном объявления о купле-продаже. Покамест она успела взять интервью у актера, сыгравшего одного из сирот в бродвейской постановке мюзикла «Энни», у супружеской пары, разводящей знаменитых кавалер-кинг-чарльз-спаниелей, и у самого старого жителя городка, чрезвычайно язвительного старика ста двух лет, жаждавшего поделиться с читателями своими мыслями о Джимми Картере, которого он называл «арахисовый фермер», и Рональде Рейгане, которого он прозвал «дублером обезьянки Бонзо».

– И чем же ты занимаешься целыми днями? – спросила сестра.

Джо заставила себя улыбнуться.

– Готовлю. Убираю. Читаю. Пишу.

– Вылитая Бетти Крокер[28], – заметила Бетти.

– Бетти Крокер с читательским абонементом, – мягко проговорила Джо.

Она очень хотела верить, что, благодаря чтению и физическим упражнениям, жизнь у нее не такая, как у матери. Иногда Джо спохватывалась и видела, что проводит все свои дни точно так же: бесконечная готовка, уборка и стирка, проверка домашних заданий, расчесывание волос и поездки на тренировки по футболу и в еврейскую школу. Единственное отличие заключалось в том, что Сара жила в интегрированном районе, вместе с афроамериканцами, да еще в нескольких минутах езды от большого города с музеями и концертами, хотя никогда этим не пользовалась.

Поэтому Джо читала запоем. Брейверманы выписывали Hartford Courant и New York Times, приходившие утром, и Farmington Valley Times, приходившую после обеда вместе с Time, Life, Newsweek, New Yorker, Atlantic, National Geografic и Bon Appétit. Из последнего журнала Джо порой выбирала какой-нибудь вычурный рецепт, и в результате девочки крутили носами, а Дэйв жизнерадостно уговаривал их попробовать мамину стряпню, на которую она потратила столько времени. Потом они втроем потихоньку сбегали в McDonald’s, пока Джо отскребала пригоревшую посуду. Она следила за последними событиями как внутри страны, так и за рубежом и почти каждую неделю читала по книге или даже по две. По большей части ее интересовали биографии, книги про войну и про умерших президентов – все, кроме романов. Джо утратила любовь к художественной литературе. Видимо, опасалась, что даже пара часов в воображаемом мире заставят ее задуматься о других версиях собственной жизни и о том, как все могло сложиться. Другой исход, по-настоящему счастливый конец…

– Только погляди, какой снег! – воскликнула довольная Бетти, словно погода подстроилась специально под нее.

Джо съехала с горы, пересекла по мосту реку Фармингтон, миновала два квартала центра Авондейла. Католический костел высился мрачной грудой бурого камня, епископальная церковь ослепительно сверкала белой вагонкой, ее крест устремлялся высоко в зимнее небо. Городская библиотека располагалась в двухэтажном георгианском особняке, в цокольном этаже которого был отдел детских книг, где Джо чувствовала себя как дома, с удовольствием слушая разные истории в Час сказки и выбирая книги для дочерей. Дальше по улице находились супермаркет, магазин спиртных напитков, магазин дешевых мелочей под названием Fielder’s и начальная школа. Джо свернула на жилую улицу с аккуратными домиками в колониальном стиле с идеально ровными лужайками и даже кое-где с деревянными заборчиками. Джо наблюдала за Бетти и ждала шуточек насчет «маленьких коробочек» или обывательского конформизма, но сестра просто сидела и смотрела на падающий с неба снег.

– Дэйв сейчас на работе в Хартфорде. Если повезет, он сможет добраться до дома.

Честно говоря, Джо надеялась, что муж застрянет в Хартфорде. Ей нравилась идея переждать снежную бурю вчетвером – с дочками и с сестрой. Она запасла дров для камина дня на три, приготовила недельную стопку газет, чтобы комкать и бросать их в огонь. В каждой комнате лежали наготове фонарики с новыми батарейками и свечи, и еще она отважилась на поездку в супермаркет, где ее товарки буквально дрались за последнюю буханку хлеба, галлон молока или упаковку из четырех рулонов туалетной бумаги, словно в метель все их планы ограничивались тостами по-французски и поносом.

– Погоди, вот увидишь девочек! Ким пишет стихи и рассказы, рисует для них картинки. Она учится в комбинированном втором и третьем классе, причем программу за третий уже прошла, так что ее могут перевести сразу в четвертый. А Мисси…

Не успела Джо продолжить рассказ про школьные достижения Ким или про мастерство Мисси-нападающей в футбольной команде шестилеток «Дикие кошки», как Бетти ее перебила:

– А что Дэйв? Как обстоят… дела?

Перед словом «дела» Бетти замялась, и Джо поняла, к чему она ведет: «Как обстоят дела с твоей так называемой гетеросексуальностью? Все еще притворяешься?»

– У Дэйва все великолепно! – поспешно выпалила Джо. – Конечно, ему потребовалось время, чтобы выяснить, чем он хочет заниматься. Ну, ты ведь знаешь. Теперь он, кажется, определился.

Бетти наверняка обратила внимание на неспособность мужа сестры долго жить на одном месте, оставаться на одной работе. Сама Джо очень скоро поняла, что он мечтает разбогатеть, желательно не напрягаясь. «За каждым большим состоянием стоит преступление», – любил повторять Дэйв. Насколько Джо знала, пока Дэйв ничего такого не совершил. И все же она сильно за него переживала и старалась не задавать лишних вопросов, когда муж опять доставал убранные в дальний угол шкафа чемоданы и объявлял об очередном новом предприятии в другом городе.

– По-прежнему продает подержанный спортинвентарь? – В голосе Бетти явной насмешки не прозвучало, хотя тон был скептичный. Джо снова напомнила себе не вестись на ее подначки.

– Знаю, звучит сомнительно. Когда Дэйв рассказал мне, чем хочет заняться, я подумала: «Как мы на это проживем?» Но люди в Новой Англии просто помешаны на спорте. Футбол, хоккей, лакросс, теннис. Все катаются на коньках и на лыжах. И у всех дети быстро вырастают из бутс, ботинок, лыжных палок и креплений.

Дэйв начал с одного магазина RePlay Sports, который открыл вместе с приятелями, посещавшими его спорт-бар в Хартфорде, и еще с одним знакомым, вложившим деньги в яблоневый сад в Вермонте. Хотя Дэйв не удерживался долго ни на одной работе, врагов он себе при этом не наживал, и бывшие партнеры с готовностью давали ему денег на следующий проект. Бар протянул всего девять месяцев, привил Дэйву стойкое отвращение к общепиту и, как подозревала Джо, принес немалые долги. Зато магазин спорттоваров имел успех, и теперь в Коннектикуте было уже три торговые точки. После нескольких лет «стабильной финансовой нестабильности», как называл это состояние насмешливый Дэйв, и полугода безденежья, завершившегося тем, что они вдвоем побросали вещи в машину и уехали из апартаментов в Балтиморе посреди ночи, не заплатив за аренду, теперь у них было достаточно денег, чтобы выплачивать ссуду за дом с тремя спальнями на Эппл-Блоссом-Корт. Дэйв уже присматривался к новостройкам в западной части города – особнякам в колониальном стиле, где в каждом по четыре спальни, центральная система кондиционирования воздуха и бассейн на заднем дворе.

– У Дэйва все великолепно, – повторила Джо. – Да и у меня все прекрасно.

Бетти долго молчала, затягивая напряженную паузу.

– Я видела вас однажды, – наконец сказала она. – В кампусе. Тебя и Шелли Финкельбайн. – Джо едва могла дышать: при мысли о Шелли ее горло сжимал спазм. – Вы прогуливались возле Union и держались за руки…

– Вряд ли, – выпалила Джо. Она вообще ничего не собиралась говорить, потом решила исправить заблуждение Бетти. На людях они с Шелли всегда были осторожны и никогда не держались за руки.

– Держались, – проговорила Бетти. – Недолго, словно в шутку. Вы взялись за руки и размахивали ими, и я видела, как ты смотришь на нее и как она смотрит на тебя.

Джо поморщилась. Именно тот момент, который описывала сестра, ей вспомнить не удалось, но она прекрасно помнила, как смотрела на Шелли тогда.

– Давно это было, – тихо заметила Джо.

– Как поживает Шелли? – спросила Бетти, ничуть не смущаясь.

Джо молча включила поворотник и постаралась не давить на газ. Бетти ждала, пока сестра наконец ответит.

– Шелли развелась.

– Да ладно! – Брови Бетти взлетели наверх. Хотя лицо у нее было удивленное, голос звучал спокойно. – Почему?

Джо пожала плечами:

– Знаешь, мама любит говорить: «Кто знает, что там происходит в чужом браке». Надеюсь, она сохранит фамилию бывшего мужа. Зискин звучит гораздо лучше, чем Финкельбайн.

Бетти улыбнулась. Джо почувствовала, как стягивающие грудь путы поддаются. Она свернула на Эппл-Блоссом-Корт вслед за школьным автобусом, двери открылись, и Ким с Мисси выскочили наружу. Они тут же бросились по снегу к машине, выкрикивая имя своей любимой тети.

Бетти вручила девочкам подарки – конфетные бусы, изящные заколки для волос, самодельные бомбочки для ванны, которые шипят в воде и пахнут лавандой, и устроилась в комнате Мисси. Снег теперь падал так плотно, что за окном виднелась лишь белая пелена. Джо зажгла камин, велела девочкам наполнить ванну и проверить батарейки в фонариках и свечи в комнатах.

– Мы как первопроходцы! – воскликнула Бетти. – Давайте представим, что мы путешествуем в крытом фургоне!

Девочки радостно включились в игру, а Джо занялась ужином – посыпала цыпленка специями, порезала стручковую фасоль.

Около пяти позвонил Дэйв.

– Похоже, мне придется тут заночевать, – сообщил он. – Сорок четвертое шоссе закрыли, поэтому приехать не смогу, даже если рискну отправиться через гору.

– Береги себя, – велела Джо.

– Обо мне не волнуйся, ягненочек. Переночую в офисе, заодно проверю новые спальники, которые недавно пришли. У меня есть генератор, обогреватель и походная газовая плитка.

Джо подозревала, что Дэйв в офисе не задержится. Насколько она знала своего мужа, перед сном он непременно соберет всех своих друзей-бизнесменов, застрявших в городе, и предпримет экспедицию в любой открытый бар или хотя бы раздобудет для согрева виски. Дэйв был очень общительным и обожал вечеринки, особенно незапланированные. Лучшие летние посиделки случались стихийно, когда соседи понемногу подтягивались к назначенному двору. Дети плескались в надувном бассейне, бегали между поливальными фонтанчиками или сооружали из мешков для мусора водную дорожку. Жены потягивали содовую Tab или белое вино с минеральной водой, мужья пили пиво и обсуждали спорт. Наконец, нескольких человек отправляли в рейд по холодильникам за гамбургерами, сосисками и булочками для детей, а кого-то – в продовольственный Fitzgerald’s Market за стейками для взрослых. Дэйв брал на себя гриль, разомлевшие от вина и солнца жены приносили бумажные тарелки и пластиковые стаканчики, зажигали свечи с репеллентами, чтобы не досаждали насекомые. Дети набивали животы, шли смотреть ситком «Различные ходы» или передачу «Дай передохнуть!» и засыпали прямо на полу у телевизора; взрослые сидели в шезлонгах во влажной тьме и выпивали, смеялись, шутили. У Дэйва всегда имелись наготове новые шутки, и он радостно делился ими со своими почитателями, стоя перед грилем со щипцами в руке и в фартуке с надписью «Поцелуй повара». «Так вот, стоит, значит, сын у постели умирающего отца и просит: «Отец, сожми мой палец, если ты меня слышишь!» И тот жмет, а сын и говорит: «Папа, это не палец!»

Иногда после ужина Джо ставила кассету на переносном магнитофоне – Стиви Уандера, Линду Ронстадт или Fleetwood Mac — и делала звук погромче. Дэйв танцевал с женщинами: с нервной Джуди Прессман, собиравшей волосы на затылке в аккуратный конский хвост, или с двадцатипятилетней Стефани Зельчек, самой молоденькой из жен, которая недавно родила. Иногда Джо тоже танцевала, но чаще наблюдала, сидя в сторонке с одной из своих дочерей или с чужим ребенком на коленях.

– С моими девочками все в порядке? – спросил Дэйв по телефону.

– У нас все хорошо.

После тринадцати лет брака Дэйв оставался красивым мужчиной, хотя набрал фунтов десять и начал терять волосы – непременно поправлял их, проходя мимо отражающих поверхностей. Он был тщеславен, слегка ленив, не всегда честен, а деньги утекали у него сквозь пальцы как вода, едва попадали в руки. При этом он обожал дочерей и все еще умел рассмешить или развлечь Джо остроумным замечанием. Иногда он напоминал ей отца, и сердце Джо сжималось от мучительно сладкой боли. После рождения второй дочери Джо боялась, что Дэйв расстроится, но ему удалось ее удивить. «От девочек куда меньше неприятностей! – воскликнул он, беря младенца на руки и целуя в щечки. – И я уже вижу, что она будет такой же красавицей, как и мама!»

– Чем занимаетесь? – спросил муж. – Твоя сестра успела добраться?

– Она уже здесь. – Бетти сидела на диване с Ким и Мисси, укутав ноги шерстяным пледом, и загадочно улыбалась. «Туристка, – подумала Джо. – Гостья в стране обывателей». – Мы разожгли камин, запаслись всякой всячиной для сэндвичей на случай, если вырубится электричество, так что за нас не волнуйся.

Через несколько минут свет замигал и погас. Девочки захлопали, прокричали «Ура!», и Джо подбросила в камин еще одно полено, размышляя, нет ли в холодильнике того, что может испортиться. Она прикидывала, не стоит ли рискнуть и пожарить сосиски прямо в камине, когда раздался стук в дверь. Пришла Нони Скотто, соседка через два дома. В толстом зимнем пальто, со спрятанными под капюшон обесцвеченными волосами, Нони был похожа на упитанного медвежонка. На ее ресницах таяли снежинки, лицо раскраснелось от холода. Малышку Эми она прижимала к груди, обернув в отороченный мехом мешок на молнии, и тащила за собой на санках Дрю, одетого в сапожки и зимний комбинезон.

– Фух! – выдохнула соседка, топая ногами по коврику, чтобы стряхнуть снег. – Ну и метель! – Нони выросла в маленьком городке в Алабаме и называла себя «красавицей с Юга». Мягкий южный акцент и отвращение к зиме лишний раз это подтверждали. – У вас тоже света нет?

Джо выглянула за порог:

– Похоже, весь район остался без электричества.

– Мы решили устроить вечеринку с ужином в честь снегопада, – сообщила Нони. – Собираемся у Джуди. Ну, одевайся!

– Вечеринку с ужином?

– Все мужчины застряли за горой. Мы должны полагаться только на себя. Бери детей и любую еду. У Джуди огромный камин, так что хотя бы мерзнуть не придется.

– Ко мне сестра приехала погостить. Ничего, если она тоже пойдет с нами?

– Нет! – воскликнула Нони. – Пусть сидит тут одна в темноте!.. Конечно же, бери ее с собой! И не забудьте пижамки – вечеринка может затянуться! По радио сказали, что снегопад не прекратится до завтрашнего вечера. Бог знает, когда дадут электричество.

Джо велела дочерям найти пижамы и зубные щетки, захватить фонарики, свечи и запасные батарейки и нагрузить на санки немного дров. Сама она сходила на кухню и сложила в коричневую бумажную сумку для покупок заготовки для сэндвичей, банку оливок, сметану, пакетик смеси для лукового соуса, упаковку сухих крендельков с солью, кошерную салями и две бутылки белого вина.

– Прекрасно! – воскликнула Нони, одобрительно кивая.

Джо помогла Ким обуться и надеть куртку, застегнула на Мисси комбинезон и усадила довольных девочек в санки позади Дрю.

– Держитесь крепко! – велела она.

Вместе женщины перетащили детишек, еду и дрова через дорогу, пряча лица от густых мокрых хлопьев, которые падали с темного неба. В доме Прессманов пылал огромный выложенный булыжниками камин, выходивший одной стороной на кухню, другой – на гостиную. Повсюду стояли зажженные свечи, наполняя дом волшебным мерцанием. Пока Джо снимала со своих девочек верхнюю одежду и обувь, Бетти уселась на выступ камина и наблюдала за женщинами с улыбкой Чеширского Кота.

– Еду клади на кухонный стол, мокрые вещи разложи перед огнем. – Джуди встретила их у двери, одетая в твидовые брюки, черный шерстяной свитер и пару толстых носков. Волосы она стянула в конский хвост, инструкции выдавала бодрым голосом. В доме собралось человек двадцать – четверо или пятеро женщин с детьми, и у огня сушилось несколько десятков пар обуви. Большие ребята носились по гостиной, играя в прятки, малыши ползали за ними, держались за ноги своих мам или прятались под новым кофейным столиком из оргстекла. Лица светились в отблесках камина, и, несмотря на отсутствие электричества, теперь не гнавшего воздух от отопительного котла, в доме было восхитительно тепло, пахло древесным дымом, чесноком и имбирем, анисом, корицей и гвоздикой.

– Горячий глинтвейн, – объявила Джуди, проносясь мимо с двумя кружками. – М-м-м, аромат!.. Идите на кухню, наливайте себе сами!

– Меня дважды просить не надо! – обрадовалась Нони.

Джо сбросила пальто, развязала шнурки и отправила детей играть.

– Джуди, Стеф, это моя сестра, Бетти, – представила их друг другу Джо.

Джуди Прессман и Стефани Зельчек сказали, что им очень приятно с ней познакомиться.

Бетти помогла Джо отнести сумку с продуктами в столовую, где уже был накрыт стол: сыры и крекеры, орешки, оливки, салями и пепперони, нарезка из огурцов, болгарского перца и моркови, миски с чипсами и соусами к ним, кастрюлька с горячим рагу из цыпленка, булькающим над банками с сухим спиртом Sterno. Рядом стояла еще одна кастрюля с рисом и блюдо с манговым чатни[29], а дальше на столе – печенье, брауни и малиновый пирог.

– Мы принесли все, что было, – заметила Нони, вручая Бетти и Джо кружки с глинтвейном. – Я готовила цыпленка, и тут вырубился свет, но я уверена, что он достаточно проварился. – Соседка улыбнулась Джо. – Почти уверена.

– Пахнет вкусно.

Нони махнула рукой:

– Готовить его проще простого!

– Что ж, твой цыпленок в любом случае гораздо лучше того, что планировали на ужин мы. – Джо взяла в кухне миску и ложку, высыпала смесь для приготовления лукового соуса, добавила сметаны, перемешала и поставила готовое блюдо рядом с открытым пакетом картофельных чипсов.

– Боже мой, неужели это луковый соус-пюре? Моя погибель! – ахнула Арлин Дубин.

Арлин, или Бедняжка Арлин, как называли ее подруги, родила четверых погодков – сначала мальчика и девочку, которым сейчас было пять и шесть, потом еще двух мальчиков, трех и четырех лет, а ее муж-летчик почти постоянно пропадал на работе. Арлин макнула несколько чипсов в соус, сунула в рот и вздохнула от удовольствия. Нони допила глинтвейн и потянулась к открытой бутылке шардоне, стоявшей на буфете.

– Выпьем за снежные дни! – объявила она, наполняя кружку.

В кухню торопливо вошла Джуди.

– Вам всего хватает?

– Вполне, – ответила Джо.

– Откуда у тебя столько всякой ерунды? – спросила Нони, кивнув на пластиковые стаканы, бумажные тарелки, банки с сухим спиртом для подогрева кастрюль.

– Каждый год мы организуем грандиозную вечеринку для новых хирургов-стажеров, и фирма, обслуживающая мероприятие, отдает нам остатки. – Джуди поправила стопку крекеров и кружочек огурца, который посмел отбиться от коллектива.

Джо потягивала теплое вино, пахнущее корицей и гвоздикой, и уповала на то, что сестра не разразится монологом о пластике, не подлежащем переработке.

– Допивай, – велела Джуди. – На десерт у нас горячий ром со сливочным маслом!

Джо с вином не спешила. На подобных вечеринках она редко позволяла себе больше одного бокала. От алкоголя в ее теле появлялась приятная теплота и упругость, и вдобавок исчезала стеснительность, а последнее, чего ей хотелось, – вызвать подозрения у дам с Эппл-Блоссом-Корт.

Она всегда была очень осторожна: старалась не проявлять особого интереса к новостям о Стоунволлских бунтах[30], к гей-парадам в Нью-Йорке и в Филадельфии. Еще Джо старалась не смотреть на соседок слишком долго, хотя леди не отказывали себе в удовольствии разглядывать мужей друг друга или Марка Шэнли, мускулистого подростка с длинными, обесцвеченными волосами, который подстригал все лужайки на их улице, – с обнаженным торсом и в обрезанных джинсовых шортах. Она старалась не проявлять энтузиазма, если кто-нибудь просил намазать спину солнцезащитным кремом, и не слишком долго касаться чужого тела. Она не позволяла себе даже мечтать о вечере вроде сегодняшнего, когда за окном падает снег, в доме горит камин, Нони Скотто немного перебрала и поблизости нет никого из мужей.

Детей накормили, грязные тарелки убрали, открыли еще вина. В девять часов Ким начала тереть глазки, Джо отвела малышку в спальню Дженни Прессман и устроила ей на полу гнездышко из подушек и одеял. Мисси уверяла, что ничуть не устала, но через двадцать минут после того, как ее сестра легла, она упала, ушибла голову об подлокотник дивана и прибежала к Джо вся в слезах. Бетти взяла племянницу на руки и поцеловала больное место.

– Видишь, как красиво горит огонь? – спросила она.

Мисси кивнула и положила голову на плечо Бетти. Джо протянула руки, Бетти передала ей девочку, и Джо гладила волнистые волосы дочери до тех пор, пока та не обмякла. Она поцеловала Мисси в висок и едва не расплакалась от переполнявших ее эмоций. Любила ли она кого-нибудь так сильно, как своих девочек? «И о чем же задумалась эта умная головка?» – спрашивала Джо за завтраком или вечером, укладывая Ким спать. «О том, кто первым понял, что лошади могут бегать в упряжке», – отвечала Ким или интересовалась: «Зачем мы готовим еду?» или «Как ты думаешь, дельфины умеют разговаривать друг с другом?». А Мисси не ведала страха, бросаясь за футбольным мячом или за хоккейной шайбой, и неслась к воротам напролом, не обращая внимания на синяки и царапины. Джо невероятно к ним привязалась. Она плакала вместе с ними и гордилась их достижениями не меньше, чем своими, если Мисси забивала решающий гол или Ким занимала первое место в своей возрастной группе на научной ярмарке штата. Джо их обожала. Более того, она ими восхищалась и верила, что дочери будут лучше, чем она: сильнее и умнее, способнее и смелее. Если мир их разочарует, то они его изменят – расколют и переделают на свой лад вместо того, чтобы под него прогибаться.

Джо отнесла Мисси наверх и уложила рядом с сестрой. На кухне стояло радио на батарейках, и каждые полчаса Джуди включала его, слушала последние новости, потом шла к камину и передавала их остальным. Губернатор объявил чрезвычайную ситуацию и велел всем, кто не занят на жизненно важных работах, оставаться дома и не занимать дороги. Снег продолжал идти, синоптики обещали, что выпадет до тридцати шести дюймов.

– Думаю, вам всем лучше заночевать у меня, – заметила Джуди.

Когда заснули последние дети, женщины расстелили для себя на полу одеяла и подушки. Они уныло вспоминали о нарушенных диетах, жуя брауни и запивая их горячим ромом с маслом. Время от времени некоторые говорили, что неплохо бы сходить и проверить свои дома.

– Надо хотя бы дорожку расчистить, – вздохнула Стефани. – Вдруг Майк вернется?

– А что, сам он не сможет? – спросила Нони, лежа на боку перед камином и блаженствуя, как кошка. С каждым глотком вина ее южный акцент становился более заметен.

– Ох, – вздохнула Стефани. На руках у нее спал Лукас, сунув носик в изгиб локтя и оттопырив попку. При выдохе он смешно присвистывал, и Стефани покачивала его вверх-вниз. Когда дочери Джо были маленькими, это движение казалось ей столь же естественным, как и привычка дышать.

– Джуди, все было очень вкусно! – похвалила Джо, когда хозяйка наконец села.

– Вкусно, – повторила Бетти, вплывая в комнату.

Сейчас сестра не ходит, подумала Джо, а словно плавает по воздуху, как пушинка молочая, влекомая ветром.

– Хорошая еда, много выпивки, дети спят, и никаких тебе «Милая, притащи мне пивка», – сказала Джуди.

– Воистину, сестра, – протянула Нони.

– Подумать только! – Джуди икнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. – Наши мужья наконец осознают, что вполне могут выжить без того, чтобы мы подавали пиво и выслушивали, как прошел их день.

Джо отвернулась. В первые годы брака она расспрашивала Дэйва про то, как прошел его день, и слушала внимательно. Они прекрасно ладили друг с другом и любили проводить время вместе, а секс, хотя и не приносил запредельного удовольствия, вполне ее устраивал. После того как Дэйв объявил, что они достаточно обеспечены в финансовом отношении, чтобы подумать о детях (ему даже в голову не пришло спросить, хочет ли Джо их вообще заводить), она выбросила свой внутриматочный колпачок. Она боялась, что возненавидит беременность как явное подтверждение гетеросексуальности и что ее тело станет в буквальном смысле сосудом для растущего в нем зародыша. Как ни странно, Джо это понравилось. Ее почти совсем не тошнило, с утра она просыпалась полной сил, готовая выпрыгнуть из постели и переделать все дела. Волосы стали густые и блестящие, глаза сияли, кожа лучилась здоровьем, как и обещали книги, и у нее ни разу не отекли ноги, не возникла изжога или еще какие-нибудь боли, на которые жалуются беременные. Нося Ким, она каждый день находила время полежать с рукой на животе, замечая, как кожа на нем истончается и натягивается, словно на барабане, как груди наливаются и проступает пигментная линия от пупка к лобку. Она чувствовала себя экзотичным и восхитительно вкусным фруктом, зреющим на солнце, и оба раза была уверена, что родится девочка.

Все долгие месяцы Дэйв был любящим, внимательным и заботливым. Вечерами Джо лежала на диване, положив вытянутые ноги мужу на колени, и Дэйв натирал ей ступни касторовым маслом (по совету Бетти, узнавшей об этом у целителя-гомеопата), рассказывал, как прошел его день, мастерски изображая менеджера в баре, где работал, – толстого, сопящего, лысого Джорджа Тоддхантера или Гаса, студента с модной стрижкой и очочками как у Джона Леннона, который напечатал в местной газете пару книжных рецензий и мнил себя писателем. Они смотрели новости, сидя рядышком на клетчатом диване, купленном с рук, и рано или поздно Джо принимала вертикальное положение – именно так она и выражалась: «Принимаю вертикальное положение», – и шла готовить ужин, как правило, что-нибудь по рецепту своей матери или блюдо по рецепту из женского журнала, которые теперь выписывала на полном серьезе. Дэйв накрывал на стол, Джо убирала, он мыл посуду, она – вытирала. Потом засыпала на диване, не дожидаясь прайм-тайма, и вставала лишь для того, чтобы почистить зубы, сполоснуть лицо и добрести до кровати. В постели она проводила восхитительно долгие, сладкие часы и просыпалась утром, потягиваясь и чувствуя себя как готовая к нересту рыба – тяжелой и довольной.

И первые, и вторые роды прошли легко – несколько часов неудобств, один час сильных схваток. Когда боль становилась ощутимой, доктора давали ей глоток газа, и она просыпалась с ребенком на руках. Ким родилась в тысяча девятьсот семидесятом – тихая, внимательная, похожая на совенка малышка, которая почти не плакала. Неудивительно, что Джо решилась снова забеременеть, когда Ким едва исполнился год. В награду ей досталась Мисси, ни минуту не желавшая лежать в кроватке или сидеть в манеже, о чем и сообщала громким криком. Мисси начала ползать в четыре месяца, потом встала на четвереньки и сделала первые шаги уже в девять. Она пошла, как говорила Джо, и больше не останавливалась.

У ее авондейлских подруг не было причин подозревать, что Джо не такая, как они: преданная жена и заботливая мать, как и все остальные в этом квартале. Никто из них не знал ни про Шелли, ни про Линетт. Когда Дэйв хотел с ней спать, она ему позволяла. Ей даже было приятно, хотя, по правде говоря, потребность в физической близости реализовывалась сполна в уходе за девочками с их нежной кожей, пахнущим молочком дыханием, упитанными ножками и ручками, милыми беззубыми улыбками. В течение многих лет Джо вообще не хотелось секса – ни с женщиной, ни с мужчиной, она испытывала лишь смутное чувство, больше похожее на воспоминание, чем на желание… Впрочем, насколько она могла судить, ее соседки чувствовали то же самое.

Годы шли. Девочек отняли от груди и приучили к туалету, они пошли в ясли, потом в подготовительный класс и начали уворачиваться от объятий Джо или объявлять: «Я сама!» Свыкнувшись с материнством, Джо взглянула на Дэйва по-новому и обнаружила, что ей почти нечего ему сказать и совсем уже не интересно слушать, что он скажет ей. «Как прошел день, дорогой?» – спрашивала она по привычке, и он стал обвинять ее в сарказме и в том, что она совсем его не слушает.

– Вот что я вам скажу, – заметила Бетти, поднимаясь со своего места у камина, где сидела, скрестив ноги. На взгляд Джо, волосы сестры смотрелись неопрятно, и крайне непрактичные тапочки, которые она принесла к Джуди – из лилового бархата, вышитые золотой нитью, – уж точно не годились для взрослого человека, тем более в такую погоду. – Мы договаривались встретиться попозже, только, раз уж мы все здесь, давайте проведем собрание по повышению осознанности прямо сейчас!

«О господи! – подумала Джо. – Только не это!» Бетти на официальном мероприятии с оговоренным началом и концом – еще полбеды, но в такую ночь, не ограниченная никакими рамками… Джуди с Арлин обменялись усмешками.

– Мы пьяны! – объявила Стефани со своего места.

– Так даже лучше, – ответила Бетти. – Истина в вине, верно?

Сердце Джо сжалось – остальные женщины засмеялись и одобрительно покивали. «Они просто ведут себя вежливо», – подумала она и мысленно взмолилась, чтобы сестра села. Вместо этого Бетти выступила вперед и встала у камина, поправив свитер; многочисленные браслеты зазвенели.

– Итак, – сказала Бетти, – кто из вас помнит, когда в первый раз осознала себя девочкой?

В комнате повисла тишина – все задумались.

– Я помню, как увидела младшего братика в ванне, – наконец проговорила Нони. – Помчалась к маме с воплем: «С ним что-то не так!» Думала, он покалечился. Как будто у него внутренности вылезли наружу.

Все засмеялись. Джо перевела дух.

– Когда мне было шесть, мы поехали на свадьбу материной сестры, – начала Стефани. – Меня нарядили в красивое платье с пышной юбкой и рукавчиками. Братьев одели в короткие штанишки. Они выглядели как малыши, а я – как взрослая. – Женщины закивали, вспоминая свои первые платья. – Потом началась вечеринка, и мои братья носились где им вздумается, и я тоже хотела с ними поиграть, но мама схватила меня за руку и велела вести себя прилично, ведь я – маленькая леди.

– Ага, – многозначительно произнесла Бетти.

Джо тем временем вспоминала ссоры с матерью, споры об одежде, о прическе, о том, как она сидит и как разговаривает. «Почему ты не можешь вести себя как леди?»

– Итак, кто думает, что времена изменились? – спросила Бетти.

Повисла еще одна пауза.

– Я читаю своим детям книгу Марло Томас «Будь самим собой», – сказала Джуди. Джо кивнула. Она тоже купила своим детям эту книгу. И пластинку с песнями. – Там говорится, что девочки могут быть кем захотят. Врачами, адвокатами, космонавтами. И тогда моя Дженни спросила: если она вырастет и станет космонавтом, кто будет заботиться о ее детях? Что ей на это ответишь?

Женщины загалдели, перебивая друг друга.

– Няня! – крикнула Валери.

– Мужчины и женщины должны растить детей вместе! – объявила Стеф.

– Насколько я понимаю, – протянула изрядно перебравшая Нони, – мужчин нужно держать подальше от детей. В тот единственный раз, когда Дэн попытался сменить ребенку подгузник, Энди скатился с пеленального столика на пол и измазал какашками весь ковер.

Бетти тем временем села спиной к огню, подтянув колени к подбородку. Джо смотрела на нее и гадала, о чем она думает. Что легко отделалась, потому что так и не вышла замуж? Что ей лучше, чем всем присутствующим?

– Джо?

Джо моргнула.

– Что скажешь? – спросила сестра. – Как думаешь, должны ли мужчины помогать растить детей или следует искать другой путь?

«Осторожно», – напомнила себе Джо, чувствуя пристальные взгляды Нони и сестры.

– Хотя мне очень нравится быть женой и матерью, в идеале женщина должна иметь те же возможности, что и мужчина.

– Правильно! – вскричала Стефани.

– Не сработает, – заявила Нони.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась Бетти.

Джо пригладила свои и без того гладкие волосы.

– Некоторым больше нравится сидеть дома с детьми. По крайней мере, пока дети маленькие. Но есть и другие женщины, им больше по душе работа.

– Значит, ты думаешь, что растить детей и делать все по дому – не работа? – уточнила Бетти, подняв брови.

– Конечно, нет! – вспыхнула Джо, чувствуя, что сестра загоняет ее в ловушку. – Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду работу вне дома.

– Кто-нибудь из нас знает хоть одну женщину наших с вами лет, у которой нет ни мужа, ни детей? – спросила Стефани.

Джо подумала обо всех девочках, с которыми училась в школе, обо всех умных девушках, с которыми познакомилась в колледже, о редакторе Michigan Daily, в свое время ставшей лауреатом университетской премии года. Она вышла замуж и родила сразу после окончания учебы. Как и Джо, как Линетт и Нони, как почти все знакомые женщины Джо.

– Я не замужем, и детей у меня нет, – сказала Бетти.

– Ну и каково это? – с детским любопытством спросила Стефани. – Ты чувствуешь, словно упускаешь что-то важное? Ты счастлива?

– Счастлива, – лучезарно улыбнулась Бетти. – Хотя я никогда не была замужем, в отличие от многих женщин, с которыми сейчас живу, поэтому сравнивать мне особо и не с чем. Я поступила так, как считала правильным.

«Чушь собачья! – возмутилась про себя Джо, вспоминая прошлые обиды и твердо веря, что Бетти лжет. – Ты забеременела, ты сделала аборт, ты провела в скитаньях много лет, шлялась по рок-концертам и курила травку в свое удовольствие, и только потом попала в свою коммуну. Ты просто плыла по течению, как и я».

– Следующий вопрос, – объявила Бетти. – Брак и материнство отвечают вашим ожиданиям?

Все затихли, лишь огонь потрескивал в камине.

– Иногда бывает скучновато, – наконец призналась Валери Коэн.

– Не иногда, а всегда! – Нони икнула.

– Нельзя сказать, что нас не предупреждали, – бесцветным голосом заметила Арлин. – Бетти Фридан ведь говорила, что это будет скучно.

– Говорила, – кивнула Джуди, – только разве у нас был выбор? Я имею в виду, реальный выбор?

Джо часто размышляла над этим вопросом, когда занималась чем-нибудь особенно нудным и неприятным: вырывала сорняки в саду, загружала и разгружала посудомоечную машину или тщетно пыталась сложить простыни на резинке. Она складывала, дергала или мыла и понимала, что как бы феминистки, Национальная организация женщин и Организация по устранению мужчин ни кричали о скуке и монотонности брака и материнства, они не предлагали способов хоть как-то изменить или упростить жизнь женщин. Единственный выход, который видела Джо, – нанять кого-нибудь (скорее всего, негритянку или латиноамериканку), как делала в свое время ее мать. Сомнительное достижение, честно говоря…

– Я чувствую себя очень виноватой, – тихо проговорила Валери. – Мои родители – иммигранты. Они приехали из Китая вообще без вещей. Сейчас у них химчистка в Бостоне, и обоим приходилось работать по четырнадцать часов в день без выходных, чтобы мы с братом пошли в колледж. – Валери нависла над Нони, нащупывая стоящий перед камином бокал с вином. – Родители и представить себе не могли ту жизнь, которой я живу. Сплошная роскошь, любые удобства. Знаете, у моей мамы даже посудомоечной машины не было…

– И все же… – подтолкнула Бетти.

– И все же, – послушно повторила Валери, глядя в свой бокал. Ее лицо закрывали черные пряди, похожие на птичьи крылья. – Я знаю, что работать в химчистке гораздо труднее и скучнее, но иногда я чувствую себя такой… – Она покачала головой: – Опустошенной. Словно Арнольд и дети только и делают, что берут, берут, берут, и от меня уже ничего не остается. – Она сжала правую руку в кулак и приложила к сердцу.

– Так и есть! – воскликнула Нони, резко сев и расплескав вино. – Именно так и есть!

– А вы не думаете, что мужчины чувствуют то же самое? – У Джуди прорезался нью-йоркский акцент – растянутые гласные, напористое произношение. – Неужели нам всем скучно и муторно?

Джо попыталась устроиться так, чтобы видеть сестру. После нескольких бокалов ее тело казалось восхитительно гибким, а пол в гостиной – уже не таким твердым. Снаружи шел снег, засыпая потемневшие рамы, и стекло дребезжало от ветра, зато в комнате было даже слишком тепло, и воздух полнился ароматами специй и вина, духов и шампуня. Джо чувствовала, как под воздействием снегопада, тесной компании и алкоголя сплетаются воедино ее разрозненные мысли, идеи, которые она отметала, сомнения, над которыми не позволяла себя задумываться.

– Полагаю, мужчины выходят в мир и заполняют возникающую в них пустоту. Ведь их превозносят за выполненную ими работу.

– Им за нее платят, – добавила Нони.

– Они летают, – сказала Арлин, вероятно, думая о муже-пилоте, оставляющем на земле свою семью на десять дней из четырнадцати. – И носят одежду, на которую никто не срыгивает, и едят обеими руками. – Женщина покачала головой: – Представляете? Им не надо резать для всех курицу на мелкие кусочки, велеть пользоваться салфетками или кушать овощи!

– Да уж! – кивнула Нони.

– И они возвращаются, – продолжила Джо, – когда обед уже на столе, ковер вычищен, постель готова, синий костюм, который они просили забрать из чистки, висит в шкафу. И говорят спасибо, может, даже ведут себя так, словно то, что мы делаем, важно. Хотя навряд ли они так считают. – Джо прижала к губам кулак. Джуди, Валери и Бетти смотрели на нее, и Нони, лежавшая с закрытыми глазами, тоже наверняка слушала. – Полагаю, мужчины верят, что так и должно быть. Что они – люди, а мы – не совсем. Разве что на две трети.

– Да пошли они! – выкрикнула Нони, подняв кулак, и напугала Арлин, которая инстинктивно прикрыла сыну уши ладонями, как приходилось делать им всем, стоило Нони выпить больше трех бокалов белого вина. – Давайте устроим забастовку!

– Это я вам организую, – пообещала Бетти.

Джуди предложила устраивать раз в неделю ужины в честь снегопада, на которые можно приводить детей в один дом и кормить; Арлин спросила, не лучше ли оставлять детей дома и отдыхать в свое удовольствие.

– Без детей – отличная идея, – одобрила Нони. – Дэну пойдет на пользу побыть за главного. Пусть узнает, каково мне приходится!

– Я своих детей люблю, – сказала Валери, – но иногда мне хочется…

– Мне тоже, – кивнула Стефани.

– И мне, – хором повторили Джо, Арлин и Джуди.

Трещал огонь, выл ветер, падал снег. Оплывшие свечи мигали и гасли.

К полуночи уснули почти все, дрова в камине прогорели до углей. Джо устроилась на полу между Бетти и Нони. В ночи ее разбудил детский крик и стук ледяной крупы о стекло, потом Стефани села в кресло-качалку и запела колыбельную «Крошка, помолчи». Джо разнежилась и расслабилась настолько, что того и гляди растечется по полу. «Или же я просто пьяна». Вдруг зашуршало одеяло, пахнуло лавандой и сандалом – духи хиппи, подумала она. Лежавшая рядом Бетти зашептала:

– Расскажи, что случилось с Шелли Финкельбайн.

Джо закрыла глаза.

В семьдесят шестом году они с Дэйвом приехали в Мичиган на День благодарения. Соединенные Штаты праздновали свое двухсотлетие, в новостях показывали, как в нью-йоркскую гавань входят парусные суда, и на фоне всеобщей веры в начало новой эпохи в жизни страны Джо с Бетти удалось убедить Сару заменить старый диван в гостиной. Праздничным утром Дэйв ушел на встречу с друзьями по студенческому братству, каковых у него имелось в избытке, и, как подозревала Джо, чтобы опохмелиться после вчерашнего. Бетти медитировала в спальне, сидя в позе лотоса перед горящей свечой, Сара фаршировала индейку, девочки играли в прятки на заднем дворе. В дверь постучали.

– Джо, открой! – велела Сара.

Джо распахнула дверь и увидела Шелли. Та обрезала до плеч свои длинные темные волосы и исхудала дальше некуда. Под расстегнутым воротником бело-розовой клетчатой рубашки виднелись острые ключицы, белые слаксы на ней буквально висели. Шубка из блестящего шоколадного меха, через плечо дорогая сумочка. Шелли держала двумя руками пишущую машинку Olivetti в твердом футляре. Ногти у женщины были короткие, неухоженные, с зазубринами наверху, явно обкусанные, розовая помада с нижней губы стерлась.

Их взгляды встретились. Сердце Джо замерло. «Ничуть не изменилась», – подумала она.

– Привет, – выдохнула Джо.

Шелли неуверенно улыбнулась, махнула рукой, и Джо поняла, что ошиблась. Шелли все еще была красавицей, при виде ее наверняка оборачивались прохожие на улице, но она заметно растеряла свою уверенность и чванливость девочки из богатой семьи.

– Можно войти? – спросила она.

Джо молча провела Шелли в гостиную. Гостья поставила машинку на кофейный столик, села на новый диван и положила нога на ногу.

– Ничего, если я закурю?

– Лучше не надо. – Джо кивнула в сторону двора. – Здесь мои девочки.

Многие годы Джо думала об этой встрече, проигрывала десятки сценариев, сотни вариантов. Вот она гордо проходит мимо Шелли в супермаркете, хотя та вряд ли делает покупки сама, или сталкивается с ней на теннисном корте, хотя Шелли в теннис на играет. Джо представляла их разговор снова и снова, пробуя разные версии себя: резкий и холодный тон, напускное безразличие, вежливая доброжелательность, которая порой хуже холодности или безразличия. Но она никак не ожидала, что Шелли придет к ней домой сама – такая хрупкая, грустная и несчастная.

– Что происходит? – спросила Джо.

– Я ушла от мужа, – объявила Шелли без всяких предисловий. Она коснулась четвертого пальца левой руки и потерла то место, где раньше носила кольцо. Скулы ее обозначились еще четче, под глазами залегли темные круги.

– Да ну? – Джо постаралась сохранить невозмутимость.

Шелли покачала головой:

– Я считала, что смогу быть той женой, которая ему нужна. – Она опустила взгляд, потом посмотрела Джо в глаза. – Как видишь, не смогла. Я все время думала о…

Джо вскочила так поспешно, что у нее закружилась голова. Если бы она услышала из уст своей любимой Шелли следующее слово, то точно бы этого не вынесла. Где-то неподалеку наверняка подслушивала Сара. Вдруг Шелли скажет, что все еще любит ее? Что тогда делать? Броситься ей в объятия? Прижать к сердцу и радостно воскликнуть: «Я твоя»? Конечно, нет. Даже думать о таком смешно! Она – мать.

– Сочувствую, – сказала Джо. – Кофе хочешь?

Повисла пауза.

– Кофе, – наконец промолвила Шелли. – Конечно.

Джо пошла на кухню, и Сара удивленно подняла брови. Чувствуя себя виноватым подростком, Джо пробормотала, что на минуту заглянула Шелли, потом налила в кофеварку воду, насыпала измельченные зерна, взяла кружки, салфетки, молоко из холодильника, сахар с привычного места на стойке возле плиты. Тем временем она думала о своих девочках. В то утро Джо заплетала Мисси косички, и сладковатый аромат дочери еще витал неподалеку, а серьезная кареглазая Ким с утра первым делом прибежала к маме в постель и рассказала, что ей приснилось ночью…

– Легкий и сладкий? – крикнула Джо, вспомнив их старую шутку: Джо – черная и крепкая, Шелли – легкая и сладкая.

– Черный пойдет. – Голос Шелли звучал безжизненно. К тому времени, как Джо принесла кружки в гостиную, трепетная надежда, с которой Шелли постучала в дверь, сменилась покорностью. – Я совершила ужасную ошибку…

Джо отхлебнула кофе и промолчала, гадая, что именно Шелли имеет в виду: брак с Денни или визит к Джо. Шелли скривила губы в улыбке.

– Помнишь, я говорила, что мне не хватает храбрости? – Она снова потерла палец без кольца. – Так и есть. Мне пришлось собрать все свое мужество до крошки, чтобы приехать. Я должна была тебя увидеть! Я должна была хотя бы попытаться… – Шелли запнулась и посмотрела на Джо. – Только я опоздала, верно?

– Шелли, я теперь замужем, – проговорила Джо ровным голосом. – У меня две маленькие девочки. У меня своя жизнь. Я счастлива. – У нее в сердце застрял осколок льда. Ей хотелось быть жестокой, выставить напоказ свою счастливую, нормальную жизнь перед женщиной, которая разбила ей сердце. – Наверное, мне следует тебя поблагодарить. Если бы ты не вышла замуж, я не встретила бы Дэйва.

– Удачно получилось. – Дрожащие губы сложились в улыбку, так не похожую на задорную усмешку прежней Шелли. – Повезло так повезло!

– Надеюсь, у тебя тоже все наладится. – Джо старалась говорить по-доброму, но прозвучало это чванливо. – Надеюсь, ты обретешь… – Правильного мужчину? Правильную женщину? – То, что ищешь, – закончила она.

– Да. – Шелли посмотрела на машинку. – Я решила отдать ее тебе. – Она криво улыбнулась. – Скоро переезжаю, и мне хочется путешествовать налегке. Все еще пишешь?

– Изредка. – Джо поняла жест бывшей подруги. Шелли лишила ее мечты о любви. Конечно, этот подарок должен напомнить Джо о другой мечте – о том, что она еще может стать писателем и хотя бы частично прожить ту жизнь, которой грезила. – С детьми много хлопот.

– Пусть побудет у тебя. Может, когда-нибудь пригодится, – сказала Шелли, едва не плача. Джо отвернулась, и Шелли добавила: – Мне пора.

Вместо того чтобы попытаться ее утешить, Джо кивнула:

– Я принесу твою шубу.

– Слушай! – спохватилась Шелли уже на пороге. Завернувшись в мех, она словно вновь обрела прежнюю беззаботность девочки из богатой семьи. – Тебе удалось съездить в то путешествие?

Джо покачала головой, подавляя гнев и обиду, которые в ней всегда будило упоминание о прерванной поездке.

– Нет. Мне пришлось потратить деньги на… Ну ты знаешь, о чем я. – Прошло столько времени, а она так и не могла произнести вслух слово «аборт», хотя его узаконили уже года четыре назад. Это была история Бетти, не ее. – После я поняла, что готова перейти к следующему этапу жизни. Двигаться дальше, так сказать. Настало время повзрослеть.

– Что ж. – Шелли словно хотела добавить что-то еще. Губы ее дрожали. Она запахнула шубку, сумку сунула под мышку, руки – в карманы. – Бывает.

Джо пожала плечами. Отчасти она радовалась, что Шелли уходит. Каждая секунда в ее присутствии, каждый взгляд в сияющие серые глаза, не говоря уже об аромате духов и табака и о собственном запахе Шелли, приближали Джо к тому, чтобы бросить все, что у нее есть и что удалось построить им с Дэйвом, оставить дочерей на заднем дворе, сестру – перед пламенем свечи, мать – на кухне, мужа – в баре, прыгнуть в машину Шелли и умчаться прочь. Но она не могла. Она никогда бы не оставила девочек. Они – ее любовь, ее жизнь.

– Удачи. Надеюсь, ты будешь счастлива.

– Да. И тебе того же, – ровным голосом ответила Шелли и невесело улыбнулась.

Джо прикрыла дверь и прислонилась к ней лбом, слыша, как Ким с Мисси входят с заднего двора и зовут свою маму. Они хотели в туалет, хотели, чтобы им помогли расстегнуть комбинезоны и снять ботинки, вытерли носы, дали горячего шоколада…

– Джо? – окликнула ее сестра, лежа на полу в гостиной Джуди Прессман.

Джо представила, как Бетти смотрит на нее, широко открыв глаза, и промолчала. Она притворилась спящей, задышала глубоко и размеренно, надеясь, что ей удалось обмануть сестру. Джо не могла рисковать. Она ни с кем не собиралась обсуждать Шелли. У нее были девочки, дом, муж, работа. Машина, чтобы ездить, еда, чтобы есть, книги, чтобы читать, мили пробежек, близкие люди, которые ее любят. Этого достаточно, сказала себе Джо. Этого должно быть достаточно.

Бетти

Бетти Кауфман не знала, кого ее сестра пытается обмануть, ведь она ничуть не купилась на разговоры Джо про семейное счастье, про то, как у нее все хорошо, как она любит свою жизнь и мужа, все эти «Ах, не надо обо мне, давай лучше поговорим о девочках». Или про ОПЕК, или про погоду, или про музыку в стиле диско, или про демократические выборы в Испании. Словно Бетти не видела, как Джо изыскивает любые способы, чтобы держаться подальше от Дэйва. Если он находился на кухне (редко, потому что к его услугам были жена и две дочери, в совершенстве освоившие искусство подносить пиво и закуски), Джо сидела в гостиной. Если Дэйв находился в гостиной, потягивая пиво и жуя крекеры с чеддером, поднесенные кем-нибудь из его женщин, и смотрел спортивную телепрограмму, то Джо уходила на кухню. Если Дэйв мылся в душе, распевая песни Bee Gees на весь дом, Джо складывала чистое белье или расставляла по местам купленные продукты, готовила ужин или школьный обед для девочек на утро.

Так жили все женщины в Авондейле, насколько Бетти могла судить. Она открыла буфет Джуди Прессман и увидела консервы, стоящие рядами, словно солдаты на плацу, – все этикетки повернуты в одну сторону. Она заглянула в сумочку Арлин Дубин и обнаружила пузырек валиума, который и ожидала там найти, учитывая отсутствие эмоций у нее на лице и усталые глаза. По мнению Бетти, Джуди Прессман с ее умом и кипучей энергией должна командовать армией, а не родительским комитетом; бедняжке Арлин после рождения первых двух детей следовало отправить мужа на вазектомию или перевязать трубы себе, если бы он отказался. А старшей сестре Бетти вообще нечего было делать в пригороде!

Бетти просто не могла на это смотреть. После долгих лет скитаний и символического повторного рождения она нашла свой путь к счастью, жизнь ее стала полной и осмысленной, обрела связь с Землей, с другими женщинами, со справедливостью, с окружающим миром. Под попечительством Ронни она нашла свое место в движении за гражданские права и за права женщин, за мир без ядерного оружия и без войн, где каждый ребенок желанен, где аборты легальны и безопасны. Ее жизнь обрела смысл. Бетти писала и тиражировала брошюры, организовывала митинги и демонстрации, призывала к активному участию в выборах, готовила огромные кастрюли с чана масала[31] и далом[32] для вечерних встреч или групп роста самосознания на ферме Блю-Хилл. Даже в те дни, когда Бетти всего лишь продавала малину или персики, она знала, что часть этих денег пойдет на переселение вьетнамских сирот или поможет перепуганной беременной девочке-подростку, которая не хочет ребенка и не имеет денег для оплаты услуг Центра планирования семьи и репродукции.

Да, жизнь Бетти сложилась нестандартно, о чем не забывала регулярно напоминать Сара. «Я рада, что ты Счастлива, но надеюсь, что ты Угомонишься и найдешь Хорошего Мужчину и он будет о тебе Заботиться», – писала мать, выделяя прописными буквами те слова, на которые Бетти следовало обратить особое внимание. Сара хотела, чтобы у ее дочерей было то же, чем в свое время наслаждалась она, пусть и недолго: покровительство мужчины, его фамилия, его любовь и поддержка со всеми вытекающими преимуществами. С мужем Бетти смогла бы завести свой дом, брать автокредиты и иметь кредитные карты, избавиться от десятков вежливо поднятых бровей, косых взглядов на руку без обручального кольца и сочувственных вопросов: «Как?! Ни мужа, ни детей?»

«Нет, – отвечала она дружелюбно и твердо. – Ни мужа, ни детей». У нее была работа, друзья, жизнь, наполненная смыслом и новыми возможностями. А чем занималась Джо и ее сестры из пригородов? Что они делали целыми днями? По очереди подвозили детей в школу, вырезали купоны, покупали продукты, стирали белье, гладили рубашки, сворачивали носки в клубок, застилали постели, готовили еду, делали своих мужей счастливыми. Несколько лет назад Бетти послала сестре книгу Шир Хайт «Сексуальная честность: от женщин для женщин», снабдив ее запиской: «Уверена, вам будет интересно обсудить ее на заседании книжного клуба». Среди обитательниц фермы Блю-Хилл эта книга с тезисом о том, что женщины способны получать оргазм только от стимуляции клитора, а не от обычного соития, вызвала довольно оживленную дискуссию. Бетти даже слышала, что в Нью-Йорке и пригородах проходили семинары, на которых ведущие выдавали желающим зеркала и анатомические рисунки и объясняли женщинам, считавшим себя фригидными, как доставить себе удовольствие.

Бетти предполагала, что Джо сексуально не удовлетворена, и, уже отправив посылку, испугалась, что сестра прочтет книгу и спишет все на неумелость Дэйва, а не на свою ориентацию. Даже если Джо хотя бы полистала подарок, она не сказала ни слова. Несколько месяцев спустя Бетти послала ей «Степфордских жен» Айры Левина, но если Джо и прочла историю о том, как инженер из Коннектикута превратил жен городка в послушных роботов, то обошла ее молчанием. Бетти была женщиной свободной, в то время как ее сестра томилась в цепях, и именно о ней Бетти думала прошлой весной на Песах, когда читала вслух из «Пасхальной Агады» на ферме Блю-Хилл. «Мы не свободны, пока хоть одна из нас в рабстве». Свой долг Бетти видела в том, чтобы освободить Джо из цепей, вернуть ей утраченную свободу и дать возможность жить так, как она когда-то хотела. Семейная жизнь с мужчиной явно не попадала под это определение.

На следующее утро после снегопада Бетти проснулась и увидела, что весь мир – белый. Она налила себе чаю и сидела у окна, пока бульдозеры не расчистили дороги и Дэйв не смог перебраться через гору. Он явился с такой помпой, словно был Александром Македонским, преодолевшим Альпы. Джо с Бетти и Дэйв весь день расчищали подъездную дорожку и тропинку к входной двери. Ким с Мисси работали с мамой и папой, размахивая детскими лопатками, а Бетти наслаждалась морозным воздухом, горевшим на щеках, и сверкающими на солнце снежинками. На заднем дворе она с племянницами соорудила и́глу высотой с Ким. Джо им тоже немного помогла, потом ушла готовить обед. Девочки накрыли на стол: Ким аккуратно сложила каждую салфетку, Мисси побросала столовые приборы ближе к тарелкам. Дэйв сел во главе стола и устроил целое представление, засовывая салфетку под подбородок, чтобы не испачкать рубашку. Бетти обратила внимание на то, что ногти у него отполированы и волосы выглядят подозрительно пышными, словно он сбрызнул их каким-то средством перед тем, как выйти к столу.

– Спасибо Тебе, Господи, за пищу, данную Тобой, – пропели девочки.

Когда Бетти изумленно посмотрела на Джо, та пожала плечами:

– Мы читаем благословение на свечи в пятницу вечером, и в еврейской школе их учат молитве после еды, но они пока мало что понимают.

– Безбожные дикари! – объявил Дэйв, накладывая порцию дымящейся лапши сначала в тарелку себе, потом девочкам и Джо. – Я взрастил стаю безбожных дикарей!

– Папа! – хихикнула Ким, а Мелисса под шумок намотала макароны на вилку рукой.

– Чем побалуешь нас сегодня? – спросила Бетти.

– Тетраццини с индейкой, – ответила Джо.

– Ясно. Значит, мамина лапша с сюрпризом выступает под псевдонимом.

– Это же совсем другое блюдо! – возмутилась Джо.

Ким хихикнула, Мисси поинтересовалась:

– Что такое псевдоним?

– Я положила сюда свежий базилик.

– Ту зеленую бяку, – мрачно пояснила Мисси. – Фу, гадость!

– Кушать овощи очень полезно, – заметила Ким, чопорно разглаживая на коленях салфетку.

Отношения между сестрами были не такими, как у Бетти с Джо. Перфекционистка Ким держалась по-взрослому. Проказница Мелисса шумно неслась по жизни на полной скорости, совсем как когда-то ее мать.

Бетти наблюдала, как Мелисса щиплет листик базилика, а затем, убедившись, что родители не смотрят, скатывает его в шарик и бросает под стол. Она видела, как девочки взяли пример с Джо и притихли, когда Дэйв принялся рассказывать про ночь в служебном помещении своего магазина и про чрезвычайно опасное путешествие через гору Авон. Неужели Джо не отдает себе отчета в том, насколько напряженной и не похожей на себя становится в присутствии мужа? Наедине с девочками Джо была жизнерадостной и легкой на подъем, всегда готовой к приключениям, будь то прогулка на велосипедах, пикник или разрешение спать в крепости из подушек. Когда Дэйв приходил домой, Джо вела себя тихо и вместо того, чтобы спрашивать, чего хотят девочки, говорила: «Как папа решит, так и будет». Единственный раз, когда Бетти видела прежнюю Джо, – летом в Джорджии, на ферме Блю-Хилл. Джо приехала с девочками погостить и помогала собирать малину и ежевику, варить джем в душной, наполненной сладкими запахами кухне, вечерами сидела у костра и жарила на огне сосиски или тофу (ведь некоторые из соратниц Бетти не ели мяса) и сморы[33]. В конце каждого визита они отправлялись на реку Чаттахучи покататься на надувных камерах. Джо носила все тот же полинявший черный купальник, что и в колледже. Она сажала на колени одну дочь, Бетти – другую, и они дрейфовали вниз по течению, опустив руки, ноги и попы в холодную воду, а лица подставив теплому солнышку.

Каждый раз, навещая Джо, Бетти надеялась на перемены. Она знала, что отчасти виновата в неблагополучии сестры, и боялась, что существует некая мистическая связь, которая не дает им быть счастливыми одновременно. Возможно, горе Джо – обратная сторона ее довольства жизнью… Разумеется, Джо не стать счастливой, пока она замужем за Дэйвом Брейверманом.

Бетти знала больше, чем думала Джо. Она видела Джо с Шелли в Энн-Арборе и видела, в каком состоянии Джо вернулась из Турции. Даже из глубин своего собственного ужаса Бетти заметила, как притихла Джо, как вздрагивает от каждого телефонного звонка и как ее глаза наполнялись слезами, стоит ей услышать по радио Ronettes. Джо сказала, что они с Шелли поссорились, но Бетти поняла, что имя доктора сообщила ей именно Шелли, и подозревала, что в качестве платы за информацию сестре пришлось присутствовать на свадьбе бывшей подруги. Там она и познакомилась с Дэйвом, и тот вовсе не был хорошим парнем, как их отец. Несмотря на красивые глаза и сверкающую улыбку, на разглагольствования о бизнесе и планах на будущее, сразу становилось ясно: он пустышка. К тому же тщеславный и пользуется лаком для волос. Может, своими манерами он и смахивал на их отца, может, и было в нем немного доброты Кена Кауфмана, однако за поверхностным блеском Дэйва не стояло ровным счетом ничего.

Бетти пыталась объяснить это своей сестре, однако Джо не стала ее слушать. «Отстань, Бетти! Меня все устраивает».

Что же случилось с ее сестрой? Джо всегда была храброй, сильной, готовой дать отпор любым обидчикам и придуркам. Может, Бетти никогда и не узнает, что сломило Джо, но она твердо знала одно: ей придется быть сильной ради сестры. Она должна снова зажечь в ней искру!

На следующее утро Дэйв отправился на работу, а Джо с Бетти повели девочек кататься с горки. Они стояли на вершине холма на поле для гольфа и смотрели, как Ким с Мисси несутся вниз по склону на ярких пластиковых санках и визжат от радости, перелетая через край песчаной ловушки.

– Санки здорово изменились, – заметила Бетти. – Помнишь, какие были у нас?

Джо кивнула.

– У Дэйва в магазине появился четырехместный тобогган[34], – сказала Джо. – Он все грозится забрать его домой.

– Мама, папа, я – дружная семья? – Лицо сестры закрывали солнечные очки и вязаная шапка, и все же Бетти заметила, как Джо поморщилась. Пожалуй, более удобного случая уже не представится. – Послушай, не хочешь съездить со мной на ферму?

– Когда – сейчас? – спросила Джо, и между ее бровями пролегла складка.

– Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня! – Бетти решила не ждать, пока Джо придумает отговорку. – Мне нужна помощь. Я рассказывала, что мы хотим открыть магазин?

– Да, но…

– Так вот, мы нашли помещение на Пичтри-роуд. Ты поможешь нам с этикетками для джема, саше́ и прочего. Инвентарь весь уже собрали, только перевезти его не на чем. А у тебя универсал!

Джо нахмурилась:

– Неужели в Атланте не найдется никого с универсалом?

Разумеется, машин в Атланте хватало, однако Джо знать об этом не следовало.

– Мне нужна твоя машина и твоя помощь! Мы должны придумать название, написать хорошие объявления и рекламные листовки. Без тебя тут никак не обойтись!

– Это еще почему?

– Ты прекрасно владеешь словом! Помнишь, какие ты мне истории рассказывала? – Уголки губ Джо тронула слабая улыбка. – И у меня такое чувство, что тебе не помешает передохнуть.

Улыбка исчезла. Джо сжала губы, потом спросила:

– С чего ты взяла?

«Ты придумываешь благовидные предлоги, лишь бы не находиться с мужем в одной комнате, – подумала Бетти. – Утром спрашивала разрешения взять машину, вчера – переключить телевизионный канал. Скоро тебе исполнится тридцать шесть, потом сорок, а твоя жизнь проходит мимо, и ты уже столько всего пропустила…»

– Послушала вчера твоих подруг и поняла, что отдых вам всем не повредит! – Бетти старалась говорить непринужденно.

– Я не могу просто взять и уехать. – Джо принялась грызть ноготь на большом пальце, как делала в детстве, когда напряженно размышляла. – Девочки без меня не справятся.

– Мама, мама, смотри! – завопила Ким.

– Смотрю! – откликнулась Джо.

Ким лежала на санках на животе. Она сосчитала до трех, Мисси прыгнула сверху. Ким оттолкнулась, и они вдвоем понеслись по укатанному склону.

– Что тебе мешает? – спросила Бетти.

– Ну, у Ким школа и уроки скрипки.

– Разве Дэйв не сможет ее возить?

– Я пропущу заседание книжного клуба. Мы читаем «Любовницу французского лейтенанта»…

– Я готова обсудить с тобой любую книгу, какую захочешь! – вызвалась Бетти.

– У Мисси занятия по акробатике и по мини-футболу. После школы. – Джо поправила шапку. – Впрочем, может, я попрошу Нони ее отвезти.

– Или пусть девочка отдохнет от занятий и покувыркается дома на полу.

– Детям необходимо придерживаться определенного распорядка.

Похоже, эту мудрость Джо почерпнула из какой-то книги по воспитанию детей. У нее их была целая полка: доктор Спок, доктор Бразелтон и даже доктор Добсон с его книгой «Не бойтесь быть строгими». Бетти думала: «Она не хочет быть такой, как Сара», наблюдая, как сестра заглядывает то в одну, то в другую книгу, или слыша, как Джо спрашивает: «А почему тебе это интересно?», когда Ким захотела узнать, сколько денег зарабатывает Дэйв, вместо того чтобы оборвать ее фразой «Не твое дело», как поступила бы их мать. Джо никогда не шлепала своих девочек и не кричала на них. Она давала им тайм-аут, чтобы посидеть и подумать над своим поведением. Если Мисси не хотела причесываться, Джо садилась и разговаривала с ней, объясняя, почему надо выглядеть аккуратно, и обещала быть очень осторожной или предлагала ей постричься коротко. Когда Ким спрятала под подушкой фонарик, Джо прочла ей лекцию о важности сна для растущего организма. Джо говорила своим девочкам, что любит их, каждый вечер перед сном и каждое утро перед школой. Она постоянно их касалась, гладила по голове, обнимала и целовала. Она их любила. Но Бетти знала, что приключения Джо тоже любит и наверняка сожалеет, что на ее долю их выпало так мало.

– Вы ездили в отпуск в этом году? – Бетти точно знала ответ и хотела, чтобы Джо сказала это сама.

– Не-е-ет, – признала Джо. – Мы собирались в Disney World в Орландо, но ничего не вышло из-за открытия третьего магазина.

Disney World! – возмущенно подумала Бетти, едва не закатив глаза.

– Так давай отправимся сейчас! Ты отдохнешь и погреешься на солнышке! Устроим настоящее приключение! – Бетти приготовилась к жаркому спору, однако сестра ее удивила.

– Если Дэйв не будет против. – Заслонив глаза рукой, она крикнула: – Эй, Ким! А ну-ка давай маме санки!

Ким отдала, и девочки изумленно наблюдали, как Джо легла на живот и ринулась вниз по склону быстрее, чем любая из них.

Дэйв ворчал вовсе не так сильно, как ожидала Бетти, и она заподозрила, что у него есть цыпочка на стороне и возможность поразвлечься с ней в супружеской постели перевесила раздражение от необходимости заботиться о детях самому. Он даже помог им собраться и вместе с девочками проводил до машины. «Позаботься о моем ягненочке как следует», – попросил он и в этот момент стал почти симпатичен Бетти. Дэйв, несомненно, любил своих дочерей, а может, и жену. Мило, конечно, но ее сестре нужно совсем другое. Хотел Дэйв того или нет, он связал Джо тягостными узами.

Поездка из Коннектикута в Атланту стала для сестер самым большим совместным развлечением за долгие годы. Джо сидела за рулем, Бетти заведовала едой и картой и взяла на себя несложные обязанности штурмана. Они ели соленые крендельки, пили Tab, распевали вместе с Джеймсом Тейлором и Eagles и вспоминали старых знакомых. Один из младших Штейнов продавал машины Toyota, что сделало его позором всего старого района, чьи жители ездили только на американских машинах. Барбара Симоно, лучшая подруга Бетти, стала профессиональным инструктором Эрхардовского семинара-тренинга личностного роста, что немало повеселило сестер.

В первую ночь они остановились в Филадельфии в коммуне, основанной выходцем из Блю-Хилл, которая находилась в четырехэтажном особняке на Спрюс-стрит. Сестры прошли по заснеженной дорожке к мраморному крыльцу с тремя ступенями. В доме было шесть каминов, и все они горели. Бетти представила Джо Марго, своей бывшей компаньонке по Блю-Хилл, и та сердечно обняла Бетти, потом взяла ладонь Джо обеими руками и проговорила «Добро пожаловать», глядя ей прямо в глаза. На ужин они поели свежеиспеченного пшеничного хлеба и фаршированных кабачков, сидя на кухне, заставленной комнатными растениями в глиняных горшках и в плетеных подвесных кашпо. После еды Джо помогла с посудой, стоя у раковины рядом с Марго – упитанной и веселой женщиной невысокого роста, немного похожей на Линетт Бобек и на Нони, подругу Джо из Коннектикута. Закончив на кухне, Бетти с Джо пошли в гостиную и легли перед камином, слушая, как мужчина по имени Дерек, сидящий с гитарой в обитом золотистым бархатом кресле, подбирает на слух Smoke on the Water.

– А чем вы все занимаетесь? – спросила Джо.

Марго была учителем в бесплатной экспериментальной школе, Роберт – адвокатом, назначаемым судом. Дерек работал в группе защитников окружающей среды, Джуди училась в аспирантуре в Пенсильванском университете, Салли сидела дома с четырьмя детьми. Бетти видела, как меняется выражение лица Джо, как сестра подалась вперед, задавая вопрос за вопросом. То ли ей показалось, то ли Джо действительно проводила взглядом Марго, когда та отправилась на кухню, плавно покачивая бедрами, чтобы заварить еще чаю.

Уехали они рано утром и к полуночи добрались до фермы Блю-Хилл. Джо с Бетти тихонько вошли в дом. На крыльце гостеприимно горел свет, на кухне пахло тыквенным хлебом и кислым тестом. В спальне Бетти на втором этаже они легли точно так же, как в детстве, – бок о бок на двух узких кроватях, застеленных лоскутными одеялами, которые сшила Роза Сарон.

Следующие три дня выдались насыщенными. Джо познакомилась с членами общины: с Ронни и Розой Сарон, Даниэль, Рен, Талией и Филиппом, единственным здешним мужчиной, который был женат на Рен. Джо помогала им писать объявление в газету, наклеивала ярлыки на баночки с персиковым вареньем, ежевичным джемом и халапеньо с медом, загружала универсал и отвозила продукты в магазинчик на Пичтри-роуд. На обед Джо с Бетти готовили пюре из гороха с картофелем для вегетарианской самсы, а вечерами, когда члены коммуны собирались и читали, вязали спицами или крючком или складывали выстиранное белье. Джо читала книжку «Будь самим собой» трем детям коммуны: Индиго, Мериголд и Саше. Сестре Бетти особенно нравилась история про Аталанту – храбрую, умную, быструю и сильную принцессу, которая обогнала в забеге своих поклонников и вместо того, чтобы выйти замуж за юношу, кто был ближе всех к победе, попрощалась с ним по-дружески и отправилась путешествовать по миру. «Возможно, в один прекрасный день они поженятся, возможно, и нет. В любом случае вполне очевидно, что с тех пор они жили долго и счастливо», – прочла Джо, закрывая книгу, и дети захлопали в ладоши.

В субботу вечером Филипп приготовил свою знаменитую рисовую лапшу с сетаном и арахисовым соусом. Джо взяла добавки раз, другой, потом отодвинула тарелку и довольно вздохнула.

– Удивительно вкусно! – похвалила она и повернулась к Бетти: – Ты не видела мой лиловый шарф? Пора собираться.

– К чему так спешить? – нарочито беззаботно спросила Бетти.

– У меня есть свои дети, Ким и Мисси. Помнишь?

– Им бы тут наверняка понравилось. – Бетти с выразительным видом повернулась к камину, у которого Индиго с Мериголд собирали пазл, а Саша лежала на животе, читая книгу. В комнате было тепло и светло, пахло шалфеем, дымом и персиками.

– Ты ведь знаешь, они обожают сюда приезжать, – ласково проговорила Джо, зевнула и потянулась.

– Вам здесь всегда рады, – заметила Бетти. – Особенно если вы вдруг решите приехать на подольше. Ты могла бы стать полноценным членом нашей общины.

Джо бросила на сестру взгляд, полный раздражения и нежности.

– Да брось!

– Приезжай и привози с собой девочек. На неделю или на месяц, как захотите.

Нежность Джо исчезла, осталось только раздражение.

– Бетти, у меня своя жизнь!

– Разве ты счастлива? Разве такой жизни ты хотела? Потому что я не думаю…

Бетти умолкла. Джо подняла брови:

– Договаривай, раз уж начала!

– Я не думаю, что ты счастлива, – закончила Бетти, представляя, как прокалывает мозоль иголкой и пальцем выдавливает жидкость. – Вряд ли ты счастлива в роли домохозяйки в Коннектикуте с Дэйвом Брейверманом.

– Что ж, спасибо за заботу, – проговорила Джо без тени благодарности, – только у меня все хорошо.

– Джо! – Бетти потянулась к плечу сестры, но та отстранилась. – Я просто пытаюсь тебе помочь.

– Не нужна мне никакая помощь!

– Полагаю, что нужна.

Джо повернулась к Бетти, расправив плечи и уперев руки в боки. Рен с Филиппом закончили уборку и тихонько вышли из кухни. Джо была в джинсах, полосатом свитере с высоким воротником, в удобных мягких мокасинах, которые предпочитала всей прочей обуви. Ни лака на волосах, ни косметики. Даже рассердившись, здесь она выглядела расслабленной, спокойной и уверенной в себе, в отличие от Коннектикута.

– Так что у тебя за план спасения? Думаешь, я просто возьму девочек и перееду сюда? Брошу Дэйва в Коннектикуте и переселюсь к тебе?

Насмешливо озвученная старшей сестрой идея прозвучала действительно глупо. Бетти задрала подбородок и мысленно сжала кулаки, приготовившись к битве.

– Останешься ты или нет, ты должна знать, что у тебя есть выбор!

Джо провела рукой по волосам. В ушах сверкнули золотые серьги-гвоздики, на пальце – обручальное кольцо.

– Я знаю, что у меня есть выбор. Мне лишь непонятно, зачем ты это затеяла. Потому что я счастлива!

«Ну началось», – подумала Бетти.

– У меня две прекрасные дочери, муж, который меня любит и наконец стал зарабатывать достаточно, чтобы мы могли себе позволить хорошие вещи. У меня есть подруги и работа. Я живу полноценной жизнью! – На последнем слове ее голос дрогнул. – И мне эта жизнь очень нравится. Спасибо, конечно, за заботу, хотя она совершенно неуместна. У меня все хорошо!

– А вот и нет! – не сдалась Бетти.

– Почему ты считаешь, что знаешь меня лучше, чем я сама? – спросила Джо.

– Потому что ты отрицаешь очевидное! Ты живешь как во сне – сидишь в своем Коннектикуте, варишь обеды, складываешь белье, поглощаешь в несметных количествах книги и газеты. Ты ничего не пишешь, хотя всегда говорила, что хочешь стать писателем! Ты вообще ничего стоящего не делаешь!

– Бетти, – успокаивающе проговорила Джо, однако сестру было уже не унять.

«Я скажу! – решила она. – Я скажу это раз и навсегда! Надо хотя бы попытаться».

– Я знаю, что ты любила Шелли. Я знаю, что ты любила Линетт. Я знаю, что ты любишь своих дочерей. – Бетти набрала воздуха и выпалила: – Но Дэйва ты не любишь! И отчасти в этом есть и моя вина. Если бы не я, ты не вышла бы за него замуж!

Джо прищурилась. Лицо ее пылало, голос звучал отстраненно:

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Из-за меня тебе пришлось вернуться домой. Если бы ты продолжила свое путешествие, то не встретила бы его.

– Не Дэйва, так другого, – вздохнула Джо.

– Почему? – воскликнула Бетти, повышая голос и надеясь, что ее услышат соратницы по коммуне и Ронни или еще кто-нибудь придет ей на помощь. – Почему ты выбрала мужчину? Что с тобой случилось? Ведь ты была такой храброй!

Джо опустила взгляд на сложенные на груди руки. Ее губы дрогнули, потом сжались.

– Я устала, – наконец призналась она. – Мне пришлось вернуться домой и позаботиться о тебе. Мама ясно дала понять, что мой долг – исправить то, что ты натворила. А когда все закончилось, я не смогла купить обратный билет. И мне пришлось смотреть, как Шелли выходит замуж. Я устала все время сражаться. Я хотела, чтобы моя жизнь стала проще. Я не хотела каждый день выходить на бой со всем миром.

У Бетти пересохло во рту.

– Прости меня, – прошептала она.

– Ты не виновата. – Джо пожала плечами и попыталась улыбнуться.

– По крайней мере, отчасти ты вернулась из-за меня. Я хочу ответить за то, что сделала с тобой. Невыносимо все время чувствовать себя виноватой! Я хочу извиниться за причиненную тебе боль, пусть даже это было невольно.

Бетти выдержала паузу, выжидающе глядя на Джо. Та смотрела на нее молча.

– По-твоему, мне тоже есть за что извиняться? – наконец спросила Джо с недоумением. Бетти почувствовала, как сестру охватывает гнев. – Чего я тебе сделала?

– Ты и правда не знаешь?

– Точно знаю, забеременела ты не из-за меня! И принимать кислоту в многотысячной толпе я тебя не заставляла!

Лицо Бетти вспыхнуло. Она понимала, что Джо, наверное, винит ее в том, что она тогда залетела, но сестра никогда не говорила этого вслух. Ее слова ударили больно, как пощечина.

– Ты меня бросила, – напомнила Бетти. Она не собиралась поднимать эту тему, но уже не могла остановиться, даже если бы захотела. – И ты, и мама!

– Что?! – У Джо хватило наглости, чтобы изобразить недоумение. – Где мы тебя бросили?

– Вы оставили меня одну с дядюшкой Мэлом, – заявила Бетти. – Помнишь? После смерти папы. Ты уехала в летний лагерь со своей ненаглядной Линетт Боббек, мама продавала платья в Hudson’s. Я была предоставлена сама себе.

– Как только я узнала, что происходит, мы сразу придумали выход. Мэл дал тебе денег, и ты больше никогда его не видела.

– Вы обе позволили этому случиться! Дядюшка Мэл мучил меня столько недель! Представляешь, доезжаем до нашего дома, а там никого нет, и он едет до конца улицы, сидит там и лапает меня! Будь дома ты или мама, все закончилось бы гораздо раньше.

– Я же работала! – воскликнула Джо. – Папа умер, денег не хватало, и я работала! Все лето! Как тебе только в голову пришло, что во всем виновата я?!

– Ты все лето провела с Линетт! – Сердце Бетти стучало, живот скрутил спазм. – Он давал мне по десять долларов в неделю, а мама только и твердила о том, как все дорого, тебя даже дома не было… – Она умолкла, пытаясь успокоиться и отдышаться. Разговор всколыхнул воспоминания о зловонном дыхании дядюшки, о дряблой, влажной от пота щеке, прижатой к ее шее, о толстых пальцах, копошащихся под блузкой. Голые ноги прилипают к сиденью машины, окна запотели от дыхания. Десятидолларовые банкноты, которые он вкладывал ей в руку, были мягкими, засаленными, теплыми от соприкосновения с телом. Они казались ей такими же мерзкими и грязными, как она сама.

– Бетти… – Джо подошла, погладила сестру по плечу.

Бетти стряхнула руку, поспешно отступила и спряталась за массивный кухонный стол.

– Думаешь, я разрушила твою жизнь? Ну а я думаю, что ты разрушила мою! – Бетти порылась в сумочке, достала ключи от универсала и швырнула на стол, к синей керамической вазе с выращенными в теплице маргаритками. – Езжай домой, Джо! Езжай к своим девочкам и к мужу. Будь счастлива!

Сестра посмотрела на нее, покачала головой, взяла ключи и блокнот и поднялась наверх собрать вещи. Джо уехала, даже не попрощавшись. «А чего, собственно, я ожидала?» – спросила себя Бетти, когда взревел мотор. Если говоришь человеку суровую правду, то благодарности вряд ли дождешься.

Бетти встала, вскипятила чайник и заварила ромашковый чай, думая: «Дай ей время. Может, она и придет в себя».

Джо

Когда Джо вошла в дом в два часа пополудни, Дэвид спал в кресле для релаксации La-Z-Boy. Она уехала из Атланты сразу после ссоры с сестрой и вела машину до двух часов ночи, потом остановилась в гостинице Days Inn неподалеку от Дарема и вернулась на дорогу в пять утра, надеясь успеть домой до того, как девочки придут из школы. Все это время Джо потратила на то, чтобы смириться с правдой и придумать план. Она объявит Дэйву, что хочет расстаться, что ей нужно побыть одной. «Мы отдалились друг от друга», – скажет Джо. Он достоин женщины, которая его полюбит, которая сможет отдавать себя всю без остатка, как Джо не делала никогда, да и не смогла бы. Они оба заслуживают счастья!

Джо думала, что дома никого нет и у нее есть время подготовиться. Она не ожидала увидеть мужа, тем более со спящей у него на руках Мелиссой.

– Ушная инфекция, – прошептал Дэйв, осторожно вставая. У Мисси раскраснелись щечки, каштановые волосы прилипли ко лбу. – Не волнуйся! Мы уже начали принимать амоксициллин. Все с ней будет хорошо.

Дэйв пронес Мисси через кухню, мимо расстеленной на столе домашней работы Ким: диорама «Джордж Вашингтон пересекает реку Делавэр». На полу валялись кусочки бумаги и картона, рядом с обувной коробкой стояла открытая бутылочка с клеем Elmer’s. Ким изобразила Вашингтона довольно правдоподобно – синий китель, кудрявый белый парик, рука вытянута, палец указывает вперед, на вражеские позиции, – и прикрепила фигурку в центре картонной лодки.

Сердце Джо сжалось. Она едва переставляла ноги, бредя за Дэвидом по коридору до комнаты Мисси. Девочка пробормотала что-то во сне, почмокала губами, и он накрыл ее одеялом, наклонился и поцеловал в щеку. «Я не смогу, – подумала Джо, и в голове у нее зазвучало рефреном: «Скажи ему! Не могу. Скажи ему! Не могу. Только не сейчас!» И следом появилась другая мысль: «Я не оставлю девочек без отца».

Вернувшись в кухню, Дэйв открыл две банки пива и одну протянул Джо.

– Добро пожаловать домой!

– Спасибо. – Она отхлебнула, чувствуя на себе взгляд мужа.

– Удачно съездила?

– Было интересно, – ответила Джо. Сердце бешено колотилось, голова пульсировала, перед глазами стояли две картинки: Дэйв, целующий Мисси, и Марго, стоящая у раковины в Филадельфии. Звук голоса мужа мешался с воспоминаниями о нападках Бетти. «Я могла бы быть счастлива, – подумала Джо. – Но разве я не счастлива сейчас?» Неужели она несчастна настолько, чтобы разрушить все, что они построили, и увезти девочек от родного отца?

Дэйв переминался с ноги на ногу. Джо посмотрела ему в лицо и увидела: он что-то скрывает и стыдится этого.

– В чем дело? – спросила она.

Дэйв поставил пиво на разделочный столик. Падавший сверху свет блестел на его лысеющем темени.

– Ну как тебе сказать…

«Другая женщина», – подумала Джо, испытывая странное чувство: ее словно пронзила молния, осветила изнутри и принесла не боль, а жгучую радость. Если Дэйв ей изменил, если он собирается объявить, что полюбил другую, тогда Джо свободна! И семью разрушит не она. Виноват будет Дэйв, она возьмет девочек и уедет в Филадельфию, в большой солнечный дом с каминами и заставленной цветами кухней, с ломящимися от книг полками.

– Помнишь те бумаги, которые я просил тебя подписать прошлой осенью?

Джо смутно помнила, как Дэйв протянул ей несколько бланков и велел расписаться. Она нацарапала свое имя в строчке, где значилось «супруга», даже не зная, что подписывает, и чувствуя себя виноватой, что не уделяет должного внимания семейным финансам, что ведет себя типично по-женски и что Бетти не одобрила бы такое поведение. Но Мисси никак не могла найти свои щитки для футбола, Ким объявила, что ее назначили ответственной за перекус в отряде девочек-скаутов и после обеда ей понадобятся брауни или мафины на двенадцать человек. В общем, Джо поставила подпись и вернулась к делам.

– Помню, и что?

– Я взял кредит, – признался Дэйв. Пока Джо была в отъезде, он начал отпускать бородку, и теперь его щеки и подбородок покрывала клочковатая темно-коричневая щетина. – И заложил дом. Я пытался наладить работу второго магазина в Западном Хартфорде. Надеялся пустить доход от первого магазина на выплату процентов.

Джо смотрела на него. В груди нарастала тяжесть, словно тело приняло плохую новость еще до того, как Дэйв ее озвучил.

– Все будет хорошо, – пообещал Дэйв с таким видом, словно и сам в это не верил. – Нам просто нужно объявить о банкротстве, провести реструктуризацию долга и составить график платежей, чтобы мы могли…

– Погоди! – Джо подняла руку как регулировщик уличного движения, и в ее голосе прозвучали резкие нотки, совсем как у матери. – Погоди. Давай по порядку. Что ты там говорил про банкротство?

– Это всего лишь слово. – «По крайней мере, – подумала Джо, чувствуя головокружение и тошноту, – ему хватает совести стыдиться». – Знаю, звучит страшно, но это просто способ сложить наши долги в одну кучку и составить график, чтобы мы смогли их погасить.

– Наши долги? – переспросила Джо.

– Долги с бизнеса.

– Почему вдруг наши долги? – удивилась Джо. – Лично я не брала кредитов!

У нее перед глазами стояла пачка бланков, на верхнем – кофейное пятно. «Поищи в шкафу в коридоре», – велела она Мисси, пытаясь вспомнить, где видела щитки в последний раз, и размышляя, расстроится ли Ким, если угощенье для девочек-скаутов будет покупное.

– Я должен был тебе объяснить. Мне следовало сказать, что именно ты подписываешь. Послушай, я знаю, звучит ужасно, только ведь могло быть и хуже! – Он продолжал говорить, но Джо уже поняла главное: Дэйв их обанкротил. Теперь нет ни денег, ни возможности взять кредит, с которым Джо могла бы начать новую жизнь.

– Пойду в душ, – перебила она Дэйва, бубнившего про налогооблагаемые активы и пятилетний план погашения долга. Она прошла мимо него, ощутив запах пива и немытого тела.

Муж схватил ее за руку:

– Джо! – Он посмотрел ей в глаза и, видимо, прочел все, о чем она думала, на что надеялась. – Я должен о чем-нибудь…

«Знать. – Джо мысленно закончила фразу. – Он хотел спросить, что со мной произошло, и я должна решить, говорить ему или нет».

Дэйв так и не задал вопрос. Он посмотрел на нее, и Джо ответила ему взглядом, чувствуя, как внутри нее что-то лопнуло и по телу разливается темная и ядовитая жижа. «Покорность», – подумала Джо. Вот и все, теперь она обречена остаться в этом доме, с этим мужчиной, в этой жизни. Выхода нет, второй акт отменяется.

– Мы справимся, – сказал Дэйв после долгого молчания.

Джо знала, что он имеет в виду не только финансовые невзгоды. Он понял, что произошло нечто такое, о чем лучше не спрашивать. В свою очередь, она решила остаться. В картах это называется пуш или ничья. В колледже Дэйв провел много времени в канадских казино, играл в покер еще в летнем лагере и умудрялся найти с кем перекинуться в картишки в любом городе, где они жили, знал об азартных играх все и однажды объяснил ей этот термин. Если игрок и дилер набирают одинаковое число очков, то никто не выигрывает, но никто и не проигрывает.

«Ничья», – думала в ту ночь Джо, лежа в постели. Щетина Дэйва царапала ей щеку, и он все гладил ее бедра, изгибы талии, живот, грудь. Ладони скользили вверх-вниз, медленно и продуманно, пока она не почувствовала нарастающую между ног тяжесть и не задышала быстрее. Он коснулся ее, ощутил ее влажность, вошел в нее, и она вздохнула. Он дарил ей удовольствие, пусть смутное, зато вполне осязаемое, и, следует признаться, с ним ей было удобно. Дэйв зарылся лицом между ее шеей и левым плечом, и Джо дала волю слезам. Она слышала, как ворочается в горячечном сне Мисси. Достигнув оргазма, Дэйв прошептал имя жены. «Ты его не любишь!» – напомнил голос сестры, но это было не так. По крайней мере, не совсем так. К тому же Джо стала достаточно взрослой, чтобы понимать: кроме любви, в жизни есть и другие вещи, которые имеют значение. Привычка, общие финансы, дети. Умение не задавать лишних вопросов и позволять друг другу иметь свои секреты.

В ту самую ночь была зачата их третья дочь. Дэйв хотел назвать ее Дора, в честь своей матери Дорис, но Джо настояла на другом имени, сказав, что любила его всегда. Возможно, отчасти она и понимала, что девочка с именем Лайла обречена на прозвище Лай, которое созвучно английскому слову «ложь».

Бетти

Солнечным июльским утром Бетти надела свое лучшее платье, одну из трех пар туфель-лодочек, которые женщины фермы Блю-Хилл выменяли на свою продукцию, и воткнула в волосы два черепаховых гребня. Туфли и гребни она взяла с фермы, когда переехала в квартирку над магазином на Пичтри-роуд. С банкирами должна была встретиться Роза Сарон, но она слегла с бронхитом, поэтому Бетти отправилась на встречу в First Bank сама, чтобы выяснить, смогут ли члены фермерского коллектива Блю-Хилл получить кредит на тот случай, если вдруг возникнут сложности с выплатой аренды или зарплаты служащим магазина.

Баталия, которая привела Бетти к нынешнему положению вещей, выдалась еще та.

– Я отказываюсь быть винтиком в капиталистической военной машине! – заявила Рен на ежемесячном собрании членов коммуны. – Зачем нам вообще торговать? Ведь есть бартер!

– Поверь, если бы я умела обменивать джем на двухслойную туалетную бумагу, я бы этим непременно занималась, – вздохнула Бетти.

– Не понимаю, чем тебе не угодила обычная туалетная бумага, – заметил Фил, поглаживая бороду.

– Еще бы, ведь ты ею не пользуешься! – отрезала Бетти.

– Эй, полегче! Я тоже вытираюсь!

– Не так, как мы, – напомнила Бетти.

Рен встала и заявила, что перебралась на ферму Блю-Хилл, чтобы вырваться из-под гнета капитализма – из мира, который произвольно задает цену и вещам, и людям, на что Бетти воскликнула:

– Так что же нам – раздавать наш джем даром?

– Может, и так, – безмятежным голосом ответила Рен. На плечи ей падали распущенные каштановые волосы, тонкая индийская юбка с пришитыми к подолу колокольчиками позвякивала при ходьбе. – Зачем нам еще больше денег? У нас ведь всего в достатке!

Бетти едва сдержалась, чтобы не перейти на крик.

– Послушай, – терпеливо сказала она. – Каждое воскресенье мы распродаем весь товар на фермерском рынке. Каждую неделю мы распродаем весь товар в магазине. Владельцы трех ресторанов хотят, чтобы мы стали их поставщиками. Нам нужно больше людей, и, наверное, стоит завести фабрику-кухню…

Голос Джоди прозвучал тихо и отчетливо:

– Я приехала на ферму Блю-Хилл, потому что она – убежище от мира торговли, где все покупается и продается. А ты хочешь снова втянуть нас в эту гонку! – Она отложила груду ангорской пряжи в сторону, поднялась и ткнула в Бетти пальцем. – Ты – продажная душонка! Буржуйская продажная душонка!

Лицо Бетти вспыхнуло.

– Я не продажная! Оглянись вокруг! Здесь жуткий бардак: проводка старая, стена ванной почти обвалилась! Котел давно пора заменить, да и раковина в кухне вечно течет…

Бетти могла бы перечислять долго, но Ронни, ее верная подруга, Ронни, которая и привела ее на ферму Блю-Хилл, Ронни, которая ее спасла, подняла руку. В комнате стало тихо. В коммуне не было ни официального лидера, ни иерархии, однако именно Ронни в свое время нашла ферму и собрала всех вместе. Когда она говорила, к ней прислушивались. Бетти задержала дыхание, ожидая, что Ронни выскажется и снова ее спасет. Морщинистая и почти совсем седая женщина встала.

– В мире неизменно лишь одно – перемены. – Она положила руки на плечи Бетти. – Возможно, ферма Блю-Хилл больше не для тебя.

– Что значит – не для меня?!

Впрочем, Бетти уже знала ответ. Она видела его в руках Ронни, в направленном на нее пальце Джоди, в хмуром взгляде Филиппа. Может, их и устраивало положение вещей в коммуне, но ей было уже тридцать три года, и она устала жить в доме, где горячая вода заканчивается после третьего принявшего душ, устала от старомодной кухни с кривым полом, с крошечной раковиной и с капризной плитой. Бетти устала от того, что любое решение принимается лишь путем консенсуса, устала от чечевицы, устала от тофу и устала подтираться дешевой и грубой туалетной бумагой. Здесь она пережила второе рождение, здесь она расцвела, примирилась с собственными недостатками и ошибками, нашла работу, направление, смысл. Может, Ронни и права. Бетти верилось в это с трудом, и все же, пожалуй, настало время уходить.

Она уехала через неделю – с разрешением использовать имя и рецепты фермы Блю-Хилл и с Розой Сарон, которая тоже решила, что с нее довольно. Роза Сарон взяла в субаренду квартиру, снятую ее подругой в Файв-Пойнтс, Бетти поселилась в комнате над магазином на Пичтри-роуд. За полгода клиентов прибавилось, женщины наняли двух клерков и арендовали кухню побольше. Теперь наступило время для следующего шага – попытаться получить кредит для малого бизнеса. К четверти одиннадцатого Фил так и не пришел, и секретарь у кабинета замдиректора банка посматривала на нее с презрением, так что Бетти поднялась и сообщила, что готова встретиться с мистером Джефферсоном.

Секретарь оглядела платье и сандалии Бетти, недовольно кивнула и провела ее в кабинет с мягким ковром, книжными шкафами и внушительным столом. За ним сидел, в костюме и галстуке, с коротко подстриженными и начавшими седеть на висках волосами, все с такими же веселыми глазами и улыбкой не какой-то там мистер Джефферсон, а Гарольд Джефферсон, знакомый Бетти по Энн-Арбору и по Детройту.

– Ба, Гарольд!

Он улыбнулся Бетти той самой белозубой улыбкой, которая обещала веселье и проделки. Ее сердце подпрыгнуло.

– Так-так-так, – проговорил Гарольд. – Я видел у себя в расписании имя Элизабет Кауфман, но не был уверен, что это именно ты.

– Где же… – У Бетти перехватило дыхание, голова пошла кругом, словно ураган поднял ее и перенес в Страну Оз. – Неужели ты банкир?

– Теперь да. После колледжа я побывал в армии.

– Ого! А я и не знала. Надо было хотя бы написать…

– От писем я бы не отказался. – Улыбка Гарольда угасла, и Бетти склонила голову, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Да ладно, ведь все не настолько плохо!

Бетти одновременно всхлипнула и прыснула от смеха.

– Нет, конечно. – Она покачала головой: – Ты вовсе не так уж плох.

– Так чем тебе может помочь First Bank? – спросил Гарольд.

Двадцать минут спустя, когда лимит кредита был оговорен и с делами покончено, Гарольд взял Бетти под руку, проводил до автобусной остановки и предложил увидеться вечером в субботу.

– Ну, давай, – начала Бетти, – расскажи мне все!

– Все, значит, – проговорил Гарольд и напряженно улыбнулся.

Он зашел за ней в сине-желтом клетчатом пиджаке, белой рубашке, синем галстуке, в начищенных туфлях и с букетом желтых роз. Делавшая Бетти маникюр Роза Сарон уставилась на гостя так, словно он только что спустился с трапа звездолета.

– Это Гарольд, мой старый друг – сказала Бетти. – Мы вместе учились в школе.

Гарольд приехал на Chevrolet и отвез Бетти поужинать в итальянский ресторанчик Nino’s. Бетти нарядилась в свое лучшее платье – из голубого шелка, с короткими рукавами, длинным подолом и глубоким вырезом с драпировкой. Когда Гарольд отодвигал для нее стул, Бетти почувствовала, что остальные посетители на них смотрят. Гарольд сохранил крепкое телосложение, широкие плечи и грудь. Глаза с приподнятыми уголками придавали ему такой вид, словно он только что смеялся, красновато-коричневая кожа еще оставалась гладкой («У чернокожих морщин не бывает», – сказал когда-то ей Гарольд), знакомый запах специй и мыла тоже никуда не делся. Однако его манера держаться стала другой. В школе он был грациозным и гибким спортсменом и, хотя и утверждал, что не любит «скакать на публике», прекрасно танцевал. Теперь же Гарольд приобрел военную выправку и берег при ходьбе правую ногу.

На ужин они взяли на двоих овощной салат и чесночные гренки. Гарольд попробовал ее равиоли, она – его креветки, и они выпили бутылку Chianti. Поговорили об Атланте, совсем не похожей на Детройт, и о новом мэре-радикале Детройта, Коулмане Янге. Бетти рассказала Гарольду о своей сестре, Гарольд сообщил, что одна из его сестер переехала на Восток, а старший брат Джеймс стал пастором и получил место в Филадельфии, в Церкви Вифлеемской Божьей Матери, старейшей методистской епископальной церкви в Америке. Наконец, когда почти вся паста была съедена, Бетти спросила о том, что ей действительно хотелось знать: что привело Гарольда в Атланту и чем он занимался с момента их последней встречи.

– Ладно, слушай. – Гарольд глубоко вдохнул. – Ты знаешь, что в Энн-Арборе я боролся за гражданские права и помогал организовывать студенческие забастовки.

Бетти кивнула, испытывая неловкость за свое тогдашнее невежество. Сестра говорила ей, что Гарольд состоит в организации «Студенты за демократическое общество», и она порой видела его на акциях протеста в кампусе, но во время своего годичного пребывания в Энн-Арборе Бетти не было дела ни до чего, кроме ее театральных друзей, Девона Брейди и ЛСД.

– После окончания университета в шестьдесят пятом я вернулся домой и стал действовать уже там. Я видел, что расклад совсем не в пользу афроамериканцев. Несправедливость была заложена в самой системе. И я хотел это изменить.

Бетти кивнула, вспоминая ссоры Джо с матерью из-за закона о гражданских правах, из-за того, что черные переезжают в их район и это сказывается на стоимости жилья. «Неужели ты думаешь, что можно выиграть марафон, если тебя заставят стартовать на пять миль позади остальных?» – спрашивала Джо, а Сара задирала подбородок и говорила: «Жизнь несправедлива».

– Я подрабатывал покраской домов, но по-настоящему меня интересовала помощь людям. Я пытался их просвещать, пытался направить на верный путь, убеждал голосовать, ходить на заседания городского совета, защищать свои интересы. Родители считали меня сумасшедшим. – Гарольд заговорил низким ворчливым голосом, как на школьных репетициях, когда изображал своего отца. – «Тяжелый труд – единственный путь наверх, – твердил мой старик. – Отродясь никто не давал мне ничего даром. Я заработал все, что имею. И этого может добиться любой». – Гарольд покачал головой, и Бетти подумала, что его отец похож на ее мать. – Тогда я у него спрашивал: «Насколько больше ты имел бы, родись ты белым?» или «Как взлететь, если тебе вечно подрезают крылья?». – Гарольд улыбнулся. – Ссорились мы с ним ужасно. А потом произошли массовые беспорядки…

Гарольд умолк и отвел взгляд. Бетти кивнула. Конечно, она знала, что случилось в Детройте в шестьдесят седьмом, как полиция устроила облаву в баре, незаконно работавшем после закрытия, как началась драка, как город бунтовал пять дней подряд. Сгорело много зданий, магазинов, складов. Грабежи, вандализм, более сорока арестов и больше тысячи пострадавших. В конце концов губернатор привлек Национальную гвардию. «Возмутительно, что они сжигают Свои же дома, громят Свои же магазины, – написала Сара в письме Бетти. – Я этого никогда не Пойму». Зато Бетти, помогавшая в то лето организовывать на ферме Блю-Хилл свободные дискуссии, их вполне понимала. «Представьте, что каждый божий день вы ходите мимо магазина, полного вещей, которых вы никогда не сможете себе позволить», – объясняла Джоди. Сперва она сидела у камина, скрестив ноги, потом воодушевилась и продолжила говорить стоя – невысокая, крепко сбитая женщина в джинсах и футболке с логотипом «Черная сила». Отблески огня сверкали на косичках, падавших на лицо, кожа негритянки поблескивала. «Представьте, что стоит вам зайти в этот магазин, и за вами будут ходить по пятам и обращаться как с вором! Представьте, каково видеть, как вашего отца и братьев останавливают, арестовывают, сажают за решетку ни за что! Они пытаются найти работу, пытаются на ней удержаться, а все считают их преступниками! Представьте, что каждый день вы идете в школу, и здание – ветхое, учебники давно устарели, в классах сидит по сорок человек, и вы прижимаете руку к груди, чтобы произнести клятву – одна нация, неделимая, со свободой и равенством для всех, – но ты-то знаешь, что это ложь, и для тебя нет ни свободы, ни справедливости. – Джоди округлила глаза, обвела взглядом сидевших вокруг нее женщин и мужчин. – Разве вам не захочется что-нибудь поджечь?»

– Меня уже несколько раз арестовывали, и выяснилось, что ФБР за мной наблюдало, – сказал Гарольд. – Ко мне подослали агента и предложили сделку. Хотели внедрить меня к «Черным пантерам». За каждого, кого с моей помощью удастся привлечь к ответственности, обещали заплатить по несколько тысяч долларов. Я отказался. – Он покачал головой: – Ненавижу войну!

Бетти тоже помотала головой, надеясь, что ей удалось выразить без слов свое отвращение к войне.

– Информатором я не стал; пришлось выбирать между армией и тюрьмой. Воевать я не хотел, угодить за решетку тоже не улыбалось. Я знал, что работы мне не видать, и подумал, что если завербуюсь, то хотя бы останусь на воле. Буду дышать свежим воздухом, читать книги. Понимаешь? К тому же мой старик сможет мною гордиться. – Гарольд поднял бокал и сделал большой глоток. – Начальную военную подготовку я прошел в Форт-Гордоне, Джорджия. Мне впервые удалось полетать на самолете. К январю семидесятого я уже был в заливе Камрань, на границе с Камбоджей. – Он побарабанил пальцами по столу, глядя в никуда. – Не знаю, видела ли ты фотографии этого места, там сплошь пальмы и песок. Мог бы выйти отличный курорт, богачи валили бы валом. – Он долил вина Бетти, потом себе. – Я начинал оружейным мастером в Четвертой пехотной дивизии. Мы чинили стрелковое оружие и патрулировали Девятнадцатую магистраль от Камбоджи до Куинена, искали тайники с провизией и боеприпасами. Поступали приказы: провести обыск одной деревни, потом другой.

– Тебе приходилось… – Бетти облизнула губы. Во рту пересохло, мысли перепутались. Ей столько всего хотелось спросить: за что Гарольда арестовывали перед беспорядками в Детройте, что происходило с ним в это время, не пострадал ли он. Как родители и братья отнеслись к тому, что он попал в Джорджию, потом во Вьетнам. Каково ему там пришлось, подвергались ли черные солдаты дискриминации, давали ли им самые опасные поручения и отправляли на передовую вместо белых – сама Бетти слышала всякое. Была ли у него подружка или даже жена – женщина, которая его любила и волновалась о нем. Бетти хотелось сказать, что она тоже сталкивается с несправедливостью и пытается с ней бороться. Она отпила вина и наконец собралась с мыслями. – И каково же это – быть солдатом во Вьетнаме?

– Хочешь знать, приходилось ли мне убивать? В упор я ни в кого не стрелял. – Гарольд фыркнул. – Такой ответ тебя устраивает? – Он поднял бокал, посмотрел в него и поставил. – Мне было страшно. До сих пор помню этот страх. Просыпаешься с ним, засыпаешь с ним же, и в промежутках он тоже с тобой. – Гарольд приложил ладони к лицу, провел ими от щек к ушам и обратно, словно умывался. – В последний месяц я вел амтрак – трактор-амфибию, на танк похож. Формально это не входило в мои обязанности, но людей не хватало. Мы подорвались на мине, взлетели в воздух. Это был… – Он помолчал, снова закрыв лицо руками. – Это был самый громкий звук в моей жизни. Нас с наводчиком отбросило в сторону, и на меня упали остатки амтрака – кусок металла, прямо на ногу. И он горел. – Голос Гарольда звучал ровно и безразлично. – Моя форма… моя нога тоже загорелась.

– О боже! – Сердце Бетти стучало, лицо похолодело. Ей хотелось прикоснуться к Гарольду, но она не решилась. Боялась, что на них будут смотреть, бросать косые взгляды. – Гарольд, мне так жаль!

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Ты вовсе не обязан рассказывать все. Прости! Мне очень жаль, что это с тобой случилось. Война была ужасная, несправедливая…

– Да уж. – Он вздохнул, и Бетти поморщилась, осознав, насколько банально прозвучали ее слова. – Я пролежал десять месяцев в японском госпитале. Мало что помню – было много операций, пересадок кожи. Врачам пришлось отрезать три пальца, хотели даже ногу ампутировать, но мне повезло. Если бы я не был молод и крепок… – Гарольд покачал головой. – Все могло закончиться гораздо хуже. Другие солдаты в госпитале лишились кто руки, кто ноги. У одного обгорела до кости половина лица.

– Ах, Гарольд! – Желудок у Бетти сжался. Ее охватила огромная бессильная ярость к войне, к политикам, пославшим столько юношей на бойню.

– Я немного оклемался и вернулся в Джорджию, в Форт-Гордон.

– Почему не домой?

– Отец сказал, что армия сделает из меня человека. Я очень долго злился. Решил пожить от него подальше. У меня ведь диплом по экономике. Дождался увольнения и устроился в Первый национальный банк Юга. – Гарольд поднял взгляд и с трудом улыбнулся Бетти. – И вот я услышал про девушку, которая делает лучшие консервированные персики на фермерском рынке. Про девушку из Детройта! И когда я узнал, что ей нужен кредит, то устроил так, чтобы она попала ко мне.

Щеки Бетти порозовели. Ей снова захотелось к нему прикоснуться, но она сдержалась и тихо назвала его по имени.

После этого каждую субботу Гарольд приезжал вечером к ней домой – всегда в наглаженной рубашке, иногда в пиджаке и галстуке – и с маленьким подарком: с цветами, с коробкой конфет, с новым альбомом Ареты Франклин или Стиви Уандера, а на день рождения подарил ей набор инкрустированных перламутром расчесок. Он водил ее в кино, причем билеты покупал сам, и на концерты под открытым небом в Чембли. Они ели пиццу и пили пиво, играли в «Знаешь ли ты?» и «Помнишь ли ты?», и Бетти понимала, насколько мало общего между ее школьными знакомыми и друзьями Гарольда или между местами, где она ела, танцевала и ездила, и местами, где бывал он. Словно город под городом или два разных города бок о бок, невидимые друг для друга.

Их точкой пересечения стала музыка. Оба выросли под песни в стиле мотаун, под музыку чернокожих исполнителей. Гарольд помнил слова всех песен, и Бетти часто просила его что-нибудь спеть. Они болтали и смеялись, однако Гарольд никогда к ней не прикасался. Бетти смущалась, тревожилась, краснела и задыхалась, постоянно чувствуя, что упускает нечто важное – словно потеряла ключи или кошелек, роется в комнате или переворачивает сумочку вверх тормашками и не может найти. Гарольд ей нравился больше всех мужчин, кого она встречала после Девона Брейди. Ей нравилась его терпеливость, его твердость, его запах. Ей нравилась его гладкая кожа, его большие руки с аккуратно подстриженными квадратными ногтями. А как слаженно он подпевал почти любой песне по радио, отбивая ритм на руле!.. Увы, Бетти не могла понять, нравится ли ему она. Есть ли у них будущее? Хочет ли Гарольд быть с ней?

Через восемь недель совместных субботних вечеров и звонков по будням наступил День благодарения. Вместо того чтобы поехать домой в Детройт или в гости к сестре, Бетти пригласила Гарольда на ферму Блю-Хилл. Там собирались друзья, друзья друзей, родственники, дети и, как всегда, люди одинокие, которым некуда податься.

– А индейка будет? – спросил Гарольд. – Без индейки не поеду.

Бетти пообещала ему индейку, и Гарольд сказал, что приготовит макароны с сыром и испечет пирог с бататом по материному рецепту.

В назначенный четверг он заехал за ней домой в новеньких голубых джинсах и в синем свитере, удачно оттенявшем его темную кожу, и Бетти захотелось положить голову ему на грудь. Ронни, Джоди и Даниэль вынесли из гостиной всю лишнюю мебель, поставили в ряд складные столы и застелили их разномастными белыми скатертями. В четыре часа двадцать семь человек взялись за руки и поблагодарили Землю за ее дары, потом дружно приступили к индейке, которую Бетти предусмотрительно поставила на свой край стола, и к запеченным фаршированным кабачкам, картофельному пюре и батату, кукурузному хлебу со специями, булочкам с джемом, а также к подношениям Гарольда.

Когда обед закончился, было еще достаточно тепло, чтобы посидеть у костра на заднем дворе. Расстелили одеяла, пустили по кругу виски, раскурили несколько косяков. Гарольд с Бетти устроились рядом, и Гарольд рассказывал ей про своих сестер.

– Моя сестра Хэтти была замужем дважды, и обоих ее мужей звали Бернард.

– Правда?

– Правда. Мои родители называют ее нового мужа Бернард Второй.

– Хэтти наверняка в восторге, – пробормотала Бетти.

– Да она рада, что с ней вообще разговаривают! Старики вовсе не обрадовались, когда она рассталась с Бернардом Первым. «Джефферсоны не разводятся!», как говорит мой отец. – Гарольд отпил виски и передал бутылку Бетти. – На прошлое Рождество моя сестра Эрнестина привела в дом белого парня.

У Бетти перехватило дыхание. Она искоса посмотрела на Гарольда, но его лицо не выражало ровным счетом ничего.

– Я так понимаю, твои родители надеялись найти под елочкой нечто совсем другое?

Гарольд фыркнул и покачал головой.

– И как все прошло? – спросила она.

Огонь пылал вовсю, люди разговаривали, кто-то наигрывал на банджо, кто-то достал губную гармошку, однако Бетти слышала лишь стук своего сердца.

– Кхм, – кашлянул Гарольд.

Сердце у Бетти упало.

– Не очень, – наконец признал Гарольд. – Конечно, пока он был в гостях, мои предки вели себя вежливо. Зато когда он ушел, Эрнестине мало не показалось.

– Что они говорили?

Гарольд нахмурился:

– Наверное, то же самое, что сказали бы тебе твои родители.

Бетти поморщилась, представив реакцию своей матери.

– Ей объяснили, что она нарывается на неприятности. Люди станут бросать косые взгляды, говорить гадости или что похуже. Ее жизнь будет тяжелой. Если родятся дети, то их жизнь будет просто невыносимой, ведь метисов не любят ни там, ни там.

Сердце Бетти бешено колотилось. Не дает ли Гарольд ей понять, что они никогда не смогут быть вместе?

– А что думаешь ты? – поинтересовалась она.

Гарольд повернулся к ней и снова посмотрел на костер.

– Думаю, что чувствам не прикажешь, – заметил он и добавил прежде, чем Бетти успела обрадоваться или преисполниться надежд: – И все же проще любить того, кто похож на тебя.

Бетти уставилась на траву, слыша голос матери. «Одного полета птицы должны стаями водиться». И еще она помнила, что Сара говорит о евреях, которые сходятся с гоями. У матери были подруги, которые отказывались идти на свадьбу собственных детей, подруги, которые устраивали шиву, когда их дети связывали свою жизнь с неевреями, у них даже были внуки, которых они ни разу не видели. «А ты пропустила бы мою свадьбу?» Сара бросила на нее тяжелый взгляд. «Не испытывай меня!»

– Хотя в моем случае… – Гарольд сгорбился и вздохнул. – Может, я ставлю телегу впереди лошади, но я должен тебе сказать…

– Что?

– У меня не может быть детей, – тихо проговорил Гарольд. – Во Вьетнаме использовали химические дефолианты. Позже выяснилось, что солдаты, подвергшиеся их воздействию, заболевали раком. Или же становились бесплодными, их жены не могли выносить детей или те рождались с врожденными дефектами. Я знал, что никогда… – Он снова вздохнул. – Я знал, что и пытаться не стану, поэтому несколько лет назад сделал вазектомию. Чтобы уж наверняка.

Бетти стало тошно и грустно, ее охватила злоба и ярость к войне и к тем, кто лишил Гарольда отцовства.

– Мне очень жаль, – сказала она дрогнувшим голосом. – Мне очень жаль, что с тобой это случилось.

Он медленно кивнул.

– Я долго злился, но теперь… – Гарольд снова пожал плечами. – Нельзя же злиться вечно.

– Мне пришлось сделать аборт, – призналась Бетти в наступившей тишине. Она чувствовала, что должна рассказать то, чем не делилась ни с одним другим мужчиной, показать все свои шрамы. Довериться ему, как он доверился ей. Не поднимая глаз, она пояснила: – В девятнадцать лет меня изнасиловали. Дэв взял меня на концерт, и под кайфом я потерялась, а потом наткнулась на нескольких плохих парней.

Гарольд долго молчал. Бетти чувствовала, как напряжение сгущается в воздухе, словно перед грозой. Потом он взял ее за руку – наконец-то! – и охрипшим голосом проговорил:

– Я не хочу, чтобы с тобой снова случилось что-нибудь плохое!

Бетти зажмурилась.

– Как ты думаешь… – В ее голове закружились вопросы. «Как ты думаешь, у нас получится? Люди нас примут? Мы найдем место, где сможем быть вместе?» Где они будут жить, какие праздники отмечать, придется ли ей принять его веру и ходить с ним в церковь? Как к ней отнесутся его родители? Как ее мать отнесется к Гарольду? Обрадуется ли Сара, что Бетти наконец не одна, хотя он не белый и не еврей, или прошипит «ненормальная», как в свое время обозвала Джо?

Часть ее вообще не хотела об этом думать. Взять его за руку, повести в постель, обнять и сказать себе, что завтра будет другой день, что рано или поздно все прояснится. Другая ее часть – бо́льшая, разумная – знала, что Гарольд на это никогда не пойдет. Гарольд слишком осмотрительный, сознательный, методичный. «Семь раз отмерь, один раз отрежь», – любил говорить он. Рисковать такой мужчина не станет. Гарольд захочет точно знать, на что идет, что выигрывает и что теряет, выбирая Бетти. Она закрыла глаза, жалея себя и ощущая щемящую жалость к сестре, которая, наверное, задавала себе те же вопросы, когда влюбилась в Шелли. Куда мы пойдем, как мы будем жить и есть ли в этом мире место, где мы можем быть вместе?

– Я хочу быть с тобой! – заявила Бетти, ничуть не заботясь, насколько это прозвучало дерзко или недостойно леди. – Я хочу, чтобы мы были вместе.

Гарольд молчал ужасно долго. За это время Бетти успела представить свою жизнь без него. Никаких больше субботних вечеров и воспоминаний о гонках по Вудвард-авеню, о тренере Кранце или о параде на День благодарения. Никаких звонков в девять часов вечера, просто чтобы узнать, как у нее дела, никаких букетов, которые она ставила в стеклянные банки, и улыбалась всякий раз, когда их видела. Никаких больше фантазий о том, как приятно прижаться к Гарольду всем телом, коснуться блестящей кожи на спине и плечах, густых волос на голове и наконец узнать, пахнет ли так же пряно вблизи…

– Это будет нелегко, – заметил он.

Глубокий голос Гарольда отдавался во всем ее теле.

– Знаю, – сказала Бетти.

– Нет, – покачал головой Гарольд. Голос у него был мрачный, однако ее руки он не выпустил. – Тебе кажется, что ты знаешь, но ты даже не представляешь… – Он оглядел сидящих у костра людей, черных и белых, и медленно проговорил: – Ты думаешь, мы из одного города… Мой Детройт, моя семья, моя история – совсем другие! Пожалуй, здесь мы и смогли бы быть вместе, только ваша ферма – еще не весь мир.

– У меня хватит мужества! – заверила она.

Гарольд промолчал, и тогда Бетти стиснула его руку и помогла ему встать.

– Пойдем, покажу свою старую комнату! – предложила она, вспомнив, что Гарольд говорил ей на вечеринке много лет назад: под лежачий камень вода не течет. Бетти провела его в дом, вверх по лестнице и на чердак, где она жила, когда впервые оказалась в Атланте – несчастная, потерянная, ненавидящая себя.

Гарольд осмотрелся. В комнатке стояли три односпальные железные кровати, на полу лежал сине-белый тряпичный половичок, под окном – столик, проигрыватель и стопка пластинок. Он встал на колени, просмотрел их, выбрал одну и поставил.

«Волшебным вечером, – запел Фрэнк Синатра песню из мюзикла «Юг Тихого океана», – ты увидишь незнакомца, ты увидишь незнакомца среди толпы».

У Бетти слезы навернулись на глаза. Гарольд раскинул руки, Бетти шагнула в его объятия, прижалась щекой к плечу, и оно было именно таким крепким, как ей мечталось. Она притянула Гарольда к себе, давая ему понять без лишних слов, что может быть сильной, может его поддержать, что она – именно та, кто ему нужна, как он – именно тот, кто нужен ей.

Часть четвертая

1987. Джо

– Баба! Баба! – закричала Лайла, выскочив из машины и бросившись в объятия Сары.

Джо приготовилась к ругани, сжатым губам и грозящим пальцам, но, выбравшись со старшими дочерями-подростками из универсала, с удивлением увидела, что Сара обнимает Лайлу.

«Родственные души», – подумала Джо и тут же устыдилась, что сравнивает младшую дочь со своей нетерпимой и склонной всех осуждать матерью… Впрочем, между ними было удивительное сходство. «Злая ведьма Бастинда нашла себе преемницу», – любил говорить Дэйв, и Джо всякий раз краснела от возмущения, не зная, кого из двоих защищать.

– Я испекла ругелах, – объявила Сара, ведя Лайлу в кирпичный домик на Альгамбра-стрит.

В восьмидесятом, после двадцати пяти лет работы в универмаге Hudson’s, Сара вышла на пенсию, однако переезжать отказалась, хотя Бетти предлагала купить ей дом в Блумфилд-Хиллз. «К чему мне лишние пустые комнаты?» – спросила Сара. Она занималась садом, регулярно играла в бридж и маджонг. Насколько могла судить Бетти, настоящих подруг мать так и не завела, но у нее было много знакомых. Она вступила в Комитет помощи при синагоге и дважды в неделю доставляла еду молодым матерям. «Мне дают подержать детишек. Это самое приятное!» – говорила она и выразительно смотрела на живот Бетти. Видимо, Гарольд при случае отвел ее в сторонку и объяснил, что больше внуков ждать не стоит. Либо же время сделало свое дело, и ближе к сороковому дню рождения Бетти намеки прекратились.

Они приехали отпраздновать семидесятилетие Сары. Троих внучек решили разместить у бабушки – в спальне, которая раньше принадлежала Бетти и Джо, однако Мисси с Ким стали проситься в отель вместе со взрослыми. «Там слишком темно», – пожаловалась Мисси. Действительно, старый клен разросся и бросал тень на большую часть дома, но девочка имела в виду другое. В течение ряда лет Джо с Бетти (в основном Бетти) оплачивали ремонт и смену обстановки: в восемьдесят втором перекрыли крышу, через год перестелили ковровое покрытие, потом обставили заново кухню. Подъездную дорожку перемостили, двор и сад благоустроили, и все же дом ничуть не изменился. Хотя на новой кухне вместо линолеума лежала плитка, потертость перед раковиной осталась, и Джо подозревала, что мать в целях экономии купила самые маломощные лампочки: в помещении было на редкость темно и уныло.

– Ну же, заходите! – воскликнула Сара, дождавшись Бетти с Гарольдом. Джо с Дэйвом приехали из Коннектикута на машине, ее сестра с мужем прилетели из Атланты и в аэропорту взяли напрокат четырехдверный седан. – Сейчас будем пить чай с печеньем.

– Кто эта женщина? – шепотом спросила Бетти у Джо. – И куда она дела нашу мать?

В ответ Джо сдержанно улыбнулась. Уже много лет отношения между сестрами складывались напряженно, отчасти из-за ссоры на ферме Блю-Хилл. После рождения Лайлы Бетти прислала открытку, в которой горячо поздравила Джо с преданностью семье, и это прозвучало как пощечина. За годы, прошедшие с поездки в Атланту после снегопада, она встречалась с Бетти на День благодарения и на Песах, в Коннектикуте, в Мичигане и в прекрасном доме, купленном Бетти с Гарольдом в районе под названием Бакхэд, где, как подозревала Джо, евреев жило немного, еще меньше черных и, вероятно, совсем не было межрасовых пар. Летние поездки в Джорджию продолжались: сплавы на камерах по реке, посиделки у костра на ферме Блю-Хилл, куда Бетти приглашала их пособирать малину и отдохнуть одним днем. Джо слышала, как две старшие девочки рассказывали Лайле про те времена, когда Бетти жила на ферме.

– Представь себе пижамную вечеринку, которая не заканчивается, – вспоминала Ким. – Все дети спят отдельно, на чердаке, можно не ложиться допоздна и болтать хоть всю ночь.

– Только гамбургеры были ненастоящие, – хмуро добавила Мисси. – Их делали из черной фасоли.

Лайла пошла в подготовительную группу, и Джо стала отправлять девочек погостить к тетушке Бетти. Она целовала их на прощание, вручала сестре список того, что сейчас ест Лайла (это было проще, чем перечислять то, что она не ест), разворачивала машину и возвращалась домой. Джо говорила себе, что дом без детей ничуть не хуже настоящего отпуска, однако их отсутствие лишь подчеркивало то, как мало они с Дэйвом могут друг другу сказать. Девочки объединяли их и давали темы для разговоров. Достаточно ли отложено на брекеты для Мисси? Купить ли Ким новое платье для выпускного бала в новой школе или пусть идет в том же, которое надевала на школьный бал в старой? Поводить ли Лайлу к психологу или пусть учится владеть собой самостоятельно?

Джо собиралась использовать свободное время для того, чтобы наконец начать роман, о котором давно мечтала, или хотя бы рассказ или стихотворение. Увы, у нее не выходило ничего, кроме заметок про местных жителей для Avondale Almanac (ее последний опус был про соседа, собравшего самую большую коллекцию фигурок Хи-Мена в Новой Англии). Она садилась перед машинкой, много лет назад подаренной Шелли, печатала «Давным-давно», и ее пальцы замирали; она смотрела на первую строчку и не могла придумать, что дальше.

«Запиши сказки, которые рассказывала нам в детстве, – советовала Ким. – Они такие классные!» Но Джо знала, что те никуда не годятся. Книги детям покупают родители, и им нужны сказки со счастливым концом про красивых принцесс и храбрых принцев. Им не понравятся истории вроде тех, что Джо рассказывала Ким и Мисси, где принц – ленивый растяпа, постоянно падающий с лошади, и принцесса спасает их обоих, потом уносится в небо на драконе, чью компанию предпочитает обществу принца. А Лайла терпеть не могла сказок, особенно перед сном. Она вырывалась и визжала: «Я не устала! Не уста-а-а-ала!», пока не падала в кроватку ничком. Когда Джо пыталась усадить Лайлу на колени днем и почитать книжку, девочка слушала страницу или две, потом вырывалась и удирала в поисках того, что можно разбить или сломать. Джо перевалило за сорок – она достигла среднего возраста, и настало время посмотреть правде в глаза. Из нее вышел неплохой замещающий учитель, ее заметки для Almanac вполне приемлемы, однако писателем ей уже не стать. Единственное, что у нее получалось, – пустяковые стишки, что сами лезли в голову и преследовали ее как назойливые мухи, когда она проверяла контрольные по истории или чистила морковку, которую никто не ел. «У девочки Джо была когда-то мечта / Увы, мечта умерла, и теперь она просто жена».

Возможно, она пережила бы это гораздо легче, если бы не головокружительный успех Бетти. За несколько лет сестра прошла путь от варки джема на кухне фермы Блю-Хилл и продажи его на рынке до снабжения большей части ресторанов и отелей Юга. Джо гадала, как это отражается на ее браке, но Гарольда вроде бы все устраивало. Вероятно, помогало и то, что он открыл консалтинговую фирму по вопросам безопасности. Сначала занимался этим по случаю, параллельно с работой в банке, потом клиентов прибавилось, и ему пришлось возглавить фирму, в которой теперь трудилась почти сотня сотрудников, многие из них ветераны.

Бетти с Гарольдом буквально излучали довольство и успех. Они всегда выглядят отдохнувшими, не без зависти думала Джо, что типично для бездетных пар. Однажды она спросила об этом сестру напрямую, и Бетти покачала головой, намекнув на проблемы со здоровьем, связанные с войной, и на вескую причину, по которой они решили не иметь детей. Джо на подробностях не настаивала и Дэйву ничего не сказала, чтобы не слушать дурацкие шуточки о том, что именно Гарольду отстрелили на войне. Сам Дэйв во время мобилизации учился на дневном отделении. Вероятно, он не спешил получить степень бакалавра, чтобы продлить отсрочку от армии, – Дэйв всегда оставался в рамках закона. И все же Джо понимала: и здесь сестра ее обошла. Муж Бетти не просто добился успеха, был хорошим кормильцем и опорой семьи, он еще и послужил своей стране и пострадал в бою. Что касается мужа Джо, то однажды он тоже угодил в больницу – сломал три кости, уронив на ногу десятифунтовую гантель.

Джо вздохнула. Сестра посмотрела на нее с озадаченным видом. Бетти снова изменила прическу: перманент как у Глен Клоуз из фильма «Роковое влечение» уступил многослойному бобу Дианы Китон из «Беби-бума». Джо наизусть знала историю фермы Блю-Хилл – отполированный до блеска миф, который сестра увековечила в газетных обзорах: как она с партнерами прошла долгий путь от варки джема на кухне, как стала продавать его на фермерском рынке, как один владелец ресторана попросил делать джем для его посетителей, потом к ним обратился второй, третий владелец, затем заинтересовались отели. К восемьдесят первому году ферма Блю-Хилл имела уже десяток постоянных клиентов, и производство пришлось перенести в Лоринг-Хайтс. На следующий год они получили премию на продовольственной выставке в Нью-Йорке за выдающийся ассортиментный ряд и выпустили свой первый каталог. Джо листала глянцевые фотографии с восторженными описаниями и задавалась вопросом, кого Бетти подрядила писать про всевозможные джемы и соусы. Количество хлынувших заказов превзошло самые смелые ожидания, их продукцией стали торговать целых две сети продовольственных магазинов. Бетти с партнерами наняли финансового директора, расторопную молодую женщину с дипломом Уортоновской коммерческой школы Пенсильванского университета, и заложили площадку под строительство здания, в котором поместится гораздо большая фабрика-кухня, и это в добавление к магазину, ресторану и кулинарной школе.

На тот момент, в восемьдесят седьмом году, ферма Блю-Хилл производила сорок тысяч банок консервов ежедневно и каждые полгода выпускала новые продуктовые линии. Сама ферма давно перестала быть коммуной. Ее перестроили, соскоблили облупившуюся краску, поменяли полы и окна, добавили несколько ванных комнат и оснастили современной сантехникой. Она превратилась в магазин, гостиницу, туристический объект, и Бетти стала ее совладельцем. Бетти тоже выглядела соответственно: волосы подстрижены, уложены и подкрашены, блузочки в крестьянском стиле и джинсы-клеш уступили место строгим костюмам с подплечниками от Жиль Зандер. Джо знала, что сестра все еще беспокоится о своем весе, и ее волнение обычно достигало пика перед встречами с матерью, хотя, по мнению Джо, вид у Бетти был вполне цветущий.

Теперь Бетти пользовалась косметикой ничуть не меньше, чем любая из знакомых Джо, и еще она брила и выщипывала те же места, что и подруги Джо. Даже если она до сих пор считала бюстгальтеры и туфли на высоком каблуке орудиями патриархата, то с необходимостью их носить вполне примирилась.

– Если хочешь знать правду, – призналась Бетти, когда Джо позвонила, чтобы поздравить ее с публикацией статьи в New York Times, – то училась я вовсе не у других предпринимателей, как говорю всем репортерам, а у Дэва.

– У Девона Брейди?

– У него была превосходная продукция, приметная упаковка, удобная фасовка. Он знал своих клиентов. Рекламировать такой товар, конечно, не мог, зато эффективно использовал рекламу из уст в уста.

– Непременно расскажи об этом людям, – заметила Джо. – Кто знает, сколько амбициозных юных наркодилеров тебе удастся вдохновить?

Бетти расплылась в улыбке. Джо улыбнулась ей в ответ. Сестры одновременно воскликнули:

– Эй, а помнишь?..

Они рассмеялись, и Джо хотела сказать: «Ты первая», как вдруг на порог вышла Сара, едва передвигая ноги, словно каждый шаг причинял ей невыносимую боль. При солнечном свете стало заметно, как сильно она похудела, как сгорбились ее плечи. Хуже того, мать не «надела лицо», как делала всегда, даже если всего лишь выходила на крыльцо за газетой Free Press. Щеки ее побледнели, глаза запали и остекленели.

По позвоночнику Джо пробежал холодок. Она посмотрела на сестру и поняла, что Бетти тоже заметила эти перемены.

– Девочки, – объявила их мать, – у меня для вас новость.

Бетти

Сара оставила им письмо в верхнем ящике комода, в стандартном конверте, на котором написала имена обеих дочерей. Бетти с Джо разбирали материны вещи. Джо взяла на себя платяной шкаф, Бетти – комод, поэтому письмо нашла она.

– Читать будем сейчас? – спросила Бетти.

Джо закусила губу, размышляя.

– Вечером, – решила она, – когда закончится шива.

После обеда дом заполнился, как и два дня назад, сослуживцами Сары из Hadson’s, ее подругами по синагоге, соседями. Десятки женщин твердили одно и то же: «Девочки, ваша мама так вас любила!» Бетти с Джо обменивались недоуменными взглядами, стоило Мардж из Better Dresses или Кэрол из синагоги сообщить им, как Сара нахваливала бизнес Бетти или детей Джо. «Она очень вас любила. Говорила о вас постоянно, так вами гордилась!»

После того как раввин провел миньян для чтения Каддиша и дом опустел, Джо нашла бутылку шнапса, вероятно, оставшуюся после отцовской шивы. Дэйв с Гарольдом увезли девочек обратно в отель, а Джо с Бетти вынесли письмо и выпивку на задний двор, где Сара поставила под вишней кованый столик с четырьмя крошечными колченогими стульями. Джо с Бетти втиснулись на них с трудом. Джо открыла письмо, написанное синими чернилами на тетрадных листах в линейку твердым материным почерком с наклоном влево, с ее обычными сокращениями, заглавными буквами посреди предложения и другими отклонениями в использовании пунктуации. Они прочли письмо и узнали, что секреты были не только у них от матери, но и у нее от них.

«Врачи нашли Опухоль у меня в животе полгода назад», – начиналось письмо. Никаких там «Дорогая Джозетта и Элизабет», ни «Джо и Бетти», ни «Дорогие мои дочери» или «Это мое предсмертное заявление».

– Умела же она переходить к самой сути, – заметила Джо.

«Прошла один курс химиотерапии и чувствовала себя паршиво».

– Ей делали химию? И она ничего нам не сказала?! – У Бетти защипало глаза. Что бы она ни чувствовала к матери, какие бы обиды ни таила, при мысли о том, что Сара прошла курс лечения в одиночку, Бетти едва не расплакалась.

– Такая уж она была, – безжизненным голосом проговорила Джо. – Даже если бы мы узнали о ее болезни, мама все равно предпочла бы остаться одна.

Бетти продолжила читать. «Я знаю, вы разозлитесь, что я вам не сказала, только я человек замкнутый и не хочу обременять вас своими бедами. Джо, у тебя есть муж и девочки, а у тебя, Бетти, твой ”большой бизнес”».

Хотя обе сестры заметили, что Сара не упомянула мужа Бетти, они промолчали. Сара сильно присмирела после того, как Бетти с Гарольдом скромно поженились в ратуше Атланты. «Я рада, что ты наконец остепенилась», – сказала мать, но Бетти знала, что дочь, которая замужем за неевреем и чернокожим, вовсе не входила в ее планы. И все же она послала свадебный подарок – набор хрустальных бокалов из Hadson’s, принимала по праздникам семью Гарольда и навестила их в Атланте. Мать так и не привыкла к Гарольду, однако Бетти понимала, что она старается изо всех сил.

«Я сказала моим докторам “с меня хватит”. Они дали лекарство от боли. Я почти не мучилась. Простите».

В этом месте был пробел, словно Сара остановилась, пытаясь собраться с мыслями и понять, за что извиняется и что еще хочет сказать.

«…за любые неприятности, которые я вам доставила. В банковской ячейке лежит завещание, ключ – в ящике тумбочки. Фредди Бэраш – Адвокат. Оставляю $ Внукам, Бетти – Украшения и Сувениры, кроме пары вещиц подругам».

– Да уж, – пробормотала Джо, искоса взглянув на сестру, – вполне предсказуемо.

«Будьте добры друг к другу, – написала Сара под конец, – с любовью, Мама».

Джо сложила письмо и убрала в конверт. Сестры помолчали и одновременно воскликнули: «Прости меня!» Бетти засмеялась, потом всхлипнула, шмыгнула носом и посмотрела на сестру.

– За что ты извиняешься?

– За то, что меня не было рядом, когда ты во мне нуждалась, – сказала Джо. – За то, что меня не было рядом, когда ты попала в беду.

Бетти вытерла пыль с бутылки, открутила крышечку и сделала глоток шнапса. Девять лет назад она отдала бы все что угодно ради этих слов, ради того, чтобы Джо взяла на себя ответственность за то, что случилось с Бетти. Теперь, после работы с психотерапевтом и разговоров с Гарольдом, она смотрела на вещи иначе. «Вы же были детьми, – сказал ей Гарольд глубоким, звучным голосом, который даже фразе о том, что у них кончились бумажные полотенца, придавал сакральный смысл. – Точнее, подростками! Разумеется, голова у Джо была занята своими делами. Такова природа зверя. А твоя мама, вероятно, просто пыталась удержаться на плаву». Психотерапевт Бетти, Эллисон Шумейкер, нежным мелодичным голосом убедила ее принять самое логичное объяснение. «Возможно, она действительно не замечала, что происходит. А когда узнала, то поступила как надо. Сестра попыталась вас защитить. Дала вам понять, что ей не все равно».

– Все в порядке, – кивнула Бетти. – Ты не сделала ничего плохого.

– Я могла бы сделать больше!

– Возможно, – согласилась Бетти. – Только для этого тебе нужно было знать, что происходит, а ты не знала.

– Если бы я проводила больше времени с тобой, то заметила бы.

Линетт Боббек, подростковое увлечение Джо, тоже пришла на шиву. Со школы она набрала сорок фунтов и выкрасила волосы в неимоверно вульгарный оттенок блонд. Как ни трудно в это поверить, ее старший сын учился на втором курсе Мичиганского университета.

Бетти отпила еще шнапса и поморщилась.

– Фу, что за гадость? Зубной эликсир, который делают в аду?

– Всего лишь корица. – Джо протянула руку, пошевелив пальцами, и Бетти передала ей бутылку. Джо отпила, скривилась, хватанула воздух ртом и охнула.

– Знаю. – Бетти посмотрела в темное небо, на котором из смога едва проступали звезды. – Ты будешь скучать по маме? Тебе ведь от нее здорово доставалось.

Джо снова выпила, закашлялась и передала бутылку Бетти.

– Нам обеим от нее доставалось.

Бетти кивнула. Каждый декабрь ей выпадал шанс понаблюдать за совершенно другими отношениями между матерью и дочерями в доме родителей Гарольда, всего в миле к югу от Альгамбра-стрит. Он был гораздо больше и роскошнее того, в котором выросла она. Гарольд с Бетти приезжали туда на Рождество. У Джефферсонов всегда звучала музыка и громкие голоса, витал запах чего-нибудь жареного или тушеного. Мать Гарольда, Ирен, души не чаяла в своих внуках. Она не скупилась на объятия и поцелуи и особенно счастлива бывала, когда брала на руки очередного новорожденного. Каждый год у ее детей случался какой-нибудь кризис – то финансовый, то в личной жизни. Мать Гарольда приглашала страдающего сына или дочь в свою комнату, садилась у трюмо и выдавала приказы, облеченные в форму советов. Пока нога Бетти не ступала в эту святая святых. Мать Гарольда держалась с ней вежливо, а к сыну относилась как к королю-победителю, стоило ему приехать домой. В честь него устраивали вечеринку, Лютер Джефферсон готовил знаменитую грудинку, которая коптилась двенадцать часов на заднем дворе, все дружно играли в домино и в карты, чему Бетти так и не смогла научиться. Она всегда чувствовала себя чужой, поэтому ела грудинку, играла с племянницами и племянниками, помогала с посудой и старалась не путаться под ногами.

– Я была не самым легким ребенком. – Джо сделала еще глоток. – Глядя на Лайлу, я понимаю, что чувствовала мама. Знаешь, я люблю ее до смерти, но иногда мне хочется выбросить ее в окно.

Бетти фыркнула.

– Такое впечатление, что бесить меня – главная цель ее жизни. Мама наверняка чувствовала то же самое.

– Это ее не оправдывает! – заявила Бетти.

Джо пожала плечами.

– И ты меня прости, – проговорила Бетти. – Твой брак совершенно меня не касался. Зря я потащила тебя в Атланту и стала читать нотации.

Сестра прижала колени к подбородку и обхватила их руками.

– Жить в браке тяжело, – помолчав, призналась она.

– Да уж, – согласилась Бетти, хотя ее замужество оказалось по большей части безоблачным.

Гарольд был хорошим человеком, и Бетти знала, чем он пожертвовал ради нее. Она поняла это, когда его братья поехали в Лас-Вегас, а его с собой не позвали; она поняла это, когда он позвонил ей из универмага Mervyn’s, куда пошел с Ким и Мисси. Напряженным голосом муж попросил ее объясниться с охранником, который не поверил, что белые девочки – его племянницы, и хотел подтверждения белой женщины, что Гарольд их не похитил. Если Гарольд вынес ради нее подобное унижение, если он смог жить с женой, зарабатывающей гораздо больше него, если он сидел и хлопал, когда она получала премию от Торговой палаты США, то Бетти мирилась и с его храпом, и с тем, что он вечно оставлял на кухонном столе газету, открытую на спортивной рубрике, и играл в карты до двух часов ночи, после чего гостиная воняла как пепельница. Бетти протянула руку за бутылкой и подождала, что еще скажет Джо. Сестра молчала, поэтому она перешла к делу.

– У меня есть предложение.

– Какое?

– Путешествие. То самое, которое тебе так и не довелось совершить. Теперь, когда бизнес идет хорошо…

Джо скорчила гримасу:

– Мягко сказано!

– Я хочу, чтобы ты отправилась в путешествие. Езжай куда угодно, оставайся там, сколько захочешь. Только ты должна поехать одна или с подругой. Ни мужа, ни детей! Вот мое единственное условие.

Джо долго молчала.

– Не могу.

– Почему?

– Просто… – Она отвернулась. – Сейчас не лучшее время.

– Ты не обязана ехать сию минуту. Я всего лишь предлагаю!

– Заботиться обо мне – не твое дело, – язвительно заметила Джо.

Бетти ничуть не удивилась. Она много говорила со своим психотерапевтом, много размышляла сама о том, как деньги усложняют отношения. «Если вы делаете кому-нибудь подарок, ответить на который тем же человек не в силах, то он может обидеться, – объяснила доктор Шумейкер. – Отдавайте, не ожидая взамен ничего, кроме простого спасибо».

– Дело не в заботе, – вздохнула Бетти. – Ты лишилась своего путешествия из-за меня. Я перед тобой в долгу и хочу вернуть то, что тебе полагается по праву. – Не дождавшись ответа, Бетти продолжила: – Вообще-то, мне нужно еще кое-что. Я хочу стать частью твоей жизни и чтобы ты стала частью моей! Знаешь, я ведь по тебе соскучилась, – хрипло добавила она. – Проводить время с племянницами – это одно…

– Девочки тебя обожают, – заверила Джо.

– Я их тоже люблю, но ты – моя сестра, и кроме тебя, близких родственников у меня не осталось! Я соскучилась!

Джо вздохнула и тихо ответила:

– Я тоже.

Джо

Однажды днем, ближе к концу учебного года, Джо бежала по городской оздоровительной тропе, и ее кто-то окликнул. Она обернулась и увидела Нони Скотто в новеньких кроссовках и в нейлоновом тренировочном костюме. Он был розовый с бирюзовой отделкой и шуршал при ходьбе.

– Вот так встреча! – удивилась Джо, переходя на бег на месте.

Лицо Нони взмокло от пота и раскраснелось, выглядела она несчастной.

– Ты должна мне помочь! – заявила Нони. – Скоро двадцать пять лет со дня окончания школы, а я не могу показаться бывшим одноклассникам на глаза!

Нони тоже попыталась изобразить бег на месте, потом сдалась.

Джо внимательно оглядела подругу. Нони действительно набрала лишний вес за время их знакомства. Каждый год в январе и иногда в мае, перед купальным сезоном, Нони записывалась на программу похудения «Весонаблюдателей», «Худей с умом» или «Анонимных переедающих». С первого собрания она возвращалась с полной сумкой брошюр и с горящими глазами, убежденная, что ни одна из предыдущих попыток не увенчалась похудением раз и навсегда лишь потому, что она не закончила курс, а не потому, что предложенная диета непосильна. «На этот раз я дойду до конца!» – заявляла Нони и сбрасывала десять-пятнадцать фунтов в первые три или четыре недели. Втиснувшись в старые джинсы и собрав комплименты, она ощущала скуку и голод. Кусочек пиццы превращался в три кусочка, однократное нарушение диеты перерастало в уик-энд обжорства, и вот уже Нони объявляла подруге: «С меня хватит! Как насчет бананового десерта?»

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спросила Джо после трехмесячного курса «Весонаблюдателей», набив рот полурастаявшим мороженым с горячим шоколадом в Farm Shoppe, авондейлском кафе.

– Моя проблема в том, что в мире слишком много вкусного!

Джо всегда пыталась объяснить Нони, что она выглядит прекрасно и фигура у нее шикарная.

– Не всем же быть худышками, – утешила Джо.

– Ага, а сама-то ты какая? – парировала Нони. Мимо них промчались двое бегунов. Нони уперла руки в боки и прищурилась. – Слушай, научи меня! Ты ведь преподаешь физкультуру?

– Только в начальной школе.

– Пойдет! Давай попробуем.

Городскую оздоровительную тропу закончили строить в октябре. Она представляла собой замкнутую по кольцу грунтовую дорожку, проложенную вокруг Авондейлского спортивно-оздоровительного центра и поля для гольфа. Каждую четверть мили были площадки с турниками для подтягиваний и скамьями, на которых можно закрепить ноги и покачать пресс. Обычно Джо просто бегала, делая круг или два, но в тот день останавливалась на каждой площадке, инструктируя Нони, как правильно делать приседания, наклоны и прыжки ноги вместе, ноги врозь.

– Пошли! – велела Нони, проходя мимо клуба на стоянку.

Джо последовала за ней, забавляясь ее пылом и понимая, что готова идти за Нони куда угодно.

– Смотри! – Нони утерла со лба пот, полезла в багажник за сумочкой и достала из нее выпускной школьный альбом. – Ты упадешь! Когда-то я была красивой.

– Ты и сейчас красивая, – заметила Джо.

Нони фыркнула, открыла альбом и показала Джо свою фотографию в плиссированной юбочке: девушка из группы поддержки делает поперечный шпагат в прыжке, стройные ноги широко расставлены на фоне неба, а подбросивший ее парень стоит внизу, сложив руки чашечкой и запрокинув голову, и восхищенно смотрит.

– Видишь? – спросила Нони.

Джо побарабанила пальцами по бедру. Она была в простых серых тренировочных штанах и в синей футболке.

– В диетах я не особо разбираюсь…

– О, это как раз самое простое! – заявила Нони, махнув рукой. – На завтрак – горячая вода с лимоном, кайенским перцем и кленовым сиропом. На обед – вареное яйцо и половинка грейпфрута или банка тунца без майонеза, на ужин ешь то же, что и остальные, только потом вызываешь рвоту.

Джо уставилась на нее с ужасом. Нони не отвела взгляда.

– Чего? Это всего на две недели. – Она закрыла альбом и задумчиво погладила обложку. – Ну или на три. Мы с девчонками в колледже делали так постоянно.

Джо подозревала, что восемнадцатилетней девушке гораздо проще сбросить вес, чем женщине за сорок, но промолчала. Была почти половина пятого. Если она хочет успеть до возвращения Лайлы, то надо спешить. Лайла вечно теряла ключ. Если Ким с Мисси еще в школе или на футбольной тренировке, то Джо обнаружит свою несчастную десятилетнюю дочь на крыльце с таким видом, словно это мать во всем виновата.

– В любом случае с едой я худо-бедно справлюсь. Научи меня каким-нибудь упражнениям, чтобы я смогла подкачать проблемные места. – Нони похлопала себя по бедрам, те затряслись как желе, и она нахмурилась.

– Нони, нельзя похудеть в отдельных местах…

– Умоляю, помолчи! – Подруга игриво прикрыла Джо рот ладошкой. – Дай помечтать! Просто скажи, что ты мне поможешь.

Джо задумалась.

– Помогу – если ты пообещаешь питаться нормально. Никаких экстремальных диет, никакой рвоты.

– Ладно, ладно, – заверила Нони, закатив глаза.

– Хорошо. Я составлю план занятий. Сможешь встретиться со мной завтра в три сорок пять?

– В то же время на том же месте, – с широкой улыбкой кивнула Нони.

Сердце Джо подпрыгнуло, щеки вспыхнули, и она сказала себе, что это ничего не значит, ей просто хочется помочь подруге.

Вечером Джо расспросила Мисси об упражнениях для разминки и расслабления после тренировки, о силовых упражнениях, которые использовала тренер их команды по футболу. На следующий день она ждала Нони на парковке возле здания гольф-клуба. Многие женщины с Эппл-Блоссом-Корт вернулись к работе после того, как их дети пошли в школу. Джуди Прессман была специалистом по детскому чтению в округе, Валери Коэн стала дизайнером интерьера, Стефани Зельчек работала в Cape Codder – бутике в деловом центре Авондейла, где продавались килты и исландские свитера, рубашки Izod и водолазки с крошечными китами («Я устроилась сюда ради скидок сотрудникам», – призналась Стеф, и Джо с грустью вспомнила о своей матери и обо всем, что та покупала в Hadson’s со скидкой). Нони не работала. Она была членом книжного клуба и пару раз в неделю занималась по утрам волонтерством в Конгрегационной церкви, в которую они с Дэном ходили на службы, – помогала присматривать за детьми, чьи матери работают, а остальное время тратила на свои личные дела.

В половину пятого Нони наконец въехала на стоянку. В тот день она надела черный спортивный костюм с ярко-желтой отделкой.

– Я в нем похожа на шмеля! – пожаловалась Нони.

– Ты прекрасно выглядишь, – заверила Джо, вручая ей список упражнений.

Пробежав его глазами, Нони поцокала языком.

– Ты будешь заниматься вместе со мной? Покажешь, как это делается?

– Разумеется, – пообещала Джо.

Начали с короткой пробежки. Через четверть мили Нони раскраснелась, стала пыхтеть и сопеть, постоянно промокала пот со лба махровыми напульсниками.

– Давай-давай! – подбадривала Джо.

– Умираю, – выдохнула Нони и взгромоздилась на скамью для упражнений на пресс.

Джо начала считать. Нони застонала. Джо попыталась заставить подругу попрыгать. Нони заныла. Она не смогла провисеть на турнике и пяти секунд. Джо обхватила обеими руками ее обтянутое нейлоном туловище, подняла и держала, стараясь не обращать внимания на изгибы талии и бедер, на теплую упругую плоть, на легкий запах духов Opium.

– Я тебя ненавижу! – воскликнула Нони, хватая воздух ртом, когда Джо погнала ее к финишной черте, переходя с трусцы на спринт. Нони согнулась пополам, уперевшись руками в колени и тяжело дыша, затем подняла голову и заявила: – Мы идем кушать мороженое! Возражения не принимаются.

В течение следующих полутора месяцев Джо с Нони встречались на оздоровительной тропе трижды в неделю. Они бегали трусцой, отжимались от земли и от скамьи, делали шаги альпиниста и прыжки ноги вместе, ноги врозь. Каждую пятницу Джо вводила новое упражнение – подъемы ног, подъемы рук к ногам, касания пальцев ноги рукой, прыжки из упора-присев – быстрый переход от согнутого положения тела к выпрямленному и наоборот («О боже! – взвыла Нони увидев, как это делается. – Смерти моей хочешь?»).

Джо была уверена, что Нони бросит тренировки так же, как бросила все свои диеты, однако та не сдавалась. На четвертой неделе во время упражнений на турнике к ним подошла любительница бега трусцой, которой они пару раз махали при встрече.

– У вас тут персональная тренировка? – поинтересовалась она.

Джо сказала, что нет, и Нони пригласила ее присоединиться к ним. Так и появился фитнес-клуб. К концу июля почти каждый день по беговой дорожке за Джо трусили по меньшей мере шесть женщин – забавная маленькая толпа болтливых домохозяек в возрасте от двадцати до семидесяти. Некоторые носили нейлоновые костюмы, столь любимые Нони, в дополнение к ним повязки на голову и напульсники, и больше заботились о сохранности своих причесок, нежели об улучшении физической формы. Другие приходили в простых спортивных штанах и футболках, стянув волосы в конский хвост, и хотели заниматься. Джо вела учет достижениям и радовалась их успехам: женщина, которая не могла пройти две мили без остановок, через шесть недель уже преодолевала дистанцию трусцой; другая не смогла ни разу отжаться на первой тренировке, а на восьмой уже делала это двенадцать раз; иные замечали, что теперь способны носить больше продуктов за один раз, подниматься на второй этаж, не запыхавшись, или просто чувствуют себя бодрее.

– Даже если не похудеешь ни на дюйм или ни на фунт, ты уже стала сильнее, – сказала Джо Нони в то утро, когда ей удалось впервые подтянуться самостоятельно.

– Да ну тебя! – выдохнула Нони, разжав руки. Вокруг кроссовок взлетела пыль, и другие женщины радостно захлопали. – Цель моего подвига в том, чтобы поразить одноклассников неземной красотой, а не победить их в состязании по армрестлингу. – Она замолчала и повертелась, любуясь своей тенью. – Впрочем, выгляжу я отлично. – Нони улыбнулась, и на ее щеках проступили ямочки. – Дэну нравится!

Джо кивнула, не желая думать о том, что результатами ее нелегких трудов наслаждается Дэн.

После тренировки в пятницу они зашли полакомиться в Farm Shoppe еженедельным вафельным рожком с мороженым (самым маленьким, с одним шариком).

– С бесплатными занятиями пора завязывать, – заметила Нони. – Вон целая толпа желающих набежала. Тебе надо брать с них деньги. Только не с меня, конечно, – добавила она.

– Ну я же не профессиональный тренер.

– Ты ведешь уроки физкультуры, – напомнила Нони.

– Я лишь заменяю постоянных учителей, причем не так уж часто. Если бы я решила сделать из этого бизнес, наверняка пришлось бы получить специальный сертификат. – Хотя Джо много лет наблюдала, как Дэйв организует свои разнообразные предприятия, и следила издалека, как Бетти восходит на трон Королевы джемов в Атланте, у нее были весьма смутные представления о том, с чего начинать.

Нони погрызла краешек рожка.

– Я бы на твоем месте обратилась в администрацию спортивно-оздоровительного центра, – сказала она. – Тогда ты будешь проходить по их ведомству. Они постоянно нанимают инструкторов, верно? Леди могут платить центру, – проговорила Нони, слизывая с пальцев клубничное мороженое, – центр может платить тебе. Ты смело будешь пользоваться их оборудованием, и если кто-нибудь получит травму вроде растянутой лодыжки, то подаст в суд на них, а не на тебя.

Джо поморщилась: мысль о травмах даже не приходила ей в голову. Нони успокаивающе похлопала ее по руке:

– Послушай, раз ты все равно этим занимаешься, почему бы не попробовать заработать?

Джо не стала спорить. Лишние деньги ей бы пригодились. После того как Дэйв объявил о банкротстве, Джо настояла на том, чтобы он оставил мечты о собственном бизнесе и устроился на стабильную работу. Муж поворчал и согласился. Он называл свой род деятельности фармацевтическими продажами, хотя на деле развозил кремы от грибка стопы и ортопедические стельки по аптекарским магазинам в радиусе четырехсот миль. Платили сносно, но Дэйв любил дорогие машины, одежду и рестораны, к тому же постоянно возникали непредвиденные расходы вроде оплаты футбольного лагеря или покупки свитерка Benetton, без которого Ким ну никак не могла обойтись. Кроме того, небольшая личная заначка Джо точно бы не помешала.

В следующий понедельник Джо принесла резюме и сертификат, в свое время полученный, чтобы вести физкультуру в начальной школе, директору спортивно-оздоровительного центра – добродушному румяному мужчине по имени Ричи Барнс, который носил клетчатые рубашки и штаны хаки с подтяжками, а ноги в рабочих ботинках постоянно клал на зеленый железный стол.

– Конечно-конечно, – сказал он, едва взглянув на ее бумаги. – Я часто видел вас на дорожке после обеда. Сколько хотите за свои услуги? – спросил он с сильным бостонским акцентом.

В конце концов они условились так: пять долларов за одно занятие, тридцать – за месяц, при этом треть денег идет Авондейлскому спортивно-оздоровительного центру, остальное – Джо.

– Наделайте рекламных листовок и разнесите их по тренажерным залам, – предложил Барнс. – К примеру, в новый Nautilus на Мэйн-стрит и в JCC в Западном Хартфорде.

– А разве женщины в спортзалах уже не платят за тренировки? – озадаченно спросила Джо.

– Они платят за то, чтобы заниматься в помещении. Вы когда-нибудь бывали в этих залах? – Ричи скорчил гримасу. – Флуоресцентные лампы, никудышная вентиляция, наглые спортсмены-старшеклассники и тупые качки расхаживают там с хозяйским видом и пялятся на бедных леди. – Он произнес «пя-а-а-алятся», растягивая гласные. – Будь я женщиной, которая хочет привести себя в форму, и предложи мне кто потренироваться на свежем воздухе с приятными людьми, мигом ухватился бы за такую возможность! Впрочем, я всего лишь предлагаю. – Барнс сбросил ноги со стола и протянул Джо руку: – В любом случае желаю вам удачи!

Джо ехала домой, едва слыша по радио дуэт Дэрила Холла и Джона Оутса, и прокручивала в голове цифры. Двадцать долларов с женщины за месяц. Если соберется десять желающих, в чем она почти не сомневалась, то выйдет двести долларов чистыми. Прожить на эти деньги, конечно, не получится, уехать тоже, но для начала неплохо.

На выходных Ким помогла оформить рекламные листовки – Джо соблазнила ее идеей добавить «графический дизайнер-любитель» в резюме, которое она разошлет вместе с заявлениями о приеме в разные колледжи. «Набираем фитнес-класс. Инструктор Джо Брейверман приглашает на час бодрящих тренировок: спортивная ходьба, бег трусцой и силовые упражнения на авондейлской оздоровительной тропе. Для любого возраста и уровня подготовки! Стань стройнее! Стань сильнее! Стань счастливее!» (Идея со «стройнее» и «сильнее» принадлежала Ким, Джо добавила «счастливее».) Еще Джо упросила Нони использовать ее фото из школьного альбома, где она висит в воздухе и улыбается, и Нони согласилась, заставив Джо поклясться жизнью матери, что никому не расскажет, кто там изображен. «Мне еще худеть и худеть, – вздохнула она, разглядывая себя в зеркало, втягивая щеки и задирая подбородок. – Не разглашай мою тайну, пока я не стану стройной».

Утром в понедельник Джо отправилась к Kinkos, чтобы распечатать на ярко-розовой бумаге сотню флайеров. Ким с Мисси помогали матери разносить их по городу – ходили по спортзалам и супермаркетам, заглянули в библиотеку и в торговый центр, а недовольная Лайла сидела в машине и играла в электронную игрушку Simon, подаренную ей Дэйвом на день рождения. К августу, когда летний воздух стал густым как суп и многие семьи разъехались по пляжам Род-Айленда или Кэйп-Кода, в группу Джо записалось почти сорок женщин. Занятия пришлось перенести на более прохладные часы. В семь утра она встречала своих подопечных на парковке возле гольф-клуба и вела на пробежку. Джо показала пожилым и беременным, как изменить некоторые упражнения под себя: отжиматься на коленях, а не от земли, прыгать ноги вместе, ноги врозь вполсилы, прыжки с подтягиванием колен к груди упростить с помощью опоры на возвышение. В рюкзачке она всегда носила аптечку. Сперва Джо хотела положить ее в поясную сумку, взглянув на которую все три дочери проявили беспрецедентное единодушие и в один голос воскликнули: «Ни за что!» Она внимательно следила за своими подопечными, молясь, чтобы никто не потянул лодыжку или не сломал ногу, и пока худшее, что случилось, – Рутанн Бремер ужалила оса, а у беременной Конни Максорли появилась аллергическая сыпь после того, как она сбегала в кустики и присела прямо в заросли ядовитого плюща.

В конце августа Нони объявила, что уезжает на две недели к сестре на остров Нантакет.

– Я наверняка сорвусь! Жареные устрицы, сэндвичи с омарами, мороженое в вафельных рожках… Лето – это просто катастрофа! – пожаловалась она. Джо, знавшая о пристрастиях подруги, объедавшейся конфетами на Хэллоуин, рождественским печеньем зимой и шоколадными яйцами на Пасху, посоветовала ей держать рот на замке. – Может, ты напечатаешь для меня упражнения… Нет, погоди-ка! – Нони схватила Джо за руки. – Я придумала! Запиши-ка мне видео!

– Что?! Ничего не выйдет – у меня нет камеры.

– А разве в школе нет необходимого оборудования?

– Я узнаю.

На следующий день Джо обратилась к учителю технологии, которого звали мистер Дженова, и поинтересовалась, можно ли ей одолжить камеру.

– Никому нельзя, – заявил он с таким видом, словно она попросила у него взаймы сто долларов. – Выносить оборудование за территорию школу запрещено.

– Я могла бы воспользоваться им в спортзале, – предложила Джо.

Мистер Дженова показал ей лист регистрации и длиннющий лист ожидания и заверил, что никто не пропустит без очереди замещающего учителя.

– Он произнес «замещающий учитель» так, словно это «растлитель малолетних»! – пожаловалась Джо подруге, и та задумчиво поцокала языком.

– Отчаянные времена требуют отчаянных мер, – наконец решила Нони. – Ту комнату запирают на ночь?

Джо сомневалась, что дорогое оборудование оставляют без присмотра.

– У тебя есть ключи?

Джо сообразила, к чему ведет Нони.

– Да, но…

Нони подняла руку:

– Никаких «но»! Никаких отговорок! Ты сама меня учила.

– Да, только ты пыталась схалтурить на тренировке, а меня заставляешь украсть.

– Не украсть, всего лишь одолжить. Разница огромная! – Нони подняла голос. – Эй, Мисси, хочешь помочь нам провернуть ограбление?

– Даже не вздумай! – крикнула Джо.

– Что грабим? – спросила ее дочь из гостиной.

– Вот видишь, даже ребенок согласен нам помочь! Я сделаю тебе прическу и макияж.

– Нони, для тебя это просто игра, а я могу лишиться работы.

– Работа тебе больше не понадобится! – Глаза Нони озорно сверкнули, и она расплылась в довольной улыбке. – Мы сделаем из тебя… – Она раскинула руки широко-широко. – Звезду!

– Поверить не могу, что ты сумела меня уговорить, – пробормотала Джо на следующее утро.

Джо с Нони, одетые во все черное, подъехали к школе. Было пять часов утра субботы. План состоял в том, чтобы взять камеру, записать тренировку на видео и вернуть все на место к восьми утра. Джо затаила дыхание и сунула ключ в замок. Дверь распахнулась. Огни не замигали, сирена не сработала. Джо выдохнула, обернулась и поманила Нони, которая ждала в машине. Подруга перевела рычаг на нейтралку и помчалась через парковку. Ее груди соблазнительно подпрыгивали.

– Господи, неужели я так поступаю… – прошептала Джо, спеша на второй этаж с Нони, обутой в туфли на каблуках. Обе запаслись фонариками. Нони даже приготовила черную маску, в которой ее сын Дрю катался на лыжах. – Если тебя кто-нибудь остановит, скажи, что забыла сумочку в классе.

Джо надеялась, что никто не увидит, как она выносит из школы дорогущее оборудование. Она отперла дверь кабинета технологии. Пустые парты учеников, пустой учительский стол.

– Здесь? – спросила Нони, посветив фонариком в сторону запертых шкафов. Нони подергала ручку и скривилась. Затем подошла к учительскому столу, открыла ящик и там, между антистеплером и большим розовым ластиком обнаружила серебряный ключик с биркой «Оборудование». – Нашла!

Джо сунула ключ в замок, открыла дверцу шкафа и принялась рыться, отыскивая то, что велела взять Мисси. Камеру и блок питания Джо вручила Нони, штатив и микрофон сунула под мышку, заперла шкаф, положила ключ на место и вышла в коридор. Вдруг раздались голоса и смех – по лестнице поднималась целая толпа.

– Вот черт! – прошипела Нони. – Ходоки!

– Кто?!

– Старичье! – задохнувшись, проговорила Нони. – Пожилые спортсмены. Черт, я про них читала! Они занимались силовой ходьбой в торговом центре, потом их выгнали, и вот они здесь! Скорей, надо бежать!

В коридор уже входили первые старики. Нони схватила Джо за руку и потащила прочь, но их заметила женщина во главе процессии.

– А-у-у! Кто здесь?

– Ау? – пробормотала Нони. – Серьезно?!

Она ускорила шаг.

– Надо было одеваться в нормальную одежду! – прошептала Джо.

Если бы она надела то, в чем ходила на работу, или хотя бы спортивный костюм, то могла бы помахать им рукой и что-нибудь наговорить. Но подруги вырядились в черное с головы до ног, Нони к тому же напялила лыжную маску, в руках – полно техники, поэтому ничего удивительного, что их приняли за воришек.

Обернувшись, Джо увидела седые волосы, бирюзово-синий нейлоновый костюм и трость с квадратной опорой и четырьмя теннисными мячиками на ножках.

– Что вы здесь делаете?

– Черт! – громко прошептала Нони. – Бежим!

Джо помчалась по коридору вслед за подругой. К окликнувшей их леди присоединился старичок, завопив: «Держи вора!» Джо с Нони толкнули двери и выбежали на восточную лестницу, а им вслед орали ходоки.

– Давай же, – поторопила Нони, схватив Джо за руку. Они мигом слетели вниз по лестнице, и Нони все приговаривала: – Давай, поднажми! Я не хочу, чтобы меня арестовали за самое тупое преступление века!

– Хва… тит меня… смешить! – простонала Джо на бегу.

Они пронеслись сквозь столовую, выскочили на парковку и остановились у мусорных баков, пытаясь отсмеяться и продышаться.

– Ай да мы! – воскликнула Нони, прижав руку к груди. – Черт, я думала, у меня сердце лопнет прямо там! Кстати, страх сжигает калории?

– Наверное.

– Чудно! – Нони отперла машину. – Поехали!

Поскольку Джо не хотела впутывать в преступную деятельность дочь, она попросила Мисси встретиться с ними на оздоровительной тропе.

– Ты решила сниматься в этом? – поинтересовалась Мисси, когда Джо с Нони вылезли из машины.

Джо оглядела черную футболку и серые махровые шорты.

– Да, а что?

– Ничего. Просто все фитнес-леди одеваются иначе. – Мисси указала на Нони. – Спортивные костюмы или гимнастические купальники и гетры.

– Я вовсе не фитнес-леди! – воскликнула Джо. – К тому же в костюмах из спандекса не бывает карманов. Куда ты кладешь ключи от машины?

– В бюстгальтер, – весело ответила Нони. – Надежно, как у Христа за пазухой.

Втроем они пошли на первую площадку, где был турник и наклонный участок с мягкой травой для отжиманий.

– Ладно. Становись здесь, – велела Мисси, бросила взгляд в камеру, кивнула и сказала: – Три, два, один.

Джо посмотрела в объектив. Ее охватила непонятная тревога, во рту пересохло, сердце затрепыхалось в груди, хотя кроме Нони запись никто не увидел бы. Она заставила себя улыбнуться.

– Привет, Нони! Это я, твоя старая приятельница Джо, не даю тебе увильнуть от тренировок. Сегодня мы сделаем три серии из трех разных упражнений, начиная с твоего любимого – с шагающих выпадов. – К третьему упражнению Джо совершенно позабыла про Мисси, кружащую вокруг нее с камерой. – Плечи держи над запястьями, – напомнила она. – Не давай коленям заходить за пальцы на ногах, – сказала она во время приседаний. – Напрягай пресс! – скомандовала она во время наклонов вперед на одной ноге. – Ну вот и все! – воскликнула Джо, показав упражнения. – Сделай каждую серию по три раза, и ты свободна. Я хочу поблагодарить моего оператора, Мелиссу Брейверман, которая также является моим продюсером и режиссером. Нони, увидимся на беговой дорожке!

– И… снято! А ты молодец! – похвалила Мелисса с энтузиазмом, который обычно приберегала для своих товарищей по футбольной команде.

– Очень хорошо! – одобрила Нони. – Знаешь, что я тебе скажу? Займись-ка ты продажей кассет.

Джо слушала вполуха, размышляя о том, как вернуть оборудование и не забыла ли она достать мясо из морозилки.

– Что?

– Тебе надо продавать свои кассеты с упражнениями. Будешь как Джейн Фонда!

Джо покачала головой:

– Я не Джейн Фонда. И не Сьюзан Соммерс. У меня даже гетр нет, помнишь?

– Есть знаменитости, которые записывают кассеты с упражнениями, – заметила Мисси, – а есть и обычные люди, которые стали знаменитостями благодаря своим видео. Можем сегодня съездить в «Блокбастер» и посмотреть на конкуренток.

– Займись этим, – посоветовала Нони, садясь в машину.

– Ты в самом деле думаешь, что получится? – спросила Джо у дочери.

Мисси повернула голову, проведя темно-каштановым конским хвостом по плечам, и медленно сдала назад, выезжая с парковки.

– Папа всегда говорит, что главное – найти свой товар, занятие, услугу или идею. Вдруг это и есть твое занятие?

Сердце Джо сжалось: Мисси повторяла слова отца с любовью и восхищением. Она надеялась, что девочки впитали амбиции Дэйва, а не то, что привыкла видеть она – аллергию на тяжелую работу, готовность идти кратчайшим путем или даже лгать в поисках большого куша.

– Надо посмотреть, – сказала Джо.

Мелисса улыбнулась, выдав более теплую и менее зубастую версию сверкающей улыбки отца.

– Достанем тебе гетры, и дело в шляпе! – Дочь нажала на кнопку кассетного магнитофона, и машину наполнила музыка Duran Duran. – И еще название надо придумать.

Об этом Джо успела поразмыслить. Утром в понедельник она наклеила на кассету кусочек малярной ленты и маркером Лайлы (брошенным без колпачка на кухонном столе) написала: «Попрыгай с Джо». Мелиссе понравилось. По ее настоянию Джо взяла напрокат видео с Джейн Фондой и нечто под названием «Стальные булочки». Сидя в гостиной одна, Джо смотрела на блестящие лосины и гимнастические купальники с глубокими вырезами, повязки на голову и гетры им в тон, толстый слой макияжа и залитые лаком волосы. На видео все постоянно улыбались, даже выполняя самые изнурительные упражнения вроде ягодичного мостика или шагающих выпадов, и никто не потел. Часть материала составляли объяснения инструктора, часть – демонстрация упражнений, и если с первой частью Джо бы справилась, то вторая была выше ее сил.

И все же ей хотелось попробовать. Может, головокружительный успех, как у Бетти, случается раз в десять лет, к тому же точно не у членов одной семьи, но это вовсе не означает, что Джо и пытаться не стоит.

Нони вернулась от сестры в новеньком тренировочном костюме (лимонно-желтый с неоново-зеленым) румяная и довольная.

– Я занималась по твоей кассете каждое утро, и угадай что произошло? Обе мои невестки хотят копии! – Она сделала паузу. – Невестки или золовки – как правильно? Понятия не имею! В любом случае ты им ужасно понравилась! – Нони сияла. – Похоже, Мисси права. Кассеты надо продавать!

– Говорила же тебе! – крикнула Мисси с кухни.

– Ты правда думаешь, что люди станут их покупать? – спросила Джо.

– Знаю, что будут. – Нони поправила плетеную зелено-желтую повязку. – Угадай, что сказали мои невестки? Им нравится, что ты настоящая. Ты не актриса с грудными имплантатами, а обычная женщина.

«Обычная женщина, – с улыбкой подумала Джо. – Нони, если бы ты только знала». Тем же вечером Мисси отвезла ее в магазин Video Barn, и мрачный прыщавый подросток сделал с кассеты двадцать копий по доллару за штуку. В конце пятничной тренировки Джо залезла на пень, который они использовали для прыжков и вышагиваний на платформу, и с пылающим лицом объявила, что у нее есть видеозапись уроков по пять долларов за штуку.

– Вдруг вы уедете в отпуск или просто захотите позаниматься дома. – Закончив свою маленькую речь, она приготовилась к переминаниям с ноги на ногу, отведенным взглядам и неловкому молчанию.

Первой отреагировала Рутанн Бреммер:

– Ух ты, я хочу!

Конни Максорли, прославившаяся историей с ядовитым плющом, сказала:

– Я тоже!

Джули Карден купила одну для себя и одну для сестры из Массачусетса. Через десять минут Джо положила в карман сто долларов, распродав все кассеты.

– Возвращайся в Video Barn и закажи сотню копий! – велела Нони. – И попроси у той прыщавой морды скидку за опт!

– Да ну тебя, Нони, – отмахнулась Джо.

– Действуй! – При всем своем южном обаянии Нони умела быть напористой. – Я пошлю копии моим невесткам, а ты пристроишь еще двадцать на следующем занятии. Кстати, в сентябре – школьная ярмарка!

Джо представила, как будет продавать кассеты незнакомым людям. Она едва смогла посмотреть запись, тревожась о том, что в шортах и футболке выглядит мужеподобно, к тому же упражнения вроде высокого подъема колен и прыжков ноги вместе, ноги врозь ей точно не добавляют женственности. Сразу вспомнилось, как мать обозвала ее ненормальной, и вдобавок злые шутки про женщин-тренеров.

– Даже не знаю…

Нони впилась в нее взглядом, яростно сверкая глазами.

– Не понимаю, в чем проблема? Да будь я тощей, как ты, записала бы это видео голой!

– Ты прекрасно выглядишь, – отметила Джо.

Нони слегка загорела – лицо, руки и грудь из бледно-розовых стали золотистыми. Она согнала немного жирка, при этом оставшись восхитительно упитанной, бедра и плечи были округлыми и крепкими, покрытыми выгоревшими на солнце волосками. «Сочная», – иногда думала про нее Джо. Как спелый персик, который так и сочится соком, стоит его откусить.

– Ну же, – настаивала Нони. – Что ты теряешь?

– Свою самооценку? Чувство собственного достоинства? Стоимость ста копий?

Нони не сдавалась. Она отвезла Джо в Video Barn, потребовала позвать менеджера и выбила из него скидку. Она заставила Джо позировать для фото, снова и снова делая прыжок «звезда» – прыгать, растопырив в воздухе руки и ноги. «Улыбайся!» – кричала Нони, пока у Джо не получилось. Когда подруга напечатала фотографии, Джо пришлось признать, что вышло неплохо. По крайней мере, не ужасно.

– Эффектно, но доступно, – одобрила Нони.

Джо закатила глаза:

– Если дело кончится сотней копий «Прыгай с Джо» в моем гараже, я заставлю тебя прыгать упор-присев каждый божий день!

– Твое право, – ответила Нони. – Только знаешь, по-моему, исход будет другим!

Ярмарка, организованная Ассоциацией родителей и учителей, проходила в школьной столовой. Джо разместила свои товары на складном столике под плакатом, который сделала Ким, – увеличенный снимок с обложки видео демонстрировал Джо в прыжке. Рядом расположилась Нони с ананасовым пирогом. «По рецепту моей мамочки», – сообщала она покупателям, хотя Джо знала, что на самом деле рецепт взят с банки консервированных ананасов. Когда посетители хлынули в зал, Джо приготовилась к косым взглядам и неприятным вопросам о квалификации или о том, почему ее видеоуроки вообще стоит покупать. Однако вопросов ни у кого не возникло. Через сорок пять минут все кассеты раскупили. «Я же тебе говорила!» – с самодовольным видом воскликнула Нони.

На выходных Джо сходила в библиотеку и выяснила все, что могла, про рынок фитнес-видео. Оказывается, он был весьма крупным, прибыльным и неуклонно расширялся благодаря женщинам ее лет – сидящим дома материям, которые хотят привести себя в форму. В понедельник она взяла кассету и пошла показывать ее мужу.

Много лет назад Дэйв превратил цокольный этаж в домашний офис. Как подозревала Джо, не столько ради того, чтобы там работать, сколько ради списания части ипотеки и коммунальных услуг. Таков уж Дэйв, думала Джо: если можно срезать угол, он это сделает непременно.

– Чем могу помочь, моя дорогая?

Джо пододвинула стул и села.

– У меня есть деловое предложение, – сказала она, протягивая кассету.

Дэйв внимательно просмотрел ее до конца. Он изучил обложку и терпеливо выслушал Джо, делая пометки в блокноте, пока она рассказывала о том, как возникла идея тренировок, как невестки Нони попросили копии. Она сообщила, что видео хорошо покупали женщины в ее группе и даже незнакомые люди на школьной ярмарке.

– Ты разбираешься в этом лучше меня, поэтому я хочу узнать твое мнение.

Дэйв отложил ручку и блокнот, откинулся на спинку кресла и сцепил руки на животе – привычка, возникшая от долгих часов разглядывания потолка. Наконец он покачал головой:

– Не сработает.

Джо испытала и разочарование, и облегчение. Жаль, конечно, что не выйдет разбогатеть на продаже кассет с упражнениями, и в то же время хорошо, что не надо быть звездой для домохозяек, ставить в неловкое положение себя и детей, служить объектом для плоских шуточек.

В голосе Дэйва звучало сочувствие.

– Проблема в том, что ты вовсе не соответствуешь идеалу. Не пойми меня превратно, – сказал он, подняв руки, словно Джо собиралась с ним спорить. – Выглядишь ты прекрасно – для женщины твоих лет, для мамочки из соседнего дома. Женщины, которые покупают эти кассеты, не хотят выглядеть как мамашки. Они покупают их потому, что хотят выглядеть как Сьюзен Соммерс.

– Так я и думала, – вздохнула Джо. – Нони постоянно твердила…

Ее голос затих. Дэйв небрежно махнул рукой, словно король, дарующий милость крестьянину.

– Продавай свои кассеты на благотворительных распродажах или тем леди, которые ходят на твои занятия. Зарабатывай себе на булавки.

Джо кивнула и попятилась, поднявшись по лестнице спиной, как делал ее отец, выходя из синагоги, чтобы не поворачиваться задом к слову Божьему. На булавки, подумала она, улыбаясь собственной глупости, и приступила к мытью посуды.

На следующее утро она сообщила новость Нони. Разумеется, подруга пришла в ярость. «В этом весь Дэйв, – заявила она, велев Джо не расстраиваться и думать шире. – Попробуй дать объявление в Hartford Courant или позвони местным журналистам и попроси уделить тебе время в воскресных утренних новостях». Джо так и не сподобилась. Ее все устраивало. Ей нравилось вести занятия, бегать по дорожке под кронами деревьев под бормотание игроков в гольф или под стук клюшки по мячу. Джо держала коробку с кассетами в багажнике, продавала их ученикам и на распродажах в синагоге. Деньги пригодились Ким для оплаты подачи документов в колледж, да и Лайле понадобился лишний год наблюдения ортодонта из-за неправильного прикуса на обеих челюстях. «Этого достаточно», – сказала себе Джо. Они пережили банкротство, им хватало денег для оплаты счетов. Джо так и не воссоединилась с любовью всей своей жизни, но разве многим женщинам, которые любят женщин, это удается? Может, есть и такие, кому хватает храбрости, только они живут в крупных городах или в коммунах. У Джо уже не осталось ни нервов, ни времени. Ее отец умер, не дожив до сорока шести, мать – в семьдесят один год. Скоро их с Дэйвом гнездышко опустеет, девочки встанут на крыло и улетят, потом пенсия, потом их дочери унаследуют землю и заживут той жизнью, о которой Джо когда-то мечтала. Может, она так и не напишет свой роман, может, они с Дэйвом не переедут в особняк в Авондейл-Вудс и у них не будет бассейна, как у Прессманов, и все же рано или поздно у них появятся деньги, чтобы обновить кухню.

Именно так думала она однажды в апрельскую пятницу, когда Дэйв позвал ее в свой офис поговорить. Мисси ушла гулять с подружками по футбольной команде, Ким – с Дереком Рудольфом, с которым встречалась со школьного бала. Лайла как всегда сидела у телевизора, точно приклеенная, и смотрела ситком «Полный дом». Джо спускалась по лестнице, размышляя о замене кухонной техники или хотя бы серебристо-зеленых обоев – привета из семидесятых годов. Может, стоит сделать ремонт в несколько этапов, подумала она, устраиваясь на стуле. Сначала обои, а если получится убрать стену между гостиной и кухней…

– Джо. – Дэйв смотрел на нее мрачно, подавшись вперед, все еще в костюме, который надел днем. Заболел, первым делом подумала Джо и, к своему большому стыду, ощутила облегчение. Она от него избавится и станет свободна! Может, она уже не молода, но еще и не стара. Впереди целая жизнь и… – Мне очень жаль, – сказал Дэйв, чуть не плача.

Похоже, она пропустила что-то важное.

– Почему тебе жаль? – поинтересовалась Джо, стараясь сохранять соответствующую мину.

Дэйв опустил взгляд, словно не мог смотреть ей в глаза. Джо почувствовала, как изменилась атмосфера – надвигается буря. Она сжала кулаки, приготовившись к любым испытаниям.

– Сама знаешь, в последнее время не все шло гладко.

Джо промолчала. Руки и лицо похолодели. В последнее время все наконец-то наладилось, подумала она. Что же я пропустила?

Плечи Дэйва дрогнули, он всхлипнул и выпалил:

– Джо, я хочу развода!

Губы Джо онемели, руки стали ледяными, голова пошла кругом. Ее охватил шок и страх, гнев и облегчение. Да, огромное облегчение. Дэйв не умрет, но уйдет из ее жизни. Она будет свободна!

Насладившись внезапной радостью, Джо задала банальный вопрос:

– У тебя кто-то есть?

Дэйв коротко и стыдливо кивнул.

– Кто она? – заставила себя спросить Джо, и у Дэйва хватило такта, чтобы изобразить стыд.

– Нони Скотто.

Часть пятая

1993. Бетти

– Вот она, – указала Бетти на высокую худую девочку с копной черных спутанных волос, спускающуюся по трапу.

Ее племянница вступила в ту нелепую пору, которую Бетти помнила по своей юности, когда ты уже не ребенок, но еще и не подросток, и кажется, будто половина частей твоего тела вошла в команду под названием «пубертат», а другая половина безнадежно отстает. Узкие плечи Лайлы согнулись под весом рюкзачка, спортивная сумка заставляла ее крениться влево и идти зигзагами.

Четыре года назад Бетти едва сдержалась, чтобы не крикнуть: «Я же тебе говорила!», когда сестра позвонила сообщить об уходе Дэвида, и едва не ахнула, узнав, к кому он ушел.

– Чем я могу тебе помочь? – спросила Бетти.

Она хотела одолжить денег для выкупа доли Дэйва, чтобы Джо с девочками могла остаться в доме, только Джо отказалась наотрез.

– Я не смогу: Дэйв переезжает к Нони, а она живет на той же улице.

– О боже!

– Хочу начать все сначала на новом месте. – Голос Джо дрогнул. – Лучше где-нибудь в Авондейле, пока Лайла не окончит школу.

Джо с девочками переехала в многоквартирный дом. Сначала Ким, потом и Мисси окончили школу и поступили в колледж. Когда Джо обнаружила в продаже фитнес-видео Нони и Дэйва, она одолжила у Бетти денег, чтобы подать в суд на эту парочку коварных интриганов, но в остальном обходилась своими силами. Каждый год Бетти приглашала сестру с племянницами приехать в гости на неделю, на месяц или на все лето, и три года Джо отказывалась, пока наконец не согласилась прислать Лайлу.

– Должна тебя предупредить, что ей сейчас очень паршиво.

– Мы справимся. – Бетти спросила, когда заканчивается учебный год, купила билет на имя Лайлы и распланировала для своей племянницы развлечения на все лето. – Мы о ней позаботимся, – пообещала она Джо. Та лишь вздохнула.

Бетти знала, что с Лайлой всегда было непросто. Она считала, что плохое поведение девочки – результат предательства ее отца, Дэйва Брейвермана, бросившего семью ради подлой мерзавки Нони Скотто.

– Никогда ему не доверяла! – заявила Бетти Гарольду, узнав новость. Она металась по гостиной кругами между газовым камином и недавно установленным французским окном, впиваясь в ладони наманикюренными ногтями. – И знаешь, что самое неприятное? На Рождество я послала этой стерве баночку джема!

– Забудь, милая! – воскликнул Гарольд глубоким зычным голосом, схватил ее в охапку на середине круга и держал в объятиях до тех пор, пока она не рассмеялась над собой.

Из трех своих племянниц Бетти больше всего привязалась к младшей, которой жилось особенно тяжело. Ким с Мисси обе хорошо учились в школе, блистая и в учебе, и во всевозможных общественных мероприятиях, в то время как Лайла едва справлялась и не обладала никакими талантами. Также Бетти не могла не заметить, что, судя по дате рождения, родители зачали Лайлу сразу после их с сестрой большой ссоры. Бетти полагала, что в этом есть и ее вина, как и в том, что Джо вышла замуж и поселилась в пригороде.

Кроме того, перешагнув порог сорокалетия, Бетти все чаще думала о своей бездетности. Сперва они с Гарольдом поговаривали об усыновлении или опекунстве, но оба были слишком заняты: она очень много времени посвящала своему бизнесу, он работал плюс благотворительность, на которую они выделяли и деньги, и время. К тому же Бетти сомневалась, что агентство по усыновлению готово отдать ребенка межрасовой паре. Поэтому она с удовольствием общалась с детьми родственников. С пятью сестрами и братом у Гарольда было более двадцати племянников и племянниц, от младенцев до совершеннолетних, плюс Ким, Мисси и Лайла. Бетти любила свою работу, любила своего мужа, любила своих племянниц и с радостью проводила с ними время… и все же, честно говоря, ей было особенно приятно проводить гостей и остаться вдвоем с мужем.

Она задумывалась, не делает ли это ее – выражаясь языком Сары – ненормальной. Всякий раз, общаясь с репортерами (к счастью для Бетти, ферма Блю-Хилл достаточно процветала, и за последние годы у ее хозяйки брали интервью раз шесть, четыре – для печатных изданий, два – для телевидения), ей приходилось говорить на эту тему. «У вас с мужем есть дети?» Бетти всегда отвечала одинаково, озвучивая отработанную версию. «Мы с мужем дружили еще в старших классах, однако, когда мы встретились снова, мои биологические часы почти остановились. Мне повезло, у меня есть три прелестные племянницы, которые гостят у нас летом, и еще я наставник в организации «Старшие братья и сестры Америки».

– Интересно, что будет, если я скажу: «Я никогда не хотела детей»? – воскликнула Бетти во время подготовки для работы со СМИ.

Роза Сарон, которая к началу восьмидесятых распрощалась с первой частью своего имени и стала просто Шэрон на американский манер, и медиаконсультант по имени Беверли Хаснер, в один голос вскричали:

– Даже не вздумай!

– Почему бы и нет? – Бетти с Шэрон сняли на полдня конференц-зал в отеле Doubletree для подготовки к интервью для компании CNN, которая готовила программу «Новые предприниматели». Беверли принесла свою камеру, свет и одолжила в гостинице телевизор. Два часа она изображала репортера, засыпая Бетти с Шэрон вопросами, записывала их ответы, потом показывала им места, где они говорили «э-э» или «м-мм», «ну вы понимаете», «ну вы знаете» или «типа», объясняла, где вставить название фермы, которое следовало использовать как можно чаще. – Серьезно, в чем проблема? Неужели конец света настанет, если я скажу, что никогда не хотела детей?

Беверли прочистила горло, вертя в руках пульт от видеомагнитофона. Шэрон заметила:

– Женщине не пристало так говорить.

– Это ненормально, – пробормотала Бетти, вспоминая слова, сказанные матерью при гостях на День благодарения много лет назад. – Серьезно? В наши дни? В моем-то возрасте?

– Вот именно, – отрезала Беверли. – До сих пор предполагается, что женщины хотят иметь детей. А если ты успешная бизнес-леди, то людям ни к чему знать, что ты променяла топот маленьких ножек на деньги.

– Это нечестно! – возразила Бетти.

– Послушай, не тебя одну журналисты достают тупыми вопросами, – утешила ее Шэрон. Она понизила голос до контральто и склонилась к Бетти с притворной заботой на лице: – И как же вы справляетесь? Как вам удается все совмещать? Что будет, если вы уедете на деловую конференцию или на предприятие, а у маленькой Аманды поднимется температура или Райан набедокурит в школе? – Она фыркнула. – Назови мне хоть одного мужчину, которого спросили, скучает ли он по детям на работе? Я не могу сказать им правду: у меня есть и няня, и горничная. По выходным ко мне приезжает мама. Без них мне никак не справиться!

– Просто смешно! – возмутилась Бетти. – От мужчин никто не ждет, что они успеют все. Им можно иметь помощников, у них не спрашивают, сожалеют ли они об упущенных возможностях.

– Еще бы, – вздохнула Беверли, убирая камеру в пластиковый чемоданчик. – Когда-нибудь мир изменится. Когда-нибудь у Билла Гейтса спросят, почему он не пришел поддержать своего сына на школьном конкурсе на знание орфографии, а изобретает компьютеры, и оставят в покое бездетную или даже незамужнюю женщину – топ-менеджера. Впрочем, до этого нам еще далеко.

– Лайла! – крикнула Бетти и помахала. – Сюда!

Лайла подняла голову, вяло махнула в ответ и понуро поплелась к своим тете и дяде. «Бедняжка!» – подумала Бетти. В огромной черной толстовке с капюшоном Лайла совершенно терялась. На лбу девочки алели прыщи. Нос выглядел слишком большим для ее лица, ноги – слишком большими для ее тела. Несмотря на брекеты, у нее все еще был неправильный прикус. Из кармана толстовки торчал желтый провод, вокруг шеи болтались наушники. Бетти распахнула объятия и воскликнула:

– Привет, милая! Мы тебе очень рады!

На третий день пребывания Лайлы в Бакхэде Бетти решила, что у племянницы классическая депрессия. На пятый день поняла: если не удастся расшевелить Лайлу, ей и самой понадобится помощь специалиста. Через неделю Бетти уже гадала, не стала ли причиной ее состояния какая-нибудь травма вроде той, которую пережила она в ее возрасте, – смерть близкого человека или насилие, потому что развод родителей вряд ли мог сделать девочку столь мрачной и замкнутой.

Лайла редко улыбалась и никогда не смеялась. У нее был потухший взгляд, и ее не радовало абсолютно ничего – ни поездка, ни угощение, ни музыка, ни кино, ни ресторан, ни телепрограмма. Гарольд предлагал сходить в Музей кока-колы, посмотреть бейсбольный матч «Атланта Брейвз», купить новую одежду в торговом центре Lenox Square, который обожали Ким с Мисси в ее возрасте. Лайла со вздохом соглашалась, покорно кивая, и весь день ходила все той же тяжелой поступью, понуро опустив голову.

– Вроде пойдет, – сказала она, когда Бетти принесла в примерочную рубашки от Esprit и платья от Gunne Sax.

– Так мы их берем? – спросила Бетти, держа вешалки с одеждой.

Лайла пожала плечами.

– Они тебе нравятся?

Лайла снова пожала плечами.

– Может, хочешь померить что-нибудь другое?

На этот раз Лайла пожала плечами и вздохнула. Бетти тоже не сдержала вздоха, неся вещи на кассу и доставая кредитку.

– Пойдем-ка скушаем на двоих булочку с корицей!

Запах из кондитерской Cinnabon разносился по всему этажу, и Бетти уже чувствовала во рту вкус сладкого теста и сахарной глазури. Лайла плелась за ней, неся сумки с покупками с таким видом, словно те набиты камнями, а не милыми свитерками и платьями. Присев за столик, она вяло поковыряла свою часть булочки, односложно отвечая на вопросы Бетти о школе, друзьях и сестрах, то фыркая, то вздыхая. Нью-Йоркский университет, куда поступила Мисси, был «вроде хорошо», Университет Филадельфии, где училась Ким, – «нормально», школа – «нормально», друзья – «нормально», новая квартира – «вроде пойдет».

– А как насчет Нони? – Бетти все еще поверить не могла, насколько стремительно ее шурин бросил свою семью… или как Джо умудрялась держать себя в руках и не отправиться к их дому с бутылкой жидкости для розжига и спичками. – Она тебе нравится?

Лайла исторгла вздох из самых глубин своего костлявого тельца и потрогала остатки булочки.

– Она хорошая.

– А ее дети? – спросила Бетти. – У нее мальчик и девочка, верно?

– Вроде нормально, – ответила Лайла. – Все хорошо.

«Хорошо, хорошо, все хорошо, – шепотом повторяла Бетти ее слова Гарольду, лежа в постели. Они расположились в привычной позе: Гарольд на спине в середине кровати, Бетти на боку, положив голову ему на грудь. – Только вот ничего не хорошо. На самом деле все плохо!»

Бетти очень тревожилась из-за ребенка в доме и боялась, что не справится с девочкой-подростком. Теперь она вспомнила: когда племянницы были маленькими, за ними постоянно приходилось присматривать. Ее сестра расхаживала повсюду с малышкой Лайлой на бедре и то и дело подхватывала то Ким, то Мисси, готовых свалиться в бассейн или выбежать на улицу. Когда они наконец засыпали, у Джо начиналась вторая смена: приготовление еды и уборка, стирка и поход по магазинам.

– Помнишь поговорку? – пророкотал Гарольд ей на ухо. С годами он все лучше изображал своего отца, начиная от выпяченной груди и назидательного тона до неиссякаемого запаса мудрых высказываний. – Маленькие детки – маленькие бедки, большие дети – большие беды.

Бетти вздохнула, думая, что лучше тянущий все в рот грудничок, чем Лайла, отгородившаяся стеной молчания. Они с Гарольдом болтали, смеялись и слушали музыку мотаун за готовкой, уборкой и прочими хлопотами, но даже с музыкой и разговорами Лайла поглощала каждую частицу радости и света в доме. Она словно носила с собой из комнаты в комнату облако печали; ее вздохи и бормотание себе под нос убивали любую беседу на корню.

Бетти хотела спросить совета у Джо, потом передумала. Что она ей скажет? «Я справлюсь, – решила Бетти. – Если уж я смогла перейти от продажи джема в банках с подписанными от руки этикетками на фермерском рынке до снабжения своей продукцией ресторанов и отелей по всему Югу, то и девочку из депрессии вытащу!»

Только у нее ничего не вышло. По будням Лайла посещала дневной лагерь High Meadows, куда возила своих детей Шэрон. «Им нравится все! – заверила она подругу. – Плавание, стрельба из лука, кикбол, футбол, водные лыжи, катание на каноэ, гимнастика, всякие поделки своими руками… Да я бы сама туда походила!» В восемь утра Лайла садилась на автобус, который отвозил детей в Росвелл, где на территории в сорок акров находился лагерь. Там был ручей, походные тропы и ферма с козами и свиньями. Лайла неплохо загорела, но в те дни, когда Бетти возвращалась домой пораньше и встречала ее на остановке, девочка выходила из автобуса с тем же несчастным видом, что и садилась в него утром, со спутанными волосами и мрачно сжатым ртом. Как тебе в лагере? Хорошо. Чем занималась? Ничем.

Лайла никогда не приносила домой никаких поделок, хотя Шэрон говорила, что ее дом буквально завален плетеными из бечевки цепочками для ключей, резными деревянными дощечками и глиняными горшочками. Лайла не упоминала новых друзей, не просилась к ним в гости на выходные. Когда они пришли в дом к Шэрон, ее сыновья, Люк и Джона, прыгали «бомбочкой» в бассейн на заднем дворе или носились друг за другом в догонялки, а шестилетняя Энни ходила за Лайлой хвостом и смотрела на нее с обожанием, отчаянно нуждаясь хотя бы в капельке внимания со стороны старшей девочки. Лайла игнорировала Энни, Лукаса с Джоной и даже Шэрон. Она носила черную толстовку с капюшоном, а иногда «кардинально» меняла свой внешний вид – надевая такую же, но темно-синюю, и сидела в тени, натянув капюшон на голову, слушала плеер и хмуро глядела на ярко-голубую воду.

Через две недели Бетти позвонила в лагерь и поговорила с вожатыми, которые заверили ее, что Лайле все нравится.

– Нравится?! – повторила Бетти ночью, лежа в постели с Гарольдом.

– Наверно, они имеют в виду, что девочка не создает им проблем, – ответил муж.

От него пахло зубной пастой, и он был в мягкой клетчатой ночной сорочке, которая доходила ему до колен. Бетти называла ее ночнушкой, на что Гарольд пожимал плечами и говорил: «Смейся сколько угодно – я в своей мужественности ничуть не сомневаюсь. Эта штука очень удобная».

– Что же нам делать? – нервно спросила Бетти.

– Вряд ли больше того, что мы делаем сейчас, – заметил Гарольд, сунул теплые руки под верх ее пижамы и потер Бетти плечи. Она счастливо вздохнула и прикрыла глаза. – Мы ее поддерживаем. Лайла знает, что мы всегда готовы выслушать, если ей захочется поговорить.

– Верится с трудом, – проворчала Бетти.

– Она придет к нам, когда будет готова.

Прождав еще неделю, Бетти не выдержала. Вечером в воскресенье она пошла в гостевую комнату, где разместили Лайлу, и присела на край кровати. В ожидании приезда племянницы она постелила новое розово-желтое покрывало и купила две серии книг про Трикси Белден и про школу Свит-Вэлли, которые, как заверила ее Шэрон, обожают все девочки возраста Лайлы.

– Лайла, – начала Бетти, – у тебя все в порядке?

– Все хорошо, – прошептала Лайла.

– Ты уверена, что в лагере тебе нравится? Если нет, мы придумаем что-нибудь другое.

– Я могу просто посидеть дома, – вызвалась Лайла. – Буду помогать Сидни с ужином или Изобель с уборкой.

Бетти нахмурилась и покачала головой:

– Я не хочу, чтобы ты работала. У тебя же каникулы!

Сидни был молодым человеком, который готовил ужин четыре раза в неделю, что обходилось дорого и все же дешевле, чем поход в ресторан. Хотя Бетти любила готовить, она возвращалась домой слишком поздно, и на домашние дела ее не хватало. К огромному счастью и облегчению Бетти, которая наконец смогла себе это позволить, уборкой занималась горничная Изобель – пылесосила, меняла постельное белье, даже стирала, за что ей хорошо платили.

– Знаю, у вас дома много чего случилось. Не хочу лезть к тебе с вопросами, но ты не выглядишь счастливой.

Лайла закусила губу и промолчала.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Лайла покачала головой. Бетти сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь справиться с нарастающим раздражением.

– Если тебе что-нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти. Я люблю тебя, милая!

Лайла не ответила. Бетти подождала, убедилась, что девочке сказать нечего, выскользнула из комнаты и вернулась к Гарольду.

– Как прошло? – спросил он.

– Все хорошо! – воскликнула Бетти, передразнивая унылую походку Лайлы – опущенные плечи, шаркающие шаги, фразочки из репертуара ослика Иа. Это напомнило ей о той поре, когда сама она относилась ко всем с подозрением и пыталась причинить окружающим боль прежде, чем они сделают больно ей. Бетти хотела спасти Лайлу, как Джо спасла ее от дяди Мэла, как Ронни вытащила ее из выстеленного подушками родового канала в другую жизнь, но Лайла держала ее на слишком большом расстоянии.

– Бедный ребенок, – тихо сказал Гарольд.

– Бедный ребенок, – повторила Бетти, надевая пижаму.

Она не спеша вошла в огромную ванную с двумя раковинами, просторной душевой кабиной, глубокой ванной и комодом – все отделано кремово-белым мрамором, на полу зеленая плитка, расписанная вручную в Мексике, которую они ждали целых полгода. Бетти рассказала Гарольду, как ее удивила третья беременность Джо, ведь она была твердо уверена: после поездки сестры на ферму Блю-Хилл она готова радикально изменить свою жизнь. Когда Джо позвонила через три месяца и смущенно пробормотала: «У меня есть новости», Бетти была готова поспорить на недельную выручку от продажи джема, что Джо уходит от мужа. Вместо этого сестра сообщила: «У нас с Дэйвом будет ребенок». Словно Дэйв сам поедет в роддом рожать!

Третьи роды изменили ее сестру. В следующий раз Бетти увидела Джо в постели с младенцем на руках, и выглядела она иначе, чем после рождения первого и второго ребенка, – съежившаяся, тихая, совершенно вымотанная. Беременность протекала тяжело, роды закончились кесаревым сечением, и выписали Джо лишь через шесть дней, однако дело было не только в этом. Бетти знала правду: Джо не хотела еще одного ребенка. Ее сестра никогда бы не сказала нет. Вероятно, она даже не думала об аборте. Увы, Лайла, видимо, каким-то образом это уловила и чувствовала себя нежеланной. И несчастной. Очень несчастной. Единственный раз, когда Бетти видела ее более-менее радостной – когда их соседи Солтерсы наняли Лайлу посидеть с детьми. Сияющая девочка вернулась домой поздно вечером в субботу с двенадцатью долларами и планами на следующую пятницу – Алекс с Меган снова хотели, чтобы она присмотрела за детьми.

– Ты уверена? – спросила Бетти. – Мы пригласили тебя не для того, чтобы заставлять работать.

– Какая работа? Нам было весело! – С невиданным оживлением Лайла принялась рассказывать, как они устроили турнир по настольным играм и как она испекла блинчики в форме Микки Мауса на ужин.

Через несколько дней Бетти вышла за газетой, и ее окликнула Айлин Солтерс.

– Ваша племянница – просто волшебница, – сказала Айлин, одетая в ярко-синий топ и черные лайкровые велосипедки, переходя на бег на месте. Лайле удалось уговорить ее дочь расчесать волосы, а сына – спать в собственной кроватке. Бетти удивленно заметила, что Лайле тоже все очень понравилось, и Айлин, всегда державшаяся с ней холодно (Бетти не знала наверняка, то ли из-за чернокожего мужа, то ли из-за отсутствия детей), добавила: – Потрясающая девочка! Вам с ней очень повезло!

Бетти надеялась, что Лайла и дальше будет присматривать за детьми соседей, но в конце июля Айлин с семьей уехала к родителям в Рехобот, и на этом все закончилось.

Последние две недели августа показались Бетти долгими, как два месяца. Ее плечи съеживались всякий раз, как Лайла вздыхала; каждый вечер за ужином ей хотелось заорать: «Просто поговори с нами! Дай нам помочь!» Лайла продолжала молчать.

В ночь перед ее отъездом Бетти предприняла последнюю попытку. Девочка сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Книги про школу Свит-Вэлли и про Трикси Белден стояли на полке не тронутые.

– Уверена, тебе не терпится поскорее вернуться домой, – сказала Бетти, садясь на краешек кровати и надеясь, что Лайла не заметит, как она рада ее отъезду.

Лайла повернулась к Бетти и схватила ее за руки, чем немало удивила свою тетю, ведь за все лето это было, пожалуй, первое ее прикосновение.

– Можно мне остаться? – спросила Лайла. – С тобой и дядей Гарольдом?

Бетти опешила:

– Здесь, у нас?!

– Ну пожалуйста! – Девочка подалась вперед, в ее глазах стояли слезы. – Не нужна мне никакая частная школу, сойдет и началка в Гарден-Хиллс. И ты сможешь уволить Изобель и Сидни – я буду сама готовить и убирать. Я даже могу ходить за продуктами по выходным…

– Стоп, стоп, стоп! – Бетти испугали слова Лайлы и ее крепкая хватка. – В чем дело? Почему ты не хочешь возвращаться домой?

– Потому что мама меня ненавидит!

Бетти уставилась на племянницу:

– Ну что ты, милая! Это совсем не так!

– А вот и так! – По щеке Лайлы скатилась слеза. – Иначе зачем она отправила меня сюда на все лето? Хотела от меня избавиться!

– Ничего подобного! – заверила ее Бетти. – Мы ее сами попросили! Твоей маме сейчас действительно нелегко, она сама на себя непохожа. Может, у нее нет сил это показать, но она тебя любит. И нам с Гарольдом было с тобой очень хорошо. Твоя мама пошла нам навстречу!

Лайла покачала головой. Ее голос задрожал.

– Она любит Ким и Мисси, потому что они умные и способные. А я не умная…

– Ох, Лайла! Ну конечно же, ты умная…

– А вот и нет! – вскричала Лайла. – Я не учусь по программе для одаренных детей, у меня тройка по математике. Я ненавижу школу и ничего не умею! Мисси занимается спортом и пишет, Ким играет в драмкружке и выступает в дебат-клубе, у них обеих хорошие отметки, а я… – Лайла всплеснула руками и горестно их уронила, совсем как взрослая. – Я – обычная девочка.

– Лайла, послушай, – тихо и спокойно сказала Бетти. – Ты не обычная, ты удивительная девочка. Ты очень умная и очень особенная.

– Я не умная и не особенная. Я – обычная, и поэтому мама меня не любит. Она постоянно говорит о том, что Ким и Мисси ждет большое будущее, что они учатся в прекрасных колледжах, что они сделают отличную карьеру и все такое прочее. А я – нет. Я не смогу.

– Лайла, послушай меня. – Бетти посмотрела в ее темные глаза. – Не важно, где ты пойдешь в колледж или на какую работу устроишься, твоя мама все равно будет тебя любить! И я тоже, кстати, и Гарольд, и твой папа, и твои сестры.

Лайла горестно покачала головой:

– Ничего-то ты не понимаешь! Ты с нами не живешь и не слышишь, что она говорит. Никогда мама не будет мною гордиться!

Бетти скинула туфли, села на кровать, прислонилась спиной к мягкому изголовью и вытянула ноги. Она обняла Лайлу за плечи; девочка напряглась, потом обмякла.

– Когда нам с твоей мамой было столько же лет, сколько тебе, девочкам особо выбирать не приходилось. Твоя мама всегда говорит, что ты можешь стать, кем захочешь, помнишь? Мы слышали совсем другое. Мужчины могли стать врачами или юристами, а мы – их женами.

Лайла моргнула.

– Мой врач – женщина, – сказала она. – И директор школы тоже.

– Да, – кивнула Бетти, – некоторым девочкам удалось вырасти и стать врачами, юристами, директорами школ. Многие не смогли устроиться на работу по специальности, когда выучились. Спроси у своего врача при встрече – она наверняка подтвердит, что ее часто принимают за медсестру. А твоего директора – за простую учительницу. Выросли, выучились, устроились на работу очень немногие девочки, остальным постоянно твердили, что самое важное в жизни – выйти замуж и стать матерью.

– Значит, моя мама не хотела выходить замуж и становиться матерью? – спросила Лайла.

«Осторожнее», – сказала себе Бетти.

– Думаю, твоя мама любила твоего папу. Думаю, он любил ее. И я точно знаю, что она обожала быть матерью – больше всего на свете! Ей нравилось ходить беременной, заботиться о малышах, она любит вас всех троих. Если хочешь стать женой и матерью, она будет тобой гордиться. Просто мама не хочет, чтобы это был твой единственный выбор.

Лайла помотала головой. Осторожно, словно собираясь погладить дикую кошку, Бетти протянула руку и провела по волосам племянницы.

– Мама тебя любит, – заверила она. Лайла отвернулась к стене и не ответила. – Я тоже тебя люблю.

Лайла буркнула что-то неразборчивое, и Бетти не расслышала. Немного подождав, она сжала плечи девочки напоследок, слезла с кровати и выключила свет. Вернувшись в свою постель, она шепотом сообщила Гарольду, что случилось, и он согласился, что Бетти все сказала правильно, сделала все, что могла, и Лайла непременно через это пройдет и с ней все будет хорошо.

На следующее утро Лайла исчезла.

– Мы должны ее найти! – воскликнула Бетти, меряя шагами кухню с беспроводным телефоном в руке.

– Найдем. Полиция уже едет, – сказал Гарольд. – Поищи фотографию, она им пригодится.

Бетти кинулась в свой кабинет. В верхнем ящике стола лежали копии фото, которые она снимала и посылала Джо каждую неделю, документируя приключения Лайлы в Атланте. «Наша Хмурая леди», – прошептала она Гарольду, когда они просматривали снимки: Лайла хмурится в зоопарке, Лайла хмурится у бассейна, щурясь от солнца под бейсболкой с эмблемой «Атланта Брейвз», Лайла смотрит исподлобья в камеру из черных глубин своей тоски…

– Где она может быть?

Бетти перебрала все возможные варианты, от самых безобидных (Лайла в домике на дереве возле дома Конавейев) до самых жутких (Лайла садится в машину к незнакомцу). Девочка оставила свой чемодан у двери в спальню, но взяла рюкзачок… и сто долларов из бумажника Гарольда. Лицо Бетти вспыхнуло, когда она вспомнила, как давным-давно вытащила из кармана у своего босса мистера Бридлава бумажник, и всех других мужчин, у которых она воровала. Неужели такие вещи передаются по наследству? Может, это спрятано в глубинах генетической памяти Лайлы вместе с недовольством и недоверчивостью?

– Позвонить Джо? – спросила Бетти.

Гарольд задумался.

– Давай подождем до обеда. Если не найдется, сообщишь сестре.

Бетти кивнула, страшась этого разговора. «Ты ее потеряла? – спросит Джо. – Бетти, как ты могла?!» Еще одно ужасное дополнение к длинному-длинному списку ее прегрешений.

Двое полицейских, оба мужчины, прибыли в начале девятого. Бетти с Гарольдом провели их в гостиную и постарались ответить на все вопросы. Нет, Лайла не завела здесь друзей, насколько им известно. Нет, она не разговаривала ни с мальчиками, ни с мужчинами. «Ей же всего тринадцать!» – воскликнула Бетти, и один из офицеров, пожилой плотный мужчина, сказал: «Мэм, чего только не бывает». Нет, они понятия не имеют, куда она могла пойти, кто мог ее приютить или забрать. Нет, Лайла не принимала наркотики. Да, у нее был велосипед, на котором она ездила летом (с тем же унылым видом, с каким делала все остальное), и сейчас он в гараже. Нет, машину она не водит.

Полицейские посоветовали поискать в тех местах, которые важны для Лайлы.

– Может, нам повесить плакаты? – спросила Бетти. – Назначить вознаграждение?

– Подождите несколько часов, – посоветовал офицер Бисли. – Большинство подростков-беглецов возвращаются сами.

Он пообещал связаться с телефонной компанией и узнать, не звонили ли из дома после того, как Гарольд с Бетти легли спать, или до того, как они встали. Он велел им проверить торговый центр и зал игровых автоматов, пожелал удачи и уехал.

– Я останусь дома на случай, если она вернется, – решил Гарольд. – Или лучше ты?

– Оставайся ты.

После пробежки по району и короткой неловкой беседы с Айлин Солтерс, которая открыла дверь в халате и со спутанными волосами и сказала, что не видела Лайлу, Бетти пришла в голову идея. Она прыгнула в машину и дала по газам. Отчасти она понимала, что Лайла вряд ли туда доберется, но больше девочке было некуда податься.

Бетти обнаружила свою племянницу на заднем крыльце фермы Блю-Хилл, где прежде находилась коммуна, потом фабрика-кухня, а теперь ее перестраивали в ресторан и мини-отель (детище Шэрон), лабораторию и витрину для продукции компании. Лайла сидела на ступеньках, прижав колени к подбородку, и смотрела в поля, где выращивали ежевику, малину и немножко марихуаны. Бетти подошла к девочке, тронула ее за плечо, назвала по имени. Вместо ответа Лайла вздохнула.

– Как ты сюда добралась?

– На автобусе. – Голос Лайлы звучал ровно.

Бетти перевела дух, чувствуя, как сердцебиение замедляется. Она зашла в дом и позвонила Гарольду, который пообещал сообщить полиции. В холодильнике Бетти обнаружила кувшин с ледяным чаем, взяла стаканы, положила в них лед и мяту, вынесла все во двор, поставила на деревянный столик, села в белое плетеное кресло-качалку и стала ждать. Наконец Лайла обратила на нее внимание.

– Когда я была на пару лет старше тебя, мой дядя начал меня трогать.

Лайла обернулась, удивленно открыв рот и вытаращив глаза.

– Какой дядя?!

– Ты его не знала. Он умер до твоего рождения. Это началось после смерти моего отца, а когда я сказала своей матери, она не поверила. Знаешь, кто его остановил? Твоя мама.

Глаза Лайлы распахнулись еще шире. Наверное, для нее это звучит как сюжет фильма. Каких только гадостей не показывают по телевизору в наши дни, подумала Бетти.

– Тем летом твоя мама работала.

– В лагере «Тануга», – кивнула Лайла.

«По крайней мере, хоть что-то девочка усвоила из семейной истории».

– Верно. Когда она вернулась домой, я рассказала ей, что со мной делал дядя Мэл. Твоя мама была готова его убить. Мы придумали план. Твоя мама отвезла меня к нему домой и пошла со мной. Я сказала: если еще хоть раз прикоснешься ко мне или к любой другой девочке, я сообщу об этом в Ассоциацию офтальмологов. Твоя мама меня спасла. – Бетти отпила чаю, размышляя, достаточно ли Лайле лет, чтобы узнать про второй случай, когда Джо ее спасла. Она решила, что да. – А потом, когда я училась в колледже, меня изнасиловали.

– О боже! – Глаза у Лайлы стали стеклянные, лицо застыло.

Бетти попыталась вспомнить себя в тринадцать лет, когда нет сильнее боли, чем твоя собственная, когда ты – центр вселенной и другие люди просто вращаются по далеким орбитам.

– Меня изнасиловали, и я забеременела. Аборты тогда были запрещены, подпольные операции стоили много денег. Твоя мама с подругой собирались путешествовать. Вместо этого она вернулась домой через полмира и использовала накопленные сбережения, чтобы позаботиться обо мне. Вот какой человек твоя мать! Если она тебя любит, то сделает все, чтобы помочь. Отдаст все, что есть, пожертвует всем. – Бетти посмотрела на Лайлу, стараясь не расплакаться. – Из-за меня твоя мать пропустила очень многое.

– Как это? – В голосе Лайлы звучало недоверие, но это было лучше, чем безразличие или скука.

– Ну, прежде всего большую часть шестидесятых, – сказала Бетти. – Пока я бродила по миру, протестовала против войны и танцевала на «Вудстоке», она вышла замуж. Когда мир начал меняться – для всех, особенно для женщин, – она уже стала матерью. Пока женщина пытается успеть все, жизнь проходит мимо.

– Миссис Все на свете – пропустила все, – медленно проговорила Лайла и слегка улыбнулась. – Наверное, где-то должен быть еще и Мистер Все на свете. Шутка!

Бетти захотелось схватить Лайлу за тощие плечи и как следует тряхнуть.

– Забавно, если только не ты поступился своими интересами ради других.

– Разве моя мама такая? – озадаченно спросила Лайла.

– А ты как думаешь? – Голос Бетти прозвучал резче и громче, чем она позволяла себе в течение лета с Лайлой. – Твоя мама хотела стать писателем. Она хотела посмотреть мир. Она хотела… – Бетти остановилась, думая, что Джо сама расскажет Лайле, чем именно пожертвовала, если захочет. – Все, что я хочу сказать: твоя мама любит тебя, что бы ты ни сделала, ведь ты ее дочь. Вот какой она человек!

Полностью убедить Лайлу ей вряд ли удалось, зато теперь девочка смотрела не так недоверчиво, как в аэропорту.

– Но ведь она вовсе не была обязана все пропускать! Могла бы продолжить свое путешествие, когда… – Лайла умолкла, подбирая слова. – Когда тебе стало лучше.

Бетти покачала головой:

– Ее деньги ушли на помощь мне. К тому же, вернувшись домой с середины пути, она кое-что утратила. Наверное, не смогла найти в себе силы на разгон. И мужество. – Бетти вспомнилась какая-то сказка, в которой можешь летать, пока твои мысли легки, но стоит усомниться в себе, как падаешь на землю и больше не взлетишь никогда. – Кем бы ты ни захотела стать, какой бы путь ни выбрала, твоя мать будет любить и поддерживать тебя всегда. Я знаю ее всю жизнь. Я знаю, какая она. Она любила меня несмотря на то, что я потратила целых десять лет на… – Бетти всплеснула руками и покачала головой, подыскивая верные слов. – Я просто бродила по миру, пела на улицах, воровала. Ненавидела себя. Лайла, ей все равно, какую ты выберешь жизнь – яркую и насыщенную или обычную. Для нее главное, чтобы ты была тем, кем хочешь быть, и любила того, кого хочешь.

– Это неправда! – заявила Лайла, однако ее голос дрогнул – в нем больше не было прежней непрошибаемой убежденности.

– Мама тебя любит, – повторила Бетти, встала и вытянула руку, дожидаясь, пока Лайла подаст ей свою, и думая, что если они поспешат, то Лайла успеет вернуться домой до вечера и ее мать ничего не узнает.

Джо

После развода у Джо появилась мантра, которую она повторяла каждое утро, каждый вечер и в любой неприятный момент между ними: «Бывает и хуже».

Она помогла обеим дочерям поступить в колледж, выступив их поручителем при получении студенческой ссуды после того, как Дэйв отказался. Джо с Лайлой жили в двухкомнатной квартире в многоэтажке, полной разведенных и одиноких людей, где стены были как из картона, а ковровое покрытие – унылого серого цвета. Джо попыталась придать своему новому жилью уюта, повесив на серовато-белые стены цветные плакаты и застелив ковролин яркими шерстяными ковриками. Она сводила Лайлу к девочкам-скаутам, которые той ужасно не понравились, записала на танцы, которые Лайла бросила через три месяца, потом на уроки фортепиано, которые Лайла бросила через шесть недель, и старалась не обращать внимания на нытье и гневные взгляды дочери, бормотавшей себе под нос, что у папы дом лучше, что с папой веселее, что Нони вкуснее готовит и папа гораздо лучше, чем мама.

«Бывает и хуже», – думала Джо, хотя постоянно чувствовала себя уставшей и тосковала по Дэйву, который, при всех его недостатках, столько лет был ее мужем, и по Нони, которую раньше считала своей подругой. По утрам Джо просыпалась с такой болью во всем теле, словно во сне пробежала три круга по оздоровительной тропе. Она пыталась не думать ни о горечи, ни о разочаровании. Зацикливаться на прошлом – непозволительная роскошь, так же как и новые туфли, новые шины для универсала или большой ковер, чтобы закрыть серый пол в гостиной. Она брела по жизни, делая шаг, другой, затем еще и еще – вставая каждое утро, готовя завтрак, собирая ленч, идя на работу, возвращаясь домой, готовя ужин, стирая одежду, моя посуду, проверяя задания, ложась спать. Она не позволяла себе думать о Дэйве с Нони или о Марго, которая жила в Филадельфии, или о Шелли, которая приезжала к ней много лет назад.

Джо продолжала вести занятия в фитнес-классе на оздоровительной дорожке. Она хотела бросить, потому что каждый шаг, каждое приседание и мах ногой – все напоминало о Нони и ее предательстве, но не смогла из-за денег. Иногда Джо брала с собой Лайлу. В четырнадцать лет Лайла выглядела младше своих ровесниц – сплошные коленки, локти и большой нос, темные глаза и выразительные брови, как у отца. У нее были блестящие темно-каштановые волосы, настороженный взгляд и неизменно угрюмая мина на лице. Лайла злилась на мать. Она злилась из-за того, что пришлось переехать с Эппл-Блоссом-Корт, где жила ее единственная подруга, Эми Зелигсон, злилась из-за смены школы, злилась, что сестры прожили с отцом так долго, а она виделась с ним лишь раз в две недели. На двери своей комнаты она прикрепила написанную от руки табличку: «Вход воспрещен». На стене у кровати висели фотографии их старого дома, улицы, школы и бывших одноклассников.

Джо пыталась ей помочь. Собравшись с силами, которых почти не было, она пошла в школу и поговорила с учителями дочери, рассказала им про развод, про переезд, про то, что отец Лайлы съехался с бывшей лучшей подругой Джо. Она нашла Лайле психотерапевта – грудастую женщину по имени Эллен Леонг, в кабинете у которой было множество игрушек. «Лайла прорабатывает свои эмоции», – говорила она и выставляла счет на восемьдесят долларов за сеанс. Страховка этих расходов не покрывала, Дэйв платить отказался («Лайла в порядке! Она просто ребячится»). Джо возила дочь на бродвейские шоу в Нью-Йорке (скукота, заявила Лайла), в пешие походы по Беркширским горам (скукота и комары). Накопив немного денег, Джо отправилась на весенние каникулы во Флориду, где Лайла в первый же день так сильно обгорела на солнце, что остальное время они провели в отеле (Лайла сидела в теплой ванне с содой), не считая нескольких часов в диснеевском парке.

Наконец, после долгих месяцев борьбы с недовольством и молчанием Лайлы, Джо услышала, как дочь хохочет над женщиной во время тренировки, и не выдержала.

– Да что с тобой не так? – воскликнула Джо на пути домой.

Стоял холодный и ветреный апрель. Солнце только поднималось, окрашивая небо в оттенки розового. Они проехали мимо поворота на Эппл-Блоссом-Корт, когда Лайла повернулась всем телом и шумно вздохнула.

– Ненавижу просыпаться так рано, – заявила девочка. – Зачем ты вообще меня будишь?

– Не могу оставить тебя дома одну.

– Так оставь меня в машине!

– Опасно. Не уходи от темы! Ты повела себя грубо. Что, по-твоему, чувствует миссис Фаттерман, когда ты над ней смеешься?

Взывать к сочувствию Лайлы не имело смысла. Джо сомневалась, что ее дочь вообще способна его испытывать.

– Если не нравится, когда над ней смеются, то пусть похудеет! – заявила Лайла, выпятив нижнюю губу и сдув челку на лоб.

– Это не так просто, – сказала Джо. Лайла пробормотала, что миссис Фаттерман явно не очень-то старается, и Джо воскликнула: – Не можешь быть доброй, так помалкивай!

Ее расстроила собственная резкость. Теперь она не просто выглядела, как Сара, но и говорила точно так же. Разве Джо была столь же нетерпима с Ким или с Мелиссой? С ними она держалась совсем иначе.

– Не застелешь постель – никакого телевизора вечером, – добавила Джо, въезжая на парковку в Брайрклиф.

Телевизор Лайла смотрела регулярно. Карты и настольные игры она терпеть не могла, читать ненавидела. Лайла закатывала глаза, что бы Джо ни предложила – смастерить что-нибудь своими руками, научиться вязать, съездить за продуктами или вместе испечь печенье.

– Эй, смотри! – воскликнула Лайла, заслонив глаза от солнца.

У входной двери стояла Мисси с рюкзаком у ног. Сердце Джо заколотилось. Когда она разговаривала с Мисси в воскресенье вечером, у дочери все было хорошо: они поболтали про занятия, про мальчика, с которым она познакомилась, про ссору между ее соседками по комнате. И вот она здесь!

Джо выскочила из машины, оставив дверь распахнутой, а ключи – в замке зажигания. Лайла неспешно отстегивала ремень безопасности. Мисси вяло помахала рукой, пытаясь улыбнуться.

– Слушай, мама… Мне нужно кое-что тебе сказать.

«Беременна! – подумала Джо, и во рту у нее пересохло. – Выгнали из колледжа! Подсела на наркотики, и придется платить за курс в центре реабилитации!»

– Знаешь, вчера я пошла в видеопрокат… – Мисси с трудом сглотнула. – Давай лучше съездим в «Блокбастер», и я тебе покажу.

Видеокассета стояла в центре стойки с новинками. У женщины на коробке были постриженные перышками светлые волосы и белозубая улыбка, но на фоне стройных, загорелых, длинноногих подтянутых фитнес-тренеров она выделялась своими округлыми бедрами и приветливым выражением лица. Вместо гимнастического купальника и популярных гетр она надела простую белую футболку и голубые легинсы. «Подтянись с Нони!» – было написано у нее над головой золотыми буквами.

Джо начала смеяться. Она взяла со стойки кассету, хохоча все громче и громче. «Бывает и хуже, – подумала она. – Нет, хуже не придумаешь».

– Мама? – окликнула Мисси.

Джо продолжала издавать пронзительные клокочущие звуки, обняв себя за плечи и покачиваясь на пятках, по ее лицу бежали слезы.

– Мэм, вы в порядке? – спросила девушка-продавец в фирменной футболке «Блокбастер».

– Да, – выдохнула Джо, вытирая глаза. – Я в порядке.

Она перевернула кассету и увидела Нони, свою старую подругу, с улыбкой стоявшую вовсе не посреди освещенного спортзала, а в комнате, напоминающей гостиную. За ней маячили шесть женщин разного роста и комплекции, некоторые – в гимнастических купальниках, другие – в шортах и топиках, одна в спортивных штанах и футболке. «Наконец-то фитнес-видео для нас всех! – гласило описание на коробке. – Двигайтесь в своем темпе, Нони научит вас нескольким сериям простых упражнений, которые помогут стать сильнее и стройнее, используя вес собственного тела! Помощницы Нони покажут модификации упражнений для любых уровней подготовки, и с нагрузкой справится ЛЮБАЯ женщина! Это ЛЕГКО! Это ВЕСЕЛО! Это ФИТНЕС ДЛЯ ВСЕХ!» Джо прищурилась, отыскивая подпись своего мужа, и увидела мелкие буковки в самом низу: «Производство Дэйва Брейвермана».

– Эх, мама, – вздохнула Мисси, обняв ее за плечи, и даже Лайла, вместо того чтобы прошептать какую-нибудь гадость вроде «сама виновата», похлопала мать по руке.

Джо не могла остановиться. Она смеялась, пока слезы не хлынули градом, хотя понимала, что люди на нее смотрят, что она привлекает к себе всеобщее внимание. Снова подошла девушка-продавец.

– Мэм, я вынуждена просить вас уйти!

– Мы уходим, – заверила Мисси, – мы уже уходим.

Она взяла Джо за плечи и вывела на парковку.

– Вот это да! Мне очень жаль, – сказала адвокат Мэри Эллен Вимс, которая занималась разводом Джо, – но я не специалист по защите авторских прав.

Мэри Эллен посоветовала ей адвоката из Нью-Йорка. Когда Джо наконец до него дозвонилась, ей пришлось описать ситуацию подробно, а потом начать сначала и рассказать еще раз. На третьем кругу Джо заподозрила, что он берет плату с клиентов за каждые пятнадцать минут разговора и ему нужно потянуть время. Наконец он спросил, зарегистрировала ли она торговую марку «Попрыгай с Джо».

– Название? Концепцию? Прыжок, который вы делаете в конце? Какие-нибудь упражнения?

– Упражнения самые базовые – приседания и прыжки. Их может делать любой!

– В этом и проблема, – заметил юрист. Джо попыталась представить упитанного мужчину средних лет в деловом костюме, который в жизни не сделал ни одного приседания или прыжка «звезда». – Если ваш муж заявит, что эти упражнения делает любой школьник на уроках физкультуры, то вам будет сложно доказать, что он украл ваши наработки.

Джо закрыла глаза.

– Сэр, – сказала она, – вы меня не поняли. Я записала кассету под названием «Попрыгай с Джо», которая начинается словами: «Эти упражнения может сделать любой» — и заканчивается моим прыжком в конце, посередине – те же самые упражнения, что и у Нони. Она выучила их на занятиях, которые я веду. С теми же самыми модификациями для женщин постарше или с больными коленями. Это моя методика, сэр!

В уголках глаз выступили слезы и потекли по щекам. Пожалуй, Джо ни разу в жизни не испытывала такого гнева, по крайней мере с тех пор, как Бетти сказала ей, что ее изнасиловали.

Юрист озвучил свою цену. Джо сдержала изумленный возглас и пообещала перезвонить. Повесив трубку, она как следует продышалась, крепко зажмурилась и набрала телефонный код Атланты. Ей ужасно не хотелось просить о помощи сестру, особенно учитывая, что Бетти приютила Лайлу прошлым летом, но больше ей не к кому было обратиться.

– О боже! – вскричала Бетти, услышав рассказ Джо. – Вот ублюдок! Сукин сын!.. Говори, чем я могу помочь!

– Дай мне взаймы. – На вкус эти слова были для Джо как дохлые черви.

– Почему ты сразу не попросила меня профинансировать твой бизнес?! – воскликнула Бетти, и Джо пробормотала, что теперь и сама понимает, как надо было поступить.

Она не обратилась к сестре, потому что не хотела, чтобы Бетти подтвердила: да, идея плохая, или, хуже того, солгала и дала денег просто ради того, чтобы показать, как верит в свою сестру, считает Джо такой же умной и предприимчивой, как она сама, что, конечно, неправда. Бетти – победительница, гордость семьи, умудрившаяся превратить персики, сахар и банки с подписанными от руки этикетками в целое состояние. Джо – неудачница, девочка для битья, которой пришла в голову одна удачная идея, да и ту украл ее неверный муж на пару с лучшей подругой. «Бывает и хуже».

Ну и дура!

– Забудь! Давай не оглядываться назад. Тебе нравится адвокат, с которым ты разговаривала? – спросила Бетти.

Джо сжала телефонную трубку и принялась накручивать провод на указательный палец.

– Пойдет, хотя он берет дорого.

– Позволь мне помочь! – Голос Бетти звучал твердо, в нем слышался праведный гнев, от которого Джо преисполнилась благодарности к сестре.

– Ладно, – прошептала она.

– Не понимаю, – протянула Лайла с дивана, стоило Джо повесить трубку. Воспользовавшись тем, что мать занята, она взяла ведерко с мороженым Ben & Jerry’s. Губы в шоколаде, на голубой диванной обивке тает кусок шоколадного мороженого. Джо постоянно просила Лайлу не выносить еду из кухни, но та не слушалась. – Если это и в самом деле твоя идея, то почему ты ее не зарегистрировала?

– Мне и в голову не пришло, что твой отец попытается ее украсть! – Джо знала, что не должна отзываться плохо о Дэйве в присутствии детей. Первое правило разведенных родителей: что бы ни делал твой бывший и как бы тебя это ни бесило, не смей жаловаться на мужчину, который стал отцом твоих детей.

– Папа – умный, – заявила Лайла, пожав плечами. – Будь ты поумнее, сама бы придумала, как это сделать.

Она свесила тощие ноги с дивана и продефилировала на кухню, и Джо пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не вырвать шнур из стены и не запустить телефон прямо в голову своей младшей дочери.

Адвокат из Нью-Йорка, которого звали Роберт Роудс, вызвал в суд Дэйва с Нони. С момента, когда Джо вернулась домой и увидела на пороге Мисси, прошел почти год. Роудс начал допрашивать Дэйва под присягой, тот заявил, что разрабатывал концепцию вместе с Джо, и тогда Роудс устроил ему допрос с пристрастием. Адвокат спросил у Дэйва, какие именно упражнения предложил он, сколько раз вел занятия или хотя бы посещал тренировки Джо, как делать упор присев или как модифицировать упражнение для тех, у кого больные колени, где парковать машину, чтобы позаниматься на оздоровительной тропе. Дэйв отвечал кое-как, отворачиваясь от камеры. Когда перекрестный допрос закончился, его адвокат пошушукался с ее адвокатом, и к концу дня Дэйв предложил Джо единовременную компенсацию. Джо подозревала, что сумма даже не близка к тому, сколько он заработал на своем первом успешном начинании, но ей хватило. Она выплатила ссуды, взятые на колледж Ким и Мисси, переехала из унылой квартирки с картонными стенами в собственный дом и отложила достаточно денег, чтобы Лайла смогла пойти в любой колледж, который выберет.

Чек пришел в июне – Лайла как раз окончила среднюю школу. Джо купила современный дом в стиле ранчо с тремя спальнями, стоящий на четверти акра земли, с застекленной верандой, с роскошной зеленой лужайкой перед домом и с бассейном на заднем дворе, о котором она столько мечтала, к тому же в комплекте с гидромассажной ванной.

– Отправляйся в путешествие, – посоветовала Бетти, когда Джо позвонила рассказать, как они устроились. От попыток вернуть деньги, одолженные у нее на адвоката, Бетти отмахнулась. – Я очень многим тебе обязана! Давай Лайлу мне, а сама поезжай посмотреть мир. Ты и так ждала слишком долго.

Джо сложила вещи и отвезла Лайлу в Атланту. Она переночевала у Бетти с Гарольдом в Бакхэде, выдержала за завтраком убийственные взгляды Лайлы и сказала: «Увидимся в августе!» Как только Лайла исчезла из ее поля зрения, Джо вздохнула с облегчением и наконец расправила постоянно согбенные плечи.

Выйдя на подъездную дорожку, она села в старенький универсал и положила руки на руль. Мисси – в Нью-Йорке, проходит стажировку в литературном журнале. Ким – в Филадельфии, заканчивает второй год обучения на юридическом факультете. Джо было сорок девять лет, женщина в возрасте с деньгами в банке. Ни к чему мчаться домой, чтобы набрать побольше часов в летней школе или вести занятия на оздоровительной дорожке. Она может купить себе билет в любую точку мира. Или, подумала Джо, улыбнувшись по-настоящему впервые за долгие годы, два билета.

На заправке Sunoko она наполнила бак и спросила у продавца-кассира, есть ли у них карта США.

– Вам повезло, – сказал парень за стойкой, протягивая Джо сложенную карту. – Последняя.

Джо Кауфман поблагодарила его, расплатилась и вновь села за руль. Врубила кондиционер на полную мощность, включила радио и под первые аккорды Jump группы Van Halen повернула на запад. Она не помнила, где и когда слышала, что Шелли Финкельбайн переехала в Колорадо, но знала, что ее старая любовь живет там.

«Может, Шелли и не одна, – думала Джо, пересекая страну. – Может, снова вышла замуж». Перебирая десятки сценариев, каждый последующий больнее и унизительнее предыдущего, она упорно продолжала ехать из Атланты в Колорадо со скоростью семьдесят миль в час, сидя за рулем от рассвета до полуночи, падая на кровать в придорожных мотелях и говоря себе: «Она непременно скажет мне нет».

Шелли сохранила фамилию мужа и вернулась к имени Рашель. В телефонной книге нашлась Р. Зискин, проживающая на Уиллоу-Корт. Джо проехала по нужной улице, припарковалась и прошла по подъездной дорожке к аккуратному одноэтажному домику с горшками ярко-красной герани у входа.

Джо постучала, и дверь распахнулась. На пороге, словно ожидая прихода Джо, стояла Шелли. Все та же сливочного цвета кожа с бледными веснушками, только вокруг глаз и губ появились морщины. Волосы – короткие, темные и сияющие, у щек – вьющиеся прядки. Она была в модных вареных джинсах с высокой талией и в заправленной в них свободной ярко-зеленой блузке. На тонкой шее висело массивное серебряное колье с бирюзой. Она вышла босиком, ногти накрашены красным лаком, на пальце ноги – кольцо, хотя на руках колец нет. Джо смотрела на Шелли с упоением, вдыхая ее запах, любуясь ее телом. Маленькие умелые руки, ярко-серые глаза, быстрый, пытливый взгляд, знакомый наклон головы.

– Шелли? – Джо прочистила горло. За три дня путешествия она почти не говорила. Голос звучал хрипло. Она понимала, что с дороги наверняка выглядит не лучшим образом – одежда измята, волосы торчат в разные стороны, руки и лицо липкие от пота и пыли. В голове пронесся обрывок стихотворения: «Приди в мой дом и стань моей, любимая»[35].

– Джо. – Щеки Шелли слегка вспыхнули, и она раскрыла объятия. От нее по-прежнему пахло цветами и сигаретами, и обнимать ее было все так же приятно. – Я никогда не теряла надежды!

Часть шестая

2006. Джо

– Пойдем! – окликнула Шелли. – Иначе застрянем в пробке.

К обеду на День благодарения у Ким Шелли нарядилась в черные хлопковые легинсы и темно-синюю бархатную тунику, короткие седые волосы зачесала наверх и уложила дерзкими шипами. Она обула лакированные туфли-сабо – «парадные сабо», как называла их сама. Джо подозревала, что Шелли выбрала их специально, чтобы позлить свекровь Ким. Когда-то у нее была коллекция обуви на высоких каблуках, сделавшая бы честь любому бутику. Теперь же Шелли мучилась артритом и перешла на туфли с плоской подошвой.

Джо вставила серебряные серьги в форме капель в растянувшиеся к старости мочки ушей и бросила последний взгляд в зеркало, желая убедиться, что серые шерстяные брюки не помялись и на рукава черной кашемировой накидки не налипла кошачья шерсть. Пока Шелли надевала пальто, Джо достала из холодильника свое блюдо для праздничного ужина и потрясла, с удовольствием глядя, как послушно дрожит блестящее вишневое желе.

– Все будет хорошо, – заверила ее Шелли, идя по подъездной дорожке.

Прозвучало это так, словно подруга пыталась убедить себя не меньше, чем Джо.

– Знаю, – кивнула Джо.

И даже если нет, подумала Джо, заводя машину и выезжая на улицу, то ей выпали такие счастливые годы с Шелли! Порой казалось, что все испытания – жизнь в пригороде, банкротство и финансовая нестабильность, крах брака, предательство Дэйва и Нони, бесконечные страдания и презрение Лайлы – стали ценой, которую она заплатила за свою нынешнюю жизнь. Благодаря мировому соглашению у нее было достаточно денег, чтобы содержать дом в Авондейле и не бедствовать. Выйдя на пенсию, они с Шелли собирались переехать в Нью-Йорк, если получится по финансам. Сейчас они ездили туда раз в месяц на день-два, чтобы сходить в театр или музей, а изредка, по настоянию Шелли, отправлялись в Foxwoods – новое индейское казино в Нью-Лондоне, где Шелли отчаянно резалась в покер, а Джо бродила по залам, играла на автоматах, наблюдала за людьми или просто сидела с книгой. Каждое лето они совершали большое путешествие и уже успели побывать в Венеции, Копенгагене и Барселоне, поплавали на барже по Голландии, любуясь цветущими тюльпанами, покатались на каяках среди глетчеров Аляски, проехались на велосипедах по сельским дорогам Прованса.

В первый же день, после пятнадцати миль езды по холмистой местности, они остановились пообедать на винодельне. Джо ограничилась несколькими глотками белого вина и одним красного, любуясь прохладным, похожим на пещеру фермерским домом и лакомясь салатом нисуаз[36] со свежим багетом. Шелли тем временем перепробовала все, что наливали гостеприимные хозяева, допивая и за себя, и за Джо, мешая белые, красные, розовые, игристые и даже десертные вина. «Я по чуть-чуть!» – с праведным негодованием заявила она, когда Джо напомнила, что их ждут велосипеды. К тому времени как они вышли на солнце, Шелли изрядно напилась. Надев шлем задом наперед, она замахала руками, призывая Джо на помощь, взгромоздилась на велосипед, зигзагами проехала по грунтовой дороге ярдов десять и медленно скатилась в неглубокую, заросшую травой канаву. Джо бросилась к ней и обнаружила, что Шелли лежит на спине в шлеме набекрень и хохочет до слез.

– Вождение велосипеда в нетрезвом виде! – простонала она.

Джо рассмеялась, обняла ее, и они подремали, сидя под лимонно-желтым солнцем. Остаток пути Джо проделала, крутя педали в одиночку, а Шелли уснула в фургоне.

За годы разлуки Джо придумала сотню разных жизней для своей потерянной любви. Она представляла Шелли в ювелирной мастерской – похожее на лисью мордочку лицо сосредоточено, умелые руки ловко орудуют паяльником и скручивают металл в серьги и подвески, или Шелли читает монолог на сцене, или Шелли-поэтесса в свободной черной одежде бредет по осеннему лесу. Джо позабавило, когда подруга с гордостью и досадой призналась, что стала логопедом. «После развода мне пришлось заняться чем-то практичным», – объяснила она в первую же ночь в Колорадо. Они лежали в постели, и Джо с радостью обнаружила, что запах Шелли ничуть не изменился – та самая комбинация цветочного аромата и табака, хотя Шелли заявила, что курить бросила еще в семидесятых. С колледжа она заметно поправилась и стыдливо прикрывала тело подушкой или простыней, пока Джо не убрала ее руки и не расцеловала каждую серебристую растяжку, каждый дюйм увядающей кожи.

– Лечение дефектов речи?!

Шелли задрала подбородок.

– Я была на мели. – Отец умер от рака кишечника через год после свадьбы Шелли, а мать не стала бы ей помогать, даже если бы она ее попросила.

– Алиментов ты не получала?

– Денни был не в настроении меня поддерживать. – Шелли закусила губу. – Он поймал меня на измене…

– Неужели с доставщиком пиццы? – поддразнила Джо.

– Скорее с доставщицей, – призналась Шелли, опустив голову, и Джо ощутила приступ ревности к незнакомке. – Денни пришел в ярость. Он счел, что я завлекла его в брак обманом, хотя знала… – Шелли нервно сглотнула, – хотя знала, что лесбиянка, никогда не собиралась заводить детей и лгала ему с самого начала.

Джо не собиралась спрашивать, слова вырвались сами собой:

– Он знал? Ты рассказала ему…

– Про тебя? – Шелли грустно улыбнулась и покачала головой. – Конечно, нет. Он считал тебя моей подругой, и все. – Она снова покачала головой: – Храброй из нас двоих была ты, помнишь?

– Не такая уж я и храбрая, если закончила тем же, что и ты, – сказала Джо.

Шелли вздохнула и взяла ее за руку.

– Я не захотела возвращаться домой, поэтому оформила кредит и выучилась на логопеда. Последние пятнадцать лет провела, уча детишек правильно произносить дифтонги.

– Иди ко мне, дифтонг! – воскликнула Джо, раскрывая объятия. Позже она прошептала: – Ты меня прощаешь?

– За то, что не убежала со мной? – с легкостью озвучивая мысли Джо, спросила Шелли. – Брось! У тебя было двое маленьких детей. Не знаю, о чем я думала. Нелепая фантазия!

Джо перевернулась на бок, прижимая Шелли к себе.

– Теперь я здесь.

Шелли выставила свой домик на продажу и ухватилась за первое же хорошее предложение. В Коннектикуте она сняла квартиру, объяснив Джо, что спешить ни к чему – вдруг с годами они изменились и не смогут ладить, как прежде. Закончилось тем, что она проводила почти каждую ночь с Джо в Авондейле и, когда истек срок аренды, не стала его продлевать. Шелли устроилась логопедом в школьном округе в соседнем городке, Джо продолжила работать замещающим учителем. Летом они отправлялись в долгие путешествия, во время учебного года – в короткие: катались на лыжах в Вермонте, ездили в Нортхэмптон или в Нью-Йорк на выставки, концерты, спектакли. Они развесили по стенам яркие абстрактные картины, которые собирала Шелли, расстелили на полу коврики в индейском стиле и запихнули ее одежду – очень много одежды – в шкаф в спальне Джо и в комнате, где спали Мисси и Ким, когда приезжали домой. Шелли познакомилась с подругами Джо – с бойкой инициативной Джуди Прессман, с энергичной и стильной Стефани Зельчек, с Валери Коэн, писавшей диссертацию по романским языкам в Коннектикутском университете. Женщины приняли Шелли в книжный клуб, восхищались их с Джо историей и намеренно не упоминали Нони Скотто, которая когда-то читала книги, потягивала вино и растила детей рядом с ними. Шли годы, и они были счастливы. Если не считать сложностей с Лайлой.

Джо вполне понимала враждебность своей младшей дочери. Глядя на ситуацию глазами Лайлы, становилось ясно, что первое время после возвращения Шелли в жизнь Джо ей следовало относиться к своим материнским обязанностям более ответственно. Любовь пьянила и дурманила Джо, в результате нужды Лайлы, ее домашние задания и школьные обеды отошли для матери на второй план, вытесненные желанием каждую минуту быть рядом с Шелли, и только с ней. Джо морщилась, вспоминая, как в первые месяцы и годы то и дело отправляла Лайлу к отцу или к сестрам, иногда даже в Атланту провести выходные с Бетти, чтобы им с Шелли никто не мешал. Однажды она оставила пятнадцатилетнюю Лайлу одну, уезжая в путешествие. Она вручила дочери деньги и телефоны всех соседей, и та, разумеется, поклялась вести себя хорошо и заботиться о кошках. Когда Джо с Шелли вернулись, одна кошка пропала, а в доме пахло пивом. Водка, которую Джо держала в морозилке, на вкус стала как вода, одну картину прожгли сигаретой, на дорогом ковре появились подозрительные пятна. «Ну заходили ко мне друзья, – хмуро пробормотала Лайла, опустив глаза. – И что с того?» Джо понимала, что надо было с ней поговорить, посидеть и подождать, пока Лайла раскроется, может, даже заставить ее походить к психотерапевту, но ей не хватило ни сил, ни желания бороться с дочерью. Ким тогда уже работала юристом – получила отличное место в федеральной прокуратуре в Нью-Йорке, Мисси проходила летние издательские курсы в Рэдклиффском колледже и стажировалась на литературного агента в Нью-Йорке.

Джо сказала себе, что старшие дочери вполне справляются, значит, у Лайлы тоже все наладится, просто сейчас она в том возрасте, когда шишки и синяки неизбежны, а потом она станет такой же счастливой и уравновешенной, как и ее сестры. Вдобавок к возвращению Шелли в жизнь Джо Лайла стала особенно неприятной и некрасивой. Длинный нос, жуткие прыщи, брекеты, в которых вечно застревала еда, и нарочитая грубость. К десятому классу она перестала называть Джо мамой и обращалась к ней по имени, к Шелли – Рашель или Ро. Джо и Ро. Если они стояли рядом, бок о бок, Лайла оглядывала их с головы до ног и заявляла: «Вы, ребята, похожи на цифру десять». Шелли, переживавшая из-за своего веса, краснела, Джо успокаивающе касалась ее руки, однако становилось только хуже, потому что даже самый нейтральный физический контакт заставлял Лайлу гримасничать, закатывать глаза или изображать рвотные позывы. Джо пообещала, что за грубое поведение конфискует плеер, запретит разговаривать по телефону или, позже, не купит ей машину, и Лайла сменила тактику: стала комментировать их действия голосом ведущего передачи о животных. Когда Шелли гладила Джо по голове или разминала ей уставшие ноги, Лайла объявляла: «В дикой природе седые гориллы исполняют ритуал ухаживания». Когда Шелли готовила на ужин энчиладу[37], Лайла ковырялась в еде и тихо бормотала: «Похоже на билет в один конец до Дерьмовилла», и если Джо переспрашивала, то заверяла, что ей послышалось. Когда Шелли дарила Лайле подарки – янтарные серьги ручной работы на Хануку, стеклянную шкатулку с засушенными цветами в крышечке на день рождения, – Лайла буркала «спасибо», и потом подарок обнаруживался в мусорном ведре, даже не распакованный.

Хуже всего Джо с Шелли пришлось, когда они решили отправиться на неделю на Багамы через фирму «Женский круиз», где и участники, и инструкторы по яхтенному спорту – женщины.

– Женский круиз! – повторила Лайла, когда Джо сказала, куда они едут. – Боже ж мой! Ты прикалываешься? Там что, одни лесбиянки?

– Вряд ли, – терпеливо заметила Шелли. Насмешки Лайлы ее ранили, но она не оставляла попыток выстроить нормальные отношения, за что Джо обожала ее еще больше. К сожалению, усилия Шелли вызывали у Лайлы только презрение. – Думаю, там соберутся женщины, которые хотят поучиться ходить под парусом без присутствия мужчин. Порой мужчины склонны нас излишне опекать.

– Ох, Ро, я знаю! – воскликнула Лайла с притворной искренностью. – Разве это не ужасно?

Шелли посмотрела на Джо.

– Лайла!

Дочь изумленно округлила глаза. На лбу вылез свежий прыщ, красный и выпуклый. Джо попыталась найти в себе хоть немного теплоты или сочувствия и не обнаружила ничего, кроме усталости и разочарования. Без лишних слов она протянула руку, Лайла отдала ей ключи от машины и с топотом ушла в свою комнату.

– Ага, – услышала Джо вечером, проходя мимо закрытой двери ее спальни. – Называется «Женский круиз». – Она издала гаденький смешок. – Как думаешь, куда они поплывут? На остров Лесбос?

Лайла окончила среднюю школу на тройки, поступила в колледж Эмерсона в Бостоне, и после первого же семестра ее отчислили. Потом был семестр в Бингемтонском университете в Нью-Йорке, с тем же результатом. В начале нулевых она вернулась в Коннектикут, подала документы в Хартфорд, все еще не представляя, чем хочет заниматься в жизни. Скобки сняли, прыщи сошли на нет, а на восемнадцатилетие Дэйв оплатил ей пластику носа, невзирая на яростные возражения Джо. «Твой нос придавал тебе индивидуальность!» – сокрушалась Джо, гадая, что сказали бы на это ее родители, обладатели типичных семитских черт, особенно отец, говоривший по-английски с сильным акцентом. Теперь ее младшая дочь походила на еврейку не больше, чем сэндвич с ветчиной, как однажды сказала Ким Мисси. «Не нужна мне индивидуальность! – заявила Лайла после операции. Вокруг глаз темнели синяки, лицо – в бинтах. – Я хочу стать красивой!»

К двадцати годам желание Лайлы исполнилось. Она превратилась в настоящую красотку с изящной стройной фигуркой и широким подвижным ртом. У нее были густые, сияющие темно-каштановые волосы, нос, скулы и подбородок – надменно вздернуты. Лицо она носила как камею и прекрасно знала себе цену. Вокруг нее увивались юноши и мужчины, ее телефон постоянно звонил или вибрировал, разрываясь от входящих звонков и текстовых сообщений. Лайла пользовалась успехом, но так и не закончила учебу и не определилась с карьерой. Она подрабатывала то здесь, то там и зависела от доброты родных, и не только. Как подозревала Джо, она принимала финансовую помощь от мужчин.

Джо вздохнула. Тихо играло радио, наполняя машину новостями про недавний взрыв «ипотечного пузыря» и отчуждение банками заложенной недвижимости. Шелли сжала ее руку. Три недели назад, моясь в душе, Джо обнаружила в груди шишку. Она не хотела волновать Шелли понапрасну, однако та сразу поняла, что случилось неладное, едва Джо вышла из ванной.

– Тут что-то странное, потрогай! – попросила Джо, положив пальцы Шелли на шишку.

– Позвони доктору Мэллорс и узнай, сможет ли она тебя сегодня принять, – сказала Шелли, осторожно пощупав уплотнение.

После этого была маммограмма, биопсия, диагноз, план операции, лучевой терапии и химиотерапии. Джо поделилась с Бетти, и та предложила любую помощь. «Приезжай на День благодарения, – попросила Джо. – Я собираюсь рассказать девочкам». Бетти пообещала, что они с Гарольдом приедут.

Джо выехала на Меррит-Парквей и задумалась о старших дочерях, с которыми не напортачила. Ким успешно окончила юридический факультет и работала в офисе федерального прокурора США. В двадцать пять лет она вышла замуж, что показалось Джо слишком рано, хотя сама она выскочила за Дэйва в двадцать два, но Ким заявила, что вполне уверена в своем Мэтте. Они познакомились в Пенсильванском университете. У Мэтта была приятная внешность и дружная семья, что не могло не привлечь Ким, учитывая развод ее родителей. Три месяца назад она родила второго ребенка – девочку по имени Леони. Ким с Мэттом, зарабатывавшим неприлично много на Уолл-стрит, покинули шумный Нью-Йорк и переехали в пригород Нью-Джерси.

Мелисса перешла из Нью-Йоркского университета в колледж Рэдклиффа на издательские курсы, потом в литературное агентство на стажировку, где и устроилась на работу («Платят не слишком хорошо, хотя, по крайней мере, сама себя обеспечивает», – сообщила Джо сестре). Пять лет назад она ушла из агентства и стала работать на Лесли Шауба – одного из самых известных издателей в Америке. Каждый год его книги получали престижные премии. Лесли открыл двух американских писателей, которым пророчили Нобелевскую премию, среди его подопечных были лауреаты Букеровской и Национальной книжной премий, многие выпускаемые им книги становились бестселлерами. Крепкий, энергичный мужчина слегка за семьдесят с гривой вьющихся седых волос жил в особняке в Верхнем Ист-Сайде и любил устраивать там вечеринки. Знаменитые писатели, издатели и литагенты Америки потягивали коктейли, лакомились легкими закусками и глазели на Джоан Дидион, Салмана Рушди или еще на каких-нибудь скандально известных фигур. Став правой рукой Лестера, Мисси присутствовала на встречах с авторами, общалась с их литагентами (если они были живы и писали) или с распорядителями литературным наследием. Она вела записи, готовила служебные записки и следила за тем, чтобы авансы и гонорары выплачивались вовремя. Мисси читала все рукописи, которые редактировал Лесли, и делилась с ним своими замечаниями. Каждый год она занималась парой-тройкой своих проектов – редактировала сборник стихов или дебютный роман, – и подразумевалось, что через семь или восемь лет работы с Лесли сама возглавит издательство.

Мисси все еще была одинока. Она часто ходила на свидания, но так и не обзавелась семьей, и Джо боялась, что Мисси считает всех мужчин лживыми изменщиками, как ее отец. Лучше уж жить одной и ни о чем не волноваться, как, наверное, приходилось Ким.

Джо полагала, что девочки счастливы. Ким говорила, что ей нравится быть матерью, и Джо улыбалась, вспоминая, как была без ума от собственных детей. Мелисса рассказывала матери о всех своих проектах и трудных авторах, над которыми работала, и Джо светилась от гордости, вспоминая, как ей нравилось с головой уйти в книгу, в составление плана урока или даже в заметку для Avondale Almanac. Думая о третьей дочери, Джо говорила себе, что Лайле лишь немногим за двадцать. Пожалуй, нет ничего удивительного в том, что младшая сестра двух таких выдающихся женщин еще не раскрыла свои таланты и до сих пор ищет дорогу в жизни. «Она добьется успеха», – говорила себе Джо.

Шелли взяла с приборной панели новый айфон Джо и вгляделась в экран, сначала опустив, затем подняв подбородок. Уже несколько лет она носила бифокальные очки, но так к ним и не привыкла.

– Сверни здесь, – велела Шелли, и Джо повернула, медленно проехала по улице и припарковалась на обочине.

Новый дом Ким и Мэтта был огромен. «По-дурацки большой», – выдала Лайла, увидев его впервые, и Джо так и не смогла подобрать более подходящего определения. Дом не принадлежал ни к одному архитектурному стилю, если только не считать стилем нагромождение разнородных элементов. Видимо, изначально планировался особняк в колониальном стиле, потом архитектор раззадорился и добавил крыло там, портик здесь, гараж на четыре машины справа, башенку слева. Ряды прямоугольных окон, мансардные окошки, эркеры и запредельно высокий парадный вход, ведущий в двухэтажную залу размером с баскетбольную площадку. Ладно эстетическая сторона, хуже другое: дом словно нарочно спроектировали таким образом, чтобы каждый член семьи жил сам по себе. Детей разместили в отдельном крыле, куда входили комната няни и вторая кухня, а цокольный этаж Мэтт превратил в просторную берлогу с домашним кинотеатром, баром и тренажерным залом. В доме могла бы жить дюжина человек, и за долгие недели они бы даже не встретились. Джо гадала, не в этом ли смысл подобной планировки.

Они с Шелли вошли в гулкий холл с черно-белым мраморным полом, где вполне поместился бы бутик-отель. На полированном деревянном столике возвышалась пышная композиция из осенних цветов, листьев и веток. Другой мебели здесь не было, у стены стояли в ряд всевозможные самокаты, коляски, трехколесные велосипеды и даже скейт. На ручке самоката висел розовый детский шлем.

За холлом начинался коридор, ведущий на кухню, которая занимала всю заднюю часть дома. Под стеклянным потолком виднелся стол на двенадцать персон, у дальнего конца мраморного кухонного островка – высокий детский стульчик. Возле глубокой раковины в фермерском стиле Ким с младенцем на руках беседовала с тремя поварами и официантами в униформе.

– Мама! – воскликнула она, сажая ребенка на бедро. – Шелли!

У Ким были темные волосы и оливковая кожа, как у матери, выразительные брови Дэйва и круглый подбородок, фигура – скорее как у пышнотелой Бетти, чем у худощавой Джо. Волосы Ким зачесала назад, сделала макияж и принарядилась в коричневые твидовые брюки и бордовый свитер. Джо обхватила руками дочь и внука и держала их, пока Ким не высвободилась.

– Рада тебя видеть! – Ким поцеловала Джо, послала воздушный поцелуй Шелли и унеслась прочь. – Пойду проверю, накрыт ли стол!

«Конечно, накрыт», – подумала Джо. Вероятно, Ким сделала это на выходных, между приготовлением морковного мусса, глажкой салфеток и хлопотами с элитной органической индейкой – вынуть из рассола, натереть специями. Старшая дочь всегда была перфекционисткой, подумала она. И вдруг тонкий голосок пропищал: «Бабушка!» В комнату влетела старшая внучка и бросилась обнимать Джо. Девочку нарядили в голубой бархатный комбинезончик и белую рубашку с круглым воротничком, белые колготки и лаковые туфельки.

– Привет, милая! – Джо подхватила Флору на руки. У малышки были большие карие глаза, волнистые каштановые волосы и восхитительно пухлые розовые щечки.

– Бабуля! – радостно вскрикнула Флора, протянув ручки к Шелли.

Когда Ким объявила о беременности, то спросила, как Джо хочет, чтобы ее звали внуки. Джо ответила, не раздумывая:

– Мне все равно. Пусть называют, как хотят!

Ким закатила глаза:

– Мама Мэтта будет Мими.

– Да ну? – Исходя из опыта подруг и собственной интуиции, Джо понимала, что критические замечания в адрес зятя или его семьи ни к чему хорошему не приведут, поэтому старалась их с дочерью не обсуждать.

– Когда мы сообщили ей, что ждем ребенка, я сказала, что она может стать Бэббе, – поделилась Ким.

– И как ей это понравилось? – спросила Джо.

Ким фыркнула:

– А ты как думаешь?

Джо хотела узнать у Ким, как ее дети станут называть Нони. Выяснилось, что так и будут – по имени. Итак, она была бабушкой, Шелли – бабулей, а мать Мэтта, которую звали Сандра, скорее приняла бы смерть от отравленных стрел, чем добровольно согласилась на титул, хотя бы косвенно намекающий на ее преклонный возраст, стала Мими.

– Полундра, – пробормотала Шелли.

Парадная дверь хлопнула, раздался звучный бас Мэтта, встречающего мать.

– Полундра! – повторила Флора. – Полундра! Что такое полундра?

– О, такое приветствие! – Джо сурово посмотрела на Шелли и улыбнулась входящей в комнату Сандре.

Намотанные в несколько рядов бусы из мелких жемчужин надежно защищали обвисшую шею от глаз посторонних, на левой руке сверкал огромный бриллиант. Облегающий темно-синий костюм сидел безупречно, туфли на высоких каблуках цокали по выложенному плиткой полу – Сандра шла к внучке, раскинув руки и улыбаясь настолько широко, насколько позволяли «уколы красоты». Она напомнила Джо мать Шелли, которая издалека выглядела лет на сорок, хотя вблизи возраст становился виден.

– Флора, поцелуй свою Мими! – приказала она, нагибаясь к малышке. – Осторожней, не то смажешь Мими макияж. Привет-Джо-Шелли-как-дела? Флора, хочешь посмотреть на подарок, который принесла тебе Мими?

Джо с Шелли обменялись взглядами. Большинство знакомых их одобряли или хотя бы относились с пониманием. Сандра Гриссом составляла исключение. Она вела себя так, словно Джо с Шелли вызывают у нее непреодолимое отвращение, и даже не пыталась его скрывать. Через несколько лет после свадьбы Мэтта и Ким Джо узнала, что Сандра заявила: если Шелли собирается вести Ким к алтарю, то Сандра сочтет церемонию профанацией и останется дома. Джо решила, что Сандра – чудовище, и с годами лишь утвердилась в своем мнении.

Дождавшись, пока официанты займутся своими делами, Джо поставила желе в холодильник и сполоснула руки в кухонной раковине.

– Ким, чем помочь?

– Думаю, у нас все готово. – Ким вынула из кармана коммуникатор BlackBerry и просмотрела список дел. – Индейку вынимать через час, вино охлаждается, гарниры разогреваются.

– Может, отнести что-нибудь к столу? Зажечь свечи? – Как только Джо задала вопросы, мимо нее рысью промчались официанты – один с хрустальной чашей с клюквенным соусом, другой – с длинной электрической зажигалкой.

– Лучше подержи ребенка, – предложила Ким.

Улыбнувшись, Джо осторожно взяла на руки сонную внучку. «С Леони ни забот, ни хлопот, – с удивлением сообщила ей как-то Ким. – С удовольствием кормлю ее грудью. Никаких тебе накладок для сосков, да и грудь взяла сразу, не то что Флора».

«Повезло», – заметила тогда Джо. Когда родилась Флора, Джо предлагала приехать и помочь с младенцем. Будучи замещающим учителем, Джо работала по гибкому графику, к тому же с умом вложила отсуженные у Дэйва деньги в ожидании того дня, когда станет бабушкой. Она всегда хотела взять несколько месяцев за свой счет и научить дочерей всему, что знала сама. Джо кормила грудью всех троих, хотя тогда это еще не вошло в моду, и могла бы помочь с этим Ким. К тому же, насколько Джо запомнилось, никаких особых трудностей там и не было. «Наши девочки ведут себя так, словно до них этим не занимался никто, – поделилась с ней Джуди Прессман, – в итоге изобретают колесо заново и делают все в десять крат сложнее!»

Когда родилась Флора, Ким с Мэттом еще жили на Манхэттене, но у них была гостевая комната с отдельной ванной. Джо предложила приехать и пожить у них или снять жилье неподалеку. «Я могу быть рядом столько, сколько тебе потребуется, – сказала она. – Стану делать все, что нужно». Джо озвучила свое предложение прямо в больнице, в тот же день, когда Ким сделали кесарево сечение. Дочь, лежавшая под капельницей, с радостью согласилась. Потом к ней подошел Мэтт, встал сзади и положил руки на плечи.

– Мы ведь нашли няню, помнишь? – спросил он. – И консультанта по грудному вскармливанию.

«Консультант по грудному вскармливанию?!» – удивилась Джо и решила потом узнать у Джуди, что это за зверь такой.

– Верно, – согласилась Ким, – но ведь всего на недельку-другую!

Мэтт сжал плечи жены крепче.

– Няня пусть работает столько, сколько нужно, – проговорил он и посмотрел на Джо. – И если надо, то моя мама живет прямо за углом.

Джо уехала обратно в Коннектикут, стараясь не обижаться. Ким звонила каждый день, сообщая о проблемах с кормлением Флоры, о своих страхах, что у нее не хватает молока, о том, что Флора не набирает вес или не желает спать в кроватке больше полутора часов, и о том, что Сандра считает няню своей личной служанкой.

– Она говорит: о, дайте мне подержать малютку, но приходит вся такая нарядная, в кашемировом костюме, и хотя на плечо мы кладем ей специальную пеленку, Флора всегда умудряется срыгнуть и все перепачкать.

«Молодец, Флора!» – подумала Джо.

– Сандра посылает Мэрисол за кофе или едой и называет ее «девушка», – докладывала Ким, шмыгая носом. – Ну вроде: «В аптеку может сбегать и девушка». Только вот она не может! По контракту, няня должна заниматься исключительно ребенком – никакой работы по дому, никаких поручений.

– Милая, если тебе нужна помощь, я доеду за пару часов, – заверила Джо.

Ким вздохнула:

– Нет. Спасибо, не надо. Мы сами справимся.

В год рождения Флоры Мэтт получил премию совсем уже неприлично большую (Джо задалась вопросом, не связано ли это с ипотечными кредитами, выданными его банком людям, которые не смогли их выплатить). Он выставил свои апартаменты на продажу, неплохо нажился и переехал с женой и дочерью из Манхэттена в Форт-Ли, где преклоняли головы многие из его собратьев – хозяев мира. Молодые родители наняли круглосуточную няню, и едва Флоре исполнилось три месяца, как Ким вернулась к работе.

– Просто ужасно! – поделилась дочь с Джо в обеденный перерыв. – Представляешь, совсем по ней не скучаю, – сказала она дрогнувшим голосом. – Я отдала ее няне с огромным облегчением. – Ким вздохнула: – Наверное, я ужасная мать!

– Конечно, нет! Это нормально! – Не отдавая себе отчета, Джо заговорила с дочерью тем самым низким и спокойным голосом, которым давала своим ученикам понять: то, о чем она говорит, важно и будет в контрольной. – Каждая молодая мать чувствует то же самое.

Повисла пауза.

– И у тебя так было? – спросила Ким.

– С тобой мне повезло, – ответила Джо. – К тому же в те годы женщинам выбирать не приходилось. Никого из нас работа не ждала.

– На самом деле я хочу быть с Флорой! Я хочу участвовать в ее жизни, понимаешь?! – воскликнула Ким. Джо пробормотала что-то утешительное, гадая, не имела ли в виду Ким, что Джо в ее жизни отсутствовала. – Но боже мой, сидеть дома так скучно!

– Бывает, – заметила Джо, отчетливо вспоминая серые будни и бесконечную череду одинаковых забот. Растирать бананы, добавлять воду в рисовую кашу с орущим ребенком на руках или счищать в унитаз дерьмо с подгузников перед тем, как бросить их в стирку. Джо подумала: дочери повезло, что она может позаниматься с Флорой полдня, а потом передать на руки компетентной няне. Пожалуй, этот вариант выгоден для обеих сторон.

Джо прижала Леони к себе и пошла искать Флору. Она уже была в середине коридора, когда раздался стук каблуков Ким.

– Что? – спросила Джо, увидев выражение ее лица. – Что случилось?

Ким потащила Джо в столовую, где, конечно же, стоял накрытый свежевыглаженной белой скатертью стол, в центре – композиция из миниатюрных тыкв и веточек целаструса. Картины на стенах, сверкающий хрусталь и серебро с благородным налетом патины, подаренное Ким на свадьбу, свидетельствовали о деньгах, уюте, благополучии.

– Лайла!

– А-а, – сказала Джо.

Как всегда, Лайла.

– Я не хотела тебя тревожить понапрасну, – начала Ким.

– Я – мать, – напомнила Джо. – Как же мне за вас не тревожиться?

Ким сдержанно улыбнулась.

– В прошлую субботу Лайла приехала к нам с ночевкой. Я зашла к ней в комнату – хотела забрать сережки, которые дала ей поносить, и, честно слово, я не копалась в ее вещах! Просто она оставила ноутбук открытым и сидела на одном сайте… – прошептала Ким.

– Что за сайт? – спросила Джо.

– Ресурс для папиков. Ну ты знаешь. Для богачей, которые хотят побаловаться с юными девушками.

– Ты имеешь в виду… – Джо умолкла, не желая произносить вслух «секс за деньги».

– Не знаю, – Ким покачала головой. – Понятия не имею, как у них там все организовано. Я даже не уверена, зарегистрирована там Лайла или нет. Тем более не знаю, встречалась ли она с кем-нибудь и чем они занимались. О таких вещах договариваются лично.

– Разве это законно? – спросила Джо.

– Теоретически – да, ведь речь идет об общении, не о сексе… Кто-то должен с ней поговорить!

Конечно, Джо знала, кому это придется сделать, раз дочь не представляет, как еще можно зарабатывать себе на жизнь… Вероятно, Лайла тоже задалась этим вопросом и в результате вышла на соответствующий сайт.

– Жаль, что она тогда съехала, – с грустью промолвила Ким. – Лайла потрясающе справлялась с Флорой!

Лайла провела часть прошлого лета, заботясь о Флоре и помогая с новым ребенком. Почти вся доброта и компетентность Лайлы досталась соседским детишкам Мадерер. Она регулярно нянчила их с тринадцати лет и до окончания школы. Даже когда Лайла стала ходить с друзьям на вечеринки, то иногда жертвовала субботним вечером и проводила его с Тэйлором, Алексой и Заком. Сперва Джо сомневалась, что Лайла сможет позаботиться о ком-то более хрупком, чем золотая рыбка, но дочь ее удивила. Она придумывала всякие интересные игры: то они были первопроходцами, пересекающими страну в крытом фургоне, то превращали кухню в ресторан, и Зак, старший, помогал ей принимать заказы. Лайла даже прошла курсы по оказанию первой помощи и реанимации младенцев и получила сертификат Красного Креста. Джо много раз говорила дочери, что если колледж не для нее, то нет ничего зазорного в том, чтобы стать няней и работать в яслях или в детском саду. «Думаешь, это все, на что я способна? Ну спасибо, Джо».

Когда Ким наняла Лайлу помогать с Флорой, у Джо появилась надежда, что младшая дочь вспомнит свою любовь к детям и, возможно, сделает на этом карьеру. Поначалу Лайла занималась с Флорой ничуть не хуже, чем с маленькими Мадерерами, однако потом стала проводить больше времени на Манхэттене. Возвращалась она поздно, будильника с утра не слышала и не успевала отвезти Флору в садик. Ким это надоело, и Лайле пришлось собрать вещи и переехать в Нью-Йорк, где Мисси нашла ей временную работу в издательстве Лестера Шауба.

– Я с ней поговорю, – пообещала Джо.

Ким вернулась на кухню, Джо пошла в холл. Навстречу ей выехала Флора на лилово-малиновом самокате.

– Что это? – спросила Джо.

– Плазмакар! – пискнула Флора.

Маленькие бровки насупились, на лице застыло сосредоточенное выражение – точь-в-точь ее мама в детстве, когда играла на скрипке.

– А куда ты едешь? – поинтересовалась Джо.

Флора посмотрела на нее как на сумасшедшую.

– Вон туда! – ткнула она пальчиком.

– Ясно. Я подумала, что на плазмакаре и в космос можно.

Несколько лет Джо предлагала забрать Флору в Коннектикут. «Я приеду за ней сама. Можем поставить в мою машину детское кресло. Мы с Шелли с удовольствием позанимаемся с ребенком». Ким всегда отказывалась под благовидным предлогом. Флора больна или оправляется от болезни, пошла в новую группу или на занятия, которые нельзя пропускать…

– Вряд ли им ставят оценки, – наконец заметила Джо полушутя-полувсерьез, когда Ким сказала, что у Флоры урок музыки. – Позволь мне взять ее ненадолго! Вам с Мэттом не помешает отдых.

– Я столько работаю, что дома хочу побыть с дочерью, – холодно ответила Ким. – Никакой отдых нам с Мэттом не нужен. Рядом с ней мне хорошо, честно.

– Ничего не понимаю! – пожаловалась Джо Шелли. – Кому хочется проводить с ребенком каждую минуту целыми днями?

Шелли сидела в гостиной, собирая пазл из тысячи кусочков, и ответила, не поднимая головы:

– Похоже, они боятся, что мы завербуем ее в свои ряды.

Сначала Джо ее не поняла, потом воскликнула:

– О нет!

Шелли улыбнулась и с издевкой сказала:

– Вряд ли так думает Ким, но Мэтт со своей мамашей – наверняка.

Джо не верилось, что Ким не пускает Флору к ней и Шелли из боязни получить ее обратно в комбинезончике, украшенном радужными треугольниками, или с внезапно вспыхнувшей привязанностью к девочкам в ясельной группе. Джо подозревала нечто гораздо более серьезное: Ким проводит с дочерью все свободное время потому, что пытается восполнить недостаток внимания со стороны своей матери. Ким хочет дать дочери внимание и любовь, которых не получала сама… По правде говоря, Ким была отчасти права. Джо не посвящала себя детям без остатка. Она выбивалась из сил, умирала от скуки, мечтала побыть в ванной одна хотя бы тридцать секунд, чтобы спокойно поменять тампон и сполоснуть руки – без стука в дверь и детских воплей «Мама-мама-мама!». Дэйв хорошо помогал ей с девочками, хотя и называл это «нянчиться», но Дэйв работал пять дней в неделю, и у Джо не было никого, кто сказал бы ей: «Я за ними присмотрю, а ты прими душ или поспи». Дом, жизнь в пригороде, муж… На самом деле Джо хотелось совсем другого, и Ким, видимо, это чувствовала.

Джо обернулась, услышав звук открывающейся двери.

– Тетя Бетти! – вскричала Флора и покатила самокат ко входу.

Каштановые волосы Бетти были подстрижены каскадом, у лица – высветленные прядки. Она надела темно-лиловое платье с запахом, черные замшевые сапоги, золотой браслет, обручальное и помолвочное кольца. Рядом стоял Гарольд в спортивном пиджаке и свитере, брюках из шерстяной фланели и начищенных туфлях из кордовской кожи. Он стал шире в груди, волосы его совсем поседели, зато теплая и доброжелательная улыбка осталась прежней. Гарольд обнял Джо, и у нее слезы навернулись на глаза.

– Выглядишь потрясающе, – сказала Джо, думая о том, что Бетти на пороге шестидесятилетия выглядит максимум на сорок пять. И еще она похудела. Зональная диета, вспомнила Джо. В их последнюю встречу Бетти сообщила, что нашла новую диету, хотя ела то же, что и прежде, – курицу-гриль, рыбу и салаты. Сестра перебрала все существующие методики, за исключением, пожалуй, тех, которые разрешают масло и жирные сливки, и везде рацион был примерно одинаков – запеченная рыба, цыпленок и салат, никакого хлеба, десертов и ничего вкусного.

– Стараюсь держаться подальше от солнца, – пояснила Бетти.

Джо передала младенца Шелли и повела Бетти в гостиную, где огромный секционный диван и стеклянный кофейный столик размером с небольшой ледяной каток тщетно пытались заполнить собой пустое пространство, а на стенах висели картины, купленные не столько ради красоты, сколько ради размера. Пол покрывали персидские ковры, в том числе знакомый Джо бежево-серо-золотой – она видела этикетку и знала, что стоит он дороже, чем первый семестр колледжа Ким. На необъятном комоде у стены стоял не менее необъятный телевизор.

– Ты им уже сказала? – поинтересовалась Бетти.

Джо покачала головой:

– Скажу после обеда, наверное. Всем сразу.

– Хорошо себя чувствуешь? – Джо кивнула. Бетти посмотрела на нее пристально, потом добавила: – Ты знаешь, я всегда готова помочь. Только попроси.

– Знаю. Спасибо! – У Джо слезы навернулись на глаза.

Снова открылась входная дверь, и Флора крикнула: «Тетя Мисси!» Вскоре Мисси уже обнимала свою тетю Бетти и мать.

– Только погляди на нее! – одобрительно воскликнула Бетти.

Мелисса никогда не любила наряжаться, в отличие от сестер, которые всегда хотели джинсы определенной марки или свитер особого фасона. Мисси, как и мать, предпочитала спортивные футболки и штаны, но для Нью-Йорка придумала для себя универсальный наряд и теперь была в нем: белоснежная блузка с расстегнутым воротом, черные брюки с высокой талией и черные лакированные туфли со шнуровкой. Рубашка и туфли выглядели как мужские, и Мелисса дополнила их массивными часами; копна вьющихся каштановых волос до плеч и висячие изящные золотые серьги придавали ее облику женственности. Кожаная курьерская сумка на плече была набита рукописями и экземплярами книг из предварительных тиражей, которые Мисси принесла для матери и ее сестры.

В комнату заглянула Ким:

– Не знаете, где Лайла? Я говорила ей, что обед в четыре, и она обещала прийти вовремя.

Джо вздохнула, достала из сумочки телефон и набрала номер дочери. Как и следовало ожидать, звонок перешел на голосовую почту и нахальный голос Лайлы произнес: «Вы знаете, что делать». Джо предлагала Лайле подвезти ее до Нью-Джерси, однако у той на вечер среды были свои планы. «Все студенты разъезжаются по домам, и наша компания решила куда-нибудь сходить. Наверное, я хорошенько высплюсь и потом приеду на электричке».

– Думаю, стоит подождать… – Ким вытерла руки о фартук, и позади нее возник Мэтт в мокасинах, джинсах и синей рубашке-поло. С годами его круглое розовое лицо стало еще круглее и розовее, светлые волосы поредели. Он положил руки жене на плечи с самодовольным видом, и Джо подумала: кое-что не меняется.

– Только не слишком долго, – заявил он. – Мы же не хотим, чтобы индейка пересохла!

Мэтт пожал руку Гарольду и поцеловал Бетти в щеку, обходясь с ними с тем уважительным почтением, которое, как полагала Джо, обеспечивает богатство.

Ким посмотрела на мать:

– Мама, что скажешь?

Джо стиснула телефон, задумавшись.

– Давайте начнем, – решила она, учитывая нетерпение зятя и свою собственную новость. – Лайла может поесть, когда приедет.

Обед был великолепен. Джо не смогла бы придраться ни к одному блюду: ни к тыквенному супу-пюре, ни к начинке из колбасы и орехов пекан, ни к густому соусу и жареной индейке с восхитительной темно-коричневой кожицей, ни к салату из рукколы, молодого шпината и фенхеля с кислой цитрусовой заправкой, которая подчеркивала сочность индейки и медового масла, поданного к галетам и кукурузному хлебу.

Джо почти не ела. Объявление, которое она собиралась сделать, лежало в животе свинцовым шаром. Она поглядывала на дверь, дожидаясь Лайлу и думая, что какой бы вкусной ни была эта еда, у нее совсем нет истории. Когда-то ее отец поливал индюшку расплавленным маргарином и соусом терияки… Интересно, что сказала бы Ким, предложи она ей семейный рецепт? Что оскорбило бы ее больше – трансжиры в маргарине или кукурузная патока в терияки? Джо вспомнила тот год, когда Бетти опять стала есть мясо. Они с Гарольдом принимали гостей на День благодарения, и Гарольд пожарил индейку во фритюре в гараже их дома в Бакхэде. Птица получилась сочная – хрустящая кожица, нежное, тающее во рту мясо; Джо вылезла из кровати посреди ночи и отправилась на кухню, где обнаружила Гарольда, его отца и двух братьев, с аппетитом уминавших сэндвичи с индейкой, галеты с подливкой и сладкий картофельный пирог… Джо посмотрела на стол и ничуть не удивилась, что ее желе стоит нетронутое.

– Флора, хочешь попробовать желе? – предложила она.

– Что такое желе? – спросила девочка, наморщив лобик.

Надеясь, что Ким не налетит на нее коршуном из-за консервантов и красителей, Джо положила внучке кусочек.

– Итак, Ким, – начала Джо. – Когда заканчивается твой декретный отпуск?

Ким, державшая на руках Леони, виновато переглянулась с мужем.

– Вообще-то, я решила некоторое время посидеть дома.

– Сколько именно? – поинтересовалась Джо.

– Точно не знаю, – замялась Ким, которая всегда знала все – от веса индейки до количества денег на ее счету, причем до цента. – Я вроде как в бессрочном отпуске.

– Она бросила работу, – пояснил Мэтт, запихивая в рот полную вилку начинки. – Решила, что некоторое время кормильцем побуду я.

– Ты бросила работу?! – не поверила Джо.

Ким сердито посмотрела на Мэтта и повернулась к Джо:

– Я решила, что к работе надо относиться проще. Посижу дома, потом найду себе какое-нибудь другое занятие.

– Ты ведь обожала свою работу! – не выдержала Мелисса, озвучив мысли Джо.

– Ее стало слишком много. – Ким пыталась улыбаться и выглядеть счастливой. – Если бы я вернулась, то стала бы руководителем группы юристов в новом деле, которое наши передают в суд. Пришлось бы работать по четырнадцать часов плюс поездки, и я поняла, что не смогу. – Она вытерла лицо салфеткой, пригладила волосы и повторила: – Просто не смогу. – Ким посмотрела на Джо, и та наконец разглядела темные круги под тональным кремом и бледность под румянами. – Я хочу быть рядом с дочерьми! Если упустить время сейчас, потом его не наверстаешь! Я не видела первый шаг Флоры, не слышала ее первое слово…

Голос Ким дрогнул, и Джо поспешила ее утешить:

– Ты видела ее второй шаг и слышала, как она сказала «мама» вечером, а не днем. Флора знает, что ты ее мать. Она знает, что ты ее любишь. Милая, если ты будешь несчастна, она это тоже узнает.

– Я буду счастлива. – Ким словно давала обещание, хотя Джо не понимала, кому именно – то ли ей, то ли дочерям, то ли самой себе. – Я останусь с детьми и буду счастлива!

Джо с Шелли переглянулись, и Шелли взяла Джо за руку.

– Ты знаешь, что я свободна и всегда готова тебе помочь, – сказала Джо.

– А я живу неподалеку, – напомнила Сандра, отставляя пустой бокал.

«Вот именно, – подумала Джо, – черт бы тебя побрал!» Она налила себе вина, размышляя, стоит ли делать объявление за столом. Наверное, лучше рассказать каждому по отдельности – Ким первой, потом Мисси и Лайле, если та появится.

Вдруг хлопнула входная дверь, раздался стук каблуков по мраморному полу и возглас:

– Да начнутся игры!

Младшая дочь Джо, ее малышка, явилась в крошечной облегающей мини-юбке из лайкры, черных колготках, черных сапогах на высоких каблуках и в черной кожаной куртке, под которой виднелся короткий топик, открывающий плоский живот и новый пирсинг. Волосы Лайлы были уложены в неряшливый пучок с выбившимися на висках и затылке прядями. Лайла неторопливо двинулась к столу, и сидевшие на противоположном конце зять Джо с матерью выразительно посмотрели друг на друга.

– Тетя Лайла, садись со мной! – радостно пискнула Флора.

– Джо, Ро и Фло! – воскликнула Лайла, выдвигая себе стул. – Что я пропустила? – спросила она, беря галету.

– Ну, – Ким натянуто улыбнулась, – я объявила, что пока посижу в декрете, а потом буду искать новую работу.

– Да ладно! – Лайла наклонила голову набок, и ее глаза блеснули, как у любопытной хищной птицы. – Степфордские жены из Форт-Ли наконец добрались и до тебя?

– Понятия не имею, о чем ты, – заявила Ким, разглаживая салфетку.

– Брехня собачья, – процедила Лайла.

– Следи за языком, – пробормотала Сандра.

Лайла ее проигнорировала.

– Прекрасно ты все поняла! Все до единой женщины на этой улице учились в университетах Лиги плюща, у большинства – научные степени, и все они безвылазно сидят и нянчат детишек! Разъезжают на Range Rover и возят своих отпрысков на детскую службу в шабат!

Лайла налила себе вина и потянулась к индейке.

– Действительно, многие из них решили сделать в карьере перерыв… – начала Ким.

– Перерыв! – передразнила Лайла.

– И все планируют вернуться к работе! – В голосе Ким прозвучало негодование. – Как и я.

– А каков план? – вкрадчиво поинтересовалась Лайла. – Отдохнешь лет пять-шесть, потом вернешься туда же и начнешь ровно с того, с чего начинала?

– Может, устроюсь в другое место, найду работу с более удобным графиком. У меня есть навыки и опыт.

– Еще бы, – согласилась Лайла. – Подумаешь, маленькие каникулы длиной в пять лет! Опыт-то не денется никуда. То ли дело наша Мелисса! Ни детей, ни мужа. Прошу прощения, супруга или супруги! – уточнила она, глядя на Джо с Шелли с притворным раскаянием. – Только великий Лестер Шауб – и плевать на все остальное! Верно, Мисси?

Мелисса поморщилась. Голос Лайлы стал нарочито нежным.

– Что бы Лестер ни захотел, будет сделано.

– Лестер – легендарный издатель! – воскликнула Мелисса. – Мне очень повезло, что я работаю на него.

– Конечно, повезло, – ответила Лайла обманчиво спокойным голосом. – Как и ему. Ведь он получает все, что хочет, не так ли?

Голос Мэтта прозвучал грубовато-добродушно:

– Похоже, Лайла, у тебя есть свежие сплетни про издателей!

– Не сплетни, а истории из жизни, – поправила Лайла. – Кто-нибудь здесь читал «Каменный суп»? – Насколько Джо знала, «Каменный суп» был последней большой книгой Лестера, открывшего автора-вундеркинда двадцати шести лет по имени Айла Клэр. Про нее писали везде, сопровождая статьи фотографией темноволосой девушки с распущенными волосами в томной позе.

– У меня есть, – сказал Мэтт. – Купил.

«Еще бы ты ее не купил», – подумала Джо.

– Еще бы ты ее не купил! – усмехнулась Лайла.

– Я ее прочла, – быстро проговорила Шелли. – Потрясающая книга!

– Лестер тоже так решил, – заметила Лайла. – Конечно, потребовалось кое-что переделать. Он поселил автора в роскошный отель St. Regis и регулярно навещал. Помогал с правкой, наверное.

– Так он и работает, – кивнула Мелисса. – Многие издатели вообще не редактируют текст – приобретают книги и даже не пытаются их улучшить! Лестер не такой. Он относится к написанию романа как к партнерству.

– Партнерство, значит, – повторила Лайла. – Ну да: Айла Клэр получила лучшего издателя, чтобы довести до ума свою книгу, а Лестер получил Айлу.

– Довольно! – Мисси вспыхнула и вскочила со стула.

– Счастливчик Лестер, – протянула Лайла. – Повезло ему с помощницей! Защищает его, несмотря ни на что. Красота! Делай что хочешь и с кем хочешь!

– Заткнись! – рявкнула Мисси. – К твоему сведению, Лестер рассказал мне, что ты к нему приставала!

Щеки и шею Лайлы залил уродливый румянец.

– Ну конечно! Можно подумать, дед глубоко за семьдесят, из которого песок сыпется, – предел моих мечтаний!

– Ты мечтаешь о любом, кто станет оплачивать твои счета! – заявила Мисси. – У тебя просто аллергия на работу!

– Нет, аллергия у меня на старых извращенцев, которые думают, что имеют право хватать меня за сиськи!

– Поэтому ты и пасешься на том сайте? – ласково спросила Мисси и повернулась к Ким: – Как, ты говорила, он называется? «Сладкие папики»?

Лайла вскочила и свирепо зыркнула на Ким:

– Гребаная проныра!

– Эх, Лайла… – вздохнула Ким.

– Ты – стукачка, – заявила Лайла, указав на Ким, потом повернулась к Мисси, – А ты – стерва!

– Девочки! – подняла голос Джо.

– Следите за языком, – напомнила Сандра.

– Устройся на работу, – бросила Мелисса младшей сестре. – Завязывай с халявой! Сколько можно, тебе скоро тридцать! Мужчины не будут оплачивать твои счета вечно.

– Зато я хотя бы не подкладываю свою сестру под босса, чтобы его осчастливить.

Шелли изумленно ахнула.

– Я пыталась помочь, – тихо сказала Мисси. – Думала, что тебе понравится получать деньги за честную работу. Так, для разнообразия.

На другом конце стола Ким опустила голову, а Мэтт ухмыльнулся.

– Прошу всех успокоиться! – громко сказала Ким. – Лайла, давай сюда свою тарелку, я тебе чего-нибудь положу.

– Я не стала бы жрать твою гребаную индейку, даже если бы подыхала с голода! – прорычала Лайла, обводя стол мутным взглядом.

Джо поняла, что сейчас произойдет. «О нет!» – подумала она и вскочила, опрокинув стул. Лайла шагнула вперед, Джо потянулась к своему желе, но дочь оказалась проворнее. Она вырвала несчастное блюдо из рук матери и швырнула дрожащую массу в лицо Мисси. К счастью, та сохранила спортивные рефлексы и умудрилась одновременно пригнуться и нырнуть в сторону. Желе перелетело через ее голову и с громким чавкающим звуком шлепнулось в стену, точнее, в абстрактную картину. Ким завизжала, передала младенца Сандре и помчалась вокруг стола, крича, на кухню, чтобы скорее несли салфетки и минералку. Мэтт с побагровевшим лицом тыкал в Лайлу пальцем и вопил что-то насчет страховки, Флора расплакалась, Мисси яростно уставилась на сестру.

– Ну ты и стерва! – выдала она.

Сандра схватила Флору за руку, повторила еще раз «Следите за языком» и вывела малышку из комнаты.

Лайла тряхнула головой и направилась к двери.

– Погоди! – окликнула Джо.

– Оставь меня в покое! – огрызнулась Лайла, ускоряя шаг.

Джо бросилась за ней:

– Лайла!

– Мне здесь не рады.

– Лайла, погоди, – попросила Джо, и тут каблук Лайлы запутался в бахроме турецкого ковра в холле.

Она кубарем полетела вниз, растянулась на полу и через секунду уже вопила, сжимая лодыжку:

– Черт! Черт! Черт!

Бетти

Ким с Мэттом пытались отмыть картину, и выяснилось, что она написана не маслом, а расплавленными восковыми мелками, причем какой-то восходящей звездой нью-йоркской арт-тусовки. Мэтт орал, что ее стоимость исчисляется шестизначным числом. Бледная Мисси молча сидела за столом. Бетти с Гарольдом успокаивали Лайлу, которая корчилась на полу. Джо стояла возле нее на коленях.

– Ей надо в больницу! – заявила Бетти, решив, что самое разумное – увезти Лайлу подальше.

– Ладно, – пробормотала Лайла.

Бетти с Гарольдом помогли ей подняться и довели прыгающую на одной ноге девушку до Audi. Бетти обожала свою машину, наслаждаясь приятным запахом кожаного салона и сиденьями с подогревом (зимой по утрам в Атланте бывало довольно прохладно, так что они пригодились), но купила ее не без некоторой доли стыда, зная, что отец точно не одобрил бы импортный автомобиль, тем более немецкий. Гарольд сел за руль, Бетти устроилась рядом, стонущая Лайла легла на заднее сиденье.

– Классное вышло представление, – промолвила Бетти.

Младшая дочь Джо напоминала ей себя во время долгих скитаний. Конечно, Бетти не знала наверняка, не произошло ли в жизни племянницы чего-нибудь еще, помимо развода родителей и подросткового стыда, который испытываешь, если твой отец бросил мать ради женщины, живущей за три дома от вас, а потом твоя мама влюбилась в женщину. Ким с Мисси пришлось мириться с этим всего год или два, потом они разъехались по колледжам и могли рассказывать новым друзьям лишь то, что считали нужным. Они наблюдали, как складывается жизнь матери, на расстоянии. У Лайлы такой возможности не было. Конечно, в старших классах ей пришлось нелегко. Но одно дело – искать себя, и совсем иное – устраивать подобные спектакли. Племянница явно пьяна или под действием наркотиков. Или и то и другое сразу… Кстати, о чем там шла речь?

– Не хочешь пояснить мне свой разговор с Мисси? – спросила Бетти. Ответом ей было знакомое насупленное молчание Лайлы. Бетти попробовала зайти с другой стороны: – Похоже, стажировка у Лесли закончилась?

Лайла презрительно фыркнула.

– Что произошло?

– Не важно, – отрезала Лайла. – Все кончено.

– Еще как важно! – заверила Бетти. – Для меня очень важно!

Гарольд тихонько напевал себе под нос, как всегда, когда нервничал. Пауза затягивалась, и Бетти уже не надеялась услышать ответ. Наконец Лайла заговорила. За напускным цинизмом прозвучала неподдельная боль.

– Какой-то отдел издательства Лестера переезжал двумя этажами ниже. Им понадобились люди, чтобы упаковать книги, столы и прочий хлам. Временная работа недели на три. Мисси уговорила их нанять меня. – Лайла зашипела от боли, кожаное сиденье скрипнуло. – Лестер сразу понял, что я не книжный червь. Сейчас уже не помню, как он догадался. Наверное, я неправильно поставила ударение в слове, не знала, кто такой Томас Пинчон, или запуталась в Джонатанах. Лестер всегда интересовался у сотрудников, что они прочли за выходные. Меня расспрашивал, чем я занималась, где была. Говорил, что ценит мою связь с реальным миром. – Голос Лайлы становился все мрачнее. – Потом стал приглашать к себе в кабинет и задавать вопросы про личную жизнь. С кем встречаюсь, на чем строятся отношения. И еще его интересовало… ну вы понимаете… интимные вещи. Счастлива ли я. Испытываю ли удовлетворение.

– Ничего себе! – воскликнула Бетти, сообразив, к чему все идет.

– У нас в офисе был крошечный закуток – буфет с закусками и навороченная кофемашина. Подходя налить себе кофе, Лестер всегда норовил задеть меня рукой, или приобнять за талию, или как бы случайно коснуться груди… Извини, дядя Гарольд!

Гарольд кивнул. Он сидел, стиснув зубы и крепко сжимая руль.

Лайла вздохнула.

– В офисе меня ненавидели, потому что я очень нравилась Лестеру. Ревновали все, кроме Мисси. Она была в восторге. Наверное, Лестер ей все уши прожужжал, меня нахваливая, ведь я для него – связь с реальным миром. – Лайла пошевелилась и снова зашипела от боли. – Мне не хотелось, чтобы у Мисси были неприятности, но и терпеть все это… – Лайла умолкла. По крыше и лобовому стеклу застучал дождь. Гарольд включил дворники. – В первую пятницу месяца Лестер пригласил всех выпить в бар King Cole, что в отеле St. Regis. Там заурядный «Мартини» баксов двадцать стоит! У Лестера открытый счет. Иногда приходят писатели, агенты, другие издатели или охотники за новыми авторами. Важные люди. По крайней мере, так считает Мелисса. Как по мне, так просто никчемные зануды!.. В общем, в пятницу я вышла из дамской комнаты, а Лестер меня поджидал.

Бетти сглотнула ком в горле, вспоминая своего дядюшку, его зловонное дыхание, колючую щетину. Она присутствовала на тридцатой юбилейной встрече выпускников, недавно ей исполнилось шестьдесят, она пережила обоих родителей. За все эти годы Бетти позабыла многие имена и лица, вкусы и ощущения, но навсегда запомнила томительные минуты и часы в машине дяди Мэла, запотевшие стекла и чувство обреченности – никто не придет, никто не спасет…

– Лестер полез целоваться. Сует язык мне прямо в горло! Я его отпихиваю, а он смеется, словно я с ним заигрываю! Говорит, что любит женщин с характером, а я ему: дотронешься еще раз – устрою скандал в отделе кадров. – Лайла произносила слова сбивчиво, тяжело дыша.

– Ты рассказала сестре? – спросила Бетти.

– Только сегодня, – тихо ответила Лайла. – Мисси его боготворит. Постоянно твердит, какой Лестер великий! Как стал первым издателем Филипа Рота, как выпивал с Джоном Чивером. Якобы каждый, кто работает с Лестером, делает успешную карьеру благодаря его связям. Лестер знаком со всеми издателями, со всеми агентами. Я не хотела доставлять ей проблемы или принуждать к выбору между ним и мной. Поэтому просто ушла. – Лайла шмыгнула носом. Лица племянницы Бетти не видела – на заднем сиденье было темно – но ей показалось, что девушка плачет. – Наверное, нанял кого-нибудь вместо меня на следующий же день. Тискает сейчас в своей кладовке студенточку из «Семи сестер»!

У Бетти в голове раздался голос матери: «И можешь забыть про колледжи Восточного побережья, эти твои «Шесть сестер!» «Семь сестер, – поправила Джо. – Ничего страшного. Мичиганский университет меня вполне устраивает».

– Если помнишь, нечто подобное случилось и со мной, – сказала Бетти.

– Помню. Ты мне рассказывала в то лето, когда я приехала в Атланту. – Лайла выпрямилась и села. – Так что же делать? Открыться Мисси? Думаешь, она меня спасет?

– Думаю, надо дать ей шанс поступить правильно.

Лайла вздохнула.

– Ага, – сказала она, когда Гарольд остановил машину у входа в травмпункт. – Именно так она и сделает! Ведь я для нее не менее важна, чем карьера.

– Конечно! – воскликнула Бетти.

Лайла фыркнула и не произнесла больше ни слова, пока Бетти с Гарольдом помогали ей вылезти из машины.

В приемном покое девушка допрыгала на одной ноге до регистратуры и жестом указала Бетти с Гарольдом на стулья у стены.

– Ты не знаешь, есть ли у нее страховка? – тихо спросил Гарольд.

– Понятия не имею, – прошептала Бетти, и Гарольд пошел к медсестре сообщить, что они оплатят все расходы. Бетти вздохнула, думая о том, как сильно любит Гарольда. Ей с ним очень повезло.

Лайла заполнила бланки и села, прислонившись к стене под плакатом о болезнях пищевого происхождения и устало закрыв глаза. Бетти позвонила сестре, потом они втроем смотрели телевизор, висящий под потолком, а через приемную все тянулась вереница ходячих больных: мужчины, которые порезались, разделывая индейку, или сломали носы в семейных драках, маленький мальчик, который засунул себе в нос орех… Через час Лайлу наконец посадили на каталку и увезли. Бетти достала телефон, собираясь снова позвонить домой Ким, и тут в приемную торопливо вошли Джо с Шелли.

– Ну как она? – спросила Джо.

– Только что приняли. Как там у Ким?

– Все хорошо, не считая картины. Вернее, произведения искусства, как объяснил нам Мэтт. – Из вместительной сумки с двумя ручками Джо извлекла пластиковый контейнер, бумажные тарелки, салфетки и одноразовые вилки. – Вы, ребята, пропустили десерт. Скажу я вам, пирог с орехами пекан и бурбоном был просто восхитительный!

Она сняла крышку с контейнера, и там лежали пирог ореховый, пирог тыквенный, пирог яблочный, взбитые сливки и даже печенье с кусочками шоколада.

– Послушай, – начала Бетти, – Лайла не рассказывала тебе, что у нее случилось с Лесли Шаубом?

Джо пожала плечами:

– Ни слова. Могу только догадываться. Мисси в ярости. Она говорит, что Лайла приходила на работу, вырядившись, как в ночной клуб, и флиртовала со всеми подряд.

– Значит, сама виновата?

– Как тебе сказать… – Джо с несчастным видом покачала головой. – Мисси вообще не уверена, что такой эпизод имел место. Она говорит, что Лайла преувеличивает. К сожалению, ей это свойственно. По крайней мере, раньше такое случалось.

– А что думаешь ты?

– Не знаю. – Джо потерла виски. – Лайла – моя дочь, и я люблю ее. Если честно, могу вообразить, в каком виде она являлась на работу. И пофлиртовать она любит. Но приставать к семидесятилетнему старику? К тому же к боссу сестры?.. Здравомыслия Лайле порой не хватает, однако в это мне верится с большим трудом.

– Выходит, Лестер вел себя неподобающе?

Джо втянула голову в плечи.

– Возможно. Или Лайла его не так поняла. Или просто преувеличивает. Возможно, он пытался за ней приударить, что само по себе отвратительно, ведь он ее босс, только…

– Как наша пациентка? – громко спросил Гарольд.

К ним навстречу вышла Лайла на костылях. На ноге у нее был гипс, на лице – лукавая усмешка.

– Угадайте, у кого есть викодин? – пропела она с довольным видом, доставая из кармана пластиковый флакон.

Джо глубоко вздохнула.

– Ах да, – вспомнила Бетти. – Ты вроде хотела кое-что сообщить Лайле?

– Не стоит. – Джо испуганно покачала головой. – Лучше в другой раз.

Но Шелли ее удивила.

– Нет, – сказала она, положив руку Джо на плечо. Лайла тут же закатила глаза. – Нет, надо сообщить ей сейчас.

– Что происходит? – скороговоркой выпалила Лайла.

Джо пригладила короткие волосы, поправила сережки и коснулась груди.

– В общем, как выяснилось, у меня рак молочной железы.

Лайла замерла. Бетти взяла сестру за руку, и Джо положила голову ей на плечо. Шелли начала рассказывать про предстоящие процедуры, химиотерапию и лучевую терапию, про длительную выживаемость. Гарольд заверил: «Джо, мы с тобой!», Бетти добавила: «Все, что нужно, сделаем!», а Лайла наконец тихо сказала дрогнувшим голосом: «Ох, мама!» Джо протянула к ней руки, Лайла закрыла глаза и прижалась к матери.

Часть седьмая

2016. Джо

Авондейлскую оздоровительную тропу в две тысячи двенадцатом снесли, деревья срубили и построили уродливые особняки – один больше другого, но во сне Джо снова бежала по дорожке под пышными сенями дубов, вязов и серебристых кленов. Под ногами пружинит пахучая кедровая кора, сердце бухает в груди, разгоняя по мышцам кровь, дыхание ритмичное и ровное. Она выбежала на простор и услышала детский плач, хотя на тропинке никого не было. Плач становился то громче, то тише, и куда бы Джо ни повернула, как бы быстро ни бежала, ей так и не удалось найти младенца.

«Что-то произойдет», – подумала она, открывая глаза.

Шелли сидела с ней рядом с открытым журналом на коленях. Джо шевельнулась, и подруга взяла ее за руку.

– Привет, – прошептала Шелли.

– Новые лекарства просто потрясающие, – тихо сказала Джо.

– Рада, что тебе нравится. – Она поправила шелковый шарф на голове Джо, стараясь не встречаться с ней глазами.

Шелли не согласилась с решением Джо прекратить лечение. Они впервые крупно поссорились. «В клинике Меннингера проходят экспериментальные испытания новой схемы лечения… Или давай снова попробуем авастин». Джо отказалась. Десять лет назад она перенесла мастэктомию, изнурительные сеансы лучевой и химиотерапии, после которых лишилась волос, ресниц и настолько ослабела, что на ногах не держалась и не могла даже пожарить яичницу. У нее было десять лет, десять прекрасных лет, и она не желала снова пройти через те же мучения, к тому же врачи сказали, что терапия даст ей от силы год, не больше. Джо хотелось покоя, хотелось попрощаться с близкими, пока голова ясная. Ей выпали чудесные годы с Шелли; она сделала все, что могла, для дочерей, для внучек и даже для мужа. Достаточно.

– Пристегните ремни, мы садимся, – объявил пилот.

Джо закрыла глаза. К тому времени как оздоровительную дорожку снесли, ферму Блю-Хилл полностью перестроили, превратив в пятизвездочную мини-гостиницу, номера в которой тут же забронировали на полгода вперед. Бетти пришлось совершить чудо, чтобы вся семья смогла разместиться там одновременно. Джо не хотелось думать о том, сколько Бетти за это заплатила и как ей удалось убедить постояльцев покинуть номера. «Позволь мне об этом позаботиться», – попросила Бетти, и Джо пришлось согласиться, ведь сестра взяла на себя все – от консультаций с врачами и услуг медсестры до билетов первого класса в Атланту для Джо, Шелли и девочек. Бетти даже порывалась нанять частный самолет, но Джо не дала. Она просто хотела собрать всех вместе и попрощаться, и Бетти обещала сделать все, что в ее силах.

Сорок пять миль от аэропорта до фермы их провез роскошный лимузин, плавно скользивший по шоссе. Джо сразу отвели в гостиную, где Бетти пришлось в свое время проползти через тоннель из подушек. Комнату переделали в спальню, поставив больничную кровать, которую можно поднимать и опускать нажатием кнопки, и приставной стол для лекарств. В мини-холодильнике в углу хранился аварийный набор спецсредств: морфин от боли, халдол от галлюцинаций. К двери, в ногах кровати и к стене над головой Джо прикрепили липкой лентой завещательное распоряжение больного об отказе от реанимации. «Лучше перестраховаться», – пояснила медсестра из хосписа и мрачно добавила, что всегда найдется не в меру ретивый работник «скорой», которому хочется стать героем.

Джо задремала, едва легла, и проснулась ближе к вечеру. Подложив под спину подушки, она глядела через окна на холмистые поля с травой такой зеленой и сочной, что та буквально светилась.

– Эх, какую мы там марихуану выращивали! – вспомнила Бетти.

Джо рассмеялась, и Бетти погладила ее по руке. В телевизоре Хиллари Клинтон в сапфирово-синем брючном костюме общалась со своими сторонниками, затем привычно помахала и поднялась по трапу самолета. «Идет подготовка к общенациональному съезду Демократической партии США в Филадельфии, где Хиллари Клинтон войдет в историю, став первой женщиной – кандидатом в президенты от одной из двух крупнейших политических партий», – объявил ведущий новостей.

– Прямо не верится! – воскликнула Бетти. – Вот уж не думала, что мы до такого доживем!

– Теперь она должна победить на выборах, – заметила Шелли, постучав по дереву.

Джо махнула рукой, зная, что по всем опросам Хиллари – самый вероятный претендент на победу, и жалея, что не увидит этого своими глазами.

Бетти взяла новейшую разработку фермы Блю-Хилл – баночку густого крема с ароматом лаванды, растущей в паре сотен ярдов от дома.

– Как насчет массажа рук?

Джо с благодарностью кивнула сестре и закрыла глаза, думая о том, что в последние недели ей досталось больше увлажняющих средств, чем за всю жизнь. Близкие постоянно предлагали намазать ей руки, ноги. Глубоко внутри нее жила боль, приглушенная и далекая, пока очень далекая.

– Мама. – Ким приехала первой, конечно.

Ким всегда являлась рано и терпеть не могла людей, которые опаздывают. «Опаздывать – неуважительно», – говорила она. Джо открыла глаза и улыбнулась.

– Привет, милая. – Джо похудела и снова лишилась всех волос, но на ней была голубая туника и, под одеялом, свободные светло-серые брюки. Она настояла на нормальной одежде и даже позволила Шелли сделать макияж – намазать ее тональным кремом, подкрасить щеки и губы. Джо надеялась, что вышло неплохо, однако поняла правду по ошеломленному лицу Ким, по ее расширившимся от изумления глазам. По обе стороны больничной кровати стояли диван и кушетка. Джо представляла, как девочки и Бетти будут сидеть там, читать ей книги, иногда разговаривать или рассказывать ей истории, как делала она в их детстве.

– Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо, учитывая обстоятельства. А ты как? – Джо посмотрела на лицо дочери, ища признаки напряжения или печали вроде сжатых губ. С одной стороны от Ким стояла тощая и длинноногая Флора с копной волос медового цвета и скобками, из-за которых старалась лишний раз не открывать рта, с другой – темноглазая и кудрявая Леони. Скоро Флора отпразднует бат-мицву[38], и бабушки не будет с ней рядом. Джо медленно вдохнула, стараясь думать о том, сколько всего она успела с внучками, а не о том, чего уже не увидит.

Ким с Мэттом развелись, когда девочкам было шесть и три. «Я не смогла стать той женой, какую он хочет», – заявила Ким, появившись на пороге Джо с чемоданом и дочерями. Джо вытягивала из нее историю по кусочкам, сперва узнав, что Ким собиралась вернуться на полный рабочий день после того, как Леони пойдет в садик. Мэтт настаивал, чтобы она сидела дома. «Он хотел заботиться обо мне. Чувствую себя ужасно, ведь именно об этом я и мечтала, когда мы поженились, – о мужчине, который будет обо мне заботиться! О мужчине, который никогда меня не бросит! И о жизни, в которой мне никогда не придется тревожиться о деньгах». Джо кивнула, думая, что выбор Ким определен разводом ее родителей. Мэтт, в отличие от Дэйва, никогда бы ее не покинул и уж точно не дал бы ей хвататься за любую подработку, жить в квартире с картонными стенами и вытертым полом, из последних сил выплачивать кредиты на образование дочерей, и тем более не стал бы сам в это время развлекаться с соседкой. «Только мне этого больше не хочется», – сказала Ким и заплакала. Джо утешала ее, говорила, что она чудесная мать, что люди меняются и иногда брак не выдерживает этих перемен, несмотря на благие намерения обеих сторон. «Ты имеешь право использовать свое образование, – заверила ее Джо. – Ты имеешь право хотеть большего, быть не только матерью».

Ким вернулась к работе – сначала в прокуратуре, потом стала адвокатом, назначаемым судом, и специализировалась на защите молодых женщин, особенно юных матерей, которым грозили серьезные сроки за продажу или просто за хранение травки в столь малых количествах, что белый парень отделался бы лишь предупреждением.

Ким нуждалась в помощи Джо, и Джо была счастлива ей помочь. В течение ряда лет она несколько раз в неделю приезжала с ночевкой в Нью-Йорк, куда перебралась Ким, чтобы быть ближе к работе и к сестрам. Джо с Шелли помогали с готовкой, уборкой и покупкой продуктов; успешно освоив метро, они сопровождали девочек на плавание, в еврейскую школу и на кулинарные курсы. Ким разрывалась между работой и домом и исхудала, как все работающие матери. Она испытывала чувство вины за любовь к работе, корила себя, стоило ей пропустить какое-нибудь важное событие в жизни дочерей вроде концерта, родительского собрания или посещения врача, куда вместо нее отправлялась Джо или Шелли.

«Ты делаешь все, что в твоих силах», – твердила ей Джо, при этом воздерживаясь от замечаний о том, что Мэтт не особо терзался тем, что играл в гольф, когда Флора впервые поехала на велосипеде сама, или читал газету, когда Леони впервые нырнула в глубокую часть бассейна. Женщины добились прогресса – достаточно было включить телевизор, чтобы увидеть их успехи, – но Джо продолжала задаваться вопросом, оставят ли они попытки безупречно справляться со всем сразу. Наступит ли день, когда станет достаточно и того, что ты прилагаешь все силы? Ее поколению это не удалось, дочерям пока тоже. Возможно, повезет Флоре, Леони, их одноклассницам и кузинам.

– Мы потеряли себя, – медленно проговорила Джо. Голос ее звучал сонно – судя по сместившемуся пятну света на одеяле, она задремала. Флора с Леони исчезли, у кровати сидела только Ким.

– Что ты сказала, мама?

Глаза Джо защипало от слез, лицо покраснело от попыток вспомнить. Времени остается так мало, сказать хочется так много!..

– Мы потеряли себя, – повторила она, тщательно выговаривая слова, – но мы найдем дорогу обратно.

Разве не это случилось с ней? Разве не то же самое произошло с Бетти? Делаешь неправильный выбор, совершаешь ошибки, исчезаешь на десять лет, выходишь замуж не за того мужчину. Забываешь, кто ты или кем хотела стать, потом вспоминаешь, и если повезет, то найдутся сестры или друзья, которые напомнят тебе о твоих лучших намерениях. Возвращаешься к себе снова и снова. Пробуешь и ошибаешься, опять пытаешься и опять терпишь неудачу… Джо понимала, почему Ким вышла замуж за Мэтта и почему от него ушла. Она понимала, почему Мелисса подвела Лайлу и почему Лайла причинила боль Мелиссе. Пробуешь и ошибаешься, пробуешь снова.

Джо взяла дочь за руку и закрыла глаза. Когда она открыла их, место Шелли возле кровати заняла Бетти, на столе появилась чашка горячего ароматного чая с лимонной мятой и травами, а на пороге стояла Мелисса.

– Привет! – Джо села. Дочь выглядела ужасно бледной, осунувшейся и уставшей. – Что случилось?

Вид у Мелиссы был замотанный уже несколько лет. Падение Лестера Шауба произошло по той же схеме, что и многих влиятельных и богатых знаменитостей и руководителей крупных компаний. Сначала все происходило тихо, потом прокатилась волна скандалов. Сплетни, слухи, и, наконец, один из авторов подал в суд, директора по управлению персоналом вызвали повесткой, и вскрылось, что на протяжении ряда лет не давали хода десяткам всевозможных жалоб – от навязчивых прикосновений и поцелуев до изнасилований. Лестер, как выяснилось, ввел в оборот политику, которую сплетники называли «отзыв за отсос» – вот почему столько романов начинающих авторов-женщин выходили с хвалебными отзывами знакомых Лестера, престарелых корифеев литературы.

И все это время Мисси, как преданный солдат, его поддерживала и решительно защищала. «Это не тот Лестер, которого я знаю», – говорила она репортерам, подчеркивая, что он никогда не вел себя с ней неподобающим образом, и указывая на многочисленных женщин-авторов, которых он открыл, опубликовал и продвинул. «Только потому, что этого не случилось с вами, не значит, что этого не было вовсе», – указал репортер, и Мисси ответила, пожав плечами: «Я могу говорить лишь о том, что знаю. Послушайте, все кричат: “Верьте женщинам!” Так вот, я ведь тоже женщина». Джо не стала рассказывать Мисси историю Лайлы. В год падения Лестера не позвала никого к себе в гости, позволив Ким провести праздники с родителями мужа, Мисси – с друзьями, Лайле – по своему усмотрению, а сама с Шелли отправилась в Вермонт осенью и в Мексику в декабре. Лучше вдвоем есть яблоки с медом и тортильи вместо еврейских картофельных блинчиков, чем выслушивать, как Лайла заявляет: «Я же тебе говорила!», и Мисси опускает голову или парирует фразой: «Зато у меня есть работа!»

Когда огласка прегрешений Лестера превысила всякие разумные пределы, он выступил с заявлением, в котором яростно отрицал любые обвинения и объявил о своей отставке. Мисси, как и было оговорено, получила ключи от царства Лестера и всех оставшихся с ним авторов, но чувствовала себя так, словно сидела на пиру из гнилых фруктов и гниющего мяса. Она навсегда запятнала свою репутацию связью с Лестером и преданностью ему. В прошлом году один из ее авторов получил Национальную книжную премию. На торжественном ужине Мисси, автор-лауреат и ее муж сидели одни за столом на десять персон.

– Мисси, ну как ты?

– Хорошо. Держусь. – Мисси вздохнула, тряхнув кудрями. Солнечный луч пронзил комнату, осветив ее щеку, бровь и карий глаз.

– Собираешься казнить себя вечно? – спросила Джо. – Я не смогу наслаждаться загробной жизнью, зная, что ты тут страдаешь.

Мисси снова вздохнула и пожала плечами.

– Разве я могу себя простить? – с болью сказала она. – Я по крайней мере догадывалась. И закрывала на это глаза, потому что мне нравились моя работа и Лестер. Знаешь, что я себе говорила? – Не дожидаясь ответа, Мисси продолжила: – Я говорила себе, что любой гений – с изъяном. Некоторые пьют, некоторые избивают жен, а Лестер всего лишь изредка щупает стажерок. – Она вытерла вспотевшие руки о штаны. – Что касается тех женщин, которые селились в отеле, чтобы заниматься с Лестером редактурой, то я считала их дурочками. Я думала: на что они рассчитывают, приглашая мужчину в свой номер? – Мисси коротко рассмеялась. – Да уж, феминистки из меня не вышло. Единственная женщина, которая меня заботила, – я сама.

– Значит, ты совершила ошибку.

Джо хотелось сказать Мелиссе многое. Увы, она не научила своих девочек тому, что женщина должна уметь прощать себя, быть к себе снисходительнее. Мир и без того жесток, не надо еще и самобичеванием заниматься.

Мисси забегала по комнате, громко цокая каблуками по деревянному полу.

– Помнишь, что ты говорила нам в детстве? Тот афоризм про торжество зла, для которого нужно лишь равнодушие честных людей? Так вот, это про меня! Я выказала равнодушие. – Ее голос дрогнул. – И из-за меня пострадала моя сестра!

– В следующий раз ты поступишь правильно.

Мисси остановилась и опустила голову.

– Ты не в силах исправить случившееся. Значит, должна постараться в следующий раз.

– Знаю. – Мисси пригладила волосы, вытащила запутавшуюся сережку. – Знаю.

Дверь распахнулась, послышались громкие голоса и шаги. «Наконец-то!» – подумала Джо, собирая остатки сил. И вот она, Лайла, – ее малышка, загорелая и эффектная, в сандалиях на платформе и с нежно-розовой помадой. Короткое свободное платье из бежевого льна едва прикрывает колени, глаза закрыты солнечными очками-авиаторами. Джо облегченно выдохнула, чувствуя, как мышцы на спине и плечах расслабляются. Когда она озвучила Бетти свою последнюю просьбу – больше всего ей хотелось поговорить напоследок с Лайлой, – сестра пообещала ее найти, но Джо особой надежды не питала.

Хотя номинально Лайла жила в Нью-Йорке, долгие месяцы она путешествовала неизвестно где и неизвестно с кем. Какое-то время Джо, Ким и Мисси удавалось отслеживать ее по аккаунтам в соцсетях. Лайла размещала свои фотографии на пляже в Мексике или на крыше, и Ким с Мисси узнавали какое-нибудь здание на заднем плане, или заявлялась в Атланту, чтобы пожить неделю или две с Бетти и Гарольдом. Иногда она отвечала на звонки и сообщения Джо, однако чаще их игнорировала. Лайла злилась на всех и вся. На Мисси за то, что та не поверила ей про Лестера Шауба, на Ким за то, что та лишила ее непыльной работенки няни в своем шикарном доме; к Джо у нее был длинный-предлинный список претензий, который та и в памяти удержать не могла. Под номером один числился брошенный Дэйв, хотя это Дэйв бросил Джо, а не наоборот. Под номером два – переезд в другой район, снова по вине Дэйва, чего Лайла тоже не желала признавать. Плюс к тому Джо отыскала Шелли и сошлась с ней. Тут Джо вполне понимала негодование дочери. Еще Джо не принимала сторону Лайлы в спорах с сестрами, не разрешала ей просто сидеть дома и не работать, не давала денег или ключей от машины по первому требованию, выставила за порог, когда Шелли обнаружила, что Лайла стащила перкоцет, назначенный Джо после мастэктомии. «Ну кто так делает?» – воскликнула Шелли, и Лайла надулась, стоя на пороге в позе топ-модели, и заявила: «Тот, кто знает, что каждую таблеточку можно толкнуть по двадцать баксов!»

Ни с кем из родных Лайла на контакт не шла. Джо молилась, чтобы деньги и связи сестры совершили чудо и она смогла попрощаться со своей младшей дочерью, напутствовать ее каким-нибудь советом или хотя бы сказать, что любит ее и любила всегда. Джо оставляла Лайле все свое имущество, в том числе и денежные накопления, которые неплохо вкладывала в течение многих лет. Попечителями она назначила Ким и Мисси. Джо знала, что Лайла придет в ярость, когда об этом узнает. «Я умею обращаться с деньгами! Няньки мне ни к чему!» – вопила бы она, но вручение младшей дочери пачки банкнот наверняка закончилось бы катастрофой.

Высокая и эффектная, Лайла подлетела к матери, благоухая духами и зубным эликсиром, и поцеловала ее как ни в чем не бывало, словно с момента их предыдущей встречи прошло не больше недели, словно Лайла провела последние месяцы, водя Джо по врачам и навещая ее в больнице, растирая ей спину, принося грелки и давая попить из согнутой трубочки как самая преданная дочь.

– Привет, мама! – сказала она, целуя Джо в щеку, и Джо заплакала.

– Так что ты думаешь?

Было девять часов вечера. Небо над Атлантой стелилось черным бархатом. Стрекотали сверчки, пели цикады, и тихо жужжал кондиционер, который поддерживал в комнате приемлемую температуру.

– О чем? – медленно спросила Джо. Язык у нее заплетался.

– Я про твою младшую. – Шелли легла на кровать, прижалась к Джо всем телом и взяла за руку. – Ты ведь знаешь: что-то случилось.

– Я просто рада, что она здесь. – Конечно, Шелли права. С Лайлой вечно что-нибудь случалось, и на этот раз наверняка тоже, но Джо приняла таблетку, и внешний мир с его проблемами был от нее далеко. – Расскажет, когда будет готова.

– Ты имеешь в виду, когда наступит самый неподходящий момент, – уточнила Шелли.

– Может, и так. – Джо прильнула к теплой Шелли. – Наверное, ты рада, что у тебя нет детей.

Шелли притворно содрогнулась.

– Твоих нам вполне достаточно!

Улыбнувшись, Джо взяла любимую за руки.

– Что бы ни случилось, мы справимся, – заверила Шелли. – Я, девочки и твоя сестра.

Джо кивнула. Она устала, очень устала и скоро не сможет помочь уже никому. Теперь ей оставалось лишь надеяться. Она надеялась, что Ким перестанет ненавидеть себя за то, что покинула мужа и хочет быть свободной. Она надеялась, что Мэтт будет хорошим отцом своим девочкам. Она надеялась, что Мелисса себя простит. Она надеялась, что Лайла найдет свой путь в жизни. Да, мир изменился, однако недостаточно. Столько демонстраций, столько усилий по пробуждению самосознания, столько протестов, пикетов, прочитанных книг, бесед, бюллетеней, столько работы, а они все там же…

Дверь открылась, на пол пролился теплый свет. В комнату на цыпочках вошла босая Лайла в одной футболке, с очищенным от косметики лицом и стянутыми в пучок на макушке волосами. Она молча прошлепала по ковру и присела на краешек кровати, в кои-то веки не поморщившись при виде Джо и Шелли, лежащих вместе. Шелли поднялась и посмотрела на Лайлу с подозрением. Джо не знала, как выглядит ее собственное лицо, да она его особо и не чувствовала.

– Мамочка, – начала Лайла, которая перестала называть Джо мамочкой в три года. Она опустила взгляд, и ее нижняя губа задрожала.

– Что, милая?

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

Джо представила, как Шелли закатывает глаза, думая: «Ну вот, опять!»

– Давай.

– Я беременна.

Хотя голова Джо утопала в подушке, она ясно расслышала, как фыркнула Шелли. Джо могла себе представить ее отвращение и знала, что именно этого Шелли и ожидала от Лайлы.

– Ребенка оставишь? – шепотом спросила Джо.

– Думаю, да, – так же шепотом ответила Лайла, покачала головой и добавила: – Честное слово, как только я узнала, то сразу решила: других вариантов у меня нет!

– Ты действительно этого хочешь?

Она быстро кивнула:

– Конечно! Думаю, материнство – это все, что мне нужно от жизни! Я ведь была хорошей няней, помнишь?

Джо кивнула, размышляя о том, где Лайла будет жить, чем станет зарабатывать, знает ли она отца ребенка и захочет ли тот принимать участие в жизни малыша.

– Да, я много всякого натворила, но я хочу этого ребенка! Я буду хорошей матерью! – Лайла запнулась. – Тетя Бетти говорит, что я могу пожить здесь. И я, и ребенок. Она обещала найти мне работу на ферме Блю-Хилл, если я захочу. Она сказала…

– С меня причитается! – Бетти вошла в комнату и положила руки Лайле на плечи, глядя в лицо Джо. Бетти снова изменила прическу, перестала закрашивать седину и отпустила волосы ниже плеч, как носила их в шестидесятые.

«Мы так старались», – думала Джо. На экране телевизора Хиллари Клинтон задрала голову и улыбнулась, глядя, как сверху падает тысяча серебристых воздушных шаров. Они так старались, прошли так далеко, и все же впереди многие мили пути, которых сама Джо уже не увидит.

– Берегите себя. – Джо надеялась, что все они ее услышат и поймут. Бетти: береги моих девочек. Лайла: береги себя и ребенка. Ким и Мелисса: заботьтесь друг о друге, будьте хорошими людьми. Шелли: я всегда буду любить тебя. Прости за годы, которые мы потеряли, и радуйся годам, которые мы провели вместе. На Джо накатывала тьма, густая, как карамель, сладкая, как конфета, обволакивающая, бархатная… Где-то вдалеке заплакал ребенок. «А! – подумала Джо. – Так вот кто ты!» Она закрыла глаза… и очутилась в своей спальне на Альгамбра-стрит. Они только что въехали в новый дом, мама и папа так рады! Это их шаг к Американской мечте, и Сара позволила Джо надеть вместо платья любимые штаны и самую удобную рубашку. Можно бегать и кричать во все горло сколько угодно – никто не станет ругаться. Мама приготовит на ужин любимую жареную курицу, потом придет Мэй – печь кукурузный хлеб и подпевать радио, приведет с собой Фриду. Они будут играть в ковбоев и индейцев, а вечером младшая сестренка посмотрит на нее широко распахнутыми глазами, немного побаиваясь ночевать в новом доме. Джо обещала рассказать ей сказку. «Только не очень страшную», – шепотом попросила Бетти, и Джо ответила: «Конечно, не бойся». Она любила маму, папу и младшую сестренку. Она хотела, чтобы они были счастливы и гордились ею. Она думала о драконах и принцессах, об увитых шипами башнях, о храбрых девочках и счастливых концах. Давным-давно…

Джо просыпалась и засыпала, снова просыпалась, плакала, стонала от боли, говорила: «Ах, Шелли, прости меня, пусть это прекратится, мне больно, мне так больно!» Шелли успокаивала ее, и Джо чувствовала укол в локтевой изгиб. Время растягивалось и сжималось, как воздушный шарик, который надувают и спускают. Когда она проснулась утром, на щеках застыли соленым узором высохшие слезы. В телевизоре Хиллари Клинтон в белом брючном костюме стояла в центре сцены, и ей громко аплодировали. Камера дала панорамный вид зрителей, показывая лица женщин. Некоторые плакали. «Смотрите, – попыталась сказать Джо, но ее никто не услышал. – Смотрите, что мы сделали!»

– Мама!

Джо посмотрела на Лайлу. «Теперь уже недолго, – подумала она. – Пора».

2022. Бетти

– Как называется это место? – спросил Тим у Бетти, вынув пальцы изо рта, чтобы задать вопрос, и сунул их обратно. Малютка Тим, как звала его Лайла, был уже далеко не малюткой, и носить его на руках стало слишком тяжело, хотя он и кричал, старательно изображая кокни, как герой Диккенса в «Рождественской песне»: «Боже, благослови нас всех!», если мама попросит хорошенько.

– Мичиган, – ответила старшая кузина Флора, положила ему руки на плечи и повернула к домику из красного кирпича на Альгамбра-стрит. – Я тут в колледже учусь.

– Прямо здесь? – Тим недоверчиво оглядел дом.

– Я же тебе рассказывала – я хожу в тот колледж в Энн-Арборе, где училась моя бабушка. А это Детройт, тут выросли тетушка Бетти и моя бабушка.

Тим уставился на дом. Бетти задавалась вопросом, что видит мальчик. Простой дом с узкой треугольной крышей и алюминиевым навесом над крыльцом. Дальше по улице стоял дом, который наверняка понравился бы ему больше, – желтый с зелеными ставнями, как на обложке любимой книжки «Квак и Жаб» Арнольда Лобела. Тим приставал ко всем родным, чтобы ему почитали. «Опять?!» – восклицала Лайла и все же терпеливо принималась за чтение, как всякая добрая и любящая мать. Джо могла бы ею гордиться.

– Ты жила здесь? – спросил Тим у Лайлы.

Лайла покачала головой, зазвенели длинные серьги. Раньше они принадлежали Бетти, но та подарила их Лайле, как и клешеные джинсы, мягкие бархатные шарфы и дорожную сумку из цветных лоскутов, которую привезла из Индии.

– Нет. Здесь жили тетя Бетти и моя мама.

– Твоя мама была моей бабушкой, – сказал Тим. – Только она умерла.

– Умерла, – кивнула Лайла. Ким шмыгнула носом, Мисси отвернулась. – Она бы очень тебя полюбила, если бы увидела.

Тим кивнул. Конечно, он знает, что Джо его полюбила бы, подумала Бетти. Тима любят все – и Гарольд, и Шэрон с детьми и внуками. Все, кто работал на ферме Блю-Хилл, его обожали и постоянно угощали сэндвичами с ореховым маслом и джемом, совали кусочки шоколада, катали на спине.

– Ты по ней скучаешь? – спросил Тим.

– Я не всегда была лучшей дочерью, – сдавленным голосом ответила Лайла. – Жаль, что мама не видит меня сейчас!

– Ну что ты, милая! – воскликнула Бетти. – Ты была прекрасной дочерью!

Лайла то ли рассмеялась, то ли всхлипнула, и Ким похлопала ее по спине, а Мисси взяла за руку.

– Мы пойдем кушать мороженое? – осведомился Тим.

– Я могу его сводить, – предложила Флора, – если вы хотите остаться.

– Нет, – сказала Бетти.

Она достала телефон и сделала пару снимков дома, который они с Джо покинули с такой радостью и надеждой, что их жизни будут гораздо значимее и лучше, чем родительские. Тим смотрел на нее очень внимательно.

– Ты плачешь, тетушка Бетти?

Бетти покачала головой.

– Просто вспоминаю, – вздохнула она.

Лайла взяла Тима на руки, и они все вместе пошли к припаркованным машинам.

Примечания

1

Послушная, красивая девочка (идиш). (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Цдака (часто переводится как «благотворительность») – одна из заповедей в иудаизме. Обязательное дело в пользу бедных, нуждающихся, а также на развитие проектов, способствующих распространению иудаизма и истинных знаний о нём.

3

Перевод В. Топорова.

4

Ассоциация семи старейших и наиболее престижных женских колледжей на Восточном побережье США (по аналогии с мужскими колледжами «Лиги плюща»).

5

South Pacific – Wash That Man Right Outta My Hair.

6

Фраза, которая используется для поздравления в честь какого-либо события в жизни человека. Наиболее подходящим ее аналогом на русском языке будет: «Поздравляю!»

7

«Студенты за демократическое общество» – национальная студенческая организация, которая существовала с 1960 по 1974 год и являлась одной из основных групп «новых левых» в США.

8

Уолтер Кронкайт (1916–2009) – американский журналист, бессменный ведущий вечернего выпуска новостей CBS с 1962 по 1981 год. Рядовые американцы называли его «дядей Уолтером» и доверяли ему больше всех, согласно опросам общественного мнения.

9

SNCC (Student Nonviolent Coordinating Committee) – Студенческий координационный комитет ненасильственных действий, SDS (Students for a Democratic Society) – Студенты за демократическое общество.

10

Американская леворадикальная организация темнокожих, ставившая своей целью продвижение гражданских прав темнокожего населения. Была активна в США с середины 1960-х по 1970-е годы.

11

Bob Dylan – Boots of Spanish Leather.

12

Примитивный архаический музыкальный инструмент западноафриканского происхождения в виде сосуда с узким горлышком.

13

Духовная или религиозная община, куда человек приходит для медитации, молитвы, совершения ритуала и духовного обновления.

14

Ритуальная семейная трапеза.

15

Ветхий Завет, Книга Руфи. Глава 1.

16

За жизнь! – популярный тост на идише.

17

Балдахин, под которым еврейская пара стоит во время церемонии бракосочетания.

18

Народный танец-хоровод у южных славян, гагаузов, молдаван, румын, греков, грузин, крымских татар, турок, армян и евреев. Исполняется обычно под аккомпанемент оркестра.

19

Касс Эллиот – американская певица, композитор и актриса, вокалистка группы The Mamas & the Papas. Неоднократно пыталась избавиться от лишнего веса, сумела за полгода похудеть со ста тридцати пяти до шестидесяти трех килограммов, но потом большая часть потерянного веса вернулась. При этом она серьезно подорвала здоровье, что могло быть причиной ее ранней смерти в возрасте тридцати двух лет.

20

Поэма американского поэта Генри Лонгфелло о крушении одноименного корабля, впервые опубликованная в «Балладах и других стихотворениях» в 1842 году. Заглавная фраза иногда используется в разговорной речи, чтобы указать на неряшливый вид.

21

Маисовая лепешка, фаршированный чили – блюда мексиканской кухни.

22

Позор, стыд (идиш).

23

Сатья Саи Баба (1926–2011) – неоиндуистский религиозный лидер и гуру. Почитался своими последователями как чудотворец, аватара, воплощение Бога в индуизме.

24

Американская игрушка в виде пластиковой картофелины, к которой прилагается множество аксессуаров. Их можно прикреплять к «телу» в произвольном порядке. В классический комплект Мистера Картофеля входят глаза, уши, руки, ботинки, кепка, зубы, язык и усы, которые могут также служить бровями.

25

По сути, сигара из конопли. Свежие и липкие цветы конопли накручивают на бамбуковые палочки и фиксируют.

26

Созревшие, но неоплодотворенные соцветия женских растений конопли, отличаются очень сильным психотропных воздействием.

27

Ветхий Завет. Песнь Песней 2:1.

28

Бренд и вымышленный персонаж, созданный в 1921 году, используется в рекламных кампаниях, посвященных еде и рецептам.

29

Индийская кисло-сладкая фруктовая или овощная приправа к мясу.

30

Серия беспорядков и спонтанных демонстраций против полицейского рейда, которые начались в ночь на 28 июня 1969 года в гей-баре Stonewall Inn на Кристофер-стрит (Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк). Эти столкновения часто приводятся в качестве первого случая в истории, когда представители гей-сообщества оказали сопротивление узаконенной государством системе преследования геев.

31

Традиционное острое блюдо индийской кухни, главный ингредиент – разновидность нута, называемая чана или кала-чана.

32

Индийское пюре из бобовых.

33

Американский десерт, состоящий из двух крекеров, между которыми кладут поджаренный на огне зефир «маршмеллоу» и кусочек шоколада. Непременный атрибут посиделок у костра в летнем лагере. Название происходит от фразы some more – еще немного.

34

Бесполозные сани, распространенные среди индейцев Северной Америки.

35

Кристофер Марло. Страстный пастух.

36

Салат нисуаз, или салат с анчоусами – знаменитый кулинарный рецепт французского города Ниццы из свежих овощей, вареных яиц, анчоусов и оливкового масла. В качестве заправки в салат также добавляют лимонный сок или винный уксус.

37

Традиционное блюдо мексиканской кухни – тонкая лепешка из кукурузной муки, в которую завернута начинка, чаще всего мясная, из яиц или овощей. Свернутые энчилады обжариваются на сковороде или запекаются под соусом в духовой печи.

38

Достижение еврейского совершеннолетия девушками в двенадцать лет. Вступая в возраст бат-мицвы, девушка начинает соблюдать заповеди так же, как всякая еврейская женщина.

Content

Дженнифер Вайнер
Миссис Все на свете

2015. Джо

Часть первая

1950. Джо

Бетти

Джо

1956. Бетти

1960. Джо

Бетти

Джо

Бетти

1961. Джо

Часть вторая

1962. Бетти

Джо

1965. Бетти

1965. Джо

Бетти

1966. Джо

Часть третья

1974. Бетти

1978. Джо

Бетти

Джо

Бетти

Часть четвертая

1987. Джо

Бетти

Джо

Часть пятая

1993. Бетти

Джо

Часть шестая

2006. Джо

Бетти

Часть седьмая

2016. Джо

2022. Бетти

Примечания