Мег Вулицер

Женские убеждения

Роман

Meg Wolitzer

The female persuasion

Copyright © 2018 by Meg Wolitzer

© Александра Глебовская, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство „Лайвбук“», оформление, 2020

Книга посвящается

Розеллен Браун

Норе Эфрон

Мэри Гордон

Барбаре Кроссман

Рейни Киддер

Сюзан Кресс

Хильме Вулицер

Айлин Янг

потому что без них…

Часть первая

Сильные

Глава первая

Знакомство Грир Кадецки с Фейт Фрэнк состоялось в октябре 2006 года в Райланд-Колледже, куда Фейт приехала читать публичную лекцию, посвященную памяти Эдмунда и Вильгельмины Райланд; и хотя в тот вечер в церковь колледжа набилась куча студентов, причем многие постоянно отпускали в полный голос замечания, но – удивительное дело, и при этом чистая правда – из всех присутствовавших Фейт и проявила интерес именно к Грир. Грир училась тогда на первом курсе в этом скромном заведении на юге штата Коннектикут и страдала избирательной, но тяжелой застенчивостью. На вопросы отвечала легко, а вот личное мнение высказывала редко. «Что совершенно необъяснимо, потому что личные мнения из меня так и прут. Я просто кладезь личных мнений», – заметила она в разговоре по Скайпу с Кори: с тех пор, как студенческая жизнь их разлучила, они беседовали каждый вечер. Грир всегда была прилежной ученицей и заядлым книгочеем, но почему-то стеснялась высказываться так же буйно и несдержанно, как остальные. В предыдущей жизни это не мешало, в нынешней – еще как.

Что же такое подметила и оценила в ней Фейт Фрэнк? Возможно, думала Грир, скрытую дерзость, на которую ненавязчиво намекала ослепительно-синяя прядь сбоку на голове, среди обычных волос цвета коричневых мебельных панелей. С другой стороны, у кучи студенток были в волосах прядки вырвиглазных оттенков мягкого мороженого, какое продают на сельских ярмарках. Может быть, Фейт – она в свои шестьдесят три года пользовалась немалым влиянием и даже, можно сказать, славой и десятки лет ездила по стране с зажигательными лекциями о доле женщин – просто пожалела восемнадцатилетнюю Грир, которая в тот вечер краснела и запиналась. А может быть, в обществе молодежи – людей, которым еще не уютно в этом мире – Фейт автоматически начинала проявлять чуткость и душевную щедрость.

Грир понятия не имела, чем смогла вызвать интерес Фейт. Зато в итоге четко осознала, что встреча с Фейт Фрэнк стала захватывающим дух началом. До несуразного конца еще было очень далеко.

К моменту приезда Фейт она уже проучилась в колледже без малого два месяца. Большую часть этого времени, посвященного изматывающей притирке к новым жизненным обстоятельствам, она провела, лелея и пестуя собственное несчастье. Вечером первой же ее пятницы в Райланде коридоры общежития заполнил нормальный для такого места гул зарождающейся студенческой жизни – как будто в недрах здания включили генератор. Первокурсники, которым предстояло закончить учебу в 2010 году, вступили в студенчество в эпоху предполагаемого женского равенства, в период, когда девушки-футболистки становились звездами, а презервативы без стеснения засовывали в сумку, в кармашек на молнии – твердый кружок впечатывался в упаковку, оставляя на ней след: так переводят на лист плотно прижатой бумаги узор с надгробия. Весь третий этаж общаги Вули-Холл собирался на гулянки, а Грир, которая никуда не собиралась – разве что посидеть дома и прочитать Кафку к литературному коллоквиуму – лишь наблюдала. Она наблюдала за девушками, которые, нагнув головы и растопырив локти, вставляли в уши сережки, за парнями, которые прыскали на себя одеколон «Стадион» – по запаху смесь сосновой смолы и чего-то копченого. Потом эта перевозбужденная толпа отхлынула из общежития и распределилась по кампусу, разбрелась по разным мутным вечеринкам, на которых одинаково дребезжали одни и те же басы.

Вули, одно из самых старых зданий колледжа, был дряхлым и обшарпанным, а стены комнаты Грир были выкрашены – так она описала их Кори в день приезда – в тягостный цвет слухового аппарата. После всеобщего исхода в общежитии остались одни только потерянные и неприкаянные души. Например, паренек из Ирана, на вид очень грустный, ресницы у него слиплись мокрыми стрелочками. Он сидел на стуле в углу зала на первом этаже и скорбно таращился в стоявший на его коленях ноутбук. Грир тоже пошла в зал – в ее собственной комнате (на одного человека, в отличие от почти всех остальных) было слишком уныло, весь вечер не продержаться – но никак не могла сосредоточиться на чтении: она скоро поняла, что паренек просто смотрит на заставку на рабочем столе, на фотографию родителей и сестры – все они улыбались ему из своего далека. Семейный портрет плавал по экрану, легонько толкался о край, а потом медленно возвращался на место.

Сколько он просидит, глядя на странствия родни по монитору? – задумалась Грир, и хотя сама по родителям совсем не скучала – она еще не простила их за то, что они с ней сотворили, из-за них-то она и загремела в Райланд – парня ей стало жалко. Он вдали от дома, на чужом континенте, возможно, кто-то ему наплел, что это – первоклассный американский колледж, центр науки и просвещения, этакая Афинская школа на Восточном побережье США. Столько потребовалось сложных ухищрений, чтобы сюда поступить, а теперь он совсем один и стремительно понимает, что в месте этом нет ничего хорошего. Да еще и тоскует по родным. Она знала, что такое тоска, потому что по Кори тосковала так непрестанно и настойчиво, что и у нее в душе звучали какие-то душераздирающие басы, хотя Кори находился всего в ста пяти десяти километрах от нее, в Принстоне, а не на другом конце света.

Грир все мучительнее переполнялась чувством сострадания, но тут на пороге возникла страшно бледная девица – она держалась за живот. Девица осведомилась:

– Есть у кого чего от поноса?

– Прости, нет, – ответила Грир, а парень просто качнул головой.

Девица приняла их ответы устало и хмуро, а потом – больше-то делать нечего – тоже села. Сквозь пористые стены просачивался запах сливочного масла и трет-бутилгидрохинона[1], заманчивый, но не способный поднять настроение. Через миг явился и источник запаха – вместительное пластмассовое ведерко с попкорном, которое приволокла девица в халате и домашних туфлях.

– Добыла вот, с маслом, как в кинотеатрах продают, – объявила она, чтобы добавить угощению привлекательности, и протянула им ведерко.

Судя по всему, подумала Грир, такая и будет у меня компания, и нынче вечером и, похоже, каждые выходные. Все это выглядело бессмыслицей, не к таким она принадлежала и все же оказалась среди них, одной из них. По-этому она зачерпнула полную горсть попкорна, который, как выяснилось, так отсырел, будто бы плавал в супе. Грир хотела было завести беседу: расскажем друг другу о себе и о том, как нам муторно. Она собиралась посидеть тут, в зале, хотя Кори призывал ее не оставаться сегодня дома, сходить на какую-нибудь вечеринку или еще куда на кампусе. «Наверняка что-нибудь подходящее подвернется, – сказал он. – Импровизни. Импровизнуть – самое то». Ведь это первые ее выходные в колледже: он считал, что ей нужно дать себе волю.

Она ответила – нет, не хочет она давать себе волю, лучше поступит по своему разумению. В будни будет супер-студенткой, станет сидеть в отдельной кабинке в библиотеке, склонившись над книгой, точно ювелир с лупой. Книги – отличные антидепрессанты, мощные, как СИОЗС[2]. Она всегда была одной из тех девочек, которые подбирают под себя ноги в носочках и приоткрывают рот от сосредоточенности, доходящей до идиотизма. Печатные слова выплясывали перед ней хороводом, создавая соответствующие образы, не менее отчетливые, чем странствующая по экрану родня молодого иранца. Читать она научилась еще до детского сада – когда заподозрила, что родителям не больно-то интересна. С тех пор так и читала – запоем проглатывала все детские книжки с их предсказуемым антропоморфизмом, добралась до странного и прекрасного формализма девятнадцатого столетия, металась вперед-назад по историям кровавых войн, добралась до обсуждения Бога и божественности. Самый сильный отклик, вплоть до телесного, у нее вызывали романы. Однажды она так долго и неотрывно читала «Анну Каренину», что глаза воспалились от перенапряжения – пришлось лежать в кровати с махровым полотенцем на лице, как делали те самые литературные героини прошлого. Романы сопровождали ее все детство – период защищенной изолированности – и, видимо, останутся с ней, какие бы перипетии не ждали ее во взрослой жизни. Даже если в Райланде окажется совсем худо, она точно сможет здесь читать, потому как это ведь колледж, читать в нем положено.

Но сегодня книги утратили привлекательность, лежали нетронутые, позабытые. Сегодня в колледже можно было только веселиться на вечеринке или сидеть в безликом зале общежития, в безкнижье и самоедстве. Она знала, до какого исступления может довести обида. У обиды, в отличие от голого горя, есть собственный вкус. В данном случае обижаться она будет чисто для себя. Родители ничего не увидят, не увидит даже Кори Пинто – там, в Принстоне. Они с Кори выросли вместе, а в любви и единении пребывали с прошлого года; и хотя они дали друг другу клятву, что все четыре года учебы будут постоянно общаться по Скайпу – новая опция, видео, позволяла даже смотреть друг на друга – а еще брать у знакомых машины и встречаться хотя бы раз в месяц, сегодня вечером разлука оказалась полной. Он надел красивый свитер и отправился на вечеринку. Немного раньше она вблизи рассмотрела его видеоверсию по Скайпу, он подошел к самой камере: сплошные поры, ноздри – и лоб точно скальный выступ.

– Попробуй провести время весело, – посоветовал он с легкой запинкой (из-за подвисающей связи). А потом повернулся и махнул Джону Стирсу, оставшемуся за кадром соседу по комнате, которому вроде как говорил: сейчас, еще две секунды. Нужно с этим покончить.

Грир быстро свернула разговор, потому что не хотела, чтобы ее воспринимали как «это» – головняк, с которым нужно покончить, слабую сторону в отношениях. И вот теперь она сидит в зале общаги, запускает руку то в попкорн, то в рот, разглядывает плакаты – прием Геймлиха[3], набор в этно-ансамбль, пикник студентов-христиан (состоится в любую погоду). Мимо проходила какая-то девушка, приостановилась; впоследствии она признается, что сделала это скорее из сочувствия, чем из интереса. Она была похожа на худощавого сексуального паренька, безупречного телосложения, в стиле Жанны д’Арк, который неизменно считывается как гомосексуальный. Девица оглядела ярко освещенный зал с потерянными душами, нахмурилась, размышляя, а потом объявила:

– Иду посмотреть, где сегодня тусовка – может, кто хочет со мной.

Парень покачал головой и вновь уставился на экран. Девица с попкорном продолжала его жевать, а страдавшая животом – переругивалась с кем-то по мобильнику: идти ли ей в медкабинет.

– Да, я знаю, что мне там помогут, и это хорошо, – говорила она. – Но я без понятия, где он находится, и это плохо, – пауза. – Нет, я не могу вызвать охрану, чтобы меня проводили, – снова пауза. – Да и вообще я подозреваю, что это просто нервы.

Грир глянула на пацанку в дверях и кивнула, а та кивнула в ответ и подняла воротник куртки. В полутемном вестибюле они протолкнулись через тяжелую дверь черного хода. Только оказавшись на ветру, который тут же пробился сквозь тонкую ткань рубашки, Грир вспомнила, что она ничего не набросила сверху. При этом она точно знала: не стоит искушать судьбу и спрашивать, можно ли ей сбегать на третий этаж за свитером.

– Заглянем в пару разных мест, – предложила пацанка, которая представилась как Зи Эйзенстат из Скарсдейла, штат Нью-Йорк. – Продегустируем студенческую жизнь.

– Точно, – согласилась Грир, будто и сама предполагала поступить так же.

Зи повела их в Дом Испании – обшитое досками отдельно стоящее здание на краю кампуса. Они вошли, какой-то парень поздоровался: «Buenas noches, seňoritas»[4] и подал им бокалы с, как он выразился, «ненастоящей сангрией», после чего Грир вступила в краткую беседу с еще одной местной по поводу того, настоящая сангрия или нет.

– Licor secreto[5]? – негромко спросила Грир, а девица глянула на нее в упор и ответила:

– Inteligente[6].

Inteligente. Грир много лет довольствовалась тем, что она умная. Поначалу быть умной всего-то означало, что ты в состоянии ответить на любые вопросы, которые задают учителя. Казалось, что весь мир строится на одних голых фактах, и для Грир это было великим облегчением, потому что факты она выдавала без всяких усилий – так фокусник вытаскивает монетки из первого подвернувшегося уха. Факты сами всплывали в голове, она их только озвучивала – и в итоге прослыла самой толковой ученицей в классе.

Позднее, когда требовались уже не одни только факты, ей стало сложнее. Выкладывать, что у тебя на уме – взгляды, суть, ту самую субстанцию, что плещется внутри и делает тебя той, кто ты есть, – это было и утомительно, и страшно; именно об этом Грир и думала, пока они с Зи направлялись к следующей точке, арт-студии «Барашек». Откуда Зи, первокурсница, проведала про все эти места, оставалось неясным; «Райландский вестник» ничего про них не сообщал.

В студии стоял едкий запах скипидара, который, похоже, действовал как афродизиак, потому что студенты творческих факультетов – все, судя по виду, старшекурсники – так и льнули друг к другу. Они разбились на пары и тройки: тощие тела, измазанные краской штаны, беспокойные руки, кольца в мочках ушей и неестественно блестящие глаза. По центру зала с белым деревянным полом носился парень, на плечах которого сидела девушка и орала: «БЕННЕТ, ПРЕКРАТИ, Я СЕЙЧАС СВАЛЮСЬ И УБЬЮСЬ, И РОДИТЕЛИ ПОДАДУТ НА ТЕБЯ В СУД, ВИЗУАЛ ХРЕНОВ!» Он – Беннет – таскал ее неровными кругами, потому как пока был достаточно молод, силен и атлантоподобен, чтобы ее удерживать – а она была пока весьма легкой.

Студенты художественных факультетов занимались друг другом и только друг другом. Можно подумать, что Грир с Зи вышли на лесную прогалину и наткнулись там на некую субкультуру. Постоянно упоминался «мужской взгляд», хотя Грир в первый момент расслышала как «мужской зад» – но в итоге все поняла. Они с Зи довольно быстро оттуда смылись, а когда выбрались наружу, следом выскочила еще одна первокурсница и тут же уверенно и без всякого спросу к ним присоединилась. Она сообщила, что зовут ее Хлоя Шанаган и она, похоже, пыталась изобразить этакую артистичную сексуальность: каблуки-шпильки, драные джинсы и звонкая гроздь тонких серебряных браслетов. В арт-студию забрела случайно, сообщила она; на самом деле она искала Тета-Гамма-Пси.

– Мальчишник? – уточнила Зи. – А зачем? Они мерзкие.

Хлоя передернула плечами.

– Говорят, у них бочка пива и громкая музыка. А мне нынче только того и надо.

Зи посмотрела на Грир. Хочет она на настоящий мальчишник? Грир этого хотела почти меньше всего остального, но при этом не хотела остаться одна, так что можно и туда. Она подумала, как прямо сейчас Кори стоит на какой-то вечеринке, привалившись к стене, и над чем-то смеется. Представила, как на него смотрят самые разные люди – он неизменно выше всех присутствующих – и смеются в ответ.

Из Грир, Зи и Хлои сложилось странное трио, однако Грир слышала, что в первые недели студенческой жизни такое происходит постоянно. Люди, у которых нет решительно ничего общего, сходятся на короткое время очень близко, точно члены коллегии присяжных или выжившие в авиакатастрофе. Хлоя провела их через Западный двор, они обогнули похожую на крепость Библиотеку Мецгера – ярко освещенную и пронзительно-пустую, точно круглосуточный супермаркет глухой ночью.

Фотографий, посвященных непосредственно учебе, на сайте Райланда было маловато: студенты в защитных очках что-то делают с паяльной лампой в лаборатории или щурятся, глядя на доску, исписанную вычислениями – а все остальные фотографии показывали всевозможные развлечения: полуденное катание на коньках по замерзшему пруду, классическое «трое под деревом» – студенты болтают под развесистой кроной дуба. На самом деле на территории колледжа рос всего один такой дуб, и его давно зафотографировали до полусмерти. При свете дня студенты тащились к аудиториям через лишенный элегантности кампус, некоторые и вовсе в пижамах, подобно членам добродушной медвежьей семейки из детских книг.

Но когда наступала ночь, колледж начинал жить своей настоящей жизнью. Целью их сегодняшнего пути был просторный проржавевший студенческий клуб, в котором громыхала музыка. В проспектах колледжа это называлось «подлинной Грецией». Грир представила, как потом пошлет Кори сообщение: «подлинная греция: шта? где аристотель? где рецина?» Но тут вдруг привычные ехидные комментарии на общем языке, которые так забавляли обоих, показались бессмысленными, ведь его здесь нет, нет даже рядом, а она входит в широкие двери с двумя совершенно случайными девицами, двигается навстречу неприятным и заманчивым запахам и – косвенно, в конечном пределе – к Фейт Фрэнк.

Дежурный напиток вечера назывался «Райланд-флинг», тускло-розовый, цвета дешевого лимонада, но на Грир, которая весила меньше пятидесяти килограммов, а поужинала всего несколькими грустными кучками чего-то съедобного из салат-бара, он мгновенно произвел могучий оглушающий эффект. Обычно ей нравился этот приятный прилив ясности, но сейчас она знала, что ясность вернет ее в несчастье, а потому в один глоток выхлебала первую порцию приторно-сладкого «Райланд-флинга» из пластмассового стаканчика с острым шипом на донышке и сразу встала в очередь за второй. Две порции, плюс выпитое в Доме Испании, немедленно подействовали.

Вскоре они с двумя ее приятельницами уже отплясывали в кругу зрителей, будто развлекая некоего шейха. Зи танцевала отлично – описывала бедрами круги и работала плечами, остальные же движения были сведены к заученному минимализму. Хлоя выписывала с ней рядом фигуры руками, ее многочисленные браслеты звенели. Грир двигалась как получится и с непривычной раскованностью. Выдохшись, они плюхнулись на пухлый черный кожаный диван, от которого шел легкий запах жареной рыбы. Закрыла глаза, а вокруг все разрасталась хип-хоп песенка Пуньяшуса:

Ты скажи, на что тебе такой

Тип, как я, на голову больной?

– Отличная песня, – сказала Хлоя в тот самый момент, когда Грир начала произносить: «Отвратная песня». Она осеклась – не хотелось осуждать Хлоин вкус. Хлоя начала подпевать – голоском нежным и проникновенным, прямо херувимчик из хора.

Над ними спускался по великолепной широкой лестнице Даррен Тинзлер. Пока еще не выяснилось, что это – Даррен Тинзлер, он еще не успел прославиться, а был лишь очередным студентом, стоявшим на фоне аметистового витража верхней лестничной площадки: с развитой грудной клеткой, густой шевелюрой и широко посаженными глазами под сдвинутой на затылок бейсболкой. Он окинул взглядом помещение и, поразмыслив, направился к их троице и сгустившемуся там духу женственности. Хлоя попыталась не подкачать и всплыть на поверхность, подобно русалочке, но сесть прямо ей так и не удалось. Зи, когда он без особой уверенности начал разглядывать ее, закрыла глаза и подняла руку, будто захлопнув дверь у него перед носом.

Осталась одна Грир, а она, понятное дело, была занята. Они с Кори были спаяны воедино, но даже если бы и нет, она знала, что такая умница-скромница не нужна этому красавцу, при том что присутствовала в ней довольно нестандартная привлекательность: она была маленькой, компактной и целеустремленной, точно белка-летяга. Волосы – прямые, темные, блестящие; яркую полосу она добавила еще дома, в одиннадцатом классе, с помощью набора, купленного в аптеке. Нагнулась над раковиной в ванной наверху, перепачкала синим всю сантехнику, ковер и занавеску для душа – часть помещения стала похожа на сцену убийства на какой-то другой планете.

Ей тогда казалось, что эта полоска станет временным новшеством. Но когда в выпускном классе у них с Кори внезапно начался роман, ему очень понравилось дотрагиваться до этой вспышки цвета, поэтому она ее сохранила. Каждый раз, в начале, когда он сидел, глядя на нее долгим взглядом, она то и дело инстинктивно наклоняла голову и скашивала глаза. Кончалось тем, что он произносил: «Не отводи глаз. Вернись ко мне. Вернись».

И вот Даррен Тинзлер перевернул свою бейсболку и, глядя на Грир, приподнял, будто цилиндр. А поскольку могучие «Райланд-флинги» здорово замутили Грир голову, она встала, приподняла руки до уровня талии, будто подобрав юбки в реверансе, и кивнула головой.

– Экие церемонии, – пробормотала она себе под нос.

– Чего? – осведомился Даррен. – Ну ты, Синепрядка, и налакалась!

– На самом деле, нет. Всего лишь нализалась.

Он бросил на нее любознательный взгляд и увел в угол, где они поставили свои стаканы на сваленные кучей настольные игры – «Морской бой», «Риск», «Звездные войны», «Фуллхаус» – истрепанные, явно давно не использовавшиеся.

– Их что, спасли после Большого наводнения в студклубе в 1987 году? – поинтересовалась она.

Он посмотрел на нее.

– Чего? – протянул он наконец, будто рассердившись.

– Ничего.

Она сказала, что живет в Вули, и он ответил:

– Сочувствую. Там страшный депрессняк.

– Да уж, – ответила она. – И стены выкрашены в цвет слуховых аппаратов, верно?

Она вспомнила, что в ответ на эти слова Кори рассмеялся и сказал: «Я тебя люблю». Даррен же только бросил на нее еще один сердитый взгляд. Ей даже показалось, что на лице его мелькнуло отвращение. Однако потом он опять улыбнулся, так что, возможно, ей показалось. Человеческое лицо способно на множество выражений, и они постоянно сменяют друг друга, будто на слайд-шоу.

– У меня вообще все не блестяще, – созналась она. – На самом деле, я не собиралась сюда, в Райланд. Но так уж оно вышло, пусть и по ошибке, а теперь ничего не изменишь.

– Серьезно? – удивился он. – Что ли, собиралась в другой колледж?

– Да. Гораздо лучше этого.

– Вот как? И в какой же?

– В Йель.

Он хохотнул.

– Лихо.

– Правда собиралась, – ответила она. Потом, с возмущением: – И поступила.

– А то как же.

– Правда поступила. Вот только ничего из этого не вышло, но это сложная история. Теперь я тут.

– Теперь ты тут, – произнес Даррен Тинзлер. Он хозяйским жестом протянул руку и расправил пальцами воротник ее рубашки, а она вздрогнула, не зная, что делать, поскольку происходило нечто неуместное. Вторая его рука в порядке эксперимента нырнула ей под рубашку и поползла вверх, и Грир на миг замерла, опешив, рука же отыскала выпуклость ее груди и обхватила ее, при этом он в упор смотрел ей в глаза, не моргал, просто смотрел.

Она отшатнулась и произнесла:

– Ты чего делаешь?

Он же не отпускал, стискивал ей грудь крепко и сильно, сминая плоть. Когда она отстранилась всерьез, он схватил ее за запястье и рывком притянул к себе со словами:

– В каком смысле – что я делаю? Ты тут стоишь и гонишь, что поступила в Йель.

– Отпусти, – потребовала она, но он не отпустил.

– Тут никто больше не согласится тебя трахнуть, Синепрядка, – продолжал он. – А я трахну, я добрый. Радуйся вообще, что я обратил на тебя внимание. И не выделывайся. Не такая уж ты сексуальная.

После этого он выпустил ее руку и отпихнул ее в сторону – как будто это она к нему приставала. По ходу дела лицо у Грир раскраснелось, а во рту пересохло, словно она жевала тряпку. Грир почувствовала, как ее захлестывает привычное чувство – неспособность сказать, что именно она ощущает. Комната поглощала ее – комната, вечеринка, колледж, ночь.

Похоже, никто не заметил, что произошло – по крайней мере, никто не удивился. При этом сцена разворачивалась у всех на виду: парень засунул руку девушке под одежду, сжал ей грудь, потом отпустил. Она была столь же малозаметной, как тонущий Икар в углу картины Брейгеля – той, что разбирали на первом занятии. Это колледж, это студенческая вечеринка. Шла игра «Приделай ослу хвост», несколько человек скандировали: «Давай, Кайла, давай», подначивая девицу с завязанными глазами, которая держала бумажный хвост и неуверенными шажками продвигалась вперед. В другом углу какой-то паренек тихо блевал в фетровую шляпу. Грир подумала, не сбежать ли в медкабинет – там можно будет полежать на койке, а рядом будет другая койка, на которой, возможно, уже лежит та девица из Вули, с поносом: у обеих студенческая жизнь начинается одинаково бесславно.

Впрочем, туда Грир было не нужно, нужно было только сбежать отсюда. Она слышала за спиной негромкий смех Даррена, пока стремительно пробиралась сквозь толпу, выходила на веранду с постанывающим гамаком, в котором, тесно сплетясь, лежали двое, и дальше на лужайку – через подошвы ботинок она ощутила, что трава еще хранит летнюю упругость, но по краям уже подсохла.

Меня никогда еще так не трогали, думала Грир, нетвердым, но стремительным шагом двигаясь в сторону общежития. В безжалостно темной ночи, наедине с самой собой в этом незнакомом месте, она пыталась осмыслить случившееся. Да, мальчики и мужчины не раз отпускали в ее адрес грубые или грязные замечания – но так бывало везде и со всеми. В одиннадцать лет она слышала, как ее обсуждали байкеры, торчавшие в Макопи у продуктового магазина. Однажды летом, когда она пошла в тот магазин за любимым мороженым, «Клондайкским шоколадным», к ней подошел в упор мужик с длинной всклокоченной бородой, смерил ее взглядом – на ней были шорты и топик без рукавов – и вынес заключение: «Лапушка, у тебя титек – ноль».

Грир не знала, как отбрить бородача, как сказать что-нибудь едкое, как его одернуть. Она стояла перед ним молча, беззащитно, слов – ноль. Она была не из тех девушек, что в карман за словом не лезут, не из тех, которых в книгах и фильмах называли «дерзкими», а в более поздние времена – «нахрапистыми». Даже и здесь, в колледже, были такие девушки: да пошел ты лесом, я знаю себе цену. Когда им приходилось сталкиваться с прямым сексизмом или им наносили обиду более общего толка, они либо ставили человека на место, либо закатывали глаза, делая вид, что на такую глупость и реагировать-то лень. Они не стали бы тратить время на размышления про таких, как Даррен Тинзлер.

На главной лужайке колледжа на свежем воздухе прогуливались студенты – они уже ушли с вечеринок, которые понемногу сворачивались, или следовали на новые, менее людные, которые только начинались. Была середина ночи, похолодало, Грир озябла без свитера. Когда она вернулась в Вули, девица с попкорном дрыхла в зале, обняв руками свое ведерко, в котором осталось на донышке несколько нелущеных зернышек, этакая стайка божьих коровок.

– А ко мне тут приставал один, – прошептала Грир бесчувственной девице.

По ходу нескольких следующих дней она в разных формах доносила ту же мысль до людей отнюдь не бесчувственных, сперва потому, что это ее мучило, потом – потому, что бесило.

– Он будто бы решил, что ему все можно, – сообщила Грир Кори по телефону со своего рода пылким изумлением. – Плевать ему было, что я чувствую. Он решил, что имеет право.

– Жаль, что меня там не было, – отреагировал Кори.

Зи считала, что Грир должна пожаловаться на Даррена.

– Руководство колледжа должно про такое знать. Это классифицируется как домогательство.

– Я была пьяна, – напомнила Грир. – Вот в чем дело.

– И что? Тем более не имел никакого права тебя трогать. – Грир не ответила, и Зи добавила: – Вот что, Грир: это недопустимо. Совершенно вопиющий случай.

– Может, в Райланде так принято. В Принстоне такого наверняка не бывает.

– Ты что, больная? Да ничего подобного.

В Зи чувствовался врожденный, кипучий интерес к политике. Она начала еще в детстве с защиты прав животных, вскоре сделалась вегетарианкой, потом сострадание к животным распространилось и на людей, она добавила к своему списку права женщин, права сексуальных меньшинств, войны, беженцев, потом – изменения климата, которые заставляют воображать себе животных будущего, людей будущего, как они задыхаются в страшной опасности, поскольку все ресурсы уже исчерпаны.

Грир же не успела создать себе никакой внутренней политической жизни; ей просто делалось муторно и гнусно, когда она думала, как будет писать жалобу, останется наедине с деканом Гаркави в его кабинете в Мастерсон-Холле: на коленях твердая папка, она выводит заявление на Даррена Тинзлера своим аккуратным почерком хорошей девочки. Буквы ее по-прежнему оставались округлыми, пухлыми, детскими – возникало противоречие между тем, что она пишет, и тем, как она это делает. Кто ее примет всерьез?

Грир вспомнила, что в сообщениях о сексуальных домогательствах никогда не упоминают имя жертвы. Само то, что с тобой что-то сделали, якобы превращает тебя в соучастника, хотя никто это так и не формулирует, и в результате твое тело – которое обычно живет во тьме под одеждой – внезапно заставляют жить на свету. Если про это узнают, ты навеки останешься человеком, в тело которого вторглись, над телом которого надругались. Ты навеки останешься человеком, тело которого выставлено на обозрение. В сравнении с подобной участью случившееся представлялось мелочью. А кроме того, Грир снова подумала про свои груди, которые тоже можно описать этим словом. Мелочь. В одном слове – вся ее суть.

– Не знаю, – ответила Грир Зи, чувствуя, как ее охватывает знакомая нерешительность. Она довольно часто говорила «не знаю» даже в тех случаях, когда знала. Имелось в виду, что оставаться в нерешительности удобнее, чем из нее выходить.

По мере того, как сцена с Дарреном Тинзлером отходила в прошлое, она теряла реальность и в итоге превратилась в анекдот, который Грир не раз разбирала на составные части с приятельницами по общаге – они стояли у раковин с пластиковыми банными контейнерами, которые матери купили им специально для использования в общей ванной, и потому напоминали собравшихся в песочнице карапузов. Все уже знали, что от паршивца Даррена Тинзлера нужно держаться подальше, в результате тема оказалась исчерпана, исчерпались и желающие про нее думать. Это не было изнасилованием, подчеркивала Грир, и близко не лежало. Случившееся уже казалось куда менее чудовищным, чем то, что, по сведениям, происходило в других колледжах: регбисты, подсыпавшие девушкам транквилизаторы, и прочие ужасы из полицейской хроники.

Впрочем, по ходу следующих двух недель полдесятка студенток Райланда столкнулись с Дарреном Тинзлером. Поначалу многие даже имени его не знали – его описывали, как парня в бейсболке и с «рыбьими глазами», как выразилась одна из студенток. Однажды вечером Даррен, сидевший с друзьями в столовой, долго и неспешно разглядывал одну второкурсницу; таращился на нее через толпу, пока она зачерпывала ложкой что-то обезжиренное. Однажды вечером он сидел, развалившись, в читальном зале за желтоватым столом и пялился на студентку, которая продиралась сквозь «Принципы микроэкономики» Манкива.

А потом, когда такая студентка вставала поговорить с подружкой, или убрать тарелку, или налить себе клюквенного сока (якобы помогает от цистита) из краника, где сок чудесным образом не иссякал – прекрасная параллель к студенческой жизни – или просто потянуться, похрустеть затекшими суставами, он тоже вставал с места и решительно шагал в ее сторону, так, чтобы в итоге они двигались параллельными курсами.

Когда они оказывались рядом в нише, или за стеной, или где-то еще вдали от посторонних глаз, он заводил с ней разговор. А потом принимал ее вежливость, или доброту, или даже смутную отзывчивость за интерес – иногда, возможно, это был именно интерес. Он всегда переводил все в физическую плоскость: рука под блузкой, или в промежности, или даже – однажды – быстрое движение пальцем по губам. Когда девушка отшатывалась, он сердился, стискивал ее – она вскрикивала, а он притягивал ее к себе и произносил теми или иными словами: «Давай, изобрази испуг. Отшей меня нафиг. Шлюшка мелкая».

Она в каждом случае вырывалась, рявкнув: «Пошел вон», или просто уходила, объявив: «Ты, козел гребаный», или вообще ничего не произносила, только потом рассказывала о случившемся соседке, а может, и никому не рассказывала, или в тревоге собирала вечером всех подруг и спрашивала: «Я что, правда похожа на шлюху?» – а они толпились вокруг и заверяли: «Да ну, Эмили, нисколько. Ты классно выглядишь – так раскованно».

Но вот однажды вечером в Хавермейере, который по-прежнему называли «новой» общагой, хотя построили его в 1980-е, в каком-то советском стиле, неуместном посреди вычурной эклектики, характерной для кампуса Райланда, второкурсница по имени Ариэль Диски поздно вечером шла к себе в комнату, а в зале на четвертом этаже, в неработающей телефонной кабине ее подстерег парень. Телефонного аппарата давно уже не было, были только заклеенные жвачкой дыры там, где его вырвали с мясом, и деревянная скамья – в целом же помещение было совершенно бессмысленным. Он открыл скрипучую стеклянную дверь, шагнул наружу, остановил ее, заговорил с ней, даже сказал что-то забавное. Но вскоре он уже лапал ее и пытался попасть вместе с ней в ее комнату; она вырвалась, тут он вышел из себя и схватил ее за шлевки на джинсах.

Вот только Ариэль Диски в школе занималась крав-мага[7] с тренером из Израиля, так что Даррен получил точный удар локтем в самую середину груди. Он закричал от боли, по всему коридору пооткрывались двери, оттуда высыпали люди той или иной степени раздетости и взлохмаченности, а потом в здание ворвались охранники с потрескивающими бормочущими рациями. И хотя Даррен Тинзлер успел сбежать, его легко вычислили и задержали там же, в Тета-Гамма-Пси, где он делал вид, что увлеченно играет сам с собой в «Звездные войны».

Остальные девчонки объединились и тоже рассказали всю правду, и хотя поначалу начальство колледжа попыталось избежать огласки, но в итоге под давлением согласилось провести открытое разбирательство. Состоялось оно в лаборатории биофака при слабом сумеречном освещении в пятницу, когда мысли уже заняты приближающимися выходными. Когда очередь дошла до Грир, она встала у блестящего черного стола, заставленного бунзеновскими горелками, и почти шепотом повторила, что Даррен Тинзлер говорил и делал в тот вечер на вечеринке. Ей казалось, что это выступление вызвало у нее лихорадку, жуткую, с воспалением. Может даже, пурпурную лихорадку[8].

Даррен снял свою вечную бейсболку; прилизанные светлые волосы напоминали пучок травы, намертво придавленный детским надувным бассейном. В итоге он зачитал подготовленный ответ: «Хочу лишь сказать, что я, Даррен Скотт Тинзлер, год поступления – 2007, студент магистратуры, будущий специалист по коммуникациям, из Киссимми, штат Флорида, видимо, неверно реагирую на сигналы от противоположного пола. Мне сейчас очень стыдно, и я хочу извиниться за то, что я постоянно нарушаю социальные условности».

Решение было вынесено через час. Председатель дисциплинарного комитета, молодая заместительница декана, объявила, что Даррену разрешат остаться в колледже, если он согласится пройти курс занятий с местным психологом Мелани Стапп; на сайте у нее сказано, что она специализируется на контроле над импульсивным поведением. Иллюстрировала сайт фотография мужчины, который жадно затягивался сигаретой, и несчастного вида женщины, жующей булочку.

На кампусе это вызвало сильное, но не повсеместное возмущение.

– Мизогиния в действии, – заявила та самая старшекурсница, когда однажды поздним вечером они сидели в общем зале в Вули.

– Диву даешься, до чего этой председательнице комитета наплевать на пострадавших, – высказалась какая-то второкурсница.

– Она, наверное, из тех женщин, которые ненавидят женщин, – вставила Зи. – Сука, короче.

И она принялась напевать собственный вариант песенки из мюзикла, который когда-то нравился ее родителям: «Тетки… что не любят теток… главные суки… на всей земле».

Грир сказала:

– Ужас какой! «Сука» – плохое слово.

Зи ответила:

– Сука.

Все рассмеялись.

– Да ладно тебе, – продолжала Зи. – Че хочу, то и говорю.

– «Че хочу» – это еще хуже, – сказала Грир, – это попросту вульгарно.

Грир и Зи вели с другими длинные разговоры про Даррена в столовой и засиживались, пока их не выгоняла обслуга. Справляться с эмоциями было трудно, и несмотря на все эти беседы и очень продуманную редакционную статью одной старшекурсницы в «Райландском вестнике», две из пострадавших девочек заявили: они хотят, чтобы дело закрыли.

Но Грир все думала про Даррена. В памяти остался даже не сам эпизод – он почти стерся, сохранился лишь легкий след – ее мучило другое: это нечестно, что его здесь терпят. «Нечестно»: слово выглядело так, будто обиженный ребенок жалуется мамочке.

– Простите, надоело мне про него думать, – сказала однажды утром Ариэль Диски на заседании студенческого союза, когда Грир нерешительно обратилась к ней. – У меня дел невпроворот, – добавила Ариэль, – а он просто козел вонючий.

– Это я знаю, – сказала Грир. – Но, наверное, мы должны еще что-то предпринять. Моя подруга Зи считает, что нужно.

– Слушай, я понимаю, что к тебе это имеет непосредственное отношение, – сказала Ариэль, – но ты и меня пойми правильно: у меня диплом на носу, мне только стрессов сейчас не хватало. Прости, Грир, я пас.

В тот вечер Зи, Грир и Хлоя сидели в комнате у Зи и красили ногти на ногах в буро-зеленый камуфляжный цвет. По комнате расползся густой химический запах – от него всех мутило, мысли путались.

– Можешь пойти в Женский альянс, – предложила Зи. – Вдруг они чего посоветуют.

– Или нет. Моя соседка была у них на одном собрании, – вставила Хлоя. – Говорит, они там пекут кексы в знак протеста против женского обрезания.

В Райланде вообще с политикой было не очень, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Время от времени внезапно поднималась волна протестов. Поскольку война в Ираке шла уже несколько лет, Зи с парочкой второкурсниц иногда выходили на ступени Мецгера с мегафоном и листовками. Несколько акций протеста провела совсем маленькая, но хорошо организованная Ассоциация чернокожих студентов. Группы борьбы с изменением климата заявляли о себе постоянно – в них Зи состояла тоже. Небо падает на землю, заявляли они раз за разом всем подряд, жаркое душное небо.

– Знаете, – сказала Зи, – я когда-то, еще в детстве, раскрашивала и продавала футболки – собирала деньги на то, чтобы предотвратить у нас в Скарсдейле жестокое обращение с животными. Можем наделать футболок с физиономией Даррена Тинзела и раздавать их бесплатно. А под ним напишем: «Бери – не хочу».

Собрали денег, быстренько закупили пятьдесят дешевых футболок в оптовом интернет-магазине, а потом Грир, Зи и Хлоя до поздней ночи просидели в подвале общаги, среди велосипедов и гудящих стиральных машин, под журчание воды в канализационных трубах над головой: они с помощью утюга переводили изображение физиономии Даррена Тинзлера на синтетическую ткань: так получалось дешевле, чем отдать напечатать. К четырем утра рука Грир не ослабела нисколько: она водила горячим остроконечным утюгом по белесым вихрам Даррена – низко надвинутая бейсболка, широко посаженные глаза. Лицо дурачка, подумала она, однако в нем таился какой-то коварный звериный инстинкт.

Хлоя вскоре сдалась – встала и, вытянув руки, заявила: «Всё. Иду. Спать», так что несколько часов спустя Грир и Зи сидели вдвоем, позевывая, в ярком свете при входе в столовую и пытались раздать свои футболки. «Бесплатные футболки!» – предлагали они входившим, но взяли в итоге всего пять. Это было печально и обидно. Тем не менее, сами они носили эти футболки очень часто, хотя ткань слегка села от стирки, лицо Даррена Тинзлера натянулось и слегка перекосилось – как будто он засунул голову в копировальную машину.

В тот вечер, когда Фейт Фрэнк приехала читать лекцию, обе были в этих футболках.

Зи узнала про лекцию из еженедельных объявлений и страшно всполошилась.

– Мне она всегда ужасно нравилась, – сообщила она Грир. Сдружились они с необычной быстротой – помогла ночь, проведенная за футболками, все это планирование, придумывание, взаимопонимание. – Я знаю, что она руководствуется несколько отжившими представлениями о феминизме, – добавила Зи, – ее интересуют только те вещи, которые волнуют привилегированных женщин. Есть такое дело. Но знаешь что? Она сделала кучу всего полезного, и, по-моему, она замечательная. А еще одна фишка с Фейт Фрэнк, – продолжала она, – что, хотя она такая знаменитая, прямо культовая фигура, она совсем не зазнается. Нужно на нее посмотреть, Грир. Ты должна с ней поговорить, рассказать свою историю. Поделись с ней. Она скажет, что делать.

Грир постыдно мало знала про Фейт Фрэнк, хотя вечером накануне лекции как следует порылась в Гугле. Ее вообще успокаивал процесс поиска фактов в Интернете: пусть в жизни все кувырком, но все равно на все вопросы существуют легко находимые ответы. Гугл помог восстановить хронологию и контекст, но не дал ей представления о том, как Фейт стала той самой всем известной выдающейся личностью.

Грир узнала, что в начале 1970-х Фейт Фрэнк была одной из основательницей журнала «Блумер», названного в честь Амелии Блумер, феминистки и общественной деятельницы, которая основала первую газету для женщин. «Блумер» был известен как более поверхностный и менее знаменитый младший братишка журнала «Мисс». Поначалу он был довольно хорош, хотя и не столь блистателен и изыскан, как «Мисс», красотой оформления не отличался, но материалы в нем печатались злободневные, острые. Шли десятилетия, число читателей сокращалось, и под конец журнал, некогда воспринимавшийся как хроники с передовой, сократился до размеров инструкции к несложному бытовому прибору.

При этом Фейт, про которую говорили, что она «всего-то на пару ступеней ниже Глории Стайнем на Лестнице славы», осталась на виду. В конце 1970-х она начала писать книги для массового читателя, продавались они хорошо благодаря бодрым и боевым призывам не сдаваться. Потом, в 1984-м огромную известность приобрел ее манифест «Женские убеждения», в котором, по сути, женщин призывали осознать, что женственность далеко не сводится к подбитым ватой плечам и жесткой линии поведения. Корпоративная Америка пытается заставить женщин вести себя так же гнусно, как и мужчины, заявляла Фейт Фрэнк, но женщины не обязаны капитулировать. Они способны быть сильными и влиятельными, сохраняя при этом понятия о чести и порядочности.

Похоже, людям действительно не хватало этого призыва – в том числе и всем тем женщинам, которые подались на Уолл-Стрит и только нажили себе проблем. Женщины способны прорваться, заявляла Фейт: они могут образовывать кооперативы или, как минимум, менять существующие порядки в своих собственных фирмах. А мужчинам, добавляла она, не помешает толика очарования, чтобы уравновесить привычную жесткость с новой мягкостью. Равновесие – ключ ко всему, считала она. Книгу допечатывали постоянно, хотя для каждого нового издания ее приходилось капитально перерабатывать.

Поскольку интервью Фейт давала внятные, по делу и по сути, ей выделили собственное время в ночной телепрограмме «Резюме», где она интервьюировала других: иногда она приглашала мужчин-сексистов, а они по причине непомерного тщеславия даже не понимали, почему именно на них пал выбор. Они появлялись на экране, время от времени надували щеки и отпускали одиозные замечания, а она остроумно их поправляла – или без всякого труда ставила на место.

Но, хотя интервью Фейт пользовались популярностью, к середине девяностых программа закрылась. Фейт тогда все еще писала книги, но продажи у них были так себе. Она продолжала публиковать довольно скромные продолжения «Женских убеждений» (последнее, вышедшее в конце девяностых, было посвящено связи женщин и новых технологий и называлось «Убеждения в электронных письмах»). В итоге Фейт совсем перестала писать книги.

На самых ранних фотографиях, которые удалось отыскать Грир, Фейт Фрэнк, высокая стройная женщина с длинными темными вьющимися волосами, выглядела трогательно молодой, открытой. Один снимок запечатлел ее на демонстрации в Вашингтоне. На другом она оживленно жестикулировала в студии одной из программ – тех круглых столов, посвященных культуре, которые выходят в эфир поздно ночью: гости на белых крутящихся стульях, в расклешенных джинсах, непрерывно курили и орали. Фейт вступила в эфире в дебаты с упертым женоненавистником писателем Холтом Рейберном. Он в тот вечер попытался ее перекричать, но она отвечала ему невозмутимо и логично – и в итоге одержала верх. История попала в газеты, в итоге именно после этого Фейт и пригласили на роль ведущей в «Резюме». Еще на одной фотографии она держала в слинге младенца-сына и разглядывала макет журнала через головку, которую ребенок еще едва держал. Фотографии сменялись все более и более поздними, а Фейт Фрэнк оставалась все такой же элегантной и блистательной в сорок, пятьдесят, шестьдесят лет.

Почти на всех фотографиях на ней были высокие сексуальные замшевые сапожки – ее собственный символ. В сети нашлись интервью и профили; в одном месте упоминалась ее «поразительная несдержанность». Фейт, похоже, действительно легко раздражалась, причем не только на писателей-женоненавистников. Судя по описанию, она была женщиной доброй, но не лишенной слабостей, порой вздорной, но неизменно великодушной и обаятельной. Впрочем, к тому моменту, когда она приехала читать лекцию в колледже Райланд, ее уже воспринимали как персонажа из прошлого, о таких часто говорят с восхищением и особым тоном, которого удостаивается не всякий. Фейт была своего рода фонарем, горевшим непрестанно, даровавшим спокойствие.

Когда вечером Грир с Зи явились в церковь, заполнена она была всего на две трети. Погода для осени выдалась особенно гнусная, поднялась метель, в зале ощущался запах и дух школьной раздевалки: полы скользкие, влажные, все ищут, куда пристроить отсыревшую верхнюю одежду, в итоге скатывают ее в ком и неловко прижимают к себе. Многие студенты пришли потому, что их к этому обязали преподаватели. «Она сильно повлияла на многих людей, в том числе и на меня. Сходите обязательно», – предупредил один преподаватель социологии с легкой угрозой в голосе.

Лекция должна была начаться в семь, однако, как выяснилось, водитель Фейт заблудился. Указатель на въезде в Райланд был настолько неброским, что его можно было принять за рекламу частного педиатрического кабинета. В 19:25 снаружи поднялась какая-то суета, внутрь ворвался поток влажного ночного воздуха, двустворчатая дверь распахнулась, вошло несколько человек. Впереди – ректор колледжа, за ним декан, потом еще кто-то: все возбужденные, в плащах и нелепых шляпах. А потом, с непокрытой головой, удивительно узнаваемая, в зал вступила Фейт Фрэнк в сопровождении еще нескольких сопровождающих, включая проректора, и остановилась, разматывая кроваво-красный шарф. Грир следила, как раскручивается виток за витком – шарф фокусника длиной с реку. Щеки у Фейт горели так ярко, будто ее только что отхлестали по лицу. Волосы представляли собой все ту же массу темно-каштановых кудрей, что и на фотографиях, а когда она ими встряхнула, вокруг, будто россыпь атомов, разлетелись снежинки.

На фотографиях прошлых десятилетий у нее было выразительное участливое лицо с прямым изящным носом. Она обвела взглядом скромную аудиторию – блистательная, значительная персона, притягательная, дружелюбная и любознательная – и Грир все гадала, какой, с ее точки зрения, выглядит церковь – наполовину пустой или наполовину полной.

Вошедшие быстро расселись в первом ряду, а потом ректорша, плотно втиснутая в цветастое платье, встала за кафедру и восторженно приветствовала гостью, прижав ладонь к сердцу. Наконец Фейт Фрэнк поднялась на ноги. Ей было шестьдесят три, и она выглядела очень внушительно в темном шерстяном платье, облегавшем ее долгий крепкий торс; разумеется, были на ней и замшевые сапожки. В данном случае – светло-серые, хотя у нее и по сей день была коллекция сапожек самых разных цветов, которые повествовали всем и каждому о том, что когда-то она была сногсшибательна, неотразима – и такой же, вероятно, осталась. На пальцах обеих рук виднелось по несколько крупных колец: витое серебро и блестящие камни. На лице – ни тени смущения или беспокойства, при том что она опоздала на собственную лекцию.

Первым делом она улыбнулась всем сразу и произнесла:

– Спасибо, что пришли несмотря на снегопад. Это особенно радует.

Ее приятный горловой голос звучал необычно и притягательно. Она несколько секунд помолчала – будто прямо на ходу придумывала, что бы такое сказать. Конспекта у нее не было. Видимо, станет говорить «из головы» – для Грир такое было немыслимо, поскольку вся ее насыщенная академическая жизнь до сих пор была обильно уснащена папочками, цветными разделителями и маркерами, из-за чего все ее учебные материалы приобретали цвета двух разных видов лимонада: канареечного или розового.

В Макопи у Грир не было знакомых, хоть чем-то похожих на Фейт Фрэнк. Уж точно на нее не походили и ее неряшливые бестолковые родители. Кори за свою недолгую жизнь в Принстоне успел повидать людей, которые много путешествовали и которым довелось общаться с персонами видными и светскими. Но в жизни Грир никого такого не было. Если честно, она даже не задумывалась о том, что такое бывает.

– Просто взрыв мозга, – призналась она на следующий день Кори.

Фейт произнесла с кафедры:

– Каждый раз выступая в колледжах, я встречаю молодых женщин, которые говорят: «Я не феминистка, но…» Они имеют в виду: «Я не считаю себя феминисткой, но хочу, чтобы мне платили столько же, сколько и мужчинам, хочу равноправных отношений с мужчинами и, разумеется, хочу равных прав на сексуальное удовольствие. Я хочу жить хорошо и по справедливости. Я не хочу, чтобы мне мешало то, что я – женщина».

Позднее Грир поняла, что слова, которые произносила Фейт, были лишь частью общего впечатления, но на деле суть к ним не сводилась. Важно было, что произносила их именно она, вкладывая в них веский смысл, подавая их всем присутствовавшим с особым чувством.

– На это мне всегда хочется ответить, – продолжала Фейт, – а в чем, по-вашему, кроме этого состоит феминизм? Как вы собираетесь всего этого добиться, если отрекаетесь от политического движения, единственная цель которого – обеспечить вам именно такую жизнь? – она сделала паузу, чтобы все успели обдумать ее слова: многие, безусловно, думали о себе. Все следили, как она медленно, демонстративно отпила воды – Грир отметила, что следить за этим очень интересно.

– На мой взгляд, – продолжала Фейт, – у феминизма есть две стороны. Первая – индивидуализм, он состоит в том, что я сама определяю, как мне жить. Я не обязана следовать стереотипам, делать то, что мне велит мама, соответствовать чужим представлениям о том, какой должна быть женщина. Но есть и вторая сторона, и здесь я хочу употребить старомодное слово «солидарность», после чего вы, возможно, завопите и дружно устремитесь к выходу, но мне придется рискнуть, – раздался смех; они все ее слушали, они все ее поддерживали и они все хотели, чтобы она об этом знала. – Солидарность, – продолжила она, – это желание присоединиться к другим женщинам в борьбе за то, чтобы каждая могла делать свой индивидуальный выбор. Дело в том, что пока женщины разобщены, настроены на соперничество – как в детской игре, где только одна может стать принцессой – мало будет среди нас тех, которым в итоге удастся выйти за рамки узких и однобоких представлений нашего общества о том, какой должна быть женщина.

– Я приехала вам сказать, – продолжила Фейт, – что хотя студенческие годы – это самый важный этап формирования вашей индивидуальности: время, когда можно читать, учиться, заводить друзей и совершать ошибки – но это еще и тот период, в который нужно задуматься, какую именно общественно-политическую роль вы можете сыграть в великом деле борьбы за женское равноправие. Получив диплом, вы вряд ли захотите поступить так, как поступила я – а я уехала в Лас-Вегас и работала официанткой в баре, потому что не хотела зависеть от родителей, Сильвии и Мартина Фрэнков. Вам бы не понравилась эта униформа в рюшечках, которую мне приходилась носить. Хотя, может, и понравилась бы.

Опять зазвучал смех – поддерживающий, одобрительный.

– Я в Лас-Вегасе – это целая история. Мне очень хотелось сбежать, потому что в студенческие годы родители заставили меня жить дома. Им важна была уверенность, что я не потеряю девственности. Знаете, это было не смешно. – Опять смех. – Рада вам сообщить, что с тех пор многое переменилось. Прекрасно, что у вас всех теперь гораздо больше свободы. Но со свободой приходит ощущение, что другие женщины не имеют к вам никакого отношения. А это неправда.

Она вновь сделала паузу и обвела зал взглядом, скользя глазами по лицам.

– Словом, в следующий раз, когда решите произнести: «Я не феминистка», вспомните все это. И внесите свой вклад в борьбу, которая еще не закончилась. – Пауза. – А, да, еще одно, последнее соображение. По ходу дела – ведь вы будете бороться за очень важные вещи – вы наверняка столкнетесь с сопротивлением, иногда бороться будет непросто, и вы, возможно, собьетесь с пути. Суть состоит в том, что далеко не все станут с вами соглашаться. Далеко не все вас поймут. Или полюбят. Да, кто-то будет на вас страшно злиться, может, даже полностью отвергать – и принять это будет непросто. Но я считаю, что если ты занимаешься важным делом… если вас это хоть сколько-то утешает, я вас точно люблю.

Она улыбнулась короткой ободряющей улыбкой – и тут оно случилось: Грир сдалась, вверилась ей полностью, приняла ее – захотелось, чтобы это ощущение длилось вечно. Слова Фейт, что она их всех любит, явно были шуткой, но Грир, слушая Фейт, почувствовала, что действительно вроде как влюбляется. Грир знала, каково это – влюбиться: так появление в ее жизни Кори потрясло ее до самого основания, взбаламутило все клетки организма. Здесь было то же самое, но без сексуальной составляющей. Ощущение было лишено чувственности, однако слово «любовь» все равно к нему подходило: любовь, которая цветочной пыльцой витала в воздухе вокруг Фейт Фрэнк.

Наверняка ведь и остальные ощущали то же самое? И даже если они много лет провели в подростковом ступоре, разглядывая себя во всех мыслимых отражающих поверхностях, хмурясь в ответ собственному образу, когда выдавливали прыщик, из которого на зеркальное стекло брызгало зеленоватое, похожее на молоко содержимое, и жаловались друзьям на придурков-родителей или насильно тащились нынче вечером в эту церковь, хотя на деле были именно такими, как говорила Фейт: невозмутимо заявляли всем и каждому, что никакие они не феминистки; но сейчас в душе у каждой прозвонил пробуждающий гонг. Он все дрожал и дрожал, казалось, не стихнет никогда, ибо перед ними сидела эта новая невероятная женщина, которая так замечательно описывала их место в непонятном мире, куда им предстояло вступить. От этого каждой хотелось стать больше, чем она есть.

Фейт произнесла:

– Ну что ж, похоже, я вам сказала все, что могла. А теперь помолчу и дам вам возможность поговорить. Спасибо, что выслушали.

В зале загремели одобрительные аплодисменты – звучали они так, будто на сковородку с горячим маслом что-то падает с большой высоты. Грир тут же захлопала в ладоши «как ненормальная» – так она потом это опишет Кори. Хотелось хлопать не тише, чем все остальные.

Кто-то в задних рядах крикнул: «ФЕЙТ – ВЫ ВООБЩЕ БОМБА!», а еще кто-то: «САПОГИ – ПРОСТО ЧУМОВЫЕ!», на что Фейт рассмеялась. Смех у нее, разумеется, был замечательный. Голова запрокинута, рот приоткрыт, горло напоказ – похожа на гладкого грациозного тюленя, который сейчас проглотит рыбку.

Температура в церкви поднялась на несколько градусов от жара человеческих тел и возбуждения зрителей, запах нагретой кожи и сырой одежды стал еще сильнее. Обстановка накалялась. Фейт обвела аудиторию взглядом, и руки взметнулись вверх.

Был скучный заученный вопрос: «Что бы вы посоветовали современной молодежи?», а потом вопрос провокационный – Фейт попросили собрать на ужин гостей ее мечты. «Приглашать можно кого угодно, – уточнила спрашивающая, – вне зависимости от страны и эпохи. Кого бы вы выбрали?» Грир впоследствии вспомнила, что Фейт пригласила Амелию Блумер, в честь которой был назван ее журнал, модную молодую вокалистку Опус, итальянскую художницу эпохи барокко Артемизию Джентилески, авиатриссу Бесси Колман – первую афроамериканку, получившую лицензию пилота, Дороти Паркер, обеих Хепберн, Одри и Кэтрин, «потому что мне нравится их стиль», сказала она, и всех четверых Битлов. И, наконец:

– Чтобы не заскучать, добавим парочку убежденных антифеминисток, – сказала Фейт. – Хотя меня, наверное, будет подмывать плюнуть им в тарелку.

Эту часть Грир пропустила – отвлеклась, соображая, кого бы она пригласила на ужин: оказалось, что сильнее всего ей бы хотелось пригласить Фейт Фрэнк. Она представила себе, как Фейт уютно устроилась в зале их общаги на первом этаже, в своих классных высоких сапожках, жует лапшу быстрого приготовления, которую Грир и Зи разогрели ей в микроволновке.

Престарелый преподаватель с исторического факультета – кожа точно мятая калька – задал вопрос, интересный ему одному («Мисс Фрэнк, мне вспомнился малоизвестный статут из дурных старых времен…»). Слушатели заскучали, отвлеклись; кто-то склонился над телефоном, кто-то пихал локтем соседа, начались перешептывания, кто-то и вовсе говорил вслух.

Декан прервала ответ, сказав:

– Наверное, лучше вам задать мисс Фрэнк этот вопрос после лекции. А сейчас, чтобы сэкономить время, двинемся дальше. Ну, народ, один последний вопрос – постарайтесь задать толковый.

Грир тут же вскинула руку; рука дрожала до самого плеча, но Грир старалась ее удерживать. На самом деле, не было у нее никакого вопроса, разве что жалкая тень вопроса. Но она чувствовала, что должна установить контакт с Фейт Фрэнк, а то будет поздно. Раньше она думала, что хватит и того, что она придет сегодня сюда и выслушает лекцию этой целеустремленной, вызывающей всеобщее восхищение женщины – может, это подбодрит ее после гнусной истории с Дарреном Тинзлером, однако ей была нестерпима мысль, что вечер вот так и закончится, Фейт Фрэнк снова сядет в такси, машина вывезет ее за ворота, умчит прочь.

И тут Зи, сидевшая с ней рядом, тоже подняла руку. У нее, разумеется, был настоящий вопрос, политического характера; возможно, даже с далеко идущей целью. Фейт кивнула головой в их сторону. Сперва было непонятно, к которой она обращается. Грир попыталась поймать взгляд Фейт – очень женский взгляд, подумала она, и сердце екнуло. А потом увидела, что Фейт остановилась на ней, именно на ней, Грир; Грир вопросительно посмотрела на Зи, чтобы убедиться, что поняла правильно. Зи коротко утвердительно кивнула, как будто говоря: да, давай. И даже улыбнулась – она с радостью отдала слово Грир.

Поэтому Грир поднялась. Страшно было оказаться единственной, кто стоит, – но что делать?

– Мисс Фрэнк? – начала она – и голос ее в этом священном пространстве прозвучал блеянием маленького барашка. – Здрасьте.

– Привет.

– Я хотела спросить у вас одну вещь.

– Так спрашивай, – долетело до нее бормотание одной из соседок. – Затем и руку поднимала.

Грир вдохнула, не обращая внимания.

– Что нам надо делать? – спросила она. И умолкла, плохо понимая, что к этому добавить. Фейт Фрэнк терпеливо ждала.

Когда стало ясно, что больше Грир ничего не скажет, Фейт без нажима уточнила:

– С чем именно делать?

– С тем, как все есть, – пояснила Грир. – И как оно выглядит. Например, с мизогинией, которая повсюду, как обои на стенах мира – понимаете, о чем я? Приемлемо ли такое в двадцать первом веке – и если да, то почему?

– Простите, вы не можете говорить погромче? – спросила Фейт, и эта просьба окончательно добила Грир, которая действительно не умела говорить громче, а уж сейчас и подавно. Она подумала, что вот-вот упадет в обморок; Зи озабоченно наблюдала за ней.

Грир вцепилась в гнутую кромку передней скамьи.

– Мизогинией? – повторила она погромче, но интонация неуверенно взмыла вверх на последнем слоге. Она терпеть не могла, когда ее голос такое проделывал. Она недавно читала про это явление: как девушки завершают фразы восходящей интонацией, как будто сами не знают, утверждение это или вопрос. Называлось это «полувопросом». Я не хочу полувопросов! – подумала она. Я же выставлю себя полной дурой. С другой стороны, всегда проще маскировать утверждения под вопросы, потому что всегда можно сдать назад и сказать: я же просто спросила, тогда тебя не станут стыдить за то, что ты не права. Грир вспомнила, как приподняла полы воображаемой юбки и сделала реверанс Даррену Тинзлеру, потому что он навис над ней, приподнял кепку, а она не знала, что еще тут можно сделать. Если ты не уверенная в себе женщина, ты будешь иногда пользоваться восходящей интонацией на конце фраз, а порой будешь даже приподнимать несуществующие одежды.

Теперь она соблюдала осторожность, зная, что если слишком разговорится про мизогинию, головы опустятся на грудь и все засопят носами. На подобные темы нужно говорить в бодром темпе, нужно сохранять напор и динамизм, как это умеет Фейт Фрэнк.

Дело в том, что она знала: все не так безнадежно. Да, женское движение эпохи Фейт Фрэнк не сумело окончательно победить предвзятое отношение к женщинам и несправедливость – будто материнская рука провела прохладным платком по горячему лбу мира. Но несмотря на надругательства и сексизм, несмотря на то, как легонько шлепнули по рукам Даррена Тинзлера, несмотря на разницу в оплате труда, существующую до сих пор, и на прискорбно малое число женщин на всех уровнях власти – будь то королевство или корпорация; несмотря на то, как интернет набит сгустками мужской солидарности и гнева – «Мы – мужики, они – свиноматки!», вот клич современных мушкетеров, а тролли во всех подробностях расписывают, как будут отрезать части тела знаменитым журналисткам и телеведущим, – несмотря на это, мир стал к женщинам гораздо добрее.

Опус, эта изумительная вокалистка со сногсшибательным голосом – одна из тех, кого Фейт пригласила бы на ужин мечты – недавно выпустила хит, гимн под названием «Сильные», который часто звучал на кампусе через колонки, выставленные в открытые окна.

А эта смешная, грустная, милая, порой несколько неприятная пьеса «Рэгтайм» – в принципе, набор скетчей про то, как у тебя начались месячные или не начались месячные, в которой судьба героев прослеживается с двенадцати лет через юность во взрослую жизнь, через желанные и нежеланные беременности, а заканчивается гормональными сбоями и приливами пожилого возраста – прожила счастливую здоровую жизнь за пределами Бродвея, а теперь ее ставят в малобюджетном варианте по всей стране, в местных театриках и клубах. Всего-то и нужно, что четыре складных стула и четыре актрисы. В постановках в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе любят играть знаменитости: участие в этом спектакле превратилось в статусную вещь, что в итоге принесло немало денег авторам пьесы, которые дружили с шестого класса. «У Шерон месячные начались у первой, – так гласил их профиль в „Нью-Йорк таймс“, – у Мэдди – спустя неделю».

А еще были самые разные блоги феминисток, хотя самым лучшим и известным, безусловно, оставался «Фем-фаталь»: его вели из Сиэтла, писали смачно, зачастую язвительно, без стеснения рассуждали о сексе и физиологических процессах, в качестве основных свойств блога отмечали «секс-позитив, стебность, прямолинейность, но читать офигенно». Блог не ведал страха и обращался к любым темам, не боясь, что ему прилетит.

Грир читала «Фем-фаталь» всю осень, при том что писавшие туда женщины – бодибилдерша, порнозвезда, разные забавные и язвительные молодые критикессы – смущали ее своей непрошибаемой самоуверенностью. Они были немногим старше нее, но уже обрели собственный голос. Она пыталась понять, как им это удалось.

Грир судорожно вдохнула и обратилась к Фейт:

– Вам оттуда видно мою футболку? На моей подруге такая же, – великодушно добавила она. – Мы их носим, потому что этой осенью на кампусе был случай сексуального домогательства.

Вышло «дом-гадельства». Ну почему? Мало полувопросительных интонаций, теперь к ним добавился выпендреж. Ничего общего с естественной, уверенной в себе тональностью Фейт Фрэнк.

– Разбирательство было чисто формальное, – добавила Грир. – А решение – настоящий фарс.

Она услышала первые признаки отклика со скамей: кто-то неуверенно зааплодировал, кто-то произнес: «Это ты так считаешь», после чего из другой части зала негромко шикнули.

– Тому, кто все это сделал, предложили походить к психологу, – продолжала Грир, – но оставили его здесь, хотя он оскорбил нескольких женщин, в том числе и меня. – Ей пришлось сделать паузу. – Вот, его лицо у нас на футболках. С футболками тоже мало что получилось. Никому они оказались не нужны. Я, наверное, хочу у вас спросить, что еще можно сделать. Что предпринять.

Грир поспешно села, а Зи быстрым движением ее обняла. Повисло сдержанное напряженное молчание, по ходу которого все присутствовавшие, похоже, пытались сообразить, стоит ли снова заводиться по этому поводу – все же уже обсудили и официально закончили. Большинство явно сразу же пришло к выводу, что не стоит – подумаешь, учебная лекция в мерзкий мокрый промозглый вечер, да и вообще уже поздно. Еще нужно написать отзыв объемом от трех до пяти страниц на «Государя» Макиавелли для коллоквиума. Пора звонить мамам и папам. «Положи мне еще денег на счет», – в лоб потребуют сыночки и доченьки вместо «здравствуй».

На какой-то момент Фейт Фрэнк будто бы сделалась выше ростом, потом подалась над кафедрой вперед, положила на нее руки и негромко произнесла:

– Спасибо за этот вопрос – я вижу, он задан от всего сердца.

Грир не двигалась и не дышала; Зи рядом с ней притихла тоже.

– Что меня раз за разом изумляет, так это недопустимый произвол всех этих разбирательств на кампусах, – сказала Фейт. – Что вам делать? Я не знаю всех обстоятельств, но уверена, что вы будете и дальше обсуждать это с подругами.

Она закинула назад голову, собиралась сказать что-то еще, но тут встала замдекана и произнесла:

– Боюсь, наше время истекло. Поблагодарим гостью за прекрасный вечер.

Вновь зазвучали аплодисменты, Фейт Фрэнк отступила назад – и все кончилось. Грир смотрела, как Фейт обступили, люди специально пытались попасть ей в поле зрения, чтобы поговорить с ней лично. Даже те, кому раньше вроде как было скучно, теперь передумали. Студенты, преподаватели, администраторы, гости из местных обступили Фейт – так горожане обступают в опере знаменитость, Грир же стояла в сторонке, а Зи – с ней рядом. Грир уже поговорила напрямую с Фейт Фрэнк, это было ошеломительно, но в итоге – незавершенно, мучительно. Теперь, впрочем, уже ничего не поделаешь: вокруг Фейт сомкнулась толпа.

– Ух, здорово было бы пообщаться с ней хотя бы секундочку, – сказала Зи. – В смысле, она же уже здесь. Вот только народу слишком много, я явлюсь к ней, как очередная фанатка. А я так не хочу.

– И я тоже.

– Ты как, назад в общагу?

– Да. Работать нужно, – сказала Грир.

– Вечно тебе нужно работать.

– Это верно.

– Ну, мы ее хоть послушали, а ты с ней даже поговорила, – заметила Зи. – Ты молодчина. Хочешь пиццу? В «Грациано» доставка допоздна работает.

– Конечно, – ответила Грир.

Пицца будет таким утешительным призом: две девицы поздно вечером, теплое тесто в качестве мягкого успокоительного.

Они просунули руки в рукава, Зи надела вязаную шапочку, натянула большие перчатки цвета каши-овсянки. Она могла одеваться под девочку или под мальчика – всегда получался небрежно-модный комплект. Они двинулись к выходу. Толпа, окружавшая Фейт, уже дробилась на отдельные мелкие группы, некоторые отходили по одному. Грир чувствовала внутри странную пустоту с легким привкусом трагедии. Как будто Фейт Фрэнк на миг водрузила ее, пищащую, к себе на плечи, а потом она свалилась на твердый холодный пол.

Когда они вышли в притвор, перед Грир мелькнула вспышка багрянца, что-то кроваво-красное. Шарф, сообразила она, шарф Фейт – он как бы плыл по волнам, следуя за обладательницей на буксире в туалет: следуя туда за, собственно, Фейт Фрэнк. Вот удивительно, подумала Грир: Фейт Фрэнк направляется в дамскую комнату, то есть вынуждена использовать нечто «дамское» даже теперь, в двадцать первом веке.

– Гляди, – негромко произнесла Грир.

– Пошли, – решила Зи. – Завершишь начатое. Попробуем с ней поговорить – и ты, и я.

В теплой дамской уборной с молочно-серыми, чувствительными к звукам кафельными плитками занята была только одна кабинка. Зи с Грир вошли в две соседних, стараясь выглядеть как обычные люди, пользующиеся общественным туалетом. Грир села и нагнула голову – ей стало видно носок серого женского замшевого сапожка за перегородкой. Грир сидела тихо-тихо, беззвучно. С другой стороны исписанной стенки – в частности, там было одно очень тревожное послание, нацарапанное совсем мелко: «пожалуйста помогите кто нибудь очень хочется вскрыть себе вены» – повисла тишина, потом раздалось предсказуемое журчание. В один прием, прямая линия от отомкнувшегося тела до ожидающей воды, земная составляющая Фейт Фрэнк: знаменитая феминистка писает.

Уязвимость и реальность женщин предстала в полный рост; Фейт спустила воду и вышла. Грир поднялась. Сквозь щель между дверью и дверной коробкой проследила, как Фейт подошла к зеркалу. Зи пока не вышла из своей кабинки. Она, видимо, выжидала, великодушно позволяя Грир заговорить первой. Грир же заметила, как Фейт на миг оперлась на раковину, закрыв глаза. Потом вздохнула. Грир знала, что Фейт решила провести этот миг наедине с собой и, видимо, сильно в этом нуждалась. Весь этот вечер от нее чего-то требовали, накопилась усталость. Отдавать до бесконечности не способен никто, даже Фейт Фрэнк. Грир приготовилась было выскочить и попытаться закончить свой разговор с Фейт, но вдруг заколебалась. Не хотелось становиться лишним бременем. С другой стороны, не торчать же здесь до бесконечности, а потому она отперла дверь и подошла к раковине, робко улыбнувшись Фейт, пытаясь придать лицу выражение, противоположное требовательному.

Фейт глянула на Грир в зеркале и сказала:

– О, приветик. Вы ведь мне вопрос задали, верно? А потом нас взяли и прервали. Сожалею.

Грир просто смотрела на нее. Фейт извинялась за то, что не смогла договорить с Грир, посторонним человеком, во время лекции. Каково, а? – подумала Грир – а вот я едва справляюсь с собственными проблемами, ну, еще иногда и с проблемами Кори. В устах Фейт извинение звучало естественно – как будто такое отношение к людям она выработала давным-давно.

– Как это любезно с вашей стороны, – сказала Грир. – Просто… когда вы попросили меня говорить громче, мне стало очень трудно. Вот, вы сами слышали. У меня интонация вверх уходит. Я совсем не знаю, что с этим делать, – закончила она и умолкла.

Фейт задумалась.

– Скажите, как вас зовут.

– Грир Кадецки.

– Так вот, Грир. Никто не говорит, что один способ правильный, а все остальные – нет. Это не так.

– Но ведь очень полезно уметь высказать то, что думаешь, во что веришь – не ощущая при этом, что тебя сейчас хватит кондрашка.

– Что верно, то верно.

– У нас был учитель, который учил мальчиков использовать внутренний голос. Мне кажется, мне нужно использовать свой внешний голос.

– Возможно. Но не понукайте себя слишком сильно и не гнобите. Попробуйте добиться того, на что способны, того, что для вас важно, – оставшись при этом самой собой.

Грир быстро облизала пересохшие губы. Зи все сидела в кабинке, давая Грир возможность побыть с Фейт наедине. Но она того и гляди выйдет, придется передать ей эстафету.

– Та история сильно на меня подействовала, – сказала Грир. – Этот бездушный тип, который оскорблял и лапал нас. Мы все дали показания против него, но дело ничем не кончилось. У меня такое ощущение, что мне не место в этом колледже, – добавила она. – я тут чужая. Но, возможно, я не права.

– Зачем же вы сюда поступили?

– Родители все напутали, когда нужно было оформлять финансовую помощь, – запальчиво произнесла Грир. – И все мерзко испортили.

Фейт не сводила с нее взгляда.

– Понятно. Вижу, вы спокойная, но одновременно и яростная, – сказала она. – Судя по всему, вам не просто отстаивать свои права. Тем не менее, вы это делаете, потому что хотите отыскать во всем смысл, верно?

Грир так для себя это не формулировала. Но, услышав слова Фейт, поняла, что это правда. Она пытается во всем отыскать смысл. Вот он – отсутствовавший фрагмент, или один из них.

– У меня это вызывает восхищение, – сказала Фейт. – И вы у меня вызываете восхищение.

Прежде чем Грир успела осознать смысл ее слов, Фейт взяла ее за обе руки, как будто они сейчас будут вместе петь детскую песенку. Грир ощущала кольца Фейт – они щелкнули, соприкасаясь, точно железные суставы. Фейт стояла, держа Грир за руки и внимательно, проникновенно ее рассматривала.

– Я не хочу показаться неблагодарной, – сказала Грир. – У меня полная стипендия, я понимаю, что это немало.

Ее уже беспокоило – долго ли они будут держаться за руки. Предполагается ли, что она высвободится первой?

Фейт сказала:

– Совершенно нормально испытывать досаду, если с тобой обошлись несправедливо. Уж я-то это знаю, поверьте. Но я согласна, полная стипендия – это немало. Почти все женщины заканчивают учебу в непосильных долгах, а поскольку зарабатывают меньше мужчин, то и долги выплачивать им гораздо дольше, и это ломает им жизни. У вас этой проблемы нет. Не забывайте об этом, Грир.

– Не забуду, – сказала Грир и Фейт, будто бы услышав правильный ответ, отпустила ее руки. – Но здесь, – добавила Грир, – и в том, как тут все устроено, столько несправедливого. После того разбирательства начальство сказало типа: «Ну, что ж, семейство Тинзлеров из Киссимми, штат Флорида, нам очень пригодятся ваши денежки за обучение. И мы с радостью дадим вашему сыночку диплом, чего вы, собственно, и хотите. Остальное неважно!»

– То есть вас задевает несправедливость? – уточнила Фейт.

– А вас разве нет?

Фейт, похоже, задумалась и уже собиралась дать ответ, но тут открылась дверь кабинки. Вышла Зи, улыбаясь, подошла к раковине и с хирургическим рвением принялась намывать руки. Грир стало досадно, что время наедине с Фейт Фрэнк вышло, но она великодушно отступила в сторонку, когда Зи вытерла руки и встала в самом центре уборной.

– Мисс Фрэнк, – сказала Зи, – я считаю, что вы просто великолепно выступили.

– Ох, спасибо. Очень мило с вашей стороны.

Скорее всего, Фейт Фрэнк ждали на каком-то приеме у руководства колледжа. Возможно, преподаватели уже собрались в гостиной у ректора Бекерлинг, неловко топчутся там, дожидаясь почетную гостью. Но Фейт, похоже, не спешила уходить. Она повернулась к собственному отражению, кратко изучила его еще раз – без женского самоненавистничества, против которого когда-то высказывалась в редакционной статье в «Нью-Йорк таймс» по ходу недели моды.

– Нет, это вам спасибо, – настаивала Зи. – Мне теперь столько всего нужно обдумать. Я всегда была вашей поклонницей. Понимаю, это звучит глуповато, но я ничего такого не имею в виду. Нам в школе однажды задали написать сочинение на тему «Женщины, изменившие мир». Мне очень хотелось написать про вас. Но про вас вызвалась писать Рейчел Кардозо, она раньше меня по алфавиту, так что ничего не вышло.

– Ясно. Очень жаль. И про кого вы в итоге написали?

– Про «Spice Girls», – ответила Зи. – Они в своем роде тоже молодцы.

– Безусловно, – ответила Фейт, явно позабавленная.

– Я всегда примеряла на себя ваши поступки, – без запинки продолжала Зи, – потому что для меня совершенно естественно занимать активную жизненную позицию. Я лесбиянка, и это для меня тоже естественно, и когда вы сегодня говорили о том, как работаете с женщинами и как они вас вдохновляют, мне вдруг пришла в голову новая мысль: а ничего удивительного, что мне нравятся женщины. Они замечательные.

Она протянула руку для пожатия, Фейт ее взяла.

– Удачи вам, – сказала Фейт. А потом посмотрела на Грир. – На самом деле, меня очень многое волнует, – сказала ей Фейт, вернувшись в ту точку, на которой прервался их разговор. – И вы не ограничивайтесь чем-то одним. То, что произошло между вами и вашими родителями, – неважно, что именно, Грир – не фатально. Воспримите это как ценный опыт и постарайтесь его изжить. А то, что произошло здесь – я имею в виду сексуальные домогательства…

– Это вы тоже предлагаете изжить? – удивленно спросила Грир.

Она вспомнила слова Фейт, произнесенные во время лекции: что все они могут внести свой вклад в великое дело женского равноправия. Именно поэтому она ждала, что сейчас Фейт ей скажет: «Вперед, Грир Кадецки. Никогда не отказывайся от борьбы. Дерись до последнего. Ты сможешь».

– Нет, – сказала Фейт. – Но мне кажется, что все, что возможно, вы уже сделали. Вы высказали свое мнение. Если вы станете травить этого человека, симпатии постепенно перейдут к нему. Это слишком большой риск. – Она помедлила. – И еще: а что думают другие пострадавшие? Они хотят к этому возвращаться?

– Две высказались определенно, что не хотят, – подтвердила Грир.

Она об этом почти не думала, но сейчас ей вспомнились слова Ариэль Диски: «Они хотят про это забыть и жить дальше».

– У них ведь тоже есть право голоса, как считаете? Смотрите: перед вами открыт весь мир. Многое нужно повидать, многое осудить, причем публично, и попытаться изменить – далеко за границами этого кампуса. Есть другие города и люди. Ступайте, посмотрите.

Фейт явно хотела добавить что-то еще, но тут в туалет вошла еще одна женщина – замдекана. Она второй раз очень досадно все прервала, окликнув:

– Как будешь готова – нас ждут на приеме.

– Секундочку, Сьюки, – ответила Фейт, и замдекана вышла.

Грир вспомнила, как Фейт вздохнула перед зеркалом. И вот, толком не обдумав, что собирается сказать, она произнесла:

– Мне кажется, вам сейчас больше хотелось бы к себе в гостиницу, чем на этот прием с преподавателями.

Фейт ответила:

– А что, так заметно?

Грир подумала: нет, не очень заметно, но я-то вижу.

– Если тебя приглашают читать лекцию, – продолжала Фейт, – прием – вещь само собой разумеющаяся. Знаете, сколько бутербродиков с индейкой я стрескала за последние годы?

– Сколько? – спросила Грир и тут же почувствовала себя полной дурой. Ее же не спрашивали.

– Слишком много, – ответила Фейт. – Слишком много этих чертовых бутербродиков в разных стадиях разложения, слишком много шерри, который подают в граненых фужерах, будто на ярмарке в стиле эпохи Возрождения. Но если у тебя цикл лекций в университетах, никуда не денешься. В любом случае, – добавила она, – все будет хорошо. Ваша замдекана – моя давняя приятельница. Приятно будет с ней поболтать.

– Ваша приятельница? А, ясно. Теперь я поняла, почему вы приехали в Райланд, – сказала Грир, хотя ей уже начинало казаться, что Фейт приехала с одной целью: чтобы Грир получила возможность с ней познакомиться.

– А что до этого молодого человека, – сказала Фейт, и на один жуткий миг Грир показалось, что она имеет в виду Зи, что на протяжении всего вечера Фейт почему-то думала, что андрогинная Зи – мужчина, который незаконно вторгся в женский сортир. Но Фейт имела в виду не Зи. Она указывала на портрет Даррена Тинзлера на футболке Грир и теперь произнесла: – Забудьте о нем – и все. Вам и так есть чем заняться.

– Согласна, – вставила Зи.

– Займите голову другими вещами, – продолжала Фейт. – Почему бы не пустить в дело ваш «внешний голос»? Знаете, мне иногда кажется, что больше всего в этой жизни добиваются интроверты, научившиеся вести себя как экстраверты.

А потом, будто бы вспомнив что-то, Фейт опустила руку в большую мягкую сумку, висевшую у нее на плече, вытащила кирпичик-кошелек, а из него извлекла визитную карточку. На плотной кремовой бумаге было написано выпуклыми буквами:

Фейт Фрэнк

Дальше значилась должность: «Редактор», адрес и телефон «Блумера». Грир взяла карточку так, будто это был выигрышный лотерейный билет. Что по нему можно получить? Пожалуй, ничего. Но сам тот факт, что ей дали эту карточку, уже награда – и своего рода потрясение. Фейт ею заинтересовалась. Даже сказала, что ею восхищается. А теперь Фейт дала ей разрешение. Вот только разрешение на что? Так сразу не скажешь.

Двенадцать лет спустя, когда Грир Кадецки и сама стала знаменитой, в первой главе написанной ею книги появилось описание этой давней сцены в дамском туалете. Она беззлобно подшучивала над самою собой, молодой и неопытной, за то, что ее так пронял этот эпизод с Фейт Фрэнк, и за то, что она так взволновалась из-за визитки.

Сама по себе визитка стала своего рода абстрактным призом, напоминанием о том, что не надо краснеть и бормотать себе под нос. Фейт, которая совсем недавно стояла и держала Грир за руки, дала ей немного – разрешение, доброту, совет и дорогую на вид визитную карточку. Она не произнесла: «Будем общаться, Грир», но Грир еще никто, кроме Кори, не давал так много.

Грир подумала: наверное, Фейт сейчас даст карточку и Зи, это совершенно логично, потому что это ведь Зи интересуется политикой, стоит в пикетах, раздает листовки, давно восхищается Фейт – тогда они окажутся в равных условиях. Пойдут вместе в общагу, съедят пиццу из «Грациано», поболтают о нынешнем вечере, восхитятся своими одинаковыми визитками.

Но Фейт не дала Зи визитку, она закрыла кошелек и убрала в сумку. Грир вдруг страшно захотелось заглянуть внутрь. Какой-то детский инстинкт бередил любопытство: что же там внутри? Громы и молнии? Сусальное золото? Корица? Слезы тысяч женщин, собранные в бутылочку из синего стекла?

Фейт сказала:

– Ну, замдекана меня ждет. А вам известна древняя поговорка: «Не заставляйте замдекана ждать».

– Лао-Цзы, – произнесла Зи.

Фейт Фрэнк, похоже, не расслышала. Она распахнула дверь и указала на букву, выписанную по трафарету.

– Спокойной ночи, дамы, – попрощалась она.

Глава вторая

Фамильное авто Эйзенстатов представляло собой послушный и громоздкий «Вольво», изнутри слегка пахнувший машинным маслом. Чтобы было еще понятнее, что это машина чьих-то родителей, на заднем сиденье лежал давно открытый на одной странице нечитанный экземпляр «Американской науки» и пухлый складной розовый зонтик, так и не вынутый из чехла. Скорее всего, предки Зи – оба работали судьями в девятнадцатом окружном суде Вестчестера, штат Нью-Йорк – сурово велели дочери, чтобы она не давала машину никому из друзей.

– В страховку больше никто не вписан, – предупредили они. – Водить можешь только ты.

Зи, впрочем, их слова проигнорировала и одолжила машину Грир, которая стала ближайшей ее подругой по колледжу и теперь, в февральскую пятницу, в середине дня, ехала, как уже ездила дважды, навестить Кори в Принстоне.

Вскоре Грир целеустремленно шагала по надраенному до блеска кампусу. С собой у нее был рюкзак с учебниками, так что выглядела она как здешняя студентка – эта мысль вызывала у нее сложные чувства. Через миг появился Кори – он высовывался из окна и махал рукой, будто принц в неволе. Он с топотом сбежал по лестнице, распахнул вторую дверь – и Грир вжалась в сердцевину его непомерно длинного и тонкого, похожего на дерево, тела.

Когда они добрались до его комнаты, за дверью обнаружился беспорядок даже более экстравагантный, чем обычно. Одежки, книги, диски, пустые пивные бутылки, хоккейные клюшки, колонки – все это грудами, без всякой системы.

– Вас тут что, ограбили? – спросила Грир.

– В таком случае грабитель – лох, не унес ничего из дорогущих шмоток Стирса. – Кори указал на колонки «Клипш», на одной из которых громоздилось несколько пивных бутылок. Рядом лежала фирменная кроссовка, для Кори явно слишком маленькая. Они устроились рядом на его кровати, поверх не сложенного чистого белья, явно выстиранного утром – странным образом, от него еще слегка пахло общей сушилкой, хотя прошло уже сколько часов.

– Стирс вечно дает мне свои вещи надеть на вечеринки, – сообщил Кори. – Понятное дело, все мало. Я слишком длинный.

– Все еще стесняешься? – спросила Грир.

– Того, что я длинный?

– Нет. Того, что учишься в Принстоне.

– Я же не могу забыть, что у меня мама – уборщица, а папа – обойщик.

– Тут наверняка и другие такие есть, – заметила Грир.

– Угу. Есть девица из Гарлема, которая жила в социальном приюте. А один парень вырос в Китае в доме на лодке, а теперь занимается многомерными вычислениями. Все равно иногда неудобно бывает. А еще у меня есть тайная благодетельница, Клоув Уилберсон.

– Бывает, что ли, такое имечко?

– У нее такое. Она считает, что я вру, что никогда не носил фрака. Тут все очень замысловато. Все с тобой очень любезны, но по части манер недолго проколоться. В этом смысле у вас в Райланде проще.

Она посмотрела на него.

– Ты вот сейчас серьезно, да?

Тема оставалась болезненной: он – в Принстоне, а она – в Райланде. И она до сих пор не простила родителей, из-за которых все так вышло. Впрочем, в последнее время обстановка поменялась – и в самом колледже, и у нее внутри: ты всю жизнь носишь в себе маленькую провинцию и не можешь оттуда уехать, так что хочешь не хочешь, а приспособишься. Грир еще в детстве заметила, что если посмотреть строго вперед, можно увидеть крылья собственного носа. Заметила – и ее это стало тревожить. Все с ее носом было в порядке, но она поняла, что он всегда будет частью ее взгляда на мир. Грир осознала, как трудно сбежать от самой себя, сбежать от собственного самоощущения.

В первые недели студенчества ее одолевали одиночество, злость и чувство бессмысленности. В последнее время кампус Райланда сделался веселее и приветливее. Чаще стали случаться волнительные беседы, происшествия на занятиях или простые прогулки по городу с кем-то из друзей. Грир подумала: что, интересно, она пропустит из-за того, что уехала на выходные в Принстон – наверняка что-то пропустит. Она больше не злилась и не кипела. Не сидела в отчаянии в зале в общаге. Даже паренек из Ирана нашел отдушину: записался в кружок ракетного моделирования. Другие его участники часто заваливались в Вули бодрой и разномастной компанией со своими моторами и фанерками и вытаскивали его из комнаты. Он теперь меньше времени проводил в тоске по далеким родным и больше – в гуще жизни.

Грир знала: нужно придумать, как сообщить своей жизни нужный импульс. Иногда невозможно сделать это самостоятельно. Кто-то должен что-то в тебе разглядеть и заговорить с тобой так, как еще никто не заговаривал. Фейт Фрэнк ворвалась в жизнь Грир и совершила именно это, хотя, разумеется, Фейт понятия об этом не имела. Теперь Грир казалось: то, что Фейт этого не знает, нечестно. Не ставить ее в известность неправильно.

Грир часто думала о том, как в тот вечер Фейт обратила на нее внимание, проявила доброту, терпение, интерес и сочувствие. Ее часто посещала грандиозная фантазия отправить Фейт письмо и в нем написать:

«Я хочу, чтобы вы знали, что после вашего приезда жизнь моя изменилась. Не знаю, как объяснить, но это правда. Я стала другой. Не такой замкнутой. Стала более открытой, менее обидчивой. Я даже (технически говоря) счастлива».

– Чего ты ей не напишешь? – спросила недавно Зи. – Она тебе дала свою визитку. Там есть электронный адрес. Черкни ей пару строк, о чем угодно.

– Ага, вот только этого Фейт Фрэнк в жизни и не хватает. Переписки с первокурсницей из заштатного колледжа, про который она давно и думать забыла.

– А может, она рада будет услышать, что у тебя все хорошо.

– Нет, не могу я ей написать, – решила Грир. – Она меня не вспомнит, да и вообще злоупотреблять ее любезностью некрасиво.

– «Злоупотреблять любезностью»! – фыркнула Зи. – Сама себя послушай. Это не любезность, Грир. Она дала тебе свою визитку, и мне кажется, это здорово. Грех не воспользоваться.

Но Грир так и не написала. Иногда на нее обращали особое внимание преподаватели, но это было не то же самое. Один из них, Дональд Малик – он вел семинар по английской литературе для первокурсников – написал «Зайдите ко мне» на последней страницы ее работы, посвященной Бекки Шарп как отрицательной героине «Ярмарки тщеславия» Теккерея. Им приходилось по программе читать много разных романов, но Грир особенно понравился этот. Бекки Шарп с ее безудержным честолюбием была ужасна, и все же нельзя было не уважать ее за целеустремленность. Столько людей путаются в собственных желаниях. Не знают на деле, чего хотят. Бекки Шарп знала. Получив проверенную работу, Грир зашла в кабинет Малика, где на нее отовсюду норовили свалиться книги.

– Вы хорошо справились, – сказал он. – Понятие отрицательного героя или, в вашем случае, отрицательной героини не многие способны постичь интуитивно.

– Мне кажется интересным то, что про нее приятно читать. Несмотря на то, что она – человек непривлекательный, – сказала Грир. – Непривлекательность в последнее время вообще сильно заботит женщин, – добавила она с важным видом. Она недавно прочитала об этом статью в «Блумере», на который подписалась. Жалко, далеко не все в этом журнале было ей интересно, однако она пыталась думать о нем хорошо, ради Фейт.

– Видите ли, я написал целую монографию про отрицательных персонажей, – пояснил Малик. – И хотел бы дать вам ее почитать. – Он встал, провел пальцем по корешкам: они пощелкивали, будто тихий ксилофон. – Ну, где ты, персонаж? – спросил он. – Давай, покажи свое отрицательное лицо. А! Вот ты где. – Он выхватил с полки книгу и протянул ее Грир со словами: – По вашим работам – которые вы, судя по всему, действительно пишете сама, чего на свете не бывает, – я вижу, что у вас светлая голова. Вот и подумал: вам не повредит почитать побольше.

Но сам он был человеком неприятным, изо рта у него воняло луком, его стиль – как на письме, так и в преподавании – грешил усложненностью и герметичностью – да, не было в нем ничего привлекательного. И хотя иногда у него на занятиях Грир позволяла образам романов унести ее прочь, вскоре выяснялось, что унесло ее слишком далеко, прочь из литературных пределов, в места, с литературой не связанные. Она представляла себя в постели с Кори или думала, чем они с Хлоей и Зи займутся сегодня вечером.

Грир потом прочитала книгу Малика, потому что была из тех, кто считает: если тебе дали, прочесть обязательно. К сожалению, книга оказалась непроходимо-академичной и, пролистывая страницы с благодарностями, Грир не без досады отметила, что он благодарит свою жену Мелани «за то, что она согласилась отпечатать длинную рукопись своего безнадежно „безрукого“ мужа и ни разу не пожаловалась». К этому он добавил: «Мелани, ты – святая, и дар твоей любви приводит меня в трепет». Грир продралась сквозь книгу, раз уж пообещала это себе, впадая в скуку и злость над текстом, который отказывался раскрывать ей свой смысл. Она не знала, что потом сказать автору, в итоге не сказала ничего, что, впрочем, проблемой не стало, поскольку вернуть книгу он так и не попросил.

Грир в последнее время часто виделась с Зи и Хлоей, а еще – с Кельвином Ангом, ударником из семьи корейцев-иммигрантов, который жил этажом выше, а также с его соседом по комнате, которого звали Кот – так его из лучших чувств нарекли родители, потому что это было первое слово, которое он произнес. Кот был крупный, симпатичный и очень эмоциональный, носил теплую куртку и часто повторял: «Ребята, я вас обожаю», после чего норовил от избытка чувств облапить очередную приятельницу. Они вместе ходили на вечеринки, хотя в студклуб больше не совались. Передвигались вместе, как детишки в общем костюме верблюда. Гуляли по заснеженным окрестностям, ездили на автобусе в Вашингтон участвовать в митинге против изменений климата, отправляли друг другу ссылки на всякие статьи, посвященные охране окружающей среды, участию США во всяких бесконечных войнах, насилию над женщинами и нарушению репродуктивных прав.

В этом семестре Грир и Зи стали волонтерами на горячей линии «Давай поговорим» – работа была в центре Райланда. Они часами сидели в офисе с большим окном на первом этаже, играли в лото и ждали, когда зазвонит телефон. Если он звонил – довольно редко – они выслушивали истории про бескрайнюю печаль и ненависть к самой себе, а иногда – о некоем более конкретном злосчастье. Они говорили успокоительным голосом, как их учили, оставались на линии сколько потребуется и в итоге связывали звонившую с соответствующими представителями социальных служб. Один раз Зи пришлось набрать 911, потому что позвонившая девица сказала, что проглотила целый пузырек таблеток тайленола после ссоры с бойфрендом.

Грир, как и Зи, стала вегетарианкой. В колледже, где тофу и творог росли на деревьях, это было несложно. Они с Зи сидели в столовой над полными тарелками бежевого белка. По вечерам они встречались в одной из их комнат и вели долгие прочувствованные беседы, которые по ходу дела казались замечательными по искренности и глубине, хотя впоследствии замечательного в них оказалось лишь то, какими молодыми, наивными и неопытными были девушки.

– Скажи, что тебя привлекает в мужской сексуальности, – спросила однажды Зи у себя в комнате, после полуночи. Ее соседка ушла куда-то со своим бойфрендом-хоккеистом, они остались наедине. Соседкина половина комнаты была увешана хоккейными плакатами: свирепые могучие мужчины с резиновыми загубниками во рту. Половина Зи была гимном равенству и справедливости, в особенности в том, что касалось животных и женщин.

Слова «мужчины» и «женщины», которые они вставляли в разговор как бы между делом, стали недавним добавлением к их словарю. Используешь несколько раз – и они выглядят уже не такими странными, хотя всю предыдущую жизнь им хватало слова «девушка», полезного, надежного слова, обозначающего стадию уверенности в себе, выходить из которой окончательно совсем не хочется.

– Потому что я не понимаю, почему люди так отличаются друг от друга, – продолжала Зи. – Почему их интересуют совсем разные вещи.

– Ну, наверное, дело в генетике, да?

– Я не спрашиваю, почему я лесбиянка. Я имею в виду – на уровне чувств. Неужели дело только в визуальном – когда нам что-то нравится или не нравится в других?

– Нет, не только в визуальном. Есть и эмоциональная сторона. Фолкнер когда-то сказал, что любишь не потому что, а вопреки.

– Да, мне нравятся его слова. Шучу! Я их впервые слышу, понятное дело. Никогда Фолкнера не читала и вряд ли прочитаю. Но само чувство – что придает ему сексуальности? – спросила Зи. – В смысле, тебе типа как нравится пенис, объективно? «Пенис». Как официально звучит. И так, будто на целом свете он всего один. Ничего, что я спрашиваю, или это слишком личные вещи и я тебя уже достала?

– Мне нравится Кори, – ответила Грир, и ей самой показалось, что ответ слишком прост, скован, отдает ханжеством. Как можно объяснить другому человеку, почему тебе нравится то, что нравится? Все это так странно. Сексуальные вкусы. Даже обычные вкусы – карамель люблю, мяту ненавижу. То, что ты гетеросексуальная женщина, еще не значит, что тебе обязательно понравится именно Кори Пинто, тем более что ты в него влюбишься – но Грир влюбилась. Возможно, такой ответ подходит. На кампусе все постоянно со всеми спали, каждые выходные: обычное нехитрое дело, все равно, что послать эсэмэску, но Грир плохо представляла, каково это – прыгнуть в постель с едва знакомым человеком, не с тем, рядом с которым ты выросла.

И вот она с ним, на его кровати в общаге – выглядит кровать точно так же, как и ее. На обеих слишком большие простыни, странная подробность жизни в колледже. После окончания учебы простыни немедленно укоротятся до обычной длины.

Они слились в долгом поцелуе, Кори как раз приподнял ей блузку и дотронулся до тела, когда в замке заскрипел ключ и они подскочили. Вошел сосед Кори Стирс – из ушей в наушниках доносилось что-то ритмичное, писклявое и далекое. Он кивнул Грир, не снимая наушников, сел за свой стол, в луч света от вечно включенной лампы на длинной ножке («Он ее никогда не гасит, – доложил Кори. – Наверное, он кагэбэшник и пытается меня сломать») и погрузился в главу из какого-то своего инженерного учебника. Грир с Кори вытащили из рюкзаков свои книги, и вскоре комната стала напоминать читальный зал. Кори штудировал толстый справочник по эконометрии; Грир читала «Тэсс из рода д’Эрбевиллей» и так часто подчеркивала важные места, что некоторые страницы оказались подчеркнуты полностью.

– Ты чего подчеркиваешь? – полюбопытствовал Кори.

– То, что меня цепляет, – напрямик ответила она.

Она знала, что, когда Стирс снова уйдет, они вернутся к прерванному книгами поцелую, к другому способу зацепиться друг за друга, а может, и к похожему. Все, что Грир читала, было пропитано любовью – любовью к языку, к персонажу, к процессу чтения – как было пропитано ею и все, связанное с Кори. Книги спасли Грир в детстве, а потом, позднее, ее спас Кори. Понятное дело, что книги и Кори были взаимосвязаны.

После ухода Стирса джинсы Грир были расстегнуты и слущены, блузка и лифчик устранены – все это проделал Кори, которому никогда не надоедало ее раздевать. Он снял с нее все до последнего, потом вздохнул и оперся на локоть на узкой кровати, чтобы как следует ее рассмотреть, а для нее этот миг был таким счастьем, что даже слова не шли.

Не удастся ничего этого объяснить Зи. Все люди, и мужчины, и женщины, совершенно не властны над особенностями своих тел. У Кори пенис иногда слегка отклонялся влево. «Если бы ты эту штуку купила в магазине, – сказал он ей однажды, – то, наверное, сдала бы обратно. Сказала бы: „Гнутый какой-то. Похож на… пастушеский посох. Дайте получше“». «Вот и нет», – ответила Грир. Не вернула бы, потому что он принадлежал Кори. Был частью его. Ей нравилось, что они говорят о том, о чем с кем-то другим он не стал бы говорить под страхом смерти. Это означало, что она – не «кто-то другой», что они спаяны воедино, неразделимы.

До того, как в выпускном классе они стали неразлучны, Грир брела по жизни, как ей казалось, в полной изоляции. Все детство она носила с собой мягкий виниловый пенальчик с картинкой-смурфиком – чтобы показать, что она такая же, как одноклассники, хотя если бы ее попросили назвать хотя бы один факт, касающийся смурфиков, она вынуждена была бы признать, что ничего про них не знает. Ее смурфики совсем не интересовали, разве что как разменная монета в отношениях – она сознавала, что у нее маловато таких монет.

Родителей Грир никогда не волновало, насколько они вписываются в общество своего городка на западе штата Массачусетс. Они торговали протеиновыми батончиками, раскладывая свои убогие наборы в гостиных у покупателей. Отец Грир, Роб, кроме того, подрабатывал маляром в Пионер-Вэлли, но был он неряхой, иногда забывал банку с краской у клиента на крыльце, а много месяцев спустя среди азалий обнаруживался засохший валик. Мама Грир, Лорел, работала так называемым «библиотечным клоуном» – давала спектакли в детских залах общественных библиотек по всей округе, при этом Грир никогда на эти спектакли не звала, а та не настаивала. Повзрослев, она решила, что так оно действительно лучше – ей было бы мучительно смотреть, как мама дурачится в этой своей клоунской одежке и рыжем парике.

Родители ее познакомились в начале восьмидесятых, когда оба оказались в небольшой коммуне, обитавшей в переоборудованном школьном автобусе в северо-западной части тихоокеанского побережья. Все в этом автобусе хотели жить не так, как, по их представлениям, им жить полагалось. Всех пугала перспектива отправиться куда-то самостоятельно и зажить обыкновенной упорядоченной жизнью. Роб Кадецки «стал пассажиром» – так это тут называлось – после того, как закончил Технологический институт в Рочестере, получил диплом инженера и изобрел несколько штуковин на солнечной энергии, которые выглядели очень многообещающими, но оказались никому не нужны. Лорел Блэнкен стала пассажиркой после того, как ее выгнали из Барнарда, а она боялась признаться родителям, которым честно посылала раз в неделю открытки, надеясь, что они не обратят внимания на штемпель:

Дорогие мама и папа!

Занятия проходят отлично. Соседка по комнате завела геккона!

Чмоки,

Лорел

Автобус двигался, Роб и Лорел скоро влюбились друг в друга. Они продержались в пассажирах, сколько смогли, устраивались по временам на сезонную работу, мылись в местном отделении ИМКА[9], питались порой холодными консервами. Поначалу жизнь эта их устраивала, но через некоторое время не замечать недостатки автобусного существования сделалось трудновато, надоело просыпаться утром со вмятиной на щеке из-за того, что ты спал, приткнувшись к ручке на окне, которую нужно повернуть в случае опасности, или с сыпью на ноге из-за соприкосновения с виниловым сиденьем. Им хотелось уединения, любви, секса и собственную ванную.

Жизнь в автобусе стала невыносимой, но и упорядоченная жизнь тоже продолжала казаться невыносимой. Выбирая между обычной жизнью и альтернативной, Роб и Лорел перебрались на восток и нашли компромисс. Домик в рабочем городке Макопи в штате Массачусетс, купленный на небольшие деньги, выделенные семьей Лорел, во многом напоминал школьный автобус. Он тоже был неуютным и довольно неудобным, казалось, он тоже двигается и никуда не может приткнуться. Зато тут были туалеты, водопровод, и к окнам не прилепляли штрафов за незаконную парковку.

Роб безуспешно пытался продать свои изобретения, работал маляром, они с Лорел торговали протеиновыми батончиками, у них родилась Грир, а в итоге Лорел еще стала подрабатывать библиотечным клоуном. Много лет они боролись с финансовыми и прочими неурядицами, так и не разобравшись, как устроен мир, слишком много курили травку и не мешали дыму плавать по всем комнатам, хотя для Грир знания обо всем этом оставались смутными, невысказанными – так дети ведают и одновременно не ведают о половой жизни родителей.

Но тем не ограничивалось. У нее было представление – само по себе столь же сильное, как запах травки, – что жизнь, которую она ведет с родителями – не нормальная, неправильная. Вот только если кому-то про это сказать, если кто-то узнает всю правду, будет только хуже. Нет, ее не заберут сотрудники службы опеки, ничего такого. Но ведь в семьях положено всем вместе садиться за стол, верно? Положено, чтобы родители накладывали еду тебе на тарелку и спрашивали: «Ну, как день прошел?»

У Кадецки имелся кухонный стол, но на нем обычно лежали протеиновые батончики и бланки заказов. Родители говорили: мы не больно общительные – когда она спрашивала, почему они так редко садятся есть все вместе. «А кроме того, ты же любишь читать за едой», – однажды сказала мама. Грир крепко запомнила эти слова, но не смогла точно вспомнить, что было раньше – эта реплика или ее чтение. В любом случае, с этого момента она решила, что любит читать за едой. Два этих занятия сделались неразделимы. Грир обычно готовила ужин на всех: ничего особенного – чили, или суп, или курицу в панировке. В какой-то момент в кухню забредали родители, забирали свои тарелки и уносили наверх. Иногда она слышала, как они хихикают. Она замирала у духовки, лицо горело от жара. Потом накладывала и себе еды, садилась у стола или, скрестив ноги, у себя на кровати наверху, примостив над тарелкой книгу.

Чтение затягивало. Оно стало для нее одной из базовых потребностей. Углубившись в роман, можно было не углубляться в собственную жизнь, в этот неопрятный и неуютный дом-автобус с вечными сквозняками, в безразличных родителей.

Она читала до глубокой ночи при свете фонарика, луч стремительно тускнел. Но Грир скользила глазами по строкам до последней секунды, пока желтый световой круг еще кормил ее сюжетами и идеями – они утешали и убаюкивали в ее одиночестве, длившемся год за годом.

Она училась в четвертом классе, когда у них появился новенький. Вспомнила, что в выходные видела его по соседству. Кори Пинто, высокий, тощий пацан со светло-оливковой кожей, въехал в дом, стоявший по диагонали от их дома. Через несколько дней после его появления Грир поняла, что он такой же умный, как она, вот только, в отличие от нее, не боится говорить вслух. Они сильно обогнали всех своих одноклассников, про которых иногда казалось, что им каждый день завязывают глаза, раскручивают их, а потом говорят: теперь найдите дорогу в школьной программе.

В прошлом, когда класс разделяли на группы для самостоятельного чтения, мисс Бергер не могла предложить Грир ничего, кроме как определить ее одну в самую сильную группу, «Пумы». А точнее – «Пума». Но тут вдруг с нею оказался Кори, теперь их было две «Пумы», парочка. Они слышали, как в нескольких ярдах от них Кристин Веллс, из самых слабых, «Коал» – странное животное, придавленное к земле мохнатой шкурой и толстыми ногами – читает вслух строчку из книжки «Волшебный путь»: «Билли хо-тел пойти в го… в го…» Она очень старалась.

– В город, – наконец нетерпеливо прерывал Ник Фукс. – Блин, ты быстрее не можешь?

А в углу, где Грир сидела рядом с сообразительным долговязым новеньким, у обоих на коленях были открыты украшенные золотом антологии «Путь воображения». «Книга 5» было написано сверху элегантным шрифтом «Гарамон». Сюжеты историй в «Путях воображения» были мучительно скучными, и эта скука стала для Грир тренировкой – так бойцов тренируют терпеть лишения, зная, что когда-нибудь этот навык пригодится. Похоже, Кори Пинто испытывал те же чувства, потому что тоже терпел и впитывал подлинную историю Тарин из Толедо, Которая Утилизировала Мусор и к третьему классу собрала столько бутылок, сколько не собирал еще ни один ребенок, попала в Книгу рекордов Гиннеса и типа как спасла мир.

Кори Пинто все еще казался диковинкой, поскольку был новичком, но не только поэтому. Голос у него был громкий, но не назойливый, его было слышно поверх голосов других мальчишек, среди которых были одновременно и громогласные, и назойливые: именно поэтому мисс Бергер иногда выходила к доске и устремляла взгляд на всех мальчишек сразу, а потом строго им напоминала:

– Пользуйтесь внутренним голосом!

У Грир только внутренний голос и был. На переменах она сидела у доски, ела чипсы из пакета вместе с еще одной на диво тихой девочкой из класса, Элизой Боствик, с характером мрачным и даже несколько пугающим.

– Ты никогда не думала о том, чтобы отравить училку? – как бы между делом спросила однажды Элиза.

– Нет, – ответила Грир.

– Вот я и тоже, – заметила Элиза.

А вот Кори, при страшной своей худобе, говорил без труда, был уверен в себе и пользовался популярностью. Интересно, что вид у него при этом был постоянно рассеянный, казалось, он витает в облаках и ему на все плевать. Грир замечала это, когда каждое утро встречала его на автобусной остановке на Вобурн-Роуд. В девять лет он напоминал тощее, беспечное, довольно симпатичное пугало. Особенным было даже то, как он пил из фонтанчика – он прикрывал глаза и складывал губы, подстраивая их под форму водной струйки еще до того, как нажмет на металлический рычажок.

Грир, в отглаженных акриловых блузочках и с пеналом со смурфиками, рядом с ним чувствовала себя нелепой. Он был не только умен, но еще и жизнерадостен и самостоятелен. Из-за выдающегося ума и оценок их снова и снова объединяли в пару, но они никогда ни о чем не говорили, кроме вещей строго обязательных. Она не хотела знакомиться с ним ближе, он с ней знакомиться ближе не хотел тоже. Или с ее родней. Грир мучительно стыдилась своих родителей и своего дома. А вот дом Пинто был чистым и уютным, дверца холодильника напоминала клумбу, усаженную табелями, грамотами и наградами Кори – Грир видела их только потому, что однажды, через месяц после приезда Пинто, им задали вдвоем написать сочинение про обычаи индейцев навахо.

Тогда она впервые попала к нему в дом и отметила, как там опрятно; холодильник-алтарь ее опечалил.

– Ты тут прямо настоящий Бог, – сказала она ему.

– Не говори такого. Мама рассердится, она у меня очень религиозная.

Две семьи различались еще и в этом. Кадецки были атеистами – «с маленькой буквы „а“», как говорил ее отец, беспокоившийся, что типографский нюанс приведет к обожествлению.

Крошечная суетливая мама Кори, Бенедита, вошла в кухню, где они в тот день писали сочинение, и дала им по синей мисочке с алетрией, теплым португальским десертом, довольно странным, с макаронами. При мысли о матери у кухонной плиты, которая готовит угощение сыну и его однокласснице – готова простоять там не только пока готовит, но и пока они едят – у Грир сжалось сердце. Иногда, глядя через улицу, Грир видела, что семейство Пинто готовится ужинать. Когда они садились за стол, макушки их то появлялись в поле зрения, то исчезали, склоняясь над тарелками, и ее это расстраивало. Отличие. Разница. Нормальная жизнь на другой стороне улицы в сравнении с мучительной странностью ее собственного существования. А кроме того, алетрия оказалась неимоверно вкусной, и Грир поняла: мама за кухонной плитой способна творить волшебство. Миссис Пинто одобрительно смотрела, как они едят десерт, явно гордясь своей сноровкой и получая удовольствие от их удовольствия. Или от удовольствия Кори.

Было видно, что она очень любит сына. В девять лет, видя неприкрытую любовь чужой матери, Грир оказалась беззащитной перед отсутствием в ее собственной жизни материнской любви. Беззащитной и одновременно жалкой. Скорее всего, миссис Пинто смотрела на нее с грустью и сочувствием: растущая как сорная травка девочка с другой стороны улицы. Может, поэтому она и дала чужому ребенку эту чашу с амброзией: сделать для него хоть такую малость. Едва об этом подумав, Грир оттолкнула мисочку. Там осталось еще несколько ложек, но доедать не хотелось. Сочинение они написали быстро, Грир пошла домой, делая вид, что и этот мальчик, и его семья ей безразличны. При этом она унесла с собой новый опыт. Она увидела, как любят Кори, поняла, что такая любовь бывает и в жизни, не только в романах.

Снова она вошла в дом Пинто только восемь лет спустя, и на этот раз не было никакой алетрии; она ее больше и не хотела, ей теперь претила сама мысль, что с ней будут, как это принято называть, «нянчиться». Дело в том, что она превратилась в полноценного подростка, а отстраненность от родителей являлась – и об этом она говорила Кори – одним из обязательных свойств последнего. Ей, в принципе, не мешало то, что на нее не обращают внимания и позволяют ей взрослеть в полном одиночестве. Она давно к этому привыкла и приняла это как часть своего существования. Вот только теперь в доме Пинто был и сам Кори – другой Кори, тоже подросток, привлекательный и как личность, и как мальчик – он не только был таким же умным, как она, он был еще и интересным, с серьезным лицом, длинными руками и безволосой грудью, а еще с ней он вел себя совсем не похоже на то, как вели себя с ней все остальные.

К этому моменту, к семнадцати годам, оба они уже вовсю формировали себя как личностей. Он играл в баскетбол, его взяли в «Макопи Мэгпайз», где тренер не требовал от него особых свершений, главное – рост. Во время, свободное от тренировок и усердной учебы, Кори часто стоял над дряхлым игровым автоматом «Мисс Пакман» в пиццерии. Он засовывал в прорезь один четвертак за другим, и пыльный выгнутый экран оживал, Кори становился властелином еще одного мира, его имя появлялось в верхней строке списка игроков, который администрация пиццерии повесила на стене. Все вписывали туда свой счет, в конце недели объявляли победителя. «ПИНТО» было выведено зеленым фломастером.

Это было нечестно – что он и здесь первый. В конце концов, мисс Пакман – женщина. Хотя, на деле, у мисс Пакман – голова-кругляшка и ножки в красных ботиночках – не было тех частей тела, которые отличали бы ее от мужчин из ее мира. Груди нет, нет нижней половины с ее сексуальными тайнами, которые могли бы взволновать Пакмана-мужчину (а ему даже не требовалось никакого «мистера» перед именем).

В старших классах Грир иногда сиживала в пиццерии по выходным с двумя-тремя подружками – все такие правильные, послушные девочки, но с определенными эстетическими вывертами, как бы в форме компенсации. Синяя полоса у Грир в волосах была неоновой вывеской, освещавшей тонкие черты лица под ней. Может, Кори Пинто обращал на Грир внимание, а может, и нет. Но Грир и другие на него обращали точно, более того, следили за ним сзади или справа, пока он играл. Лопатки у него двигались, челюсть каменела: полнейшая собранность.

– Что его так занимает в этой игре? – интересовалась Мариса Клейпул.

– Может, помогает сосредоточиться, – предполагала Грир, хотя подлинный смысл вопроса был таков: чем так привлекает Кори Пинто?

Она внимательно следила, как шарообразная мисс Пакман пожирает всех, кто попадает ей в поле зрения. Имеет ли значение то, что это женский персонаж? Грир пыталась не обращать особого внимания на собственную женскую составляющую: это происходило и без ее участия. Тем не менее, у нее успели появиться груди – никто бы уже не сказал, как тот байкер у магазина, что у нее титек – ноль, – появилась тонкая талия и влагалище, которое ежемесячно укромно и изумительно кровоточило, о чем знала только она. О том, что происходит у нее внутри, больше никто не ведал, никого это не интересовало.

Однажды в начале зимы последнего школьного года Грир Кадецки, Кори Пинто и Кристин Веллс выскочили, как и всегда, из автобуса на Вобурн-Роуд, однако на сей раз, когда Кристин отошла, Кори вскинул на спину свой огромный рюкзак, обернулся, посмотрел Грир в лицо и спросил:

– Тебе как кажется, оценки за контрольную Ванденбург поставил по-честному?

С близкого расстояния она разглядела пастельные усики, мягко затенившие его верхнюю губу, и маленький полумесяц на скуле, шрам от царапины. Она вспомнила, что недавно скула у него была заклеена кусочком пластыря – видно, поранился, когда возился с мальчишками.

– В каком смысле по-честному? – спросила она, смущенная тем, что он внезапно с ней заговорил, да еще и с таким напором.

– Весь этот материал про электрические потенциалы этсетера. Ничего из этого в контрольную не вошло.

– То есть тебе пришлось учить лишнее, – сообразила она.

– Я лишнего не хочу, – сказал Кори, и она поняла, что ненужные сведения ему мешают. Так пловцы сбривают с тела все волоски, чтобы ничто не мешало им в воде.

Он без всяких договоренностей проводил ее по дорожке до самого дома.

– Ты хочешь зайти, – проговорила она сухо, без вопросительной интонации, хотя плохо себе представляла, зачем его приглашает и что их ждет внутри. Стоило ей открыть дверь – и навстречу им откуда-то из подвала поплыл знакомый запах.

– Ого, – произнес Кори и рассмеялся.

– Чего, – сказала она сухо.

– Супер-травка родительской разновидности, – отметил он, а она пожала плечами – мол, меня не колышет.

Каннабис у ее родителей был посильнее того, который курили торчки у них в школе. Роб и Лорел покупали свою мягкую марихуану у знакомого фермера и его жены, в Вермонте. Когда-то они иногда брали туда с собой маленькую Грир. Однажды она сидела на кушетке, пока фермер Джон старательно наигрывал на банджо «Лестницу в небеса», тихонько подпевая: «О-о, и мне непонятно…» Рядом с ним Клодетта, его жена, показывала Грир и ее маме тряпичных куколок: чулок, натянутый на свернутые в шар старые носки, и несколько лоскуточков, всех их она звала Нуби и пыталась продавать. Выражение лиц у Нуби было невнятное, смазанное – торчки, накурившиеся высококачественной продукции фермера Джона.

В тот день, когда Кори пришел к ней в гости, марихуана дала толчок разговору. Грир давно уже не ощущала этого запаха среди бела дня, ее расстроило, что именно в тот самый день, когда она привела в дом своего давнего тайного антагониста Кори Пинто, там оказалось вот это.

– Прости, мне просто смешно, – пояснил Кори, принюхавшись. – Я тут у вас, чего доброго, превращусь в пассивного наркомана. Мне того и гляди понадобятся чипсы и «эмэндэмсы», так что подготовь их, пожалуйста.

– Ладно тебе. А почему смешно?

– Как почему? Родители – торчки, а ты такая целеустремленная благовоспитанная барышня. По-моему, смешно.

– Мне льстит, как ты меня описываешь.

– Я не хотел тебя обидеть. Постоянно вижу тебя с проспектами разных университетов. Ты же тоже метишь в «Лигу плюща»[10], да? – Она кивнула. – Похоже, таких у нас в классе только ты да я, – добавил он. – Только мы с тобой.

– Да, – протянула она, смягчаясь. – Мне тоже так кажется.

Оба они обладали упорством, которому не научишь: это должно быть заложено в нервную систему. Никто не знает, как подобный концентрат амбиций попадает в организм – как муха, что проникла в дом, и вот вам: у вас теперь домашняя муха.

Когда появилась мама Грир, в клоунском воротничке, но без туфель и парика, вид у нее был довольно смущенный.

– Ой, – сказала Лорел. – Не знала, что ты приведешь гостей. Привет, Кори. Ладно, мне на работу пора. – Она открыла дверь. – Папа внизу, в мастерской.

Роб Кадецки иногда возился в подвале, слушал кассетную музыку восьмидесятых на старом плейере и сооружал что-то, в чем использовались радиоволны. Грир и Кори посмотрели, как Лорел идет к машине в видоизмененном клоунском костюме, который она надевала на редкие свои спектакли.

– Чем, напомни, занимается твоя мама? – спросил Кори.

– Угадай с трех раз.

– Бухгалтерша.

– Хи-хи, ну ты и умора.

– В смысле, я и раньше видел ее костюм, – сказал он. – То есть в чем суть, я представляю, но она же не в настоящем цирке выступает, да? Где слоны, шпрехшталмейстер и семейная труппа акробатов?

– Она – библиотечный клоун, – поведала Грир.

– А. – Кори помолчал. – Я не знал, что библиотечный клоун – это работа.

– На деле – нет, но она так считает. Сама придумала.

– Гм, молодчина. А чем именно занимается библиотечный клоун?

– Ходит по библиотекам в клоунском костюме, ну и, наверное, рассказывает детям смешные истории, читает, всякое такое.

– А у нее смешно получается?

– Не знаю. Вряд ли.

– Но она ведь клоун, – задумчиво заметил Кори. – Я думал, клоуну обязательно быть смешным.

Все время, что Грир и Кори провели в доме, отец ее так и не вышел из подвала. Они сидели вдвоем в маленькой комнате на старой полосатой кушетке, Кори играл с зажигалкой, которую забыл там кто-то из родителей, крутил колесико большим пальцем, подносил пламя к фитилю одной из белых свечек, которые стояли в стеклянных подсвечниках на подоконнике, покрытом пылью. Потом перевернул горящую свечку и дождался, пока прозрачная капля воска капнула на тыльную сторону ладони, там она немедленно помутнела.

– Удивительно, – сказал он.

– Похоже, ты действительно надышался. Что удивительно?

– Как можно терпеть горячий воск на коже хотя бы секунду. Почему это терпимо? Если машина очень быстро проедет по твоей ноге – это тоже терпимо?

– Не знаю, но пожалуйста, не пробуй повторить это дома.

– А если кто-то другой капает на тебя воском, это больно? Ну, знаешь, когда сам себя щекочешь, не щекотно, – сказал Кори. – И тут так же?

– Понятия не имею, – созналась Грир. – Просто никогда об этом не думала.

Тут Кори одним движением вздернул рубашку, обнажив свой длинный торс. Кори и Грир были двумя лучшими мозгами в классе, но тут он стал в основном телом – торсом, какое странное слово. Одно из тех слов, которое, если произнести несколько раз подряд, полностью лишится смысла: торс торс торс.

Кори лег на спину на низкий деревянный столик, который закряхтел под его тяжестью; ноги он свесил с краю.

– Ну, давай, – сказал он. – Капай.

– Ты родителям стол сломаешь.

– Ну ладно, давай, – не отставал он.

– Больной ты. Я не собираюсь капать воском тебе на живот, Кори. Я не какая-нибудь доминатрикс с веб-сайта.

– А ты в курсе, что на веб-сайтах бывают доминатрикс? Вот и проговорилась.

– А ты в курсе, что у этого слова нет множественного числа?

– Туше, – фыркнул он.

– Заткнись, – сказала она ему второй раз за этот день. Заткнитесь, сказали мальчикам девочки, мальчики очень довольны.

– Да ладно, просто хочу понять, что при этом чувствуешь, – не унимался Кори. – Не убьешь ты меня, Грир.

Вот так и вышло, что она стояла, наклонив свечку над животом Кори Пинто, вглядывалась, а пламя размягчило воск, образовалась прозрачная каплевидная жемчужина, а потом жидкость соприкоснулась с кожей с чуть слышным шлепком. Кори втянул мышцы живота, обнажил зубы и сказал: «Блин!»

– Порядок? – осведомилась она.

Он кивнул. Воск застыл белым овалом над неглубокой впадиной его пупка. Грир решила – все, хватит, но он не встал, а вскоре попросил повторить. Теперь она уже не думала о том, будет ли ему больно: ясно, что будет, но не очень. Вместо этого она обнаружила, что это чувство доминирования над Кори Пинто ей в новинку, чувство контроля над ним, своей власти, и это так здорово.

В следующую субботу родители ее уехали на ферму в Вермонте, и Кори зашел к ней днем, даже не прикидываясь, что нужно сделать уроки или поговорить о школе. Не принес ни учебники, ни тетради, ни ватман, ни компьютер. Она потом и припомнить-то не смогла, как они перешли от разговоров про учебу к тому, что произошло дальше. Посидели немного за кухонным столом, потом она пригласила его наверх, показать свою комнату. Посмотрев секунд тридцать на ее вещи – коллекцию стеклянных шаров, в которых шел снег, кубок за победу в конкурсе правописания, множество книг – от «Ани из Зеленых Мезонинов» до «Анны Авонлинской» и «Ночи» Эли Визеля – Кори сказал: «Грир», а она сказала: «Что», и он сказал: «Ты знаешь, что». Улыбнулся ей новой лукавой улыбкой – это ее одновременно и ошарашило, и нет, а потом заключил ее лицо в ладони и поцеловал так стремительно, что зубы их стукнулись друг о друга. В тот миг, когда она почувствовала прикосновение кончика его языка, она услышала его стон, и от этого ей сделалось так, будто органы внутри размешивали ложками. Потом Кори взял ее за плечи и уложил, а сам улегся сверху, и сердца их неслись взапуски. Грир так ошалела, что не знала, что с собой делать.

– Ты не против? – спросил он, а она не знала, что ответить. Как она может быть против? Какое-то не то слово. Он дотронулся до ее грудей под лифчиком, оба притихли, ошеломленные ощущением. Когда он расстегнул лифчик и стал целовать ей грудь, ей показалось, что она того и гляди лишится чувств. Можно лишиться чувств лежа? – подумала она. Через некоторое время, после множества прикосновений, он разомкнул ее джинсы с таким громким звуком, будто полено треснуло в камине.

Потом пальцы его замерли тантрически в нанопространстве между джинсами и трусиками, и тут он неожиданно и необъяснимо разболтался.

– Я сделаю так, что ты кончишь, – произнес он незнакомым голосом. – Так, что тебе этого захочется, – продолжал он. А потом спросил, несколько неуверенно: – Тебе же хочется?

– Зачем ты так говоришь? – спросила она, запутавшись.

– Говорю, что чувствую, – возразил он, но вид у него был такой, будто его на чем-то поймали.

И хотя, уже после этого раза, он время от времени начинал говорить с ней в постели таким же странным голосом, ей обычно быстро удавалось вернуть его в нормальное состояние. Впрочем, в нормальном состоянии тоже не было ориентиров. Данная ей свобода, сама мысль, что у нее могут быть предпочтения, причем ее собственные, она сама решает, какие именно – между ней и другим человеком – пугала ее до полусмерти.

Когда они второй раз оказались в постели, он храбро шепнул: «Ну, где твой клитор?» В устах Кори слово прозвучало почти угрожающе, хотя на самом деле имелась в виду часть тела Грир.

– Что? – произнесла она, потому что ничего лучше не придумала. Он ее ошарашил.

– Где точно? Покажи. – После краткой бравады голос его сник.

– Вон там, – сказала она, указывая неопределенно и горестно. На самом деле, она просто не знала. Ей было семнадцать лет, но она до сих пор, в силу застенчивости, так и не разобралась с собственной анатомией. Одна, в постели, она сотни раз испытывала оргазм, но не смогла бы нарисовать на карте путь в то место, где он происходит.

В тот вечер, когда Кори ушел домой, через улицу, а Грир осталась гадать в тишине, что же между ними такое приключилось, она включила компьютер и вбила в Гугл слова «клитор» и «местоположение», чтобы разобраться, а в следующий раз показать и ему. Если вам захотелось точно себе представить самого себя, думала Грир много лет спустя, вам только и нужно, что просмотреть список вещей, которые вы искали в Гугле за последние сутки. Многие придут в ужас от того, что увидят себя с этакой ясностью.

Теперь они с Кори постоянно были вместе. Он рассказал ей про родителей – как стеснялся в младшей школе, что они без образования и говорят с акцентом. Она рассказала ему, каково это быть единственным ребенком родителей, которым ты в основном безразлична.

– Мне ты никогда не будешь безразлична, – сказал Кори, и она поняла: он на ее стороне, она не одна. Они всерьез привязывались друг к другу, в постели они то захлебывались от восторга, то терпели катастрофические неудачи. Иногда он случайно делал ей больно, иногда ее собственные руки и губы превращались в сбившихся с пути колибри. Они пытались снова и снова. По мелочи ссорились, обсуждая, подходят ли друг другу.

– Может, ты не та, кто мне нужен, – сказал он однажды, как бы пробуя на вкус собственные слова.

– Отлично. Тогда поухаживай за Кристин Веллс, – предложила она. – Заодно ее читать поучишь. Она точно обрадуется.

– Уж поверь, мы не чтением будем заниматься.

Грир отвернулась, расстроившись, обхватила себя руками и тут поняла, что видела такое в телесериалах и фильмах: эмоционально неустойчивая девица защищающим жестом обхватывает саму себя, иногда даже натянув рукава свитера на ладони. Она не понимала, почему с такой легкостью играет эту предначертанную женскую роль. А потом до нее дошло, что на самом деле ей это, в принципе, нравится, ведь тем самым она делается звеном в длинной цепи женщин, которые именно так и поступали.

Иногда чтобы одуматься, им достаточно было слегка отвлечься. Поиграть час-другой в видеоигру трехлетнего братишки Кори, Альби, послать в эсэмэске какую-нибудь общую шутку – изумительно, как быстро у людей возникают общие шутки – и тут же возвращалась уверенность, что они прекрасно друг другу подходят.

– Я пока не знаю, люблю ли я тебя, – предупредила Грир Кори как-то днем, когда они безмятежно лежали в постели, а ее родители толклись внизу. Впрочем, сказала она это лишь потому, что уже знала.

– Ну и ладно, – только и ответил Кори. И все же они понимали, что это любовь, а с ней вместе еще и желание – две эти силы составляли мощное круговое течение.

Спустя неделю Грир сказала:

– Помнишь мои слова про любовь? Еще не поздно взять их обратно?

– Ты же не на экзамене.

– Ну хорошо. В общем, я тебя люблю, – произнесла она негромко, пробуя слова на вкус. – Определенно.

– Я тебя тоже люблю, – сказал он. – Так что мы квиты.

На следующий день, у нее дома, после официального признания в любви и равенстве, они наконец совершили настоящий половой акт. Вышло немного неловко и явно несовершенно – долго длился напряженный миг, пока Кори вскрывал зубами презерватив – хотя позднее, по прошествии времени, иногда выходило и совершенно. Эротическими исследованиями они занимались у нее дома: в доме у Пинто им даже не разрешали заходить в его спальню, так что они просто сидели в гостиной на диване, забранном в пластиковые чехлы на молнии, там всегда вкусно пахло свежей едой, иногда забредала какая-нибудь тетушка.

Лучше всего в доме у Кори было то, что к ним часто прибегал Альби, возился рядом с ними на диване. Альби был в семействе Пинто поздним прибавлением, он родился, когда Кори было уже четырнадцать. На заднем сиденье семейной машины валялись его смятые коробки из под сока, картонные фигурки кукол, вверх или вниз лицом, с согнутыми или прямыми руками, застывшие в полупрыжке или полуударе – они ждали, когда Альби вернется и снова вдохнет в них жизнь. Альби был похож на маленького Кори, смешной, деловитый и задиристый, судя по всему – невероятно талантливый; он очень любил старшего брата и, похоже, полюбил и Грир.

Альби часто таскал с собой свою черепашку, держа ее нежно, будто новорожденного ягненка. Черепашка несколько месяцев тому назад забрела к Пинто во двор и долго сидела на солнце в пожухлой траве – с виду камешек или древний свод законов, пыльная, бурая, золотистая, зеленая. Но Альби сообразил, что это такое, и заявил: «Это моя черепаха», забрал ее себе и назвал Тихом. «Потому что они ходят тихо», – объяснил он родным.

Альби без труда определил, что черепашка – самец.

– У мальчиков-черепах глаза красные, – поведал он, потому что прочитал это в детской познавательной книжке: читать он научился в два с половиной года. Альби укладывал черепашку весом под килограмм на диван, а потом сам ложился своими двадцатью килограммами на живот брату, а тот прижимал его к себе. Альби просил Грир поиграть с ним в видеоигры: он был профи с прекрасной координацией. Еще он часто предлагал ей вместе полистать книги – оба они обожали книги – и вскоре Грир обнаружила, что они вдвоем просматривают целые серии, по очереди читая вслух. Больше всего ему нравилась «Энциклопедия Брауна», которую она и сама когда-то очень любила.

– Почему папа и мама Мини назвали сына Жук? – озабоченно спрашивал Альби.

– Очень хороший вопрос.

– А может, это автор, Дональд Соболь, его так назвал. У Жука Мини фамилия с самого начала была дурацкая. А потом ему дали еще и дурацкое имя. Как-то это нечестно.

– Интересно, что ты сочувствуешь плохому мальчику, – заметила Грир.

Альби поглубже зарылся ей в бок.

До чего же люди изобретательны, подумала Грир прямо сейчас, лежа с Кори в постели в его общежитии, вспоминая тот день. Братишка Кори прижался к ней, зная наверняка, что, хотя они очень скоро расстанутся, она обязательно будет его вспоминать и любить. А она постоянно прижимается к Кори и еще – пусть это на расстоянии и на уровне метафоры – к призрачной фигуре Фейт Фрэнк, которая так неожиданно вплыла в новую взрослую жизнь Грир и пробудила новые желания. Прижимаемся и прижимаемся, ищем тайную тропу. Прижимаемся с особым коварством, подумала Грир, хотя и не любим в этом признаваться. На другом конце комнаты свет у Стирса горел всю ночь.

В студенческой жизни настал переломный момент, причем тогда его никто не заметил: тема разговоров сдвинулась от занятий, оценок, вечеринок и символизма в литературе к будущей работе. После этого работа стремительно вытеснила остальное, а занятия, оценки, романы и разговоры о науке приобрели милый и странный оттенок чего-то прошлого. При слове «работа» все выпрямляли спины и начинали соображать, пытаясь припомнить, у кого какие есть связи и как ими теперь воспользоваться. Все раскидывали умом, все переживали за долгосрочные перспективы – что будет с абстрактной дорогой, которая якобы ведет к счастью, а уж потом – к смерти.

Естественники – те, кто не собирался дальше изучать медицину – думали о работе в лабораториях, студенты творческих специальностей намеревались закрепиться в дошкольном образовании или сфере продаж. Или – как те немногие их знакомые, кто уже получил диплом – они представляли себе, что работают в издательстве, бодрым голосом отвечают на телефонные звонки: «Редакция Магды Стромберг, это Бекка!» по двадцать раз на дню, хотя на самом деле всем хотелось быть Магдами Стромберг, а не Бекками. Некоторые собирались трудится на поприщах, названия которых сами по себе звучали весомо: маркетинг. Бизнес. Финансы.

Никому не хотелось превратиться в одного из тех немногочисленных выпускников, которые так и остались болтаться на кампусе. Был такой, он закончил колледж три года назад и теперь работал баристой в центре города, выпендривался – оставлял все книги, которые читал, лежать открытыми, вверх корешком, рядом с диспенсером для сиропа и кувшином с молоком, а когда нынешние студенты покупали кофе, всегда пытался поймать их взгляд. Студент брал чашку, бросал туда пакетик за пакетиком тростникового сахара, подкрепляя силы перед ночной работой над очередным домашним заданием, баристе же уже незачем было себя подкреплять, разве что перед очередным днем за стойкой. Это ошарашивало: оказывается, место, которое четыре года крепко держало тебя в своих руках, может вот так просто вышвырнуть прочь – и не отвечать ни за что больше.

Грир начала мечтать о писательском поприще: воображала себе, как пишет статьи, критические обзоры, а потом, может, и книги с сильным упором на феминизм, хотя, скорее всего, поначалу заниматься этим придется по ночам. На жизнь нужно будет зарабатывать чем-то другим. Перебиваться, как родители, она не хотела. Но если у нее будет нормальная работа и она не скатится в нищету, она попробует писать, сколько получится, а там, может, и повезет.

Хотя Зи куда больше, чем Грир, подходила для работы в НКО, Грир теперь тоже считала, что не прочь поработать в связях с общественностью в каком-нибудь хорошем месте. А еще мечтала, что напишет Фейт Фрэнк и расскажет ей про это: «Пытаюсь понять, как распорядиться своей жизнью, пока работаю редактором бюллетеня для сотрудников в „Нуждах планеты“. Опять же, возможно, это случилось благодаря тому нашему разговору в дамской комнате. Как вы и посоветовали, пытаюсь делать что-то осмысленное».

Вскоре Грир уже говорила Кори, хотя он и не спрашивал:

– НКО. Для начала сойдет, писать буду по ночам, как считаешь?

– Разумеется, – легко соглашался он, хотя и не понимал, о чем речь; они оба не понимали.

– У Хлои Шанаган подруга работает в организации, которая проводит культурные программы для инвалидов. У нее брат слепой, – добавила Грир, а потом сочла нужным добавить: – Хотя она бы все равно там работала.

– А может, и нет, – возразил Кори.

– Верно.

Судя по всему, к своей итоговой работе и итоговой сущности можно было прийти самыми разными путями. В писательстве ощущался налет несбыточности, но Грир нравилось фантазировать на эту тему. Она все отчетливее видела, как пишет в свободное время, выполняя при этом какую-то честную и почтенную работу.

– Но не маркетинг, – сказала она Кори. – И не индустрия моды. И еще, – зачем-то добавила она, – не библиотечный клоун.

Кори сдружился с двумя другими студентами – они познакомились на семинаре по экономическому развитию – и после отчаянного спора на круглом столе по поводу бедности, который продолжился и после занятий, порешили, что после выпуска разработают микрофинансовое приложение. Лайонел и Уилл оба были из состоятельных семей, которые согласны были вкладывать в затеи сыновей деньги. Теперь все трое просто фонтанировали идеями и планами.

– Похоже, все действительно состоится, – похвастался Кори Грир. – Отличная затея, хотя тут надо не проколоться. Вокруг так и кидаются этими словами – «микрофинансирование», «микрозаймы», но на деле это чистый грабеж. При правильной организации дела это может быть очень полезно владельцам малого бизнеса. Вот только проценты страшно высокие. Мы постараемся все построить на низкой процентной ставке. Не будем никого грабить. Кстати, такие займы очень часто берут женщины, – добавил он, и, хотя замечание это было этаким снисходительным кивком в сторону феминизма, в ее сторону, она не обиделась.

Грир представляла себе Кори в белой рубашке в каком-нибудь небольшом офисе в Бруклине, телефон просто разрывается: при каждом прошедшем займе рингтон имитирует звук кассового аппарата. Но главным в этой картинке было для нее то, что Кори счастлив. В конце тяжелого дня он возвращается от микрофинансов домой, она возвращается из своей НКО. Они беседуют о его рабочих делах, о проблемах, с которыми Грир сталкивается в своих текстах, пьют пиво на пожарной лестнице и время от времени смотрят с этой самой лестницы на фейерверк, огни которого с равными интервалами взмывают над Нью-Йорком без всякой внятной причины, кроме как той, что это вообще захватывающе – жить здесь, быть молодым, ждать, когда небо расцветится огнями. Ночью, когда Кори уже спит, она будет устраиваться с ним рядом в постели с компьютером, писать прозу, статьи, заметки для своих будущих публикаций. Она уже завела блокнот, в который собирала удачные мысли.

После учебы они намеревались поселиться вместе в Бруклине, надеялись, что смогут на это заработать: таков был текущий план. Квартирка будет маленькая, без излишеств. Грир видела в мыслях джутовый коврик на полу, воображала себе его жесткие волокна, а дальше за ним – холодный пол, по которому она шлепает в ванную ночью после секса или утром, перед работой.

– Готовим мы оба скверно, – отметила Грир. – Поселимся вместе – будем пользоваться микроволновкой.

– Научимся, – пообещал Кори. – Вот только стерпишь ли ты, что я буду готовить мясо и превращу кухню в мясной дворец?

– Отдельные кастрюльки и хорошая вентиляция, – порешила она. – Тогда справимся.

Она стала убежденной вегетарианкой и назад возвращаться не хотела.

Иногда, когда Грир было не заснуть, она думала про будущее с Кори, и каждая подробность представала ей выпуклой и завершенной. Она видела, как ночью из-под одеяла высовывается ступня Кори сорок шестого размера, как они спят вместе каждую ночь, наконец-то, и уже не в кроватке, предназначенной для ребенка или студента, а в нормальной кровати, куда оба они с легкостью поместятся.

Когда видишь пару молодых людей, недавно съехавшихся, сразу чувствуешь, что в их жизни происходит нечто значительное. Вся эта любовь, секс, просмотры каталогов в поисках постельного белья, мебели и бытовой техники, разработанной специально для них. Цена немного высоковата, но все-таки, если подумать, ничего! Осилим, говорят друг другу молодые люди. Осилим. Цена свидетельствует о том, что это важный шаг: покупка нового стола, или стула, или погружного блендера; однако в отличие от старых времен, когда мужчины полностью перепоручали обустройство дома и кухни женщинам, теперь сотворение новой жизни происходит общими усилиями. Все это не прекращается и в постели, где можно вдвоем просмотреть сайт или каталог – новую занимательную литературу первого этапа взрослой жизни – соприкасаясь теплыми телами, устраивая праздник воображения. Обзаводиться реальными вещами из дерева, металла и ткани – значит воплощать в жизнь зыбкую нереальность любви.

Они успели привыкнуть к своей студенческой разлуке. Курсов оба набрали помногу, прошли волнительные выборы, появился новый президент; по выходным они ездили друг к другу в гости, хотя порой Грир подмечала фрагменты жизни Кори, не имевшие к ней никакого отношения, и они ее тревожили. Он, например, мог сказать:

– Стирс, Мэки и Клоув Уилберсон вынуждают меня вступить во фрисби-клуб.

– Физически вынуждают?

– Да. Говорят – сдавайся и никаких.

Грир не могла не думать про Клоув Уилберсон – имя ее звучало слишком часто. Грир набрала ее имя в Гугле и обнаружила в сети целое досье: в основном речь шла о хоккее на траве, в который Клоув раньше играла в школе Святого Павла, а теперь – в Принстоне. На фотографии просвечивал сквозь кожу упрямый костяк правильного овала лица, раскрасневшегося от физических усилий. Волосы, собранные в хвостик, фотоаппарат поймал на лету. Бицепсы вызывали зависть. Она, безусловно, была куда красивее Грир, которая долго изучала фотографию, беззвучно задавая вопрос: Клоув Уилберсон, ты спала с моим парнем?

На самом деле, она не хотела знать ответ на этот вопрос. Грир и Кори с самого начала вели себя так, будто разлука на годы учебы – самое естественное дело, хотя все знакомые им пары – в том числе и их одноклассники – не выдержали и расстались: парочки исчезали одна за другой, будто в затянувшемся романе Агаты Кристи.

Возможно, думала Грир, оставаться вместе им с Кори помогала тоска. У нее у самой случались минуты, когда она почти отстранялась от него. Однажды осенью, на третьем курсе, сидя поздно вечером на какой-то вечеринке не на кампусе, она почувствовала, как рука ее приятеля Кельвина Янга поглаживает ей волосы. Они все пели хором песню «Аллилуйя», все три миллиона куплетов, а Кот подыгрывал на укулеле. Сидели они на ковре в полутемной комнате, выводили рыдающие прекрасные слова, напоминавшие о юной любви, которую так легко утратить, и рядом с ней был этот крупный крепкий ударник Кельвин. Она позволила ему гладить ей волосы и даже прислонилась к нему, отметив его незнакомый запах с почти клинической беспристрастностью, потом придя к выводу, что запах ей нравится; потом она даже прилегла к нему на колени. Он нагнулся и поцеловал ее, раз, другой, в разные места – с одной стороны, по-родительски, с другой – нет. Грир вспомнила о том, как редко целовал ее собственный папа, пока она была маленькой, и подумала, не потому ли она теперь одна из тех женщин, которым совершенно необходимо, чтобы в самом центре их жизни располагался мужчина, без него им не справиться.

Нормально ли, что ей так сильно нужен Кори? Что бы сказала на это Фейт Фрэнк? Любовь, похоже, необходима всем, пусть даже не все в этом признаются. Грир поняла это, когда позволила Кельвину себя поцеловать, так вот, слегка. Ее передергивало, когда друзья заводили речь о длительности ее отношений с Кори, будто усматривая в этом какой-то подвиг.

– Балдею я от вас, ребята, – как-то сказала Зи. – У меня ни одни отношения не длятся больше двух месяцев.

Только Кори она и хотела видеть по утрам, а не буйную толпу соседей по общаге и не соседку по какой-нибудь квартирке у железной дороги. Совместный съем жилья был в моде. Находить тех, с кем можно поселиться вместе, со всеми этими вебсайтами и досками объявлений стало просто, люди съезжались, помечали свои пакеты с молоком в холодильнике, писали записки, если другой сделал что-то, что тебе не по нраву. Одна приятельница, закончившая колледж год назад, вспомнила, что так и обмерла, когда прочитала: «Слушай, выбрасывай коробки из-под суши В ТОТ ЖЕ ВЕЧЕР. На следующее утро воняет, ГРЕБАНЫЙ КОТ, как на рыбной фабрике».

«Слушай» звучало убийственно. Грир и Кори никогда не написали бы «слушай». Собственные их коробки из-под суши, в которых они станут приносить для него тунца и угря, а для нее – авокадо, можно будет хоть выбрасывать, хоть нет, и если в призрачной их квартирке будет стоять запах рыбной фабрики – ну и ладно. Любовь – настоящая рыбная фабрика, любовь, со всей ее слизью и вонью. Нужно очень любить человека, чтобы согласиться с ним жить или вообще подойти к нему близко.

– Скоро, – говорил Кори, – скоро.

Ему хотелось, чтобы время шло быстрее – этого часто хочется в молодости. Потом – Грир это знала – когда они наконец поселятся вместе и станут принимать за данность мелкие подробности жизни, проведенной бок о бок, в смешении их ДНК, хаосе смятого постельного белья, суете дней и ночей, она будет думать: помедленнее, помедленнее. Но сейчас, еще не закончив учебу, на пути к общему будущему, оба думали: побыстрее.

Глава третья

При рождении Кори получил имя Дуарте-младший, но звучало оно по-иностранному, а родители его были иммигрантами, говорившими с акцентом, поэтому перед самым переездом из Фолл-Ривер – ему тогда было девять лет – он заявил, что хочет поменять Дуарте-младший на что-нибудь другое. И выбрал как можно более американское имя. Это имя носил главный герой сериала «Юноша познаёт мир», который Дуарте-младший взахлеб смотрел много лет подряд. Имя «Кори» казалось таким востребованным, убедительным и нормальным. Чтобы родители так его называли, их пришлось уговаривать, а отец отказался вовсе.

– Дуарте – и мое имя, – сказал он.

Мама поначалу тоже сопротивлялась, но потом сдалась из любви к нему.

– Тебе это важно? – спросила она, а когда он кивнул, добавила: – Ну ладно.

Вскоре после того, как новое имя окончательно за ним закрепилось, он понял, что носить имя персонажа телесериала тоже не сахар. Но к этому моменту Дуарте-младший уже окончательно стал Кори, мальчиком-американцем, ничем не отличавшимся от других мальчиков-американцев в школе. В Макопи он, безусловно, прижился: общительный, толковый, не по годам рослый. В Фолл-Ривер жило довольно много португальцев. В Макопи дело обстояло иначе. Когда Дуарте-старший с Бенедитой пришли на школьную выставку научных достижений, мама его встала перед аппаратом, который демонстрировал конденсацию, и громко, без стеснения осведомилась:

– Что такой делают?

На следующий день Кори услышал, как мальчик, который придумал этот аппарат, говорит кому-то еще с маминым акцентом: «Что такой делают?» – после чего раздалось хихиканье.

Кори все это бесило; он мучился и злился, но изо всех сил пытался не обращать внимания, отвлекал всех от своих родителей тем, что оставался толковым, сильным, шутливым, способным и общительным. Видимо, эти свойства, старательно выставленные напоказ, были противоядием от того, чтобы в нем видели человека, на других не похожего. Только вернувшись вечером домой из школы, скинув с плеч лямки рюкзака и опустив его на пол в прихожей, он понимал, что больше не должен никому ничего доказывать. Знал, что дома может быть собой, и его никто не осудит.

Мама с самого рождения любила его с полной самоотдачей, любви своей, в отличие от отца, не скрывала и постоянно покрывала сына легкими поцелуями, будто осыпала лепестками роз. Он вырос с уверенностью, что заслуживает такого отношения, и постепенно пришел к выводу, что когда-нибудь его так же полюбит и девушка. В этом он был твердо убежден все свое детство, не утратил убеждения и на следующем, тягостном этапе, когда сделался таким тощим и долговязым, что напоминал деревянную куклу-марионетку в народном стиле. Он не растерял уверенности в себе, даже когда тень усиков начала мучнистой росой расползаться над верхней губою, хотя все остальное в нем оставалось мальчишеским, а грудь – впалой. А потом он вдруг перестал быть марионеткой и превратился в мифическое существо вроде кентавра. Вот только вместо получеловека-полулошади Кори стал полумальчиком-полумужчиной и навеки завис в этом мучительном неприкаянном состоянии.

Тем не менее, его уверенность в себе никуда не делась, ведь он всю жизнь прожил с родителями, которые постоянно его хвалили и называли Первым Гением, или Gênio Um. Его братишка Альби стал Вторым Гением, или Gênio Dois. Обоих мальчиков баловали одинаково, от них только и требовалось, что оставаться умными и трудолюбивыми. Им никогда не предлагали помочь по дому – эта работа считалась женской. Им нужно было только учиться, получать хорошие оценки – и награда не заставит себя ждать.

Однажды, в седьмом классе, когда они поехали отмечать Рождество к родственникам в Фолл-Ривер, его двоюродный брат Сабио Перейра, или Саб – в детстве они крепко дружили – поманил Кори наверх. Из самых глубин своего шкафа Саб с гордостью извлек журнал, который назывался «Боверама».

– Откуда он у тебя? – спросил Кори, опешив, но Саб только передернул плечами и надулся от гордости, что у него есть такая крутая порнуха. Женщины на фотографиях выглядели податливыми и открытыми как в буквальном, так и в переносном смысле.

– Я вот эту оттрахаю до полусмерти, – бодро произнес Саб; они сидели, поджав ноги, на его кровати, по обе стороны от журнала, точно возле согревающего костра. – Я вот возьму и кончу ей прямо в морду. Она захочет еще и еще. Просто умолять меня будет.

– Тебе тринадцать лет, – не удержался от замечания Кори.

К этой карусели порнокартинок мальчики возвращались всякий раз, когда Кори приезжал с родителями в гости, и со временем картинки шокировали все меньше. Они разглядывали каждую очень внимательно, чтобы потом использовать в собственной жизни. Целый месяц их будоражила одна, с подписью: «Она тебе даст жару! Зажигай!» – на ней девушка капала свечной воск парню на обнаженное тело. Бывало, что Кори и Саб сидели рядышком и читали тексты – их в «Бовераме» было немного, они терялись среди картинок. Журнальный консультант Стояк Стэнли писал:

Научитесь по-быстрому отыскивать ее клитор. Попросите показать, где он – ей понравится! Парни, если вы сумеете сделать так, чтобы она кончила, она та-а-а-ак обрадуется, что потом все для вас сделает. В буквальном смысле все. Не преувеличиваю!

– Как думаешь, что он имеет в виду под «все»? – спросил Кори у Саба. Его двоюродный брат передернул плечами. Ни одному из них пока не хватало воображения даже представить себе, что для него может сделать девушка, какими она обладает скрытыми достоинствами, под демонстрацию которых ты готов подставить свое обнаженное тело. Но в итоге, шаря в Интернете, чтобы удовлетворить повседневные порнографические потребности, они все выяснили. В этих видео мужчины кричали женщинам нужные слова, а женщины кричали в ответ. «Я сделаю так, чтобы ты кончила!» – сулили мужчины. «Да, да! – откликались женщины. – Давай!»

Одноклассницы Кори такими умениями не обладали. Впрочем, они умели ходить по гимнастическому бревну и строчить друг другу эсэмэски со скоростью света. Парочку из них он приглашал на свидания, свирепо их целовал и трогал, а позднее с двумя девушками зашел и дальше, испробовав на деле те слова, которые выучил за долгие часы наедине с порнографией.

В выпускном классе многие его одноклассники играли в игру «Какая круче». Кори, который к этому времени стал красавцем и наконец-то переселился в тело, которое принадлежало ему, а не казалось взятым напрокат в каком-то сомнительном месте, шел по вестибюлю, и тут Джастин Котлин схватил его за рукав и спросил:

– Пинто, играешь? В «Какая круче».

Кори повернулся и увидел, что у стенки рядом выстроились парни. Каждый раз, когда подходила девочка, мальчишки, сгрудившись, выставляли ей каждый свою оценку, а потом Брэндон Монаган складывал числа на своем попсовом калькуляторе и выводил среднее – его торопливо записывали на листке бумаги и показывали всем. Кристин Веллс получила восьмерку (оценку ей снизили за то, что дурища), а Джессика Роббинс, страшно религиозная, ходившая в безликих свитерах и в черных туфлях с пряжками, – двойку.

– Да, давайте, – согласился Кори.

И тут заметил краем глаза, что в их сторону идет Грир Кадецки. Хотя они оба попадали во все продвинутые классы, он, на деле, уже сто лет как с ней не говорил. При этом постоянно ее видел: после уроков она подрабатывала несколько дней в неделю на катке в торговом центре, где все сотрудники ходили в нелепых одежках и одинаковых шляпах, однако критически он на нее еще не смотрел ни разу. А тут взглянул. Симпатичное, но не идеальное лицо, черные джинсы и узкая футболка, натянувшаяся на маленькой груди, в каштановых волосах – ярко-синяя прядка. Но он только сейчас, впервые за все эти годы, заметил, что тихая и невероятно трудолюбивая Грир еще и свежая, собранная, серьезная и особенная – и, может быть, даже в чем-то красивая. Столько лет не замечал, а тут его вдруг озарило.

Мальчишки с ним рядом сгрудились над калькулятором, точно бухгалтеры в сезон отчетности, и вот наконец появилась цифра, кривовато нацарапанная на листке бумаги: 6.

Грир Кадецки оценили на шестерку. Нет, это неправильно, подумал Кори; она не заслуживает шестерки, это слишком мало, а если и не мало, ее такой результат все равно бы обидел. Он даже не подумал, прежде чем вырвать листок у Ника Фука, которого почти всегда звали Ник Фак и только иногда – Ник Пук.

– Ты че, Пинто? – обратился к Кори Фук, потому что тот перевернул тетрадку, превратив шестерку в девятку.

Кори спас Грир от публичного унижения, при том что она даже не смотрела в их сторону. Обернись, Грир Кадецки, хотелось ему ее окликнуть. Обернись и посмотри, что я для тебя сделал.

Но она была обращена к мальчишкам своей узкой спиной, а тут прозвенел звонок и все заторопились. Кори смял листок в кулаке и пошел прочь, и тут Ник будто случайно вытянул ногу, поставив ему подножку. «Падла», – прошептал Ник, когда Кори рухнул на пол, зацепившись щекой за край гардеробного ящика, на котором отстала металлическая окантовка. Он содрал клочок кожи и знал, что теперь нужно идти к медсестре и в ближайшем будущем его ждет «неоспорин»[11]. Впрочем, боль была не такой уж сильной, а в мыслях крутилось одно: он спас и восславил Грир, а теперь еще и ранен из-за нее, а она так ничего и не знает. В тот же день, в автобусе, он сел прямо за ней, заклеенная царапина на щеке слегка пульсировала, он же рассматривал ее затылок. Голова у нее, заметил он, очень красивой формы. Явно не на шестерку.

У Грир не было ничего общего с женщинами из «Боверамы» и со всех этих сайтов, кроме того, что под ее стандартной одеждой старшеклассницы скрывалось ладное тело со всеми теми дырками, какие есть у всех девушек. Если сосредоточиться на мысли, что у всех девушек под одеждой есть дырки, можно и с катушек слететь. Дырки, которые самою своей пустотой говорят о том, что их можно заполнить, причем заполнить их можешь ты. Он превратил шестерку в девятку; вместе две цифры составляли число 69, о котором даже и думать было стыдно, и все же ему тут же представились две головы, подскакивающие на кровати, – два отдельных буйка в океане.

Его старательное преднамеренное постижение сексуальной сущности Грир Кадецки неуклонно продвигалось вперед. Прошло всего три недели с того дня, когда Грир Кадецки оценили, Кори поставили подножку и он порезал щеку о край ящика, а он уже решил, что пора установить контакт с девочкой, о которой он теперь думал сосредоточенно и непрерывно. И вот, когда они выходили из автобуса, он повернулся к ней и сказал что-то малозначительное про контрольную по физике у Ванденбурга – что там все «нечестно». А потом беспечно зашагал вслед за Грир по дорожке к дому Кадецки – с этого все и началось.

Его двоюродный брат Саб почти сразу же уловил в нем перемену, потому что в последнее время, когда Пинто приезжали в Фолл-Ривер, Кори отказывался смотреть порнографию.

– Да ладно, чо ты мнешься, как баба. Лучше пошли на реальных баб глянем, – приглашал Саб.

Но Кори больше не хотелось, и Саб обозвал его слюнтяем. Саб и сам переменился – стал злым и вредным, а с друзьями занимался черт-те чем. Тяжелые наркотики. Темные делишки. Когда они встречались, повисало долгое холодное молчание. Но Кори успел далеко уйти от Саба: он отдалялся от него, как и от всей своей семьи.

– Когда вы поступите в колледж, я к вам в гости приеду, – сказал как-то раз Альби, уже четырехлетний, когда Грир зашла к Пинто и они все сидели в гостиной. – Привезу свой супергеройский спальный мешок и устроюсь на полу у вас в комнате.

– Стоп, Альби, ты кого из нас навещать собрался? – спросил Кори: запустив руку Грир в волосы, он лениво поглаживал ей голову. – В смысле, если мы с Грир не поступим в один колледж, как пока надеемся. Желательно в «Лигу плюща», – добавил он с небрежным тщеславием.

– Тогда я сперва к Грир, а потом к тебе, – рассудил Альби. – А потом вы как-нибудь ко мне в колледж приедете.

– И я тогда буду спать в своем супергеройском спальном мешке, – добавил Кори.

– Нет, – серьезно ответил Альби. – Ты глупости говоришь. Когда я поступлю в колледж, тебе будет… тридцать два. Не захочешь ты спать в мешке. Тебе с твоей женой нужна будет кровать.

– Вот именно, – поддакнула Грир. – Тебе, Кори, с твоей женой нужна будет кровать.

– Грир может стать твоей женой, – заметил Альби. – Только ей придется перейти в католицизм, мы же католики.

– Ты откуда знаешь про переход в католицизм? – удивился Кори.

– Прочитал.

– Где, в «Золотой книжечке про крещение»? Ты меня пугаешь, Альби. Притормози, братишка. Рановато тебе знать все на свете.

– Вот и не рановато. Задай любой вопрос, я тебе отвечу.

– Ладно, – сказал Кори. – Когда вымерли динозавры?

Альби хлопнул себя по лбу.

– Это-то просто, – сказал он. – Шестьдесят пять миллионов лет назад.

– Он не подкачает, когда доберется до «Путей воображения», – заметила Грир. – Промчится по ним галопом.

– Да, и по ходу дела даст пенделя Тарин из Толедо.

– К тому времени, когда он пойдет в школу, – сказала Грир, – Тарин из Толедо будет сидеть у себя на крыльце, вспоминая о лучших временах своей жизни, когда она была маленькой и попала в Книгу рекордов Гиннеса.

– На самом деле, она уже небось помрет, – откликнулся Кори. – Токсичные химикаты из бутылок вызовут у нее рак.

– Кто там помрет? Задай еще вопрос! – встрял Альби, радостный и возбужденный.

Кори подумал.

– Ладно, – сказал он и улыбнулся Грир. – Вот тебе вопрос. Дай определение любви.

Альби встал на пластиковый чехол дивана – тот захрустел у него под ногами. На нем был поношенный красный свитерок с надписью «Пауэр-рейнджер» – он перешел к нему от Кори и уже был маловат, картинка и буквы наполовину стерлись и выглядели загадочно.

– Любовь – это когда чувствуешь: ой-ой, сердце болит, – сказал Альби. – Или когда видишь собаку и очень хочется погладить ее по голове. – Он посмотрел на Грир. – Как вот Кори тебе сейчас голову гладит.

Рука Кори замерла, просто застыла у нее в волосах.

– Ого, – тихо произнес Кори, убирая руку. – Ты у нас прямо Далай-лама, дружище. Страшно тебя на улицу отпускать. Кто-нибудь поймает, отвезет в другую страну и заставит жить во дворце за забором.

– Вот здорово! – восхитился Альби. – Пускай, я не против.

Тут Грир внезапно протянула руку и дотронулась до гладкой головки Альби. Кори смотрел, как его девушка гладит его братика по голове, будто Альби был кокер-спаниелем, гладкошерстным, с огромными глазами.

Кори и Грир решили попытаться поступить в один колледж: так они договорились и рассчитывали на успех. В тот день, когда после пяти вечера в Интернете должны были вывесить результаты, они ехали из школы домой, почти не разговаривая. Гидравлические двери школьного автобуса раскрылись и с вакуумным чмоком выпустили их на Вобурн-Роуд. Где-то далеко сзади маячила Кристин Веллс. Кристин училась скверно, так что все эти годы они с ней почти не разговаривали: считали, что она тупая, а она считала, что они тупые – каждый по-своему. Кристин отправилась домой, наверное, покурить и подремать, а Кори и Грир помчались по улице к дому Кадецки. Была половина четвертого. Некоторое время они повалялись у Грир в спальне, им никто не мешал.

– Что бы сегодня ни случилось, мы же вместе, да? – уточнил Кори. – И на будущие годы будем вместе.

– Конечно. – Она помолчала. – А что такое может случиться?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Просто в этих приемных комиссиях нас же не знают. Не знают, какие мы на самом деле. И что вместе мы сила.

Они решили, что результаты отбора станут смотреть вдвоем, сперва у нее дома, потом у него. В пять вечера Грир первой полезла смотреть – сидя на кухонном столе, она заходила на один сайт за другим. Рука немного дрожала, когда она вводила пароль и ждала. «Мы получили рекордное число заявлений…» – поток слов. Шок от отказа оказался сильным: Гарвард – нет. Принстон – нет.

– Блин, блин, – проговорила Грир, а Кори сжал ей руку.

– Конкурс офигенный, – пробормотал он. – А знаешь, пошли они, Грир. Много они понимают.

– Ты это имел в виду, когда сказал, что мы вместе, да? – спросила Грир, и голос ее взмыл. – Ты думал, что я не поступлю, и хотел меня подготовить?

– Ты что, ничего подобного.

Оставалось еще посмотреть Йель, но Кори слишком переживал за нее и волновался за себя, а на Йель особой надежды не было, если она не прошла в другие. Грир безразлично перешла по ссылке, ввела пароль, и как только загремел боевой кличь Йеля – «Бульдог! Бульдог! Гав-гав-га-ав!», оба они завопили, а потом Грир заплакала, а он ее обнял, какое облегчение, и сказал:

– Ты у нас молодчина, Космический Кадет.

Тут в комнату забрели ее родители – папа искал, что бы съесть, а мама держала возле уха телефон-раскладушку и что-то вещала по поводу новой партии батончиков «Нутрикл» – «которые, – говорила она, – у нас теперь есть и с банановым вкусом».

– Что тут такое? – спросил Роб, а когда Грир объяснила, заметил: – блин, уже пять вечера? А мы и не заметили.

Кори хотелось сказать родителям Грир: Вы не заметили? Больные, что ли? Вы не понимаете, какая у вас дочь? Не видели, сколько она пахала и как она любит учиться? Не можете ее хотя бы похвалить? Оценить по достоинству? Это ничего не стоит.

– Мам, пап, я в Йель поступила, – сказала Грир. – Вот, почитайте письмо. Я на экране оставила.

А потом они побежали через дорогу, вверх по склону – и Кори сразу заметил, что дома у него творится что-то странное. Родители его знали, что именно сегодня будут вывешены результаты. Они очень переживали, но теперь-то они где? Ведут себя почти так же пренебрежительно, как и Кадецки. Должны бы встречать меня у дверей, подумал Кори. Но тут на него откуда ни возьмись налетела мама, обхватила руками. «Коленки обхватила», – говорил он впоследствии, преувеличивая. Как такая крошечная женщина могла родить такого долговязого и тощего сына, оставалось загадкой – у Кори и папа был среднего роста и телосложения. Первенец превзошел их по всем статьям.

– Что тут творится? – спросил Кори, услышав в глубинах дома еще какие-то голоса.

Брат его выкрикнул: «Пришел!», а потом послышался топот его кроссовок – Альби промчался по второму этажу, прыжками спустился с лестницы, держа в руке Тиха – и подлетел к ним в тот же миг, когда из кухни в комнату ввалилась тетушка Мария с многослойным тортом на большом противне. Следом вошел папа Кори, с еще одним тортом. Кори стоял в замешательстве. Первый торт был покрыт толстым слоем бело-голубой глазури, сверху сияли свечки. В комнате вообще была особая, праздничная атмосфера.

– Смотри какая картинка, – возвестила тетушка, и в первый момент ни Кори, ни Грир не поняли, зачем на торте какое-то животное.

– Корова? – предположил Кори. – А почему?

Было действительно похоже на корову из мультика, хотя и не очень: на морде складки, выражение сердитое. Никто ничего не ответил, а Кори сказал:

– Так, ребята. Сами знаете, результаты только что выложили в сеть. Отличные тортики, но мне нужно пойти посмотреть.

– Кори, – сказал Альби, поводя рукой, в которой держал черепаху – та протестующее двигала лапами, но не слишком сердито. – Ты чего, не понял?

– Нет.

– Это бульдог.

Кори неуверенно произнес: «Йель?», а папа тут же протянул ему второй торт. Этот был в бело-оранжевой глазури, в середине располагалось рыжеватое животное. Оно тоже напоминало какую-то скотинку, но Кори и Грир оба сообразили, что имеется в виду принстонский тигр.

– Туда и туда поступил. Молодчина! – выпалил Альби, будто действительно понимал смысл достижения брата.

Кори уставился на своих родных.

– А вы откуда знаете? Я еще и на сайт-то не заходил.

– Ты меня прости, – сказала Бенедита. – Я ввела твой логин, а потом и пароль. Я их знаю.

– Грир123, – продекламировал Альби, и Кори угловым зрением заметил, что Грир очень довольна. Нужно было бы рассердиться на маму, которая не дала ему посмотреть самому, но он не смог. И потом, она сейчас была совершенно счастлива: счастливы были и папа, и мама. Сегодня новость прогремит по всему Фолл-Ривер, по всей Португалии.

– В Гарвард тебя не взяли, – беззаботно доложил Альби. – Ну и ладно, им же хуже.

Торт алого цвета, который испекли вместе с другими, на всякий случай, так и лежал на кухне – потом его выкинут в мусор. Бенедита весь день простояла у плиты вместе с тетушкой Марией – ее сын, Саб, в колледж даже не поступал. В семье давно порешили, что самые головастые у них – Кори и Альби. Кори уже успел себя проявить, а Альби точно проявит не хуже, а может, даже и лучше, чем старший брат. То, что Альби научился читать, они выяснили в тот день, когда Альби, едва начавший ходить, посмотрел на коробку с фруктовыми карамельками на кухонном столе и под утренний кухонный шум начал шептать себе под нос: «Красный 40, желтый 6, усилитель вкуса Е320».

Теперь Кори придется выбирать между Йелем и Принстоном. Бульдог или тигр: непростое решение. Если Йель, то они с Грир будут вместе. Так что тут и решать нечего. Она будет учиться в Йеле. Грир с Кори сидели за кухонным столом и ели куски разных тортов – на вкус они были одинаковые. Такие торты вообще едят не ради вкуса, а ради случая.

– Грир тоже поступила в Йель, – сообщил Кори родным, и они вежливо поахали по этому поводу.

– С полной оплатой обучения? – уточнил Альби.

– Я пока не смотрела. Очень обрадовалась. – Грир встала из-за стола. – Пойду домой, посмотрю.

– Я с тобой, – сказал Кори.

В доме Кадецки они обнаружили родителей Грир за компьютером.

– Блин, – произнес отец, когда они подошли. – Ничего там не вышло.

– Ты про что? – спросила Грир.

– Про финансовую помощь. – Он тяжело вздохнул и качнул головой.

Тут Кори внезапно все понял: правда, во всей свой мерзости, всплыла перед глазами.

– В смысле? – спросила Грир, все еще не врубившись.

– Не потянуть нам, – сказал Роб. – Очень уж жестко с нами обошлись, Грир.

– Да как такое может быть? – спросила она.

Они с Кори прочитали в ее деле пункт про «объем финансовой поддержки». В нем говорилось примерно следующее: «Поскольку вами не были предоставлены необходимая информация и документация» – а потом, в извиняющемся тоне, что Йель может предложить вот столько, не больше. Сумма называлась чисто символическая. Судя по всему, Роб, который вызвался заполнить все анкеты на финансовую помощь, ничего не заполнил. Упустил то, что ему показалось слишком сложным или слишком личным. Он обо всем этом и поведал, спокойно, но с запинками.

– Прости меня, Грир, – закончил он. – Я не думал, что это так важно.

– Ты не думал?

– Думал, они сами напишут – эти, из финансовой помощи – скажут, что им нужны еще документы. Что мог, я заполнил, а потом стало слишком сложно, а еще меня достало, сколько они от меня всего требуют, – похоже, я свалял дурака. – Он умолк, покачал головой. – Со мной всегда так, – добавил он. – Не могу не свалять дурака.

Лорел взяла письмо, лежавшее не столе.

– Есть еще одна штука. Еще одно место. Я как раз почту из ящика достала. Райланд, – сказала она.

– Чего?

– Ты туда прошла! И условия предлагают обалденные. Общежитие, питание, даже карманные деньги. Я так и думала, что ты расстроишься из-за Йеля, поэтому и вскрыла конверт. Проблема решена.

– Ага, Райланд, – ядовито произнесла Грир. – На самый паршивый случай. Мне школьный методист велел туда подать документы. Колледж для дураков.

– Ничего подобного. Ты не хочешь прочитать письмо? Ты получила такую штуку, называется «Стипендия за выдающиеся успехи в учебе». Тут не в деньгах дело, это за заслуги.

– Плевать я хотела.

– Я понимаю, что ты расстроилась, – сказала Лорел. – Папа все просрал, – добавила она, метнув на Роба уничтожающий взгляд. После этого лицо ее сморщилось, и она заплакала.

– Лорел, я думал, мне потом перезвонят и попросят дозаполнить, – повторил Роб. Он подошел, встал перед женой и тоже заплакал. Родители Грир, эти бессчастные, нелепые люди плакали, обнявшись, а Грир сидела рядом с Кори у стола, сжав кулаки. Кори думал о том, что вот родители привели тебя в мир, твоя обязанность – сохранять с ними близость или, как минимум, оставаться рядом – до того момента, когда жизнь унесет тебя в сторону. Для Грир этот момент настал. Он наблюдал процесс в реальном времени. Он подошел, взял ее ладони в свои, разжал. Она поддалась, позволила его пальцам сплестись с ее. Собственные его родители заполнили все документы безупречно – очень стеснялись, когда Кори давал им советы. А он ими командовал, диктуя, что вписывать в каждую строчку. Его родители – люди незамысловатые, но они все сделали как надо, а родители Грир – нет, и она могла бы об этом догадаться заранее.

– Ну ладно, – продолжала Лорел, – что есть, то есть. А стипендия выглядит просто замечательно. Все у тебя будет хорошо. И у тебя, и у Кори. Вы оба такие умные. Знаете, что я про вас думаю? Как себе представляю? Вы – два космических корабля.

Грир даже не ответила. Посмотрела на Кори и сказала:

– Может, попробовать позвонить в Йель?

Они вместе пошли к ней в комнату, позвонили. Грир поставили в очередь, потом ответила какая-то запыхавшаяся тетя. Грир принялась торопливо объяснять, что с ней случилось, – Кори сидел рядом на кровати. Грир всегда говорила тихо и неразборчиво, даже в такой вот отчаянной ситуации. Он никогда не мог этого понять. У него тоже, конечно, есть недостатки – он самолюбив, порой даже заносчив – но, по крайней мере, способен выражаться внятно, причем не прилагая усилий.

– Я… На самом деле, документы не… и папа сказал…– доносилось до него. Хотелось крикнуть: давай к сути! Говори как есть!

– Мне очень жаль, – прервала ее в конце концов тетя. – Все решения по финансовой поддержке уже приняты.

– Да, я понимаю, – быстро проговорила Грир и тут же повесила трубку. – Может, родители позвонят? – обратилась она к Кори.

– Иди попроси их, – предложил он. – Скажи, как для тебя это важно. Серьезным голосом, без дураков.

Они спустились вниз, она подошла к родителям и сказала:

– Может кто-то из вас позвонить в администрацию Йеля?

Мама только бросила на нее тревожный взгляд.

– Этим папа занимался, – сказала она. – Я вообще не понимаю, что им говорить.

– А ты разве только что не звонила? Что они сказали? – спросил Роб.

– Что решение уже принято. Но ведь все равно можно попробовать, – сказала Грир. – Ты отец. Может, с тобой они будут говорить иначе.

– Не могу, – сказал он. – Вся эта бюрократия – я в ней не разбираюсь. – Он беспомощно посмотрел на дочку. – Мне это будет очень трудно, – сообщил он и добавил с нажимом: – Не могу.

Они даже и не пытаются ей помочь, с изумлением отметил Кори. Перед глазами развертывалась картина всего детства Грир, внутри закипал гнев, а с ним – желание оберегать Грир и любить ее еще сильнее.

Грир приняла предложение Райланда, а Кори выбрал Принстон: если он поступит в Йель, это станет для Грир постоянным мучительным напоминанием. Пути их расходились по разные стороны пропасти – жизнь уносила ее не только от родителей, но и от него: придется приложить усилия, чтобы не утратить свою близость.

В последнюю ночь вместе, в конце лета, у нее в комнате – сильный дождь стучал в окно – Грир лежала в объятиях Кори и плакала. До того она ни разу не плакала из-за колледжа, потому что родители в тот день заплакали на кухне, а она не хотела реагировать так же, как и они; кроме того, она стремилась быть лучше их, сильнее. Но в постели с Кори она расплакалась.

– Я не хочу быть таким вот неполноценным существом, – сказала Грир глухим голосом, полностью от него отвернувшись.

– Ты совершенно полноценная. Нормальный человек.

– Думаешь? Я же тихоня. Я всегда тише всех.

– Я в тебя тихую и влюбился, – произнес он, обращаясь к синей прядке ее волос. – Но этим ты не исчерпываешься.

– Ты уверен?

– Безусловно. И другие это тоже скоро увидят, обязательно.

Дождь еще усилился, они почти не шевелились, а потом – становилось поздно – поднялись, жалобно покряхтев, и расстались – нужно было разобрать вещи в комнатах своего детства: отобрать то, что тебе еще нужно, что жалко бросать, поскольку это все еще часть тебя – а остальное оставить в прошлом. Грир собрала все свои стеклянные шары и романы Джейн Остин, даже «Мэнсфилд-Парк», который никогда особо не любила. Книги были для нее своего рода мягкими игрушками, которые все эти годы украшали комнату и служили утешением. Кори, который утром уезжал в Принстон, оставил на полке пластмассовых баскетболистов, которые умели качать головами – подарил их Альби. Однако, подумав, прихватил подарочное издание «Властелина колец». Книгами он не слишком увлекался, но эту любил и никогда не разлюбит. Он знал, что скоро и Альби захочет ее прочитать – тогда он даст ее ему на время.

На следующий день, после прощаний столь длительных и пылких, что казалось, будто он отправляется на Вторую мировую войну, Кори уехал в набитом до отказа семейном автомобиле в Нью-Джерси. Грир уезжала в Райланд через два дня. В Принстоне Кори дали работу в библиотеке Файерстоун – он обслуживал читателей в огромном величественном зале. Ел он еще в одном огромном величественном зале.

Они с Грир по вечерам разговаривали по Скайпу, старались видеться почаще. Он рассказывал ей, что в Принстоне ему одновременно и страшновато, и хорошо, что он играл во фрисби на самых зеленых лужайках в мире. Он не заводил речь о том, что тревожится, сможет ли сохранить ей верность, а беспокоился в более широком смысле – не слишком ли сложно будет сдержать слово, которое они друг другу дали. Принстонские студентки флиртовали с ним постоянно – девочки из богатых семейств, которые выросли в особняках, имевших собственные названия, а еще славная чернокожая флейтистка из Лос-Анджелеса и гениальная растрепа, которая жила в Нидерландах, будучи американкой – ее звали Чиа.

А потом как-то в столовой он услышал, как одна девочка сказала другой:

– А вот ты не знаешь про меня одну вещь. Я попала в Книгу рекордов Гиннеса.

А другая в ответ:

– Правда? А за что?

– А я собрала для переработки больше бутылок, чем все другие дети. Нравилось мне. В Толедо меня все знали. Этакий мелкий очкарик.

Кори резко развернулся, едва не подавившись фруктовым пирогом:

– Ты – Тарин из Толедо? – спросил он в изумлении. – Я про тебя читал в четвертом классе!

Девушка – на самом деле, настоящая красавица, с волнистыми темными волосами и черными глазами – кивнула и рассмеялась. В тот вечер, во время разговора по Скайпу, Кори сказал Грир: угадай, с кем я сегодня познакомился.

– Вот просто угадай, – повторил он, однако она не смогла, тогда он открыл секрет. Не стал упоминать лишь о том, что Тарин из Толедо стала безумно сексуальной и спросила у него, не хочет ли он как-нибудь выпить вместе.

– Из стеклянных стаканов, не пластиковых, – уточнила Тарин, произнеся это с многозначительностью в духе Джеймса Бонда.

А еще была его тайная благодетельница Клоув Уилберсон, которая выросла в страшно богатом Таксидо-Парке, штат Нью-Йорк, в доме, который носил название «Марбридж».

– Знаешь, Кори Пинто, ты разом и красавчик, и мерзавчик, – сказала ему как-то Клоув без всякого повода.

– И то, и другое? – мягко полюбопытствовал он.

Не рассказывал он Грир и о том, что однажды после вечеринки Клоув Уилберсон подошла к нему и объявила:

– Кори Пинто, ты такой длиннющий, что мне трудно сделать то, чего хочется.

– А чего тебе хочется?

Она заставила его нагнуться и поцеловала. Губы их соприкоснулись – одна мягкая поверхность с другой.

– Как, понравилось, Кори Пинто? – спросила она, когда он отстранился: ей почему-то нравилось называть его по имени-фамилии. А потом она быстро добавила: – Отвечать не надо. Я знаю, что у тебя есть подружка. Видела вас вместе. Да ладно, чего у тебя вид такой перепуганный?

– Не перепуганный, – возразил он, но почти тут же невольно вытер рот.

Иногда, проходя внизу, он видел комнату Клоув, и если там горел свет, он думал, что может войти и, совсем без всяких слов, уложить ее на постель, как он укладывал Грир, когда она приезжала в Принстон или он ехал в Райланд. Все, что ему говорила Клоув Уилберсон, оставалось в регистре поддразнивания.

Всякий раз, увидев Тарин из Толедо, он спрашивал:

– Ну и когда мы выпьем из стеклянных, не пластиковых?

Как сделать так, чтобы за все четыре годы учебы не переспать ни с кем, кроме Грир? Грир больше не было рядом, и его постоянно привлекали самые разные девушки. Хотелось сказать ей: давай выделим один день в неделю, чтобы флиртовать с кем вздумается, каждый у себя на кампусе. С человеком решительно тебе безразличным, просто чтобы удовлетворить низменную гормональную потребность. Ты можешь с этим своим ударником: я так понял, он в тебя по уши втрескался. Но Грир бы это шокировало, а делать ей больно он не хотел.

На весенние каникулы на первом курсе оба вернулись в Макопи; как-то раз, когда они сидели в пиццерии «Пай-лэнд» и занимались, Грир протянула руку через стол и рассеянно дотронулась до его лица. Погладила по щеке, ненадолго задержалась на бледном шрамике, которому был уже год с лишним. Он часто воображал себе, что когда они повзрослеют, перейдут на следующий жизненный этап, поселятся в общей квартире в Гринпойнте или Ред-Хуке – а может, в Редпойнте или Грин-Хуке? – настанет время рассказать про его скромный, но смелый поступок: как он спас ее от бесчестья, когда одноклассники объявили, что она достойна всего шестерки, и в итоге разбили ему лицо.

«Я-то всегда знал, что твоя цифра – девятка», – собирался он ей сказать. Но он стремительно взрослел, менялся; а Грир в последнее время начала пусть с запинкой, но воодушевленно рассказывать ему о том, как в этом мире обходятся с женщинами. И он постепенно понял, что его признание станет чистым бахвальством. Шрамик, который стал совсем тонким и бледным, почти незаметным, был когда-то знаком доблести, связанным с историей, которую ему очень хотелось рассказать. Теперь он понял, что не расскажет ее никогда.

К концу учебы Кори пришел к выводу, что надо бы написать книгу «Поступки под градусом» и составить ее из признаний разных людей о своих безумствах в пьяном виде. Беда в том, что все это надо еще вспомнить, чтобы записать. В Принстоне решения то и дело принимались на нетрезвую голову. Кори дважды переспал с Клоув Уилберсон на втором курсе, потом еще раз на третьем. Все это, разумеется, произошло под градусом, и каждый раз его терзали угрызения совести. Винить Клоув он, в принципе, не мог, но однажды вечером она, по сути, станцевала эротический танец у него на коленях. Ноги у Кори были такие длинные, что он постоянно разводил их в стороны, когда сидел. Через много лет, когда он ездил в Нью-Йорке на метро, женщины часто смотрели на него с раздражением, а он не понимал почему, пока однажды, в час пик, какая-то тетка не смерила его взглядом и не фыркнула: «Вывалил тут свое хозяйство». Он страшно смутился и рывком сдвинул колени, точно две детали механизма.

Но в просторном шезлонге, среди толпы, набившейся в отдельную квартиру в общежитии второго курса, после дегустации водки, которую устроил старшекурсник по имени Валентин Семенов – сын самого настоящего олигарха – Кори откинулся на спинку и позволил Клоув растечься по нему сиропом.

– Нифига себе, – произнес он, когда свет притушили, а она расстегнула ему ширинку. Его ошеломило это вжиканье молнии, тем более что рука, опустившая «собачку», не была рукой Грир. Той самой Грир, отсутствие которой было для него теперь так же значимо, как и ее присутствие, а ценность ее любви не поддавалась измерению – в итоге Кори был, видимо, богаче самого богатого олигарха.

Прости меня, подумал он, прости, пожалуйста, дело в том, что это был не просто поступок, а поступок под градусом: милая бесценная Грир с ее синей прядкой, сексуальным компактным телом и все растущим желанием стать смелее и сделать что-то, что поможет изменить мир, будто бы провалилась в люк, прочь от него, прочь. А вот Клоув Уилберсон ловко обогнула люк, уселась на Кори верхом в шезлонге, а потом и в своей постели. Наконец-то он увидел ее комнату не снизу, а изнутри. Куча кубков и ленточек – хоккейные победы. Куча безделушек, какие бывают только у богатых девушек. Пока они лежали в постели, родители ее позвонили дважды, и оба раза она сняла трубку. Рассказала ему, что у нее есть конь по кличке Годный, летом будет выступать в Саратоге.

– Поставь на него – наверняка выиграет, – нежным голоском прошептала она Кори в ухо.

На следующий день он сказал:

– Послушай, Клоув. Второго раза не будет.

– Я знаю. – Она не казалась расстроенной, и он подумал: я что, никуда не гожусь? Впрочем, знал, что годится, еще как. Он был неутомим, силен и энергичен. По большей части благодаря Грир, он успел усвоить, что и как делать в постели. Клоув улыбнулась и произнесла:

– Не переживай, Кори Пинто.

Он и не стал переживать, однако вернулся к ней еще дважды за годы учебы, каждый раз печально проходя по кругу стыда и самооправдания. И все это были поступки под градусом. Импульсом к этим изменениям стала разлука с Грир. Были и другие перемены. Осенью, пока шла президентская кампания, они с Грир иногда не встречались по выходным, а вместо этого отправлялись, каждый сам по себе, агитировать. Грир ездила в Пенсильванию на своем университетском автобусе, Кори в Мичиган – на своем. Где-то в том же автобусе сидела и Клоув, но он сел впереди с Лайонелом, через проход от Уилла: то были его будущие партнеры по микрофинансовому стартапу. Кампания всех их страшно взбудоражила, они умудрялись не спать сутками – так, как это можно проделывать без особых последствий только в этом возрасте.

Много недель после выборов Кори пребывал в состоянии восторга: к восторгу примешивалось облегчение и отсутствие тревоги за будущее.

– Эй, Кори, мы с Уиллом хотим с тобой поговорить, – сказал Лайонел как-то вечером, когда они все втроем шли по кампусу. – Если посмотреть трезво, заняться стартапом сразу после выпуска не получится. Нужен год-другой, чтобы скопить капитал.

– Дело в том, – пояснил Уилл, – что из-за спада в экономике у наших отцов щедрости поуменьшилось.

– Так что давайте договоримся так: после диплома берем ноги в руки, зарабатываем чертову пропасть денег, а потом пускаем их в дело, – предложил Лайонел. – Как белка желуди на зиму запасает. Мы с Уиллом оба попробуем найти работу в финансах или консалтинге. И ты тоже попробуй.

В первый момент Кори очень расстроился и даже отказался рассматривать их предложение. Но позднее, когда выпуск замаячил ближе, он понял, что ничего не имеет против того, чтобы год-другой позаниматься консалтингом, хотя и не планировал этого изначально. Куча знакомых собирались податься в консультанты. Наряду с банковской сферой и бизнес-администрированием это был путь наименьшего сопротивления. Представители крупных фирм так и рыскали по кампусам топовых университетов, и многие студенты с готовностью принимали их предложения.

В положенный момент, когда Кори был на последнем курсе, агенты консалтинговых агентств, венчурных фирм и банков – все в дорогих костюмах – в очередной раз наводнили Принстон. Они разительно отличались от студентов, которые ходили с рюкзаками и одевались как попало, а также от преподавателей в твидовых пиджаках цвета овсянки, низко сидящих вельветовых штанах, частично обнажавших тощие ученые задницы, и от преподавательниц в просторных неброских академических платьях, которые уже вышли на долгую, не столь уж насыщенную интересными предложениями (как отметила Грир) финишную прямую, проложенную до конца их жизней.

После предварительного собеседования сотрудник и сотрудница «Армитейдж и Рист» пригласили Кори на ужин в центре Принстона, в один из тех ресторанчиков в старомодном стиле, куда родители, приезжавшие в гости из дальних городков, водили своих отпрысков. Консультанты настояли, чтобы он начал с закуски: они что, думают, он голодает? – удивился Кори. Они его воспринимают как выставочный экспонат под названием «Стипендиат-вроде-из-эмигрантов»?

– Заказывай что хочешь, – предложил рекрутер – он был старше Кори лет на десять, в стильном костюме и остроносых битловских ботинках. Его коллега – женщина с такими волосами и кожей, которых ужасно хотелось коснуться – была в красной кожаной юбке и узком обтягивающем пиджаке, в футуристическом стиле.

– Любопытно, знаете, будет посмотреть, куда вы в итоге пойдете работать, – сказала Кори рекрутерша за едой: вернее, ел он, а они смотрели, как он ест, но сами почти ни к чему не прикасались. Заказать – одно, съесть – другое.

– Даже если вы уже решили, что к нам не пойдете, – добавил рекрутер. – Даже если собираете предложения, Кори, но сами склоняетесь к другому.

– Ничего подобного, – возразил Кори, но поскольку рот у него был набит, вышло «нихивоходобново».

– Современный мир полностью открыт, – продолжал рекрутер. – Меняется прямо на наших глазах. Вот посмотрите на описание нашей фирмы – да по сути, и любой фирмы: золотое время для вас. Я вам, на самом деле, завидую, Кори. Так здорово, когда открыто столько путей.

Что, интересно, они конкретно имели в виду под «вам»? Все открыто, потому что он – миллениал? Или его снова валят в одну кучу с меньшинствами из-за его фамилии? На первом курсе кто-то подсунул ему под дверь листовку – приглашали на встречу одной из университетских организаций студентов-латиноамериканцев. «Будем есть чалупа[12]», – гласила она.

В освещенном свечами уголке ресторана сотрудник и сотрудница «Армитейдж и Рист» обхаживали Кори Пинто точно двое любовников, предлагавших ему групповуху. А Кори ел соленую лососину на хрустких кругляшах черного хлеба, каре ягненка, а потом – крем-брюле, запеченное в горшочке, с поджаристой твердой корочкой: когда протыкаешь ее кончиком ложки, ощущение такое же приятное, как когда расчищаешь участок, чтобы построить дом своей мечты. Рекрутеры за ужином не скупились на похвалы, но массу подробностей оставили за рамками. У фирмы есть отделения в Нью-Йорке, Лондоне, Франкфурте и в Маниле, но Кори подчеркнул, что его устраивает только Нью-Йорк.

– Мы вас услышали, – сказала рекрутерша.

Вернувшись после ужина к себе в общежитие, с легкой отрыжкой с привкусом рыбы и горчицы, Кори позвонил по Скайпу Грир в Райланд.

– Представь себе, они меня подловили.

– Неужто?

– Ага. Затолкали в меня кучу мяса, вот и сработало. Тебе бы совсем не понравилось, что я сегодня съел. Собственно, тебя бы от всего этого вечера тошнило. Но, должен признать, меня проняло. В смысле, это же просто бред, когда какие-то посторонние люди из «фирмы» – само слово звучит как-то странно – цацкаются с тобой, будто ты что-то из себя представляешь. Капитализм собственной персоной пришел подцепить меня на крючок – он думает, у меня есть, что ему предложить! Всего на годик, максимум два, но вот что, Грир: если ты не возражаешь, я, пожалуй, попробую.

– Ты говоришь так, будто ввязываешься во что-то опасное.

– Везде есть свой риск.

– И какой риск в этом?

– Ну, я превращусь в козла-консультанта, а из тебя выйдет что-то полезное.

– Не понимаю, зачем ты это говоришь, – возразила Грир. – Я пока и работу-то не нашла.

– Найдешь.

– Есть у меня в мыслях одно интересное место, – сказала она с неожиданным лукавством.

– Рассказывай.

– Нет. Пока рано. Скорее всего, ничего не выйдет, нужно сперва разобраться. Но в любом случае, – добавила она, глядя прямо в камеру, – даже если ты станешь козлом, а я стану этакой ханжой, мы будем ими становиться, видя друг друга и ради друг друга. Наконец-то. А это уже чего-то да стоит, верно?

Он не сразу ответил. Она смотрела на него пристально, и он мог поклясться, что она знает всё про все его поступки, и хорошие, и постыдные. На миг ему почти захотелось, чтобы связь прервалась – как оно порой бывает в самый ответственный момент. Но связь не подкачала, а Грир только улыбнулась ему и прижала палец к экрану – видимо, в том месте, где находились его губы.

Часть вторая

Два космических корабля

Глава четвертая

Она села в автобус, дав себе слово не спать и всю дорогу держать спину прямо, чтобы не задремать и не помять одежду или лицо и не выглядеть потом так, как, по ее представлениям, выглядели ее родители в том школьном автобусе, до ее рождения. А ей сейчас нужно было казаться опрятной и ответственной, как человек, которого стоит взять на работу в этот скромный феминистский журнальчик, лучшие годы которого давно позади. Как человек, который достоин работать под началом Фейт Фрэнк.

Про то, что у нее назначено это интервью, Грир не сказала почти никому, да и среди знавших не все были в курсе, что на самом деле «Блумер» ей не слишком нравится. Начал он свое существование как задиристый и занятный журнальчик, но за почти сорок лет размяк, ему трудно было выдерживать конкуренцию с блогами вроде «Фем-фаталь», которые ушли от личных тем и в радикальном тоне критиковали расизм, сексизм, капитализм и гомофобию. В «Фем-фаталь» недавно появилась карикатура: Амелия Блумер в изобретенном ею костюме-блумере, на нем надпись: «Журнал „Блумер“», а сверху в пузыре: «Пойду еще повоспитываю белых гетеросексуальных теток из среднего класса». Сотрудники «Фем-фаталь» были молоды, в своей редакции, расположенной в Сиэтле на территории бывшей кондитерской фабрики, они писали про самые разные вещи, которые были им близки: права квир-людей, права трансгендеров, репродуктивное равенство. «Блумер» тоже старался, как мог, но если редакционные статьи были достаточно разнообразны, и вообще разнообразие часто оказывалось на повестке дня, было в общей его тональности нечто официозное, слегка отпугивающее. Он не совершил грациозного скачка вперед. Даже вебсайт у него был довольно отсталый и скучный.

Нынешняя редакция «Блумера» находилась в маленьком офисном центре в дальней части Западных Тридцатых улиц. Шагая по узкому вестибюлю, Грир слышала подвывание бормашины за дверями кабинета с табличкой «Доктор Л. Рагни». На другом конце вестибюля она нажала звонок на дверях «Блумера», но никто не ответил, и она решила ждать. Потом покашляла – вдруг сработает, потом увидела, как к доктору Л. Рагни позвонил посетитель – его мигом впустили. В Нью-Йорке стоял солнечный весенний рабочий день, но в «Блумере» по неведомой причине никто не отвечал.

Грир нажала на ручку – дверь была заперта. Потом постучала – все равно никого. Она растерялась, но это отсутствие отклика сказало ей, помимо прочего, как сильно ей хочется здесь работать, и если ее не возьмут, будет очень обидно. Тогда, в сероватом свете дамского туалета три с половиной года назад, Фейт Фрэнк предложила ей нечто необычное, именно поэтому Грир продолжала стоять и стучать в дверь в длинном вестибюле, среди зубных кабинетов, страховых контор и стартапов. Она знала: за дверями «Блумера» кто-то есть, слышала, как там ходят, разговаривают. Так слышишь шуршание мышей за стеной, но при этом не можешь до них добраться.

В прошлую среду Грир, нервничая, набрала номер с визитки Фейт Фрэнк – карточка все годы учебы пролежала в отдельном кармашке ее кошелька. Она несколько раз выбрасывала из кошелька все лишнее – в моменты непроходимой скуки – но эта визитка всякий раз выживала. Увидев ее, Грир неизменно вспоминала тот вечер, когда ей ее вручили, и испытывала какое-то будоражащее волнение.

В последние недели Грир рассылала свое резюме в разные некоммерческие организации, но в результате ее пригласили лишь на одно собеседование в организацию, которая отправляла в африканские страны пищевую добавку, способную спасти жизнь. Собеседование устроили по Скайпу, прошло оно скверно. Грир мало знала про такого рода работу, а педиатра, который проводил интервью, все время отвлекали – Грир оставалась скованно сидеть перед пустым экраном по несколько минут, разглядывая плакат на стене: умирающий ребенок на руках у матери.

И вот, после множества разговоров в общаге про начало взрослой жизни и выбор конкретной области, Грир решила послать заявку в журнал Фейт Фрэнк. Работа будет осмысленная, пригодятся ее навыки в написании текстов. Днем она будет за деньги заниматься феминизмом, по вечерам сможет писать свое. Зи согласилась, что попробовать стоит.

– Тебе это подойдет. А вот я пишу просто ужасно, – пожаловалась Зи, – и очень жаль, потому что здорово было бы работать у Фейт Фрэнк.

Сотруднице «Блумера», которая ответила на ее звонок, Грир объяснила, как и когда познакомилась с Фейт. Удивительно, но на следующий день ей перезвонили, и сотрудница сказала: «Фейт вас помнит». Грир опешила. Она не могла представить себе, как это Фейт Фрэнк помнит ее три с половиной года спустя, однако это так и было.

А теперь в «Блумере» не открывали дверь – и все начинало казаться злой и замысловатой шуткой. Наконец, после неимоверно долгого ожидания, дверь распахнулась, какая-то молодая женщина взглянула на Грир и грубо произнесла:

– Да?

– Я к Фейт Фрэнк, по поводу работы.

– Это вы зря.

– Простите?

Женщина отвернулась и зашагала вдоль ряда кабинетов, мимо пустой стойки администратора. Вдалеке, в коридоре, стояли рядышком, заслоняя вид, еще несколько женщин. Грир искала глазами Фейт, но не видела. Что-то было фундаментальным образом не так. Невежливый прием, скучившиеся сотрудники, атмосфера утраты, тревоги, шока. Группа женщин распалась на две половины, точно раздернулись кулисы, и между ними Грир увидела маленький кабинет в конце короткого коридора, дверь туда была распахнута. Внутри стояли, обнявшись, две женщины. Одна поглаживала другую по спине. Та, что поглаживала, при ближайшем рассмотрении оказалась Фейт Фрэнк. Именно к ней все устремились в этот душераздирающий момент.

– Кто-то умер? – спросила Грир у сотрудницы средних лет, стоявшей с ней рядом.

Женщина смерила ее лишенным выражения взглядом.

– Да. Амелия Блумер, – сказала она. Грир непонимающе уставилась на нее, и тогда она пояснила: – Мы закрываемся. «Кормер паблишинг» решил нас приговорить. Так что счастливого нам всем упокоения.

– Мне очень жаль. – Ничего другого Грир не придумала. Первая ее мысль, которой она впоследствии очень стыдилась, была не о том, что это означает для журнала, его миссии и его сотрудников, а что это означает лично для нее.

Фейт, проработавшей в «Блумере» дольше других, было уже крепко за шестьдесят, и Грир знала, что любовь окружающих к ней обусловлена прежде всего воспоминаниями о прошлом. Работать в «Фем-фаталь» было бы куда интереснее, чем в «Блумере», хотя в блоге и не платили.

А теперь ей и у Фейт Фрэнк поработать не удастся. Однако, пока она переживала этот факт внутри себя, ей вдруг стало ясно, что все в редакции притихли. Сейчас что-то произойдет. Фейт распрямилась, поглядела вокруг – она будет говорить.

– Послушайте, друзья мои, – начала она. Не «Послушайте, вы!», как строгая и задолбавшаяся учительница, и не с этой новомодной формулировкой, с которой обращаются ко всем присутствующим: «Послушайте, господа», при том что вокруг в основном женщины. – У меня просто сердце разрывается, – продолжала Фейт. – Как и у всех, полагаю. Все сердца готовы разорваться. Мы многое сделали. Мы были едины в борьбе. Едины в своих победах. Мы боролись за равенство полов, за репродуктивные права и против насилия. Здесь, в этой редакции, мы про все это писали. А еще мы сидели друг у друга в гостиных и обсуждали все на свете, и вместе ели пророщенные злаки. Мы съели очень много пророщенных злаков. Мне вообще кажется, что это мы ввели на них моду. – Раздалось сентиментальное хихиканье. – Да, в чем-то мы добились успеха, а в чем-то потерпели громкое поражение – равенство полов, это я про тебя – но и вы знаете, и я знаю, что все это имело смысл. Имеет и сейчас. Мы – часть истории, истории борьбы женщин за свои права, хотя, впрочем, зачем я вам об этом говорю. Мы занимались этим много лет, будем заниматься и дальше. – Она подняла глаза. – Только не плачьте, пожалуйста, а то мы тут все разревемся и утонем в потоке слез, как барышни восемнадцатого века. – Кто-то засмеялся сквозь слезы, настроение слегка переменилось. А потом Фейт произнесла: – Знаете, беру свои слова обратно. Давайте поплачем! Выплачем все это раз и навсегда, а потом двинемся дальше!

Фейт была точно такой же, как и тогда в Райланде: доброй, умной, чуткой. Да, ее нельзя было назвать тонким или особенно оригинальным мыслителем. Но она использовала всю силу своей души и таланта на то, чтобы вдохновлять, а порой и утешать других женщин. Грир не будет работать в «Блумере», потому что «Блумера» больше не существует ни в какой форме, ей даже не удастся пройти собеседование у Фейт Фрэнк – а это было бы здорово, вне зависимости от результата.

– Тут все кончено, пора расходиться, – объявила присутствовавшим Фейт. А потом повела рукой. – Но там, – добавила она, – все продолжается и будет продолжаться всегда, это знает каждый из нас. Никуда мы не денемся. Так что до встречи там.

Женщины зааплодировали, кто-то плакал, сразу несколько заговорили, перебивая друг друга, стали фотографироваться вместе. Кто-то открыл бутылку шампанского, потом заиграла музыка, самая подходящая, старый хит Опус «Сильные». Грир воспользовалась моментом, чтобы выскользнуть за дверь и, выходя, успела услышать первые слова песни:

Все равно я могу проходить сквозь стены

Хотя на ногах у меня лабутены

Мы сильные

Мы толковые

Мы хитрые

На все готовые…

У Грир горло сжималось от разочарования, и от чего-то еще, более серьезного. Она вышла обратно в вестибюль – за другими дверями так и не смолкли звуки обычной жизни: свист бормашины, топот дабстепа, гул голосов, занятых делом. Мир продолжал вращаться, не замечая, что феминистский журнал, некогда очень значимый, содрогнулся в агонии и умер.

Кори ждал в кофейне на углу Западной Тридцатой улицы – так они договорились. Грир не могла ему сказать заранее, когда закончится собеседование, и он решил: «Ты не переживай, я просто тебя подожду». Он сидел в дальней кабинке в оранжевом принстонском худи и штудировал какую-то статью по экономике. Рот его теперь обрамляли тоненькие усы и узкая бородка. Грир без слов села с ним рядом, он раскрыл для нее объятия, туда она и спряталась.

– Не сложилось? – спросил он.

– Они закрываются.

– Да ну? Вот ведь невезуха. Ну давай, иди сюда, – сказал он, и она слегка приподняла голову, придвинулась к нему поближе, чтобы он мог поцеловать ее в губы, в щеки, в нос. Он очень хотел, чтобы у нее получилось то, чего желала. Сам он никогда не видел Фейт Фрэнк, хотя после той лекции на первом курсе Грир упоминала ее постоянно, а кроме того, обучала его феминизму в реальном времени, по мере того, как обучалась сама. Грир таким же способом обучилась у Кори микрофинансированию – точнее, его основам. И вот он здесь, ждет ее, сочувствует.

– Найдется что-нибудь другое, – пообещал он. – И они еще порадуются, что взяли именно тебя.

– Кто «они»?

– Да кто угодно.

– Тут речь шла не просто о работе, – сказала она, подумав. – А еще и о ней и о ее идеалах. И о том, что она сказала тогда, при нашей встрече. Фейт Фрэнк.

– Да, знаю. Она моя соперница.

Он протянул руку, потеребил кончики ее волос, потер их между пальцами. Она уже выучила, что он так делает в те моменты, когда не знает, как ее утешить. Вспомнилось, как Даррен Тинзлер теребил воротник ее блузки, не чтобы утешить, а чтобы потешиться. Кори всегда нервничал, если видел ее расстроенной, она чувствовала: его так и подмывает вмешаться, сделать что-то. Ну и, разумеется, ему просто нравилось ее трогать. Она придвинулась еще ближе, Кори обхватил всю ее голову своей крупной ладонью. Дотрагивался до головы, до лица. Потом рука его скользнула на шею, он погладил пальцем ямочку над ключицами, поцеловал ее в скулу. Оба чувствовали себя слегка неопрятными, потому что утром приехали каждый из своего университета на автобусе и поезде. Ей хотелось бы лечь с ним в ванну – она вдруг поняла, что они ни разу не принимали ванну вместе. Обязательно наверстают, когда поселятся вдвоем, когда все эти проблемы будут решены и оставлены в прошлом. Она представила себе, как вода выплескивается из ванны, вытесненная его длинными ногами.

– Я сегодня поняла – вдруг это предстало с полной ясностью – что очень хочу узнать ее поближе, – сказала Грир. – И, наверное, мне хотелось, чтобы она узнала меня. Знаю, с моей стороны это наглость. Наш Малик очень любит это слово. – Она помолчала. – Я, наверное, напишу Фейт Фрэнк записку, выскажу свои соболезнования. Как считаешь, нормально?

– Считаю, что ты лучше знаешь, что нормально.

– Зи когда-то советовала мне вступить с Фейт Фрэнк в переписку, но об этом и думать-то смешно. А теперь мне, по крайней мере, есть ей что сказать.

Вечером Грир отправила Фейт электронное письмо:

Дорогая мисс Фрэнк,

я сегодня днем приезжала к вам на собеседование и слышала, как вы прощались с сотрудниками. Мне в тот момент показалось, что я очень хорошо вас знаю. Мне кажется, все чувствовали то же самое. Спасибо вам за все, что вы сделали для женщин за эти десятилетия. Как замечательно, что вы есть на свете.

С искренним уважением,

Грир Кадецки

Грир начала снова рассылать резюме. План их был таков: после получения дипломов – через пару недель – они оба поедут на месяц в Макопи и поживут каждый у себя дома, а потом переберутся в Нью-Йорк и попробуют найти жилье в Бруклине. Но Грир пока не предлагали никакой работы. Она тревожилась о своем будущем, неопределенность ее несколько пугала. А потом неприятные известия получил и Кори. «Армитейдж и Рист» изменили свое предложение – его направляли на работу в Манилу. Платить обещали даже больше, но новость его огорошила, он даже боялся сообщить ее Грир.

– Мы когда-нибудь будем вместе? – спросила она.

– Да.

– А если ты им скажешь, что отказываешься?

– Останусь без работы. Все места в консалтинге для молодых специалистов уже разобраны, а мне нужна большая зарплата. Мы так договорились с Лайонелом и Уиллом. Слушай, я правда страшно мерзко себя чувствую, – добавил он. – Мне очень хотелось, чтобы мы жили своим домом. Я уже все себе представил. На стенах всякая хрень в рамочках. На кухне большие ложки.

– Ложки? – удивилась она. – Мы про это ни разу не говорили. Ты представлял себе ложки?

– Да, – ответил он, немного смутившись.

Завершилась учеба бурно и сумбурно, как и началась. Грир и Зи собирали вещи в общаге – ближайшее будущее обеим казалось безрадостным. Зи возвращалась домой к родителям в Скарсдейл, собиралась пожить там, пока учится на помощника юриста: на этом настаивали ее мать и отец, «можно сказать, они меня вынудили», признавалась Зи – потому что ни других планов, ни других навыков у нее не было. Она хотела бы найти работу в какой-нибудь общественной организации, где платят, заикнулась она родителям, но они сразу отмели этот план. «К жизни нужно относиться серьезно и думать о будущем, – заявила ее мама. – Ни к чему тебе работа, на которой придется жить впроголодь».

В последний вечер все студенты старшего курса сели в автобусы и отправились на дикий пляжик в часе езды от кампуса: там развели костер, Кот привез свое укулеле, было пропето много грустных эмоциональных песен. Грир и ее немногочисленные друзья сидели рядом. Зи ходила по песку кругами, повторяя:

– Что, правда? Все кончилось? Вот грустно-то. Будто ты в хосписе и это твоя последняя экскурсия.

Грир вернулась в Макопи – решать, что делать дальше. Кори полетел бизнес-классом в Манилу: грелся под теплым пледом, выпил бокал «Макларен Вейл Шираз», когда приглушили свет. «Мне выдали пижаму на время полета, – прислал он ей эсэмэску после приземления. – Это все, что нужно знать о моей новой жизни».

В Макопи Грир устроилась на полный рабочий день в пункт проката коньков – туда же, где подрабатывала в школьные годы. Днем она выдавала коньки, а по вечерам рассылала резюме и садилась за угрюмый ужин – часто в одиночестве, с романом. На родителей она сердилась меньше прежнего, потому что поняла: они слишком маргинальны, слишком беспомощны – но и связь с ними была совсем непрочной, ей порой даже трудно было припомнить, что это за люди. Я здесь временно, думала она про себя. Промежуточный этап. Так бывает после колледжа. Еще немного – и я сделаю рывок.

Кори иногда звонил из Манилы, когда Грир сидела за стойкой выдачи коньков в середине дня. Разница во времени составляла двенадцать часов; образ жизни у них был строго противоположный.

– Мне одиноко, скучно, и я по тебе тоскую, порой до тошноты, – говорил он.

– Я тоже по тебе тоскую. Тоже порой до тошноты, – вторила она. – Хорошо сказано.

– Очень хочется прямо сейчас оказаться в твоей постели, Космический Кадет, – говорил он. – Почему нельзя стать совсем маленьким и пробраться сквозь дырочку в телефоне?

– А вдруг можно? – молчание, вздох. Он тоже вздохнул. – А мне вчера сон приснился, – продолжила Грир, – и в нем мы договорились «встретиться на полпути». То есть на плоту в океане.

– И хорошо там было?

– Очень. Только туда как-то попала моя мама, в костюме клоуна. Слегка подпортила обстановку.

– Воображаю себе. Знаешь, – добавил он, помолчав, – можем попробовать что-нибудь эротическое прямо по телефону.

В колледже им случалось заниматься сексом по телефону или по Скайпу; Грир всегда по ходу нервничала – побаивалась, что за ними подсматривают.

– АНБ[13] чихать хотело на твои оргазмы, – говорил тогда Кори. – Уж ты мне поверь.

Впрочем, Грир несколько зажималась, даже когда они занимались сексом по-настоящему.

– Монашка с мышкой родили малышку – это как раз про меня, – сказала она ему как-то раз, когда они лежали рядом на ее детской кровати.

Теперь же она отреагировала:

– Что-нибудь эротическое по телефону? Не выйдет, Кори. Я на работе. Тут люди ходят.

Она почувствовала, как при этой мысли мурашки побежали по загривку. Неподалеку подростки и родители с малышами кружили по катку. Звук напоминал шум океана, долетал до нее скребущими по ушам волнами, по мере того как катающиеся приближались и отдалялись. Она представила себе Кори сверху, он трогает ее повсюду, по-хозяйски, ласково. Возбуждение приподняло ее над запахом чужих ног, над стеклянным ящиком, в котором крутились блестящие, как леденцы, сосиски в тесте.

– А у тебя, что ли, есть дела поважнее, Кадецки? – спросил он.

– Есть.

– Какие?

– Давать скинхедам коньки напрокат.

– А-а-а.

– Но мне бы очень хотелось, – грустно призналась она. – Просто страшно хотелось бы.

– Знаю.

Грусть, возбуждение, потом опять грусть; нахлынули – отхлынули, как скрип коньков по катку. Держись! – подумала она, имея в виду и себя, и Кори, воображая себя с ним в постели, думая про то, как люди предпринимают слаженные усилия, чтобы быть вместе и оставаться вместе. Один отпустил – и готово дело, упали оба. Держись! – подумала она, воображая себе его тело и рядом с ним – свое, куда меньше.

– Тебе спать пора, – сказала наконец Грир. – У вас там уже поздно.

– Мне еще нужно ориентировки просмотреть.

– Боюсь, я без понятия, что это такое.

– Боюсь, я тоже, но делаю вид, что все понимаю. Мы утром летим в Бангкок на совещание. Тоскую по тебе, – повторил он. – Вообрази меня в этой чмошной белой рубашке с галстуком.

– Очень небось эротично, – сказала она. – Вообрази меня в оранжевой форменной футболке и шапочке.

Так оно и шло – разговоры с Кори, который находился на другом континенте, пока Грир сидела за липкой лакированной стойкой проката коньков. После работы, вечером, она ехала на старенькой родительской «Тойоте» домой по шоссе. Иногда в это неподвижное лето ей случалось остановиться на Вобурн-Роуд и поговорить с братом Кори Альби – ему исполнилось восемь, был он симпатичный, большеголовый и часто гонял на самокате по уклону дороги.

– Засеки время, Грир, за сколько я объеду квартал, – попросил он однажды вечером, когда она приехала на родительской машине с работы. Она поняла, что он ее дожидался – ездил кругами, пока не увидел машину. Она согласилась засечь время секундомером, который он специально держал в руке.

– Хочу побить личный рекорд, – объявил Альби. – Знаешь, о чем я, да? Лучшее время, которое пока кому-либо удавалось показать.

– Нравится мне это твое «пока». Впрочем, я тебе верю.

– Майлс Леггет говорит, что его папа называет меня чокнутым ботаником.

– Его папа просто сам не знает, о чем говорит.

– Когда-нибудь узнает. Вот получу Нобелевскую премию!

Она рассмеялась.

– Ишь, замахнулся. И в какой же области?

– Что? – спросил Альби. – Я не знал, что там есть области. Нужно прямо сейчас решить?

После этих слов она отчетливо поняла, что завтра обязательно перескажет этот разговор Кори по Скайпу.

– Нет, – сказала Грир. – Пока можно ничего не решать. Ну давай, засекаю.

– Ты еще за Тихом пригляди, – сказал Альби, и тут Грир увидела, что черепашка лежит на траве рядом с дорогой.

– Готов? – спросила Грир, Альби кивнул. – На старт, внимание, – сказала она. Помедлила, посмотрела, как он подался вперед. – Марш!

Грир нажала кнопку, Альби помчался по дороге и скоро исчез из виду. Открылась дверь дома Пинто, Грир повернулась и увидела, что Бенедита стоит на крыльце, высматривая сына. Отношения у них с Грир так и остались натянутыми.

– Я ему время засекаю, миссис Пинто, – объяснила Грир. – Он вокруг квартала на самокате поехал.

– А, хорошо, – сказала мама Кори, подходя к ней; две женщины встали рядом, не шевелясь, обе маленького роста, неподвижные, как и черепашка у их ног. Они ждали Альби, как жены моряков когда-то ждали с моря своих мужей. Молчание слишком затянулось, но потом, будто преодолев звуковой барьер, вжикнули колеса по асфальту, они одновременно подняли головы и увидели, как Альби повернул на Вобурн и помчался в их сторону. Глядя, как он приближается, обе ощутили непостижимое общее счастье.

Альби, толкаясь ногой, въехал вверх по уклону и остановился возле мамы и Грир. Он запыхался, раскраснелся, узкие плечики вздымались.

– Сколько, Грир? Сколько? – спрашивал он.

Только тут она сообразила, что забыла нажать кнопку на маленьком серебряном секундомере – он так и тикал у нее в ладони.

Однажды вечером, в конце лета, Грир сидела с компьютером в постели, и тут в ее электронный ящик упало письмо от незнакомого адресата: FF@scvc.co. Она рассеянно открыла письмо, полагая, что это спам. Позднее она скажет Кори: «А если бы я его стерла и не ответила? От одной мысли в глазах темнеет».

Дорогая Грир Кадецки,

Пару месяцев назад, в нелегкую для меня минуту, вы прислали мне очень милое письмо. Увы, я не ответила, за что приношу извинения. Можете представить, сколько я получаю писем. Сейчас я решила связаться с некоторыми из своих корреспондентов, потому что собираю команду для замечательного нового начинания, а поскольку вы выражали желание работать в «Блумере», хочу поинтересоваться, не приедете ли вы еще на одно собеседование. Речь о совсем другом деле и, боюсь, пока мне приходится говорить загадками.

С приязнью,

Фейт Фрэнк

С приязнью! Такое Грир было в новинку. Никогда она еще не видела, чтобы люди так подписывали электронные письма – для нее это обращение выглядело взрослым и даже более: богатым смыслами, изысканным, мудрым. Захотелось подписать так же ответное письмо, но она решила не поступать как девочка, которая примеряет материнское бальное платье. Ответ Грир написала быстро, одно веко у нее подергивалось:

Дорогая Фейт Фрэнк,

Я сидела, просматривала почту, тут пришло Ваше письмо. Другой электронный адрес, тот ж?е человек. Разумеется, меня ЧРЕЗВЫЧАЙНО интересует Ваше замечательное новое начинание, несмотря на загадочность – а может, благодаря ей. Пожалуйста, сообщите, как я могу пройти собеседование. Спасибо, что вспомнили обо мне.

Искренне Ваша,

Грир Кадецки

Еще сильнее она опешила, когда ответ пришел сразу же:

Дорогая Грир,

Замечательно! Моя ассистентка Иффат Хан свяжется с вами утром.

С приязнью,

Фейт.

PS: почему это мы обе не спим? Как говаривала моя мама, дали бы себе сковородками по голове, чтобы уснуть!

Грир на это ответила:

Дорогая Фейт,

Сделала себе пометку: купить сковороду. Но я теперь не засну. Слишком взбудоражена перспективой знн (то есть замечательного нового начинания). Спокойной ночи!

Грир

Через три дня она поехала на автобусе в Нью-Йорк. На сей раз встреча состоялась в самом центре города, в небоскребе из зеркального стекла под названием Строд-Билдинг. В лобби Грир изготовили пропуск, сделав для этого жуткую фотографию – вместо носа пятачок. Хуже того, фотографию поместили на бейдж, а потом отправили Грир к турникету, который распялил челюсти, чтобы ее проглотить; потом лифт вознес ее на двадцать шестой этаж и выпустил в пространство настолько безликое, белое и бескрайнее, что она так и не поняла: то ли здесь еще идет ремонт, то ли все так и задумано. Ей это место напоминало космическую станцию – пустая территория со сложной геометрией отдельных кабинок где-то вдалеке, все белое, никакого названия конторы над стойкой приема – Грир не понимала, где оказалась.

– У меня встреча с Фейт Фрэнк, – пояснила она дежурной с приятной, но тщательно приглушенной важностью.

Девушка кивнула, что-то проговорила в микрофон, прикрепленный к наушникам, и через минуту вошла еще одна девушка – элегантная, сдержанная, с сережкой в носу, размером с семечко.

– Я Иффат Хан, – представилась вторая девушка. – Ассистентка Фейт. Очень рада знакомству. Идемте со мной. У Фейт посетители.

Грир зашагала за ней по белому коридору, который речным притоком вливался в большой белый кабинет. За длинным белым столом, сделанном из старой двери – напоминание о некоем здании, в котором в давние времена проходили тайные собрания суфражисток, – сидела Фейт Фрэнк, а еще в кабинете было несколько женщин разного возраста и двое мужчин, кто-то из них сидел, кто-то стоял.

Фейт поднялась Грир навстречу. Сразу стало видно, что с той встречи в Райланде она постарела на несколько лет, причем вблизи перемены были особенно заметны, однако держалась она хорошо. Фейт не утратила гонора, гламура, остроумия, четких скул, обаяния, величия – и все это было просто захватывающе. Фейт представила Грир остальным, но та едва расслышала имена, тем более что остальные скоро встали и вышли, а следовательно, не имели особого значения. Если ее возьмут на работу, она быстренько всех выучит.

– Вам удалось поспать с тех пор, как я вам написала? – осведомилась Фейт.

– Да, а вам?

– Маловато, признаться.

– Ну тогда хорошо, что я вам это привезла, – сказала Грир.

Она засунула руку в сумку и театральным жестом вытащила сковородочку, которую купила в универмаге рядом с домом родителей и специально прихватила на случай, если окажется уместно подарить ее Фейт – случая могло и не представится. Однако Грир решила рискнуть. Фейт явно удивилась, потом улыбнулась. У них неожиданно появилась общая шутка.

– Ух ты, здорово, – сказала Фейт. – Очень смешно. – Как будет не заснуть, обязательно постучу себя по голове. И делая это, Грир, каждый раз буду думать про вас. – Она отложила сковородку на боковой столик и добавила: – Давайте к делу, пока никто не пришел с чем-нибудь срочным.

Они сели рядом на белый диван с видом на небоскребы, на рабочий день. Невозможно было смотреть на город сверху, не вспомнив про 11 сентября, даже сейчас, девять лет спустя. Любой взгляд с высоты как бы требовал краткого благоговейного молчания. Дымили трубы, мигали огни; по улицам сновали машины. Краткое затишье перестало казаться мучительным. Момент серьезности, родившийся из страшной катастрофы, но более с ней не сопряженный.

Фейт отпила чая из стоявшей перед ней кружки. Рядом стояли жестяные баночки с улуном, эрл-греем и жасмином. Лежало на боку закрытое чайное ситечко, спитые чаинки торчали сквозь дырочки, точно волоски из ноздрей старика.

– После того, как закрылся «Блумер», – начала Фейт, – я была как в тумане, возможно, даже в легкой депрессии. Уехала к себе в загородный дом, чтобы немного очухаться. И тут мне позвонил давний приятель. Знакомы мы не первый десяток лет, но пошли в жизни разными путями – и это еще мягко сказано. Его зовут Эммет Шрейдер, венчурный капиталист. – Она помедлила. – Вам знакомо это имя?

Грир кивнула, хотя и без особой уверенности; она примерно представляла себе, кто такой Эммет Шрейдер, как когда-то представляла себе, кто такая Фейт Фрэнк – слишком примерно, было очень жаль, что нельзя забить этого венчурного капиталиста-миллиардера в Гугл прямо сейчас, как она когда-то поступила с Фейт, – тогда удалось бы показать себя на собеседовании знающим человеком.

– Он сказал, что хочет сделать мне деловое предложение, – продолжала Фейт. – Сперва я подумала, что он купит «Блумер» и вдохнет в него новую жизнь – и журнал еще побарахтается. Но он сказал: нет, прости, речь не об этом. В сегодняшнем мире «Блумер» никому не нужен.

– Даже в качестве сайта? – спросила Грир. – В смысле, если немного поменять подход. Прошу прощения, – поспешно прибавила она. – Мне это просто приходило в голову.

Фейт покачала головой.

– Нет. Он сказал, что все эти годы восхищался тем, как и с каким упорством мы трудились, но у него планы помасштабнее. Сказал мне, что хочет пойти другим путем, чтобы донести до людей идеалы феминизма. Суть вот в чем, – продолжала Фейт. – Его фирма поддерживает один женский фонд. Наша задача, в общих чертах, состоит в том, чтобы связывать спикеров со слушателями. Будем освещать самые животрепещущие для женщин вопросы. Проводить встречи, круглые столы, конференции. Он выделяет под это значительные средства. – Она помедлила. – Знаю, нас станут критиковать. Шрейдер он и есть Шрейдер.

– Прошу прощения?

– Ну, – сказала Фейт, – уж какой есть, такой есть. Не всегда он использовал свои деньги на добрые дела. Финансировал несколько довольно сомнительных предприятий. Можете об этом почитать. Я почитала. Меня это не обрадовало, но, с другой стороны, порой он распоряжался деньгами совершенно героически, а кроме того, искренне хочет, чтобы наша затея удалась. Разумеется, критиковать нас будут не только за это. Есть еще я.

Грир хотела спросить: неужели кто-то решится критиковать вас? При этом она знала, кто: видела в блогах и, конечно же, в комментариях в «Фем-фаталь».

– Я делаю то, что в моих силах, – пояснила Фейт. – Делаю это ради женщин. С тем, как я это делаю, согласны далеко не все. Женщины, живущие на виду, неизбежно подвергаются критике. Тот феминизм, который я проповедую, – это только одна из его разновидностей. Есть и другие, что прекрасно. Существуют энергичные молодые радикалки, которые занимаются всем сразу. Я им только аплодирую. У них – своя миссия. Нужно как можно больше женщин-борцов. Я еще в молодости усвоила со слов блистательной Глории Стайнем, что мир достаточно велик, в нем хватит места для самых разных феминисток – пусть каждая выбирает свое направление борьбы за равенство. Видит Бог, несправедливость безгранична, но я намерена использовать все имеющиеся в моем распоряжении ресурсы на то, чтобы вести борьбу известными мне способами.

– Главное – не снимайте свои сапожки, – порывисто вставила Грир. И вспомнила, как думала в свое время, что работать в «Фем-фаталь» наверное будет интереснее, чем у Фейт Фрэнк: теперь она поняла, что это не так.

Фейт сказала:

– Затея, о которой я вам хочу рассказать, Грир, включает в себя еще одну сферу деятельности. Собственно, из-за нее я и приняла предложение Эммета, от которого поначалу отказалась. – Она нагнулась к Грир ближе. – Дело вот в чем. Довольно часто мы сможем запускать специальные краткосрочные проекты и оказывать нуждающимся женщинам непосредственную помощь.

– Как здорово! – откликнулась Грир, хотя плохо представляла, что это может значить – пока ей представилась лишь смутная картинка, на которой сильные женщины стояли в ряд, а на них дождем сыпались деньги. Так и подмывало занять место в этом ряду. При том, что она была застенчивой тихоней, ей очень часто хотелось показать себя достойной и незаменимой: Грир Кадецки, девушка с раскрасневшимся лицом – вкалывает, вот и раскраснелась.

Жаль, что нельзя сказать: на вас я буду пахать как лошадь, Фейт Фрэнк.

– Мы уже приступили. Я убедила Эммета вложить средства в организацию, которая помогает больным и нуждающимся чернокожим женщинам из сельской местности в южных штатах. Кстати, называться мы будем «Локи».

– Как-как? – не сдержалась Грир.

– Знаю. Сама так же отреагировала. Но постепенно привыкаешь. «Локи». Множественное число от «локус». Потому что очень много разных вопросов, связанных с правами женщин, много вещей, к которым можно приложить свою энергию. Не самое лучшее название, но мы думали до упора и ничего лучше не придумали. Люди будут видеть это в письменной форме и гадать: это что, много каких-то локов? Или, может, лохи с опечаткой? Лично мне такой вариант нравится.

– Тогда мне тоже! – заявила Грир.

– Эммет хочет, чтобы я поскорее набрала команду. Я уже пригласила нескольких сотрудников, они начали работать. Он снял нам это огромное помещение. Да уж, совсем не то, к чему я привыкла. Вы же видели редакцию «Блумера». Я привыкла, что на работе люди сидят по двое за одним столом, а лифт вечно ломается. Вот что такое для меня женская солидарность. Но теперь у нас все в других масштабах. «Шрейдер-капитал» хочет, чтобы мы были поблизости, а они тут рядом, на двадцать седьмом. – Она подняла глаза к потолку в качестве иллюстрации, потом переплела пальцы и посмотрела на Грир в упор. – Ну, что скажете?

– Звучит просто замечательно.

– Да, вот именно. Сочетается с вашими жизненными планами? – осведомилась Фейт.

– Я не уверена, что они у меня вообще есть.

– Правда? Мне казалось, в вашем возрасте они у всех есть. Мои состояли в том, чтобы побыстрее свинтить от родителей.

Грир решилась.

– Я хочу работать здесь. Вот мой план. А по вечерам собираюсь писать понемногу. Может, когда-нибудь смогу стать писателем, но пока мне нужна работа, чтобы как-то вступить в мир и… обрести смысл жизни. Это то, что вы мне сказали при нашей встрече. И мне кажется, на этой работе я его обрету.

Фейт с серьезным видом кивнула.

– Хорошо. Буду с вами откровенна, Грир. Я вас пригласила на собеседование не из-за вашего блестящего ума. То, что вы умница, я знаю – оценки отличные, и вы действительно талантливо пишете – мне кажется, в этом отношении у вас все будет хорошо. Но вам сколько – двадцать два года? Когда мне было двадцать два, я не знала ничего и ни о чем и вприпрыжку отправилась в большую жизнь.

– Чтобы разливать коктейли в Лас-Вегасе, – припомнила Грир.

– Вот именно. Так вот, на собеседование я вас пригласила прежде всего потому, что вы мне кажетесь перспективной. И надо же – вы мне притащили сковородку, очень остроумно. Так что, если согласны, я вас беру.

– Ох, Фейт, большое вам спасибо! – зардевшись, произнесла Грир. – Конечно, я согласна.

– Работа, как вы понимаете, для начинающих. Много скучного и монотонного.

– Сомневаюсь.

– Нет, именно так, дослушайте до конца. Поначалу будете заниматься бронированиями. Потом станем подключать вас и к другим вещам. Насколько быстро – зависит от вас.

Грир едва удавалось усидеть на месте, пока Фейт объясняла подробнее, в чем будет состоять ее работа. Хотелось лечь на спину, точно штангист, и поднять весь длинный диван в воздух вместе с Фейт Фрэнк – чтобы показать, на что она, Грир, способна.

Через две недели Зи помогла Грир перебраться в квартирку-студию в Бруклине, на Проспект-Хайтс. Собственное жилье Грир было бы не потянуть, если бы Эммет Шрейдер не проявлял удивительной щедрости к своим сотрудникам. Квартирка представляла собой простенькую запущенную коробку в небольшом здании, нуждалась в генеральной уборке, для которой ни у Грир, ни у Зи не было настроения, зато ее украшала оригинальная лепнина и рельефный жестяной потолок, которые как раз и подкупили Грир. Через друзей она добыла кровать, которую поставила в одной части студии, имевшей форму буквы Г, приобрела компактный диванчик, почти новый, который можно будет разложить, если кто приедет с ночевкой – его затолкали в угол на другой стороне комнаты. На стенах пока висело лишь несколько невнятных репродукций. Например цветок, он же вагина, кисти Джорджии О’Кифф.

– Не оригинал, если ты еще не понял, – пояснила она Кори, когда устраивала ему видеоэкскурсию, то есть ходила с компьютером по комнате.

Пока Зи собирала ей стул, купленный в ИКЕА, Грир продолжила экскурсию снаружи, с телефоном: описала продуктовый рыночек неподалеку, Гранд-Арми-Плаза, парк, Бруклинскую публичную библиотеку с высокими золотыми дверями. Поблизости, сказала она, взгромоздился Бруклинский музей, а также раскинулся Ботанический сад, а дальше, на Вашингтон и Франклин-авеню, есть карибские котлетные – «Я туда, понятное дело, ни ногой, а вот ты да, и довольно скоро», а также пункты обналичивания чеков и диспетчерские такси.

К концу дня, распаковав вещи и доведя квартиру до приемлемого состояния, они сели рядышком на крыльце.

– Отличная у тебя улица, – повторяла Зи, хотя снаружи холодало.

– Действительно, – соглашалась Грир. – Но все равно ощущение странное. – Она посмотрела на Зи. – Ты там как у себя в Скарсдейле? Не очень скучаешь?

– Ничего. Есть приятные вещи – например, холодильник, который сам изготавливает лед. Унитаз с подогревом и все такое.

– Можешь приезжать в гости, когда захочешь, – пригласила Грир. – Правда. Без приглашения. Я тебе ключи дам.

– Спасибо.

– Я тебе очень признательна. Мне сегодня одной было бы совсем тяжко. Обустраиваться здесь. В смысле – ты лучше всех, Зи. Как всегда. Хочу, чтобы ты знала.

Она почувствовала, что может расплакаться, и причин тому множество. Дружба. Страх.

– Да ладно, – сказала Зи. Они еще немного посидели, заканчивать этот день не хотелось ни той, ни другой. – Ну, пора мне домой, – наконец сказала Зи. – Судья Венди пообещала, что приготовит сегодня особую лазанью, без меня никак не обойтись. Да и вообще, я уверена, что ты хочешь побыть одна.

Грир хотелось сказать: побудь еще немного. Не приспособлена она жить одна. Из головы не шла мысль, что здесь должен бы был быть и Кори, они бы обустраивались вдвоем – в молодости это так мило, в этом столько надежд. Зи уехала, а Грир, одинокая, но довольная, попозже принесла себе ужин из заведения неподалеку, которое называлось «Ям-коттедж-тай». Заведение в моем районе, подумала она, и тут до нее дошло: у меня теперь есть мой район. Грир стояла у крошечной кухонной раковины и с деловитым звериным автоматизмом поглощала овощную котлету. Она громко причмокивала – только потому, что была одна и могла это делать, а потом размашистым движением руки стерла апельсиновое масло и ореховую крошку с подбородка.

Позже, когда она собралась спать, из квартиры этажом выше донеслись щелчки и удары – как будто там что-то таскали. Она понятия не имела, в чем дело, только подумала, что если бы Кори жил тут, они бы сейчас это обсуждали. «Можно подумать, они там в боулинг играют», – сказала бы она ему, и они вдвоем, в постели, стали бы придумывать историю, персонажами которой оказались бы соседи сверху и их домашняя дорожка для боулинга. «В какой они, интересно, лиге?» – спросила бы она у Кори. А он быстренько что-нибудь бы придумал: «Шарососы», например. А потом, конечно же, Грир и Кори начали бы издавать собственные интимные звуки.

На работу ей через три дня. Когда ее взяли в «Локи», Кори спросил:

– А ты все прочитала про «Шрейдер-капитал» и самого Шрейдера?

– До определенной степени, – сказала она.

– Почитай повнимательнее. Все так делают.

Она увидела, что материалов про Эммета Шрейдера довольно много: некоторые – о не слишком порядочных компаниях, с которыми он сотрудничал, другие – про его благотворительные начинания. Поскольку Грир ровным счетом ничего не знала про венчурный капитал – его иногда сокращали до ВК – равно как и про то, на чем можно заработать миллиарды, она так и не сумела все полностью осмыслить, поняла только, что репутация у Шрейдера неоднозначная, но в этом нет ничего необычного. Фейт Шрейдер нравился, она назвала его «давним приятелем» – это что-то да значило.

Зи приехала в Бруклин вечером накануне первого рабочего дня Грир, чтобы выпить вместе. Ей тоже утром нужно было на работу: она теперь была помощником юриста в адвокатской конторе «Шенк, Девильерс». Они сидели на шатких табуретах в тусклом медовом свете, пили пиво, хрустели жареным горохом в панировке из васаби.

– Итак, для тебя все начинается, – сказала Зи. – Запомни этот миг. Мысленно сфотографируй на память.

– Какой такой миг?

– Миг перед тем, как все начнется. Миг перед началом – ну, твоей жизни.

– Я пока не знаю, будет ли это моей жизнью. Может, у меня вообще ничего не получится.

– Получится. У тебя вообще почти все получается, Грир. Писать. Читать книги. Любить.

– Странный набор умений.

– Ты до жути способная, – сказала Зи. – Тебя, блин, сама Фейт Фрэнк взяла на работу. Это не ишак чихнул. Склоняюсь перед тобой.

– А я – перед тобой, – сказала Грир. – Это ведь ты меня представила Фейт Фрэнк. Ты уговорила тогда пойти на лекцию. А я бы просидела в общаге за конспектом. И ничего бы этого не было. – Она помолчала. – Ты ко многому меня подтолкнула. В частности – к тому, чтобы по-новому взглянуть на вещи.

– Да ну.

– А за дружбу нашу мы должны благодарить Райланд. Придется оставить им по наследству все свои деньги.

– От меня они ни цента не получат, – объявила Зи. – Я иногда смотрю на журнал выпускников и думаю: нифига себе! И зачем я вообще это читаю? Придурок Придурковский, выпуск 1981 года, теперь работает в стратегическом планировании.

– Вместе с женой Дурой Придурковской, – добавила Грир.

– А вот про тебя там написать стоит, – заметила Зи. – Грир Кадецки, выпуск 2010 года, теперь работает у Фейт Фрэнк.

– Хорошо звучит, – одобрила Грир. А потом, вдруг сообразив, что разговор все время крутится вокруг нее, спохватилась: – У тебя тоже все встанет на свои места, Зи. Не сомневаюсь.

– Слушай, – сказала Зи, гораздо тише. – У меня тут кое-что для тебя.

Она полезла в карман куртки, и Грир решила, что ее подруга сейчас достанет какой-нибудь сентиментальный подарочек в красивой упаковке. Внутри окажется амулет, который Грир может взять с собой или надеть на шею в первый рабочий день.

Но в руке у Зи оказалась не коробочка и не подвеска на цепочке. А конверт. Это что, эмоциональное послание о том, как важна для нее их дружба? Очень трогательно. Женщинам дозволительно поверять друг другу свои чувства без утайки. Женщина имеет право сказать: «Я тебя люблю» без колебания и стеснения, без всяких намеков, что в этом есть эротический подтекст – даже если она лесбиянка.

– А, – сказала Грир, протягивая руку. – Спасибо, Зи.

– На самом деле, это для Фейт.

Теперь стало совсем непонятно, и Грир едва понимала, как быть с этим письмом. Ее как бы обхитрили, всучили ей что-то обманом.

– В смысле?

– Ну, – сказала Зи, – вчера вечером у себя в спальне, в доме у родителей, я не спала допоздна и мысленно составила один из тех списков, которые полагается составлять, чтобы понять, чем ты хочешь в этой жизни заниматься.

– Это он? Твой список?

– Да нет, подожди. Так вот, чтобы составить такой список, сперва нужно подумать, чего тебе в этой жизни точно не надо. И тут я поняла, что мне совсем не надо быть помощником юриста, мне это не интересно, а еще я знаю, что мне совсем не надо быть юристом, по крайней мере – корпоративным. Смотрю я на этих молоденьких адвокатов, из тех, что трудятся допоздна, изучают корпоративное право, выезжают по вызовам, как врачи, вот только работают не на благо человечества – за исключением благотворительных дел, которые им изредка разрешают вести. Они – полная противоположность Врачам Без Границ. Юристы Без Душ, вот как я их называю. При этом им хорошо платят, это их поначалу возбуждает и отчасти смущает, а еще работодатели водят их на бейсбол и на ужины, дают им билеты на спектакли «Цирк дю Солей» – это, по моим понятиям, не награда, а наказание – там все эти придурки в трико и с сердечками, намалеванными на физиономиях. Может быть что-то глупее арлекина? И все это слишком много у тебя отнимает, ты теряешь почву под ногами. Представление о добре. Ощущение, что за эту краткую земную жизнь успеешь сделать что-то полезное. Так вот, знаешь? Я так жить не хочу.

– А чего ты хочешь вместо этого?

– На самом деле, я бы тоже хотела работать в фонде у Фейт Фрэнк, – без напора произнесла Зи. – Если она меня возьмет.

Грир не знала, что ответить – она была ошарашена.

Зи нервно чертила пальцем на стойке какие-то каракули.

– Знаю, ты удивлена, что я вдруг так заговорила. Я ведь раньше ни о чем таком и не заикалась. Родители заставили меня заняться делом, которое может прокормить. Но то, чем занимаешься ты, наверное, тоже прокормит. И вот я подумала: может, я пригожусь Фейт. Я ведь по природе своей активистка. Всегда мечтала работать среди молодых радикалов. Здесь не то. Но Фейт – важная фигура в феминизме, мне кажется, я могу у нее многому научиться. Хотя это, конечно, так, мысли.

– Понятно, – сухо произнесла Грир.

– Я хочу делать что-то настоящее, где бы я ни работала. То, во что сама верю. – Голос у Зи слегка осип. – Моим родителям нравится работать судьями. Они просыпаются утром – и такие: «Трам-там-там, солнышко светит, пошли на заседания, дорогой». А ты вон как радуешься, что у тебя такая работа. Я хочу испытывать то же самое, – сказала Зи. – Мне кажется, у вас в фонде много всякой работы, а родители такое одобрят, потому что это же нормальное место, с зарплатой. Я согласна вообще быть у Фейт Фрэнк на побегушках. Буду ей чай заваривать или в таком духе – что, плохо? А она, возможно, иногда будет произносить что-то по-старинному умное, рассказывать о прошлом, и если я окажусь рядом, тоже смогу послушать. А еще – здорово же, если мы с тобой будем работать в одном месте? Сама знаешь, подруги часто расходятся, закончив учебу. У каждой своя жизнь, говорить больше особо не о чем. А мы можем сделать так, чтобы этого не произошло.

Грир отхлебнула пива и постаралась сделать так, чтобы голос звучал беспечно, без тени тревоги:

– И что ты написала в письме?

– Ну, я ей объяснила, кто я такая и почему хочу принимать участие в том, что она делает. Я очень старалась. Объяснила, что довольно плохо пишу. Напомнила, что она меня видела в тот же вечер, когда и тебя. В дамской комнате в нашем колледже. А потом изложила сагу про Зи Эйзенстат. В кратком варианте, не пугайся.

– Я не пугаюсь, – сказала Грир. Вечер стремительно приобретал иную окраску, а Зи, похоже, даже не понимала, почему. Они сидела уверенно, как сидела всегда, смотрела на Грир, ожидала ее одобрения. Грир хотелось, чтобы письмо Зи исчезло без следа, чего, конечно, произойти не могло: Грир знала, что послушно передаст его Фейт. Грир поиграла с конвертом, прислонила его к своей пивной бутылке. Конверт был непрозрачный, что внутри – не прочитаешь. «Она твоя лучшая подруга, Грир, – скажет Фейт, прочитав, – что посоветуешь, стоит мне взять ее в команду?» И Грир ответит: «Безусловно».

Письмо, прислоненное к коричневой бутылке, казалось, излучало собственный свет. Грир взяла бутылку, письмо шлепнулось на барную стойку, точно подкошенное.

– Ну, – сказала Зи, – так к которому часу тебе завтра на работу?

Глава пятая

Помещение фонда «Локи» украшали светильники со специальными энергосберегающими лампами, пока не доведенные до ума – света от них не вполне хватало, всем работникам приходилось напрягать зрение, они будто вчитывались в средневековые рукописи. Грир это не смущало. Бледный, с салатным оттенком плафон над ее кабинкой на двадцать шестом этаже испускал тусклое и странное свечение, когда она задерживалась на работе до немыслимо, почти абсурдно позднего часа, хотя постепенно до нее начинало доходить, что подобное рвение и трудолюбие могут показаться избыточными. Трудилась Грир с энтузиазмом, однако довольно быстро нащупала рамки своих обязанностей и поняла, что работа в «Локи» не будет такой уж захватывающе интересной. Фейт предупредила ее об этом на собеседовании, но тогда подобное казалось невозможным. Не то чтобы работать было скучно – это уж слишком сильно сказано – потому что Грир все еще восхищала сама идея работы. Понятие «рабочая атмосфера» казалось ей точным, атмосфера в офисе была будто на отдельной планете, состоявшей из комнат для совещаний, диспенсеров для чистой воды и корзин для бумаг. А вот задания ей давали несложные, однотипные – казалось, она стоит на обочине большого славного дела борьбы за права женщин. Она могла бы с тем же успехом работать в канцелярии какой-нибудь большой фирмы – эта мысль пришла ей к концу первого ее рабочего утра.

Грир проводила все время на телефоне или за компьютером, выуживая «да» или «возможно» у потенциальных лекторов, их помощников и представителей, составляя планы поездок, заучивая обозначения аэропортов мира – некоторые ее озадачивали. Почему Ньюарк – EWR, вместо, скажем, NWR или там NWK? Почему Рим – какое-то безликое FCO? Брат Кори, Альби, наверное, знал на это ответ – он любил собирать такие сведения.

В понедельник, во время обеденного перерыва, кто-то притащил в офис меню из кафе на вынос, все сделали заказы, потом собрали деньги. Кафе было ближневосточное, Грир просмотрела вегетарианские блюда и заказала фалафель в лаваше. Она подумала: наверное, они сядут все вместе, побеседуют о фонде, о своих планах и устремлениях, но вместо этого все растащили еду по своим кабинкам, так что и Грир сделала то же самое и жевала в неловком одиночестве; кабинку она обустроила так же, как свою комнату в общежитии: фотографии Кори и Зи, солидный запас протеиновых батончиков: более или менее съедобные «Малиновый смак», сухие как песок «Ванильные» – батончики ей сгружали родители. Кори в первый день прислал ей эсэмэску, попросил фотографии. Она отправила ему снимки из лифта и маленькой кухоньки, а также панорамное видео всего этажа, на которое попали и затылки коллег. «А еще давай забавные истории, – попросил Кори. – Не забывай, я работаю в консалтинге, скука невероятная». Но Грир пока чувствовала, что все интересное проходит мимо. У нее появилось ощущение, что скоро, слишком скоро, ей захочется большего. Другие сотрудники «Локи» явно уже делали куда больше. Ни ее, ни второго менеджера по бронированиям, бритоголового гея по имени Тад Ламоника, не приглашали на ежедневные совещания, но она иногда заглядывала за стеклянную стену зала для совещаний. Во главе стола сидела Фейт. Неизменно присутствовали три ведущие сотрудницы: Марселла Боксман, сексуальная двадцатитрехлетняя полиглотка, Хелен Брэнд, стильная, тридцатипятилетняя, в прошлом – создательница профсоюза и единственная афроамериканка в команде Фейт, а также Бен Прохнауэр, симпатичный, с решительной челюстью, пять лет как закончил Стэнфорд, недавно участвовал в стартапе по борьбе с голодом; тут же были Бонни Демпстер и Эвелин Пэнгборн, этакая вспомогательная старая гвардия, обеим за шестьдесят. Бонни была лесбиянкой, с эдакой афропрической (копна стоящих дыбом волос) и носила сережки в форме канделябров, которые сама смастерила из металлолома. Эвелин была старомодной, суховатой, неизменно надевала хороший шерстяной костюм. Обе работали с Фейт с самого дня основания «Блумера».

На третий день, в разгар совещания, Грир услышала из зала взвинченные голоса. Оглянулась, увидела за стеклом руку – та отчаянно жестикулировала. Это была рука Фейт – Грир разобрала это даже на расстоянии. Голос тоже был голосом Фейт, но звучал он непривычно-нервозно. Грир услышала: «Нет, на самом деле я не это имела в виду. Начнем с начала. Марселла, говорите». После этого заговорил голос Марселлы Боксман, скованный, будто она пыталась скрыть страх. Последовала еще одна ремарка все еще раздраженной Фейт, потом кто-то осторожно высказался в защиту Марселлы, но в итоге совещание пошло именно так, как этого хотела Фейт. Фейт, успокоившись, в итоге произнесла: «Молодчина!» – и все облегченно рассмеялись, хотя и с легким надрывом.

Когда зеленоватая стеклянная дверь отворилась с привычным шорохом, вид у всех, даже у Марселлы, был веселый и довольный. Более того, Фейт обнимала Марселлу за плечи, будто подтверждая, что все хорошо, страшное позади и больше не имеет значения.

Фейт случалось злиться и психовать – не зря о ней такое говорили, но по большей части она была выдержанна и любезна, особенно со своей ассистенткой Иффат и с остальными младшими сотрудниками. Грир довелось наблюдать, как она ласково разговаривает со старым уборщиком, который выносит мусор из ее кабинета, хотя до того он случайно выкинул диплом какого-то университета из Миннесоты, присудившего Фейт почетную степень.

Фейт, как начинала понимать Грир, была из тех людей, которые способны очаровать почти кого угодно. Именно очарованием Фейт и брала, оно, похоже, было ей необходимо, но давалось без усилия и использовалось исключительно во имя добра. Фейт не была ни творцом, ни визионеркой: таланты у нее были иные. Она умела просеивать и дистиллировать идеи и подавать их в таком виде, что другим делалось интересно слушать. Она была совершенно особенным человеком. При этом о ее личной жизни никто, похоже, почти ничего не знал. Даже о прошлой. Она часто давала интервью, но была неизменно обаятельна и загадочна – видимо, ей так нравилось. Если ты не посвящаешь других в подробности своей жизни, тебя не смогут поместить в ту или иную категорию, а значит, будут считать, что ты годишься в любую, а возможно и во все сразу.

Всем хотелось узнать Фейт поближе; Грир чувствовала, как среди сотрудников постоянно, пусть тихо и тайно, циркулирует это стремление. Грир была в курсе, что Фейт давно овдовела, у нее взрослый сын – да и только. Были ли у нее возлюбленные? Применительно к ней слово звучало по-идиотски. Фейт превосходила это понятие, она бы возвышалась над всеми возлюбленными, а они бы выглядели карликами. Еще она упоминала, что у нее есть сельский домик: как он выглядит? С мезонином? Кстати, а что такое мезонин? А ее квартира на Риверсайд-Драйв? Там бывала только ее ассистентка Иффат, но, будто бы понимая, что Фейт ее болтовня придется не по душе, никому подробностей не рассказывала.

Когда, после того напряженного совещания, Фейт подошла к кабинке Грир и сказала: «Эй, зайдите ко мне сегодня, ладно?», Грир разволновалась – вдруг она допустила какую-то ошибку и ее сейчас будут стыдить. Неудовольствие Фейт – ужас, ее похвала – счастье: как сказал бы Малик, математически точное равенство. Те, кто испытывал на себе удовольствие или неудовольствие Фейт, запоминали это навеки. Впрочем, сейчас Фейт улыбалась. Грир отправилась к ней, прихватив письмо Зи, засунутое в папочку. Она честно носила его с собой с самого понедельника, дожидаясь случая передать. Но поначалу казалось: слишком рано, слишком нахально заявлять, что она хочет трудоустроить еще и подружку. С другой стороны, Зи ждала новостей – так что откладывать тоже было нехорошо.

Они сели на противоположные концы длинного белого дивана. Лампа была наклонена, свет падал Фейт на щеку, высвечивая нежнейший, почти незаметный пушок, который виден был только под таким углом – Грир, понятное дело, не собиралась никому рассказывать, что его видела. Фейт подалась вперед, от нее исходил ее особый, очень приятный аромат, духи назывались «Шерше», Грир случайно услышала, как Фейт сказала об этом Марселле, которая и сама так заботилась о стильности, что теперь наверняка станет купаться в этом «Шерше».

– Расскажите, какие у вас впечатления от нашей работы, – попросила Фейт. – Только честно. Без оглядок на мое самолюбие. Мне любопытно, что вы думаете. Про наше замечательное начинание. Оно действительно замечательное?

– Пока, как мне кажется, оно похоже на замечательного младенца.

Фейт улыбнулась, а ведь шутка была даже не смешной! Шутка на грани шутки, и, пошутив, Грир тут же изложила несколько своих предложений, очень разных – не может быть, чтобы Фейт совсем не понравились все. Одно предложение состояло в том, чтобы изменить последовательность двух выступлений на первой конференции, которая планировалась в марте и была посвящена вопросу главенства.

А потом, не меняя тона, Грир перешла к следующей мысли:

– А еще мне кажется, нам стоило бы взглянуть, какие бывают новые феминистские блоги и что они предлагают.

Произнеся эти слова, Грир тут же подумала о том, как многие тамошние авторы любили уколоть Фейт: «Автор „Женских убеждений“ пытается нам доказать, что прыгнуть в постель к „Шрейдер-капитал“ – это нормально. Докатились до корпоративного феминизма, Фейт Фрэнк?»

Фейт только кивнула.

– Конечно, взглянем, – сказала она. – Но вы ведь помните: меня позвали сюда делать только то, что я умею делать.

Грир, как и все сотрудники Фейт, знала: работать на Фейт – не то же самое, что работать на какую-нибудь радикальную организацию. Тем не менее им нравилось, что ими руководит эта сильная, обаятельная, достойная, зрелая феминистка. Им нравились идеи, которые она отстаивала.

Разговор почти завершился, и Грир не хотелось портить впечатление, неловко всучив Фейт письмо Зи. Она решила о нем не упоминать. Скоро представится другая возможность, говорила она себе; скоро. Но, возвращаясь к себе по коридору, испытывая некоторое самодовольство – эк она ловко – Грир поняла, что на самом деле вообще не хочет отдавать Фейт письмо Зи. Не хочет делиться с Зи своей начальницей. Она пока еще не до конца поняла, где в «Локи» ее место: куда она вписывается, куда – нет. Завтра она, разумеется, отдаст Фейт письмо, но исключительно из чувства долга.

Настала пятница, а Грир так и не улучила подходящего момента, чтобы передать Фейт конвертик. А кроме того поняла, что вообще не станет его отдавать. Примерно в половине шестого, все еще сидя за рабочим столом, она услышала издалека голоса.

– Давай одевайся, Боксман! – крикнул кто-то. Это был Бен. Мужчины, как она заметила, часто называли женщин по фамилии, если хотели с ними пофлиртовать.

– Для вас – Боксманша, Прохнауэр, – подыграла ему Марселла.

– Кто-нибудь столик заказал? – поинтересовался смутно знакомый голос – потом Грир сообразила, что это Ким Руссо, секретарь заместителя директора с двадцать седьмого этажа: они виделись, когда пару дней назад Грир устроили экскурсию по «Шрейдер-капитал».

– Я заказала, – отчетливо прозвучал голос Бонни Демпстер. – В уголочке, если мы вдруг расшумимся.

– Мы обязательно расшумимся, – сказал кто-то еще. Возможно, Эвелин. – У них обалденный «грязный мартини». С нарезанными оливками.

– Кто-кто там у них обрезанный? – спросил Бен. – Ты про евреев, что ли? Они все обрезанные?

– На самом деле нет, – сказал Тад. – Уж ты мне поверь на слово.

– Она сказала «нарезанные оливки», – пояснила Марселла, и все дружно захохотали, прибыл лифт с резким «блям», голоса умолкли – вся компания дружно уехала вниз. Идут в бар, а Грир не позвали. Внезапно легкость и удовольствие от того, что она засиживается на работе, куда-то исчезли. Она уже привыкла к мысли, что ее не приглашают на некоторые совещания, но ведь и Тада не приглашают, Фейт всем дала понять, что в этом нет ничего личного. Тем не менее, Тада в компанию взяли, а Грир даже не предложили с ними пойти.

В офисе стало тихо. И Грир сделала для себя внезапное открытие: ей здесь одиноко, хотя раньше она этого вроде не замечала. Сейчас это стало очевидно. Окна в конце огромного открытого помещения затемнил вечер. Грир сидела неподвижно, внезапно ощутив свою незащищенность, и скоро услышала вдали какой-то звук. Шаги; возможно, кто-то отставший догоняет ушедшую компанию. Шаги тяжелые, мужские. Потом мелодия, насвистывание. Грир сидела, вслушивалась. «Strangers in the night», сообразила она. Шаги приблизились, замерли. Грир подняла глаза и с изумлением обнаружила, что на нее смотрит Эммет Шрейдер. Она видела его всего один раз, во вторник утром, когда он заглянул на двадцать шестой этаж для довольно неловкого представления сотрудникам «Локи». Он вошел тогда в более просторный из двух залов для совещаний, вокруг него так и роились молодые помощницы, а помощница постарше, неказистая и, видимо, долготерпеливая, следовала за ними, чуть приотстав.

Шрейдеру было семьдесят: львиноголовый, с длинными серебристыми волосами, в то утро на нем был облегающий темный костюм и дорогой галстук.

– Привет, привет! – обратился он ко всем с натужной жизнерадостностью, после чего они один за другим стали представляться ему, все, включая младших сотрудников. Когда дошло до середины, стало ясно, что ему до смерти надоело перед ними стоять и не терпится дать деру. В результате они стали произносить свои имена нервически, все ускоряя темп, вскоре эта гонка завершилась и Шрейдер ушел. Сегодня он был только в рубашке, без пиджака и галстука, но все равно чувствовалось нечто невнятно-пугающее в важном человеке в момент отдыха. Тут жди чего угодно.

– Ты у нас кто? – осведомился он, заходя в кабинку Грир.

– Грир Кадецки, – ответила она.

И начала судорожно обводить взглядом обстановку своего тесного пространства. На столе лежала дешевая пластмассовая щетка для волос; Грир недавно причесалась, на щетке осталось несколько волосков. Она вдохнула запах этого невероятно богатого человека и поняла, что запах у него – безусловно будоражащий, по меньшей мере – экзотический, потому что совсем не похож на запах ее ровесников, этих мальчишек-хипстеров, от которых веет дымом, чипсами, американо и маккиато. От Кори часто пахло протеиновыми батончиками, которые Грир ему выдавала целыми упаковками, а еще дешевым шампунем, который он покупал в аптеке – в составе якобы был бальзам, но Кори так мало обращал на это внимание, что как-то сказал: «мой шампунь с бальсой». Она ответила: «Ты правда думаешь, что моешь голову бальсой? Деревом, из которого воздушных змеев делают?» Кори пожал плечами и ответил, что вообще об этом не думает.

А вот про то, как выглядит, одевается и пахнет Эммет Шрейдер, кто-то думал, и очень старательно. Его вид и запах говорили о холдингах, недвижимости и полной уверенности в себе. Оказавшись с ним в непосредственной близи, Грир поняла, что ей совершенно необходимо спрятать свою непрезентабельную щетку.

– И чем ты тут занимаешься? – спросил Эммет Шрейдер, так, будто ему действительно интересно.

– Бронированиями.

– В смысле, выбираешь, кто именно будет нам плакаться в жилетку?

– Нет, пытаюсь их уговорить у нас выступить. Выбирают другие.

– Звучит захватывающе. Что делаешь на работе так поздно?

– Вы тоже еще на работе, – заметила она.

– У меня есть повод, – сказал он. – Прохлаждаюсь здесь с твоей начальницей. Мы с ней время от времени встречаемся с глазу на глаз. Не знаю, что бы я и делал, если бы мне не удавалось время от времени поболтать с ней после работы. Мне это совершенно необходимо.

– Она замечательная, – не задумавшись, выпалила Грир, и в голосе прозвучало такое почтение, что Шрейдер рассмеялся.

– Еще бы, – согласился он. Потом оглядел Грир с другим, задумчивым выражением на лице. – А ты фанатка Фейт Фрэнк, верно? – спросил он.

Грир смутилась.

– Ну, даже не знаю. Я восхищаюсь ее достижениями.

– Да ладно, говори правду. Мечтаешь стать такой же, да? Считаешь, что она всегда права. Пытаешься ей потрафить и всякая такая хрень.

– Пожалуй, верно. Но при этом я действительно восхищаюсь ее достижениями.

– И я тоже, – ответил Шрейдер.

Они немного посидели в уютном молчании. Он протянул руку, взял и покрутил ее щетку: возможно, ему просто надо было чем-то занять руки. Грир читала, что основатель «Шрейдер-капитал» – человек деятельный, ненавидит сидеть без дела и не любит ни на чем сосредотачиваться надолго. Много лет спустя, когда Грир уже приобрела известность, однажды на официальном ужине в Лос-Анджелесе ее спросили, может ли она назвать общее свойство всех преуспевших женщин, она подумала и ответила: «Мне кажется, почти все они знают, как разговаривать с мужчинами, страдающими синдромом рассеянного внимания». Все за столом сочли ее ответ крайне остроумным, на деле же в нем было немало правды.

– Итак, – вновь заговорил Шрейдер, – тебе не нравится пьянствовать с другими в конце рабочей недели? Ты не любишь картофельную шелуху и чертов лук – или чем там они заедают выпивку?

– Меня никто не приглашал. – Голос звучал так, будто ей очень саму себя жалко.

– А и не должны были, – объявил Эммет. – Смотри.

Он жестом велел ей следовать за собой, она и последовала, смущенно, настороженно – шагала за ним по коридору, пока они не оказались на кухне. Там, над кофеваркой, висела крупная надпись от руки: «ВЫПЬЕМ В ПЯТНИЦУ» – а дальше указывалось, где и когда назначена встреча. Грир так сосредоточилась на работе, что не заметила.

– Вечер пятницы – особое время, – поведал Эммет. – Все идут отдыхать. Те, кто работает на моем этаже и на вашем.

Грир поняла, что напортачила во всем – кроме собственно работы.

– Еще не поздно их догнать, – заметил Шрейдер.

Грир вернулась к себе в кабинку, сняла куртку с крючка. А потом торопливо зашагала по улице к старинному бурому фасаду «Вудшеда» с окнами в мелком переплете, где все сидели за столом в дальнем углу: подавляющее большинство сотрудников с двадцать шестого и несколько молодых ассистентов и администраторов с двадцать седьмого этажа. Когда Грир пересекла перегретый и переполненный бар и добралась до сдвинутых столов, Хелен Брэнд приветственно махнула ей и сказала: «Эй, подвиньтесь». Все пересели, выделив ей место, и она втиснулась между Беном и Ким Руссо с верхнего этажа.

– Приветик, – сказала Ким. Подняла стакан, приветствуя Грир. – Пью «Космо». Знаю, штука старомодная, но за эту неделю меня опять так затрахали, что иначе никак. – Она выпила. – Ты себе тоже возьми чего покрепче, – предложила она.

– Ладно, только я, пожалуй, в очень крепком не нуждаюсь. Работа у меня довольно спокойная. Даже слишком.

– Вы слышали? – обратилась Ким ко всем присутствовавшим. – У нее работа спокойная, а ей это не нравится.

– Все у тебя впереди, Грир, – успокоила ее с другого конца Хелен. – Я здесь всего на две недели дольше тебя. Спокойствие долго не продлится.

– Ну, у вас должность другая. Дел больше.

– Хочешь, чтобы у тебя было больше дел, – сказала Ким, – делай больше. Основное правило на любом рабочем месте.

– Спасибо, что просветили, – поблагодарила Грир.

– Стань незаменимой. Я вот умудрилась убедить начальника, что умею больше, чем все остальные вместе взятые, он и купился. Теперь звонит мне по выходным с дополнительными поручениями, и не скажешь же: «Спасибо, Дуг, я как-нибудь обойдусь». С другой стороны, мне в этом году премию выписали.

– В женских фондах премий не бывает, – посетовала Хелен. – Но я об этом с самого начала знала.

– Главная премия – улыбка Фейт, – сказал Бен. – Точно сам Господь Бог улыбнулся.

Грир отхлебнула из бокала, который перед ней поставили, и сказала:

– Хотелось бы, чтобы мне улыбнулся Господь Бог.

– Если он случайно не Госпожа, он тебе скорее уж подмигнет, – заметила Ким.

– Или прикончит, – вставила Марселла. – Нет, правда, почему мужчины так ненавидят женщин? Столько в языке всяких слов для выражения этой ненависти. Сука. Шлюха. Слово на «б». Прямо как тот затертый пример про снег в языке эскимосов. Но вопрос «почему» поднимать не принято. Бен и Тад, я к вам обращаюсь.

– Да ладно, Марселла, лично я не женоненавистник, – сказал Бен, вскинув руки. – Меня можешь не спрашивать.

– И меня тоже, – присоединился Тад. – Я чаще всего типа так говорю: «А почему, засранец, я обязан быть с тобой одного пола?» Это как иметь родственника-придурка, да еще и с той же фамилией.

– Фейт говорит, мужчины просто боятся женщин, – заметила Бонни. – В этом причина всего.

– Верно, – подтвердила Эвелин. – Она как-то высказала это по телевизору, когда выступала с этим писателем-болваном. В семьдесят каком-то году.

– Мы с Эвелин обе были среди зрителей в студии, – добавила Бонни. – Потом пошли все вместе есть фондю. Вы по большей части вообще без понятия, что это за штука, но тогда фондю было в большой моде.

– Использованные вилочки повсюду валялись, – подтвердила Эвелин. – Она еще сказала, чего именно боятся мужчины, но я не помню, чего именно.

– Неважно чего, – сказал Бен. – Уверен, что она сказала правду. Мужчины знают, что женщины держат нас в своих руках. Видят насквозь…

– Вот именно, ты на обед ел гамбургер, – объявила Бонни, и все рассмеялись.

– …и поэтому знают, что внутри у нас куча дерьма. При этом на главные должности назначают именно нас, женщины это знают, а мы знаем, что вы это знаете, так что мы, видимо, ненавидим вас потому, что у вас есть на нас компромат. Вы – очевидцы преступления.

Грир слушала и думала: жаль, что во всем этом не участвует Зи. Потом вспомнила, почему Зи не участвует, и ощутила доселе незнакомый острый укол совести. А еще она подумала о том, что Бен – просто мечта молодой феминистки, такой симпатичный, сам на стороне женщин, вовсе их не боится. К Кори это описание тоже подходит. Бен прижался ногой к ее ноге – видимо, неосознанно. Другой ногой она, кажется, прижалась к Марселле. К Марселле в этой ее короткой юбочке, в колготках, на каблуках. Марселла Боксман выглядела так, будто работала не в «Локи» и не в «Шрейдер-капитал», а в журнале «Вог». Грир до определенной степени сознавала, что завидует тому, как Марселла идет по жизни. Марселла сумела заинтересовать собой Бена, выжила после замечания Фейт и, скорее всего, когда-нибудь станет так или иначе главенствовать над другими. Здорово, что первая конференция посвящена именно главенству – Марселла наберется знаний о том, как поскорее осуществить неизбежное.

Все смеялись, в дальнем конце зала стало совсем жарко. Грир перевозбудилась, а разговор сделался громким, все громче, потом перевалил через пик, все впали в задумчивость, ощутили усталость. Новых бокалов не приносили, вечер определенно подходил к концу. У Бена и Марселлы явно намечено продолжение, подумала Грир: они поедут домой, в одну из постелей. Интересно, а остальных кто-то ждет дома? Грир тут единственная, кто вернется в пустую квартиру?

– Пора сваливать, – заметила Хелен.

Все достали кошельки, вытащили деньги, но тут кто-то произнес отрывисто: «Фейт» – само по себе это ничего не значило, поскольку имя Фейт упоминалось в их кругу постоянно, было биением сердца, раскатистым бульканьем в кулере. Грир подняла глаза и увидела, что Фейт направляется к их столу. Кошельки тут же скрылись в сумках и карманах – похоже, вечер еще не закончился.

– Фейт, сюда! – позвала Бонни.

В дальней части зала несколько человек подняли головы, начались перешептывания. Все улыбались, кто-то одобрительно произнес: «Фейт ФРЭНК!», а потом разговоры возобновились. Это Нью-Йорк, где знаменитости пьют с тобой из одного корыта – а по большому счету Фейт была не столь уж крупной знаменитостью. Сдвинутые длинные столы были забиты до предела, но тут все сдвинулись еще теснее, Грир еще плотнее притиснули к Бену – она даже чувствовала ключи у него в кармане. Фейт села напротив Грир, и перед ней почти сразу же появился мартини: бокал красиво запотел и покрылся каплями, сверху – пирамидка оливок на шпажке.

– Вот уж спасибо большое, – сказала Фейт. – Мир огромен, но если в нем есть места, где знают, какие напитки вы любите, значит, жизнь удалась.

С ней непринужденно заговорили, при этом никто не старался ее монополизировать. Грир заметила, как Фейт перемещается вокруг стола, не трогаясь при этом с места, напоминая лицо на картине, которое смотрит всегда на вас, где бы вы ни стояли. Каждому она говорила по несколько слов, на каждого обращала приязненный или смешливый взгляд.

Грир разговаривала с Ким, когда Фейт вклинилась в их разговор. Ким рассказывала, что между сотрудницами крупных корпораций не всегда складываются любезные отношения.

– Есть у нас наверху одна такая, имени называть не буду, – говорила Ким. – В ВК шарит отлично, но другим сотрудницам постоянно хамит. Я вечно про нее слышу истории. Я как-то ехала с ней в лифте, так она стоит, смотрит на дверь – и ни слова, даже не поздоровалась, а мне так и хотелось ей сказать: да, конечно, я всего лишь ассистентка, но вас никто не учил правилам вежливости? Я прекрасно понимаю, вам все время страшно, потому что вас запугали. В вашу профессиональную область женщин допущена лишь жалкая горстка, чтобы они чувствовали: туда впускают поштучно. Поэтому вежливость к другим женщинам для вас – непозволительная роскошь.

Суки, подумала Грир. Зи так называла женщин, которые ненавидят других женщин. Вспомнила, что Зи как-то раз пела песню, в которой было это слово.

Фейт вдруг произнесла:

– Ну как, Грир, завели тут знакомых? Обосновались?

Все дело в выпивке, в обстановке – так она думала потом. Все дело было в выпивке, в позднем часе, в этом совпадении: в тот момент Грир как раз подумала про Зи; впрочем, она вообще много думала про Зи на этой неделе, из-за письма. Ким отвернулась, заговорила с Иффат и Эвелин, давая Грир возможность пообщаться с Фейт; Бен, сидевший по другую сторону от Грир, беседовал с кем-то за соседним столом. Никто их не слушал.

– У меня есть подруга, которая очень хочет у вас работать, – внезапно произнесла Грир, едва ли не шепотом. – Она просила передать вам письмо, в котором рассказывает о себе. Вы ее тоже видели у нас в колледже.

– А, – сказала Фейт.

– Но, если уж быть с собой совсем честной, сама-то я знаю, почему до сих пор вам его не отдала.

– Ну и?

– Видимо, мне просто не хочется, чтобы она здесь работала.

– Она не справится?

– Я уверена, что она прекрасно справится. Она активистка. Очень самоотверженная. Плюс это она тогда мне про вас рассказала. Замечательная девушка. Просто мне почему-то не хочется всем этим ни с кем делиться. Хочется приберечь для себя.

Грир ждала, что Фейт станет ее упрекать, переубеждать. Сумочка, в которой лежало письмо, стояла у ног Грир под столом – ей она казалась опаснее ядерного чемоданчика.

– Понятно, – произнесла Фейт. – А почему так, можете сформулировать?

– Есть у меня подозрения, – сказала Грир. – Но если сказать вслух, может прозвучать некрасиво.

– А вы попробуйте.

– Мои родители были плохими родителями, – сказала Грир, и Фейт кивнула. – В доме вечно бардак, мы жили точно туристы в кемпинге. Редко садились вместе за стол. Их не слишком интересовала моя жизнь: школа, друзья. Им это казалось маловажным. Они считали, что жить нужно «не как все», но на деле получалось маргинально. Травку курили. И сейчас курят.

– Сочувствую от души, – серьезно произнесла Фейт. – Очень жаль, что никто ничего не заметил и не помог вашей семье стать семьей. Представляю, как вас это мучило. Ребенок всего-то и хочет любить и быть любимым – казалось бы, это так просто, а вот поди ж ты.

Прошедшее время стало для Грир неожиданным открытием. Фейт имела в виду: вас это мучило раньше, но теперь уже не имеет особого значения.

– Мне кажется, я не оправдала их ожиданий, – сказала Грир. – Потому что совсем на них не похожа. Но мне хотелось большего. – Она вдруг осознала, как ей легко говорить с Фейт. Совсем не как тогда в туалете. – Я честолюбива. Училась как проклятая, – добавила она. – И читала романы с утра до ночи. У меня была цель.

– И какая? – Фейт стащила зубами оливку со шпажки.

– Вобрать все, что есть в этом мире. А еще – убежать.

– Разумно.

– Но я не хочу сказать, что это извиняет мое нежелание видеть здесь свою подругу, – добавила Грир. – Просто мне кажется, это правда. Она бы очень обиделась, узнав про эти мои колебания. – Она замялась. – Она в любом случае спросит, чем кончилось дело, придется что-то ответить. – Грир подумала. – Могу сказать, что передала вам письмо, но вакансий не было. Если я так поступлю, это будет ужасно?

Фейт не ответила, продолжая смотреть на нее в упор.

– Грир, стоит мне прочитать письмо и принять решение, приглашать вашу подругу на собеседование или нет? – спросила она мягко. Грир не знала, что ответить. – Или оставить все как есть?

– Не знаю.

– Тогда предложение его прочитать остается открытым, – сказала Фейт. – В понедельник можете положить письмо мне на стол. Или не положить.

– Спасибо, – несчастным тоном выдавила Грир.

Повисло молчание, Грир боялась, что Фейт отвернется, может, даже рассердится и заговорит с кем-то другим. Но вместо этого она сказала:

– Мне нравится ваша привычка во все вдумываться, Грир. Вы – человек искренний, толковый, даже если дело касается тех ваших поступков, которыми вы совсем не гордитесь. Хотите написать для меня несколько текстов?

– Еще бы, – ответила Грир. – С радостью.

– Вот и хорошо. Перед первой конференцией мы собираемся провести несколько небольших мероприятий. В основном речь идет об обедах и ужинах для журналистов. Человек на двадцать пять максимум. В неформальной обстановке. Я хочу, чтобы на них выступили женщины, которые лично испытали на себе несправедливость и попытались что-то с этим сделать. Они не из светских дам. Совершенно не умеют выступать публично. На конференциях их не будет, но на небольших мероприятиях мы их хотим использовать в качестве затравки. Очень важно, чтобы они понимали, что именно им говорить. Я почитала, что вы пишете, послушала, как говорите – мне кажется, вы сможете помочь им оформить их истории в слова.

– Как здорово, – сказала Грир. – Я вам очень благодарна, Фейт.

– Не за что. Значит, договорились.

Так дело и решилось. Грир будет писать для «Локи» короткие речи. И тем самым станет незаменимой. Вечер прошел прекрасно, включая и тягостную его часть – рассказ про письмо Зи. Грир понимала, что запомнит этот вечер надолго, будет вспоминать, как сидела за длинным столом, пила, все с большей и большей легкостью болтала с другими людьми, которые тоже хотят менять мир к лучшему. И с ними сидела Фейт. Фейт, которая похвалила Грир. Похвала казалась мягкой, точно бархат, а желание получить похвалу было – тоже как бархат – с налетом пошлости. И даже неважно, подумала Грир, что нынче не произошло ничего такого, что заставит Фейт думать: какой незабываемый вечер!

Фейт не станет думать: как мне было приятно поговорить с этой молоденькой Грир Кадецки. Я знаю, что у Грир нравственная дилемма – отдавать мне письмо или нет, я видела, как она преодолевает себя. Юная Грир на правильном пути, я очень рада, что это происходило на моих глазах, рада ей в этом помогать. Отличный выдался вечерок, особенный, памятный.

Нет, Фейт не будет считать этот вечер особенным. Особенным его будет считать только Грир.

И тут Бонни Демпстер произнесла:

– Фейт! Помнишь ту занятную кричалку, которую мы придумали на марше Ассоциации равноправия?

Фейт повернулась к Бонни и припомнила:

– Раз, два, три, четыре?

– Точно! – воскликнула Бонни, – А что там дальше было?

На что Фейт ответила:

– Ой, Бонни, понятия не имею.

А потом остальным:

– Старею, как видите.

Они рассмеялись.

Письмо Зи, так и лежавшее у Грир на самом дне сумки, вдруг стало вещью малозначительной. Выйдя утром на работу, Грир попросту про него забыла: буквально ни разу о нем не подумала, а Фейт не напоминала. У Фейт и так дел было невпроворот – к ней то и дело приходили с вопросами, за советами, за распоряжениями, постоянно слали ей электронные письма.

Через несколько дней Грир вдруг вспомнила: письмо – и подумала, что уже поздно. Слишком много времени прошло. Фейт наверняка обо всем забыла, лучше не напоминать. Вернее, так Грир про себя решила.

Вот только в тот же вечер Зи позвонила из своей детской спальни в Скарсдейле – она сидела под старыми плакатами с изображением «Spice Girls», Ким Гордон из «Sonic Youth» и всяких вымирающих зверушек из полей, лесов и тундры.

– Как, удалось тебе передать Фейт письмо? – спросила она.

Грир помедлила – сердце у нее екнуло, мысли понеслись вскачь.

– Мне очень жаль, – сказала она, – но там сейчас нет вакансий.

– А, – протянула Зи. – Обидно. Я знала, что шансов мало. А она что-нибудь сказала про мое письмо?

– Увы, ничего.

– Неважно! – сказала Зи, как у них было принято. А потом: – Спасибо, что хоть попыталась. Нужно мне как-то вырываться из этой адвокатской шарашки.

Откровенный разговор с Фейт, потом бездействие, потом ложь. В такой последовательности – и все, точка. Грир впоследствии не раз задумывалась о том, есть ли у каждого человека личный предел подлости. Случается, между делом глянешь в унитаз или на клочок использованной туалетной бумаги – и вдруг сообразишь, что ведь это, это ты таскаешь в себе постоянно. И оно все ждет возможности вывалиться наружу. Когда они с Зи договорили, она запрятала письмо в нижний ящик одежного шкафа. Ей было интересно, что именно там сказано, и все же она ни за что не станет его читать, никому не расскажет о своем поступке. Правду знает только Фейт.

На следующий день, придя на работу, она обнаружила, что Иффат оставила у нее на столе папку с материалами о женщинах, которые будут выступать на приемах для журналистов. По ходу следующих двух месяцев женщины эти одна за другой приходили в офис, и Грир их расспрашивала. Она выслушивала истории о домогательствах, отказах в равной оплате труда или в праве заниматься спортом, о попытках это изменить. Женщины начинали свой рассказ, чувствовали, что Грир слушает очень внимательно, и постепенно раскрывались.

Во всех историях было одно общее: глубоко укоренившееся мучительное ощущение несправедливости. Несправедливость разъедает. Иногда женщины воспламенялись негодованием с первых же слов, иногда выглядели побежденными, плакали в ладони прямо в конференц-зале, рядом с Грир. Лица перекашивались, при этом они были у всех на виду, Грир даже хотелось их спрятать: она понимала, что вокруг – стекло, что все, кто проходит мимо, видят их зеленоватые размытые силуэты. Если рассказчицы плакали, случалось заплакать и ей, однако она ни на миг не прекращала делать пометки, не выключала маленького диктофона. Она быстро усвоила, что самой говорить много не надо: без этого лучше. А когда рассказчицы уходили, Грир садилась и писала тексты их выступлений – как будто они диктовали их ей прямо в ухо.

Первую речь Грир написала для Беверли Кокс: она работала на обувной фабрике на севере штата Нью-Йорк, труд мужчин там оплачивался лучше, а кроме того, над женщинами глумились, их домогались, и все они работали в раскаленном и задымленном цеху. Изготавливали они дорогую обувь для богатых покупательниц: сплошные острые носы и каблуки как клинки. Грир сидела у себя в кабинке, проигрывая запись, в наушниках, и слушала, как Беверли, запинаясь, рассказывает: она сидит в ряду женщин, которые изготавливают каблуки, напротив – ряд мужчин, которые изготавливают подметки, и мужчинам платят больше. Когда Беверли об этом узнала и пожаловалась начальнику, работники-мужчины затравили ее, начали угрожать. Поменяли замок на ее шкафчике в раздевалке – она не могла туда попасть; прокалывали ей шины, оставляли на рабочем месте записки угрожающего и порнографического характера. Запахи кожи и клея ассоциировались у Беверли с унижением: они въелись ей и в одежду, и в голову. Она обратилась к адвокату, тот дал ей адрес фонда.

– Я каждое утро выхожу из машины и иду на фабрику, точно по доске над морем, – сказала Беверли и расплакалась.

Грир ответила:

– Поплачьте, не спешите.

Очень долго в записи слышны только испуганные прерывистые всхлипы Беверли, в одном месте Грир говорит:

– Ничего страшного. Очень хорошо, что вы решились об этом заговорить. Я вами просто восхищаюсь.

А потом Беверли произносит:

– Спасибо, – и громко сморкается.

Потом опять тишина. Грир не пыталась ее прервать. Когда человек говорит о том, о чем ему говорить трудно, понукать его недопустимо. Грир сидела у себя в кабинке, слушала всхлипы, потом – продолжение разговора.

Когда Беверли произнесла свою речь за обедом в итальянском ресторане в центре города, перед небольшой группой местных журналистов, все притихли от изумления. Грир, разумеется, переживала, ведь это она писала речь – и знала, что Фейт, принимавшая во встрече участие, это знает тоже. Фейт потом подошла к Грир и на ходу прошептала:

– Молодчина.

Но больше всего Грир порадовала даже не похвала Фейт. Да, знать, что тобой довольна Фейт Фрэнк, конечно, прекрасно, но еще сильнее Грир вдохновляло то, что речи, которые она пишет, возможно, придадут этим женщинам честолюбия; того честолюбия, которое есть у нее.

Зима растворилась, гул в офисе стал громче, лампы горели дольше, свет их стал даже зеленее, работа затягивалась до позднего вечера. В поздний час часто заказывали пиццу – это напоминало студенческие дни, когда ночью готовишься к экзамену. Билеты пока продаются слишком вяло, однажды объявила им Фейт в два часа ночи, размахивая куском пиццы. Очень востребованная бывшая градоначальница-инвалид, которая должна была стать гвоздем программы на первой конференции, посвященной сексуальным домогательствам в отношении лиц с ограниченными возможностями, только что отказалась от участия.

– У нас тут сумасшедший дом, – пожаловалась Грир Кори по Скайпу в ту же ночь, еще позже. – Не успеваем ни спать, ни жить ничем, кроме работы. Только ею и занимаемся.

Он, впрочем, слышал азарт в ее голосе.

– Везет тебе, – ответил он из-за своего рабочего стола в Маниле – там был день, он перекладывал документы, связанные с компаниями, на которые ему было решительно наплевать. Другим сотрудникам это было интересно, а ему – нет, по крайней мере, недостаточно интересно. – Наверное, мне бы полагалось получать от работы больше удовольствия, – заметил он однажды. – Ты же получаешь.

Фейт постоянно твердила: все зависит от успеха первой конференции. Провалимся – «Шрейдер-капитал» даст нам отставку. Продажа билетов шла туго, однако рекламная кампания в прессе была развернута массивная, в офис приходили съемочные группы, журналисты надолго уединялись с Фейт в кабинете для интервью.

Однажды в марте, в понедельник, незадолго до начала конференции – уже настала ночь, но все оставались на работе столько, сколько нужно, – Фейт сказала, что сейчас сделает объявление. Встала перед всеми и произнесла:

– Знаю, что вы устали. Знаю, что вымотались до предела. Знаю и то, что вы без понятия, как пройдет конференция. Я тоже. Но хочу сказать, что вы лучшие на свете сотрудники. Вы все работали, как лошади, но нельзя до бесконечности вот так ишачить (смех), кто-нибудь обязательно загремит в психушку. Возможно, это буду я. Поэтому я приняла решение: нам нужно всем отсюда свалить.

– Прямо сейчас? – откликнулся кто-то. – Такси!

– Хорошо бы. На самом деле, я имела в виду, что хочу пригласить вас к себе в деревню на выходные. Еду и выпивку обеспечу, надеюсь, будет весело. Что скажете?

Хотя предложение было сделано в последний момент и не являлось приказом, разумеется, ехать согласились все. Их будто приглашали проникнуть в крепость – посмотреть, что за тайны там спрятаны. Наверняка удастся узнать что-то новое про Фейт, которая не любила афишировать личную жизнь. В субботу все они поехали одним поездом, потом расселись по такси и добрались до дома Фейт. Там, в лесу, мобильная связь была совсем ненадежной.

– Скажите своим близким, что можете быть недоступны, – предупредила Фейт.

Такси, в котором сидела Грир, свернуло с шоссе на заросшую дорожку, они долго катили среди каких-то неопрятных зарослей, потом заросли поредели, расступились, и неподалеку показался симпатичный домик под черепичной крышей, с красными наличниками – на крыльце стояла и махала рукой Фейт. Она была в переднике, в руке держала скалку, волосы развевались. Вид у нее был как у отважной красавицы из первопоселенцев.

Войдя внутрь, Грир не сразу смогла разглядеть всю обстановку загородного дома Фейт Фрэнк. В разных предметах она усматривала разные смыслы, в некоторых, скорее всего, вымышленные. Рядом с торшером стояло бордовое кожаное кресло – кожа растрескалась, а там, где Фейт не один десяток лет прислонялась к обивке головой, еще и облезла краска. Ненадолго, пока не смотрят, Грир села в кресло, откинула голову, и хотя ничего предосудительного в ее поступке не было, через миг вскочила, как собачка, которая знает: на мебель забираться нельзя.

Комната Грир, которая на первый взгляд казалась обычной гостевой, оказалась не просто комнатой. Напротив узкой железной кровати стоял старый комод, на нем – разные безделушки, в том числе – маленький запылившийся кубок с гравировкой:

Летний футбольный турнир «Малышок-1984»

Линкольну Фрэнк-Ландау

За умение поддержать других

Итак, сын Фейт проводил каникулы в этой комнате. И вот сейчас материализовался, точно дух, из позолоченного кубка. Даже в призрачной форме он источал легкую угрозу – Грир, непоправимо-единственный ребенок в семье, вдруг представила, каково это – иметь брата или сестру. А точнее – каково иметь брата или сестру, если ты – ребенок Фейт Фрэнк. Вам обоим очень повезло, одна беда: эта исключительная мама у вас одна на двоих. Впрочем, возможно, Линкольн всегда понимал, что его мама – одна на всех. Фейт боролась за права женщин и девушек: «Если мир не готов о них заботиться, придется нам», – говаривала она; возможно, Линкольн испытывал к ним сильную ревность.

Возможно, Линкольн понимал и другое: мама принадлежит еще и своим сотрудникам. Даже сейчас Фейт полностью отдавалась тем, кто работал в «Локи». Например, время от времени находила время пригласить Грир к себе в кабинет или посидеть за обедом с ней и еще парочкой сотрудниц – у каждой бумажная тарелка на коленях. Она расспрашивала Грир о жизни, и та, смущаясь, рассказала про Кори, который живет на другом конце света. Фейт постоянно хвалила Грир за ее тексты. Некоторые из женщин, чьи истории Грир записывала, потом продолжали с ней общаться, рассказывали, как у них дела: новая работа или, наоборот, неприятности.

– Ты прекрасно передаешь голоса этих женщин, – недавно сказала Фейт. – Помню, ты говорила, что иногда затрудняешься высказывать свои мысли. Зато, похоже, у тебя есть обратный дар: ты – отличный слушатель. А это не менее важно, чем умение говорить. Слушай и дальше, Грир. Ты такой… сейсмолог, прижавший стетоскоп к земле. Не пропусти ни одного толчка.

Здесь, в сельском домике, голос Фейт было слышно издалека: она что-то кричала, тут же слышался смех и ответный вопль. Вот раздался стук в дверь, потом – потише, это стучали в другие двери. Марселла возвестила: «Фейт зовет всех вниз – пьем коктейли и готовим ужин!» Через пару минут все уже были внизу, никто не задержался.

Фейт, стоявшая на кухне с ножом в руке, осведомилась:

– Кто пойдет ко мне в поварята?

Вызвались все, вскинув руки. Но Грир среагировала быстрее остальных.

– Так, мисс Кадецки, беру вас на работу, – сказала Фейт. – Лук порежете для начала?

– Конечно.

Уж она порежет лук – он так и затанцует у нее в руках. Если бы Фейт спросила: «Сумеешь решить теорему Ферма?» – Грир ответила бы: «Конечно, решу» – а потом взяла бы мелок, подошла к доске и решила.

Фейт подала ей полотняный мешок с луком. Грир пристроилась к разделочному столу, пытаясь выглядеть человеком на своем месте. Принесли пино-нуар, разноцветные бокалы ручного дутья. Грир достался цвета морской волны, в стеклянной массе остались пузырьки воздуха, вино пришлось очень кстати, бросилось ей одновременно и в голову, и в ноги.

– Сегодня в меню стейк, – объявила Фейт на всю кухню, раздался одобрительный гул.

Грир хотела было сказать: «Я буду только гарнир», но тут тема разговора переменилась – ладно, она потом напомнит Фейт, что не ест мяса. Теперь же все взялись обсуждать конференцию – она начиналась во вторник.

– Я все жалею, что мы не уговорили сенаторшу Макколи у нас выступить, – посетовала Хелен. – Из головы не идет.

Все настороженно замолчали. Всякий раз, как упоминалось это имя, все вешали носы и начинали дергаться. Энн Макколи, сенатор от Индианы, была мощной силой, этаким паровым катком, грозной фигурой: она серьезно пощипала женские репродуктивные права, особенно репродуктивные права неимущих женщин. Энн Макколи было уже под семьдесят, однако останавливаться она, похоже, не собиралась.

– Я пытался, – сказал Тад. – Отправил в ее канцелярию раболепно-велеречивое письмо. Употребил все изыски стиля, все равно не помогло.

– Я бы удивилась, если бы она дала согласие, – заметила Иффат. – Не любит она женщин.

– А я бы не удивилась, – возразила Хелен. – Она часто выступает на мероприятиях. Ее хлебом не корми – дай всласть поспорить.

– Зуб даю, что она будет баллотироваться в президенты, – вставила Эвелин. – Дама хоть и немолодая, но тем не менее.

– Я ее боюсь до полусмерти, – объявила Бонни.

Марселла добавила:

– Я выросла в Индианаполисе, помню, как ее переизбирали. Она просто заклевала своего оппонента – он выступал за право женщины самостоятельно решать, делать ли ей аборт. Помню фотографии эмбрионов на плакатах.

Они поговорили о праве на аборт, о составе Сената, о принуждении к проституции – у Фейт это вызывало особое возмущение, и когда о подобных явлениях заходила речь, в голосе ее появлялись металлические нотки. Потом почему-то отвлеклись на английский детективный сериал, героиню которого – красотку-инспектора Джемму Брайтуайт – на работе донимали сексизмом, а на участке у нее было сплошное насилие. Почти всем очень нравилась Джемма Брайтуайт, и все они, в том числе и Фейт, процитировали фразу из одной из последних серий – она успела стать крылатой: «А вот дерьмом меня поливать не надо. Сэр». Все рассмеялись и еще выпили.

Хелен заговорила о том, что женщины – часть экономической системы настолько несправедливой, что поправить это можно, только сломав ее полностью.

– Чтобы клочки, блин, по закоулочкам, – закончила она, и Бен отсалютовал ей бокалом.

Фейт не согласилась:

– Если у нас такое и произойдет, – сказала она, – женщинам в очередной раз достанется. Посмотрите на Кубу и Венесуэлу. И там у женщин никакого равенства.

– А почему, как вы думаете? – услышала Грир собственный голос.

Все подняли на нее глаза. Марселла плотно сжала губы, будто думала: «Ты, безголовая – фигли задавать такие дурацкие вопросы?» Впрочем, больше никто на Грир так не смотрел – уж всяко не Фейт, которая с готовностью попыталась ответить:

– Мне кажется, что представления о том, кто такие мужчины и кто такие женщины, об их сути, укоренены очень глубоко. Женщины должны подчиняться. Ими нужно командовать. Эти представления утвердились почти повсеместно. Да, есть экономический аспект, и он никогда никуда не денется. Но есть и психологический, о нем тоже нельзя забывать. – Несколько человек кивнули, хотя те же мысли, в разных вариантах, они слышали от Фейт и раньше. Тем не менее, даже Бонни и Эвелин, которые слышали особенно много разных версий, явно были не прочь выслушать и еще одну.

– Я заметила, – продолжала Фейт, – что, когда речь заходит о феминизме, все смотрят на него под разным углом. Задача нашего фонда – смотреть сразу под всеми. И мы не должны забывать о роли экономики. Дело в том, что в любом обществе, даже самом справедливом, детей рожают все равно женщины. Таким образом, на них ложится работа по дому, двойная трудовая нагрузка. – Она потянулась к верхней полке, достала старинную сушилку для салата. Листья сполоснули, положили внутрь, Фейт несколько раз сильно дернула за веревочку – к сушилке будто двигатель подключили. Несмотря на гул, она продолжала свою речь:

– Даже в самых продвинутых странах, вроде Швеции и Норвегии, вся хреновая работа в итоге достается женщинам. На это навешивают красивые ярлыки – как вон в ИКЕА каждой вещи дают особое название, чтоб звучало позаманчивее. У меня вон есть стул, называется «Лейфарн». Вот только в каждой вещи необходимо видеть ее суть. – Сушилка, побурчав, остановилась, а Фейт обвела всех глазами. Все слушали, не было ни одного равнодушного и отрешенного лица, как обычно бывает, когда сотрудники собираются вместе, чтобы выпить.

– Мы с Бонни и Эвелин уже совсем старенькие, – продолжала Фейт, – шестидесятые помним так, будто это было вчера…

– Или сегодня утром, – вставила Эвелин.

– Так вот вам назидательная история. Женское движение тогда вынуждено было отмежеваться от левого движения, где верховодили мужчины, – и знаете почему? Левым мы были решительно не интересны. Есть у меня ощущение, что в ближайшее время это повторится. Мы увидим прогрессистов, которые скажут, что в рамках существующей системы решить женские проблемы невозможно, но если изменится система, то и жизнь женщин изменится более или менее автоматически. Нам, помимо прочего, придется показать, что мы поддерживаем антирасистов. Я, знаете ли, уговорила Эммета дать денег на особые проекты Обществу репродуктивной справедливости, а также одной организации, которая поддерживает начинающих чернокожих писательниц. Понятное дело, это капля в море. В любом случае, надеюсь, что наша конференция наделает шуму. И что-то изменит.

Все молчали, а когда Фейт договорила, Тад сказал:

– Спасибо, Фейт, за приглашение. Для нас это особая честь.

– Ну, зря вы так. Мне хочется, чтобы вы рядом со мной чувствовали себя свободно. – Фейт улыбнулась особой улыбкой, будто подшучивая над собой, и добавила: – Вот я и подсыпала наркотиков во все ваши напитки.

– Фейт Фрэнк замешана в скандале с транквилизаторами, – вставил Бен. – Бомба, а не заголовок.

– На «Локи» сразу обратят внимание, – добавила Грир.

– Да, кстати, – сказала Фейт, – расскажите-ка, каких музыкантов мы собираемся пригласить на конференцию. Потому что если поручить это мне, я притащу всех фолк-певиц-феминисток, которых слушала сто лет назад на Лилит-Фейр. А это, знаете… слегка пованивает нафталином.

Тут рассмеялись все, а Хелен сказала:

– Ох, Фейт, как же я тебя обожаю.

– Я тебя тоже, – откликнулась Фейт.

– Мы, кстати, пригласили Лил Наззл, – сообщила Марселла.

– Да ладно?! – удивился Тад.

– А как хоть ее имя-то пишется? – поинтересовался Бен. – Я все забываю.

– Я не в курсе, – ответила Грир.

Он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ, а потом оба смущенно потупились.

– Боюсь, я вообще не понимаю, о ком речь, – призналась Фейт.

– Она хип-хоп танцует, – пояснила Иффат. – Кстати, совершенно замечательно. Она тебе понравится, Фейт.

– Да хоть бы и прыг-скок, – сказала Грир.

Она посмотрела на лук и обнаружила, что на доске лежит целая горка – когда она успела столько накрошить? А еще ее ошеломило, что зеленый бокал с пузырьками почти опустел.

– Как я уже сказала, набор участниц у нас отличный, – заметила Фейт. – Адмирал флота. Монахиня-активистка.

– Изумительно, что мы даже и имен-то их не помним, – вставила Марселла.

– Лично я помню, и вам бы тоже не помешало, – парировала Фейт. – Но не сегодня. Сегодня пьем вино, едим стейки, валяем дурака и переводим дух.

Грир заново наполнила бокал, обвела всех глазами, подумала, как же ей повезло, что она здесь, со всеми этими людьми, представителями молодого и старого поколения, тощими и полными, брюнетами, блондинами и русыми, геями, гетеросексуалами и, возможно, бисексуалами. Зи, впрочем, сказала бы, что сводить людей к формулам недопустимо, – наверное, так и есть. Но в тот день Грир наслаждалась их единением. Прославленные и безвестные, горькие, соленые, сладкие. И даже вкуса «умами». Фейт, подумала Грир, в определенном смысле, безусловно, «умами»: особый, самостоятельный вкус, раз попробовал – захочется еще.

Они беседовали, смеялись, пили, и Грир уже воображала себе, как после выходных во всех подробностях расскажет об этом Кори. Его занимали истории из ее нью-йоркской жизни, так же как Грир занимали истории про Манилу – где его жизнь была зеркальной противоположностью ее собственной. Ей и сейчас уже столько всего хотелось ему рассказать про эти выходные.

Меня поселили в комнату сына Фейт, скажет она, и я вообразила себе, каково было иметь такую мать.

Наверняка непросто, ответит Кори.

Уж точно непросто.

Грир посмотрела на себя глазами Кори: представила, что он наблюдает за ней с порога, в этом золотистом свете. И тут ее рука – а она резала лук с новообретенной, довольно беспечной уверенностью, соскользнула, и лезвие ножа Фейт Фрэнк вошло ей в большой палец.

– Черт, черт! – вскрикнула Грир, как будто пытаясь защититься от самой себя.

Все кинулись к ней, она слышала будто издалека, как Эвелин бормочет: «Господи, сколько крови. Ах, я не выношу вида крови». Все метались, но никто не знал, что и где, кроме Фейт, которая хладнокровно взяла все на себя: отыскала очень старую пожелтевшую жестяную аптечку в глубинах ящика рядом с холодильником.

– Без пальцев отсюда еще никто не уезжал, – заверила она Грир – та была смущена и так злилась на себя за то, что испортила отличный вечер, что из глаз ее текли настоящие, а не луковые слезы.

– Правда? А Беспальчик МакГи? – осведомился Тад, в ответ повисло молчание, и Тад поспешно добавил: – Простите. Идиотские шутки на нервной почве.

Фейт повернулась к присутствовавшим и ровным голосом распорядилась:

– Берите бокалы и ступайте в другую комнату. С Грир все будет хорошо. Уж я позабочусь.

– Вы уверены? – уточнила Иффат, входя в привычную роль ассистентки. – Я могу чем-то помочь?

– Я прекрасно справлюсь. Спасибо, Иффат.

Фейт встала рядом с Грир возле глубокой мойки из нержавеющей стали, обмыла окровавленный палец под сильной струей холодной воды, обсушила, крепко зажав рану, смазала антибактериальной мазью, перевязала, заклеила пластырем. Удивительно, какая легкая рука была у этой привыкшей над всеми главенствовать женщины. Удивительно, что она умела превращать свое главенство в нежность. Может, именно этого мы и хотим от женщин, подумала Грир – палец пульсировал и кровоточил. Может, в нашем воображении так и станет выглядеть мир, когда во главе его встанет женщина. Приобретя могущество, женщины постоянно откалибровывают и перекалибровывают нежность и силу, модулируя, подправляя. Главенство и любовь редко уживаются. Явилось одно – другой пора на выход.

Фейт говорила:

– Пока завяжем, посмотрим, остановится ли кровь. Поднимите вверх, выше уровня сердца. Вряд ли придется накладывать швы.

– Не могу поверить, что взяла и расплакалась.

– А чего плохого в слезах? Мне кажется, их недооценивают, – заметила Фейт.

– Я чувствую себя девочкой, которой мама лечит бо-бо. И мне стыдно.

– А маме не стыдно вовсе. Помню, я так же перевязывала сына, когда он был маленьким, – Фейт откинула волосы и произнесла: – По моему опыту, дети редко одаривают тебя именно тем, на что ты рассчитываешь. И вообще одаривают крайне нерегулярно.

Грир вспомнила футбольный кубок в спальне, мальчика, который умел поддержать других – теперь ему за тридцать, и он далеко.

– Но иногда все-таки одаривают?

– Ну, давайте подумаем, – сказала Фейт. – Считается – когда обретают счастье, да? Или когда спят. Мне иногда было даже стыдно за то, как я радовалась, что он заснул. Он был славным малышом, но с детьми столько хлопот. И потом, когда он спал, я знала в точности, что с ним происходит.

– А теперь? – не подумав, спросила Грир. – Теперь он какой?

– Теперь? Этого я почти не знаю. Живет своей жизнью. Налоговый адвокат, совсем на меня не похож. Вряд ли я так уж ему нужна. И я больше никогда не вижу, как он спит. Я считаю, что раз в год нужно устраивать общегосударственный выходной, и в этот день взрослые дети обязаны будут позволить родителям уложить их в кроватку.

Она умолкла, Грир тоже не спешила прерывать молчание. Фейт приоткрыла, обнажила перед ней свою жизнь, стала чуть-чуть ближе. Между ними замерцала душевная близость, и Грир не хотелось ее спугнуть. Они молча стояли у раковины, рядом с окном, выходившим в темноту на дворе – ее рассекал луч единственного фонаря, в который, будто специально, как раз заскочил олень. Он остановился в конусе света, осмотрелся.

– А. Он порой заходит в гости, – сказала Фейт.

Олень стоял, приподняв одну ногу, как будто шел по траве и внезапно задумался – наверное, про ягоды, или листья, или странные фигуры: пожилая женщина и молодая, застыли в раме маленького окошка. Фейт шевельнулась, олень вздрогнул, умчался прочь.

Через некоторое время Грир очухалась, и все же обращались с ней как с юной героиней; разожгли гриль, опять встал вопрос о стейках.

– Полагаю, все едят мясо? – осведомилась Фейт. – Если нет, объявите об этом сейчас, а потом уже не раскрывайте рта.

– Разве что с целью положить туда кусок стейка, – добавила Иффат.

Грир хотела было напомнить, что она вегетарианка – о чем, собственно, все и так знали, они же столько раз обедали вместе, но сейчас почему-то никто не посмотрел на нее с привычным ожиданием на лице. Видимо, на тебя куда меньше обращают внимание, чем тебе кажется. Она только что пережила момент особой близости с Фейт, сейчас думала о сыне Фейт, явно ее несколько разочаровавшем, и ей почему-то показалось, что, отказавшись от стейка Фейт, она ее тоже разочарует. А Грир мучительно боялась этого – и потому промолчала.

– Ладно, – сказала Фейт. – Хотя на улице и холодновато, я все-таки разожгу гриль. Надеюсь, все любят стейк с кровью?

– Да! – хором ответили все, в том числе и Грир, к собственному удивлению.

Грир увидела в окно, как Бен с Марселлой устроили краткий поединок-флирт на шампурах. Скорее всего, они сегодня лягут в одну постель; возможно, сквозь стены будет слышно, чем они там занимаются, ко всеобщему смущению и зависти. Гриль дымил, плевался – от него пошел запах когда-то зажаренного, а теперь как будто вновь по волшебству появившегося мяса.

За столом кусок стейка, подцепленный на длинную вилку, шлепнулся Грир на тарелку – из руки самой Фейт.

– Вуаля, – возгласила Фейт. – Похоже, хорошо получилось. Надеюсь, крови не слишком много.

– Мы тут кровожадные, – заметил Тад.

Грир с застывшей улыбкой смотрела на огромный шмат мяса, истекавший кровью, – точно голова человека, спрыгнувшего с крыши. Фейт положила сверху кругляшок масла с пряностями, и он тут же растекся мертвенной пленкой по всей необъятной поверхности.

– Наворачивайте, Грир, рана не помеха, – пригласила Фейт.

– Ага, и с культей можно, – отшутилась Грир.

– А меня, пожалуйста, не ждите. – Фейт пошла накладывать следующему.

Грир взяла вилку в покалеченную руку, неловко подняла; она сидела с ножом и вилкой наизготовку, гадая, как же теперь все это есть. Мясо было внутри красновато-синим, неестественным, каким-то извращенным.

Все вокруг жевали и ахали.

– Ох, это божественно! – тихо простонала Марселла, и Грир вообразила ее в постели с Беном. – Обалденно, Фейт.

– Совершенно офигительный стейк, – высказался Тад.

– Знаешь, Фейт, если с фондом ничего не получится, – сказала Хелен, – можешь открыть ресторан и назвать его «Феминистский стейк Фейт Фрэнк». Стейки будут подавать с жареной картошкой, шпинатом в сливках и с обещанием равенства.

Единственной, кто не похвалил мясо, оказалась Грир; скоро ее стало тяготить собственное молчание – она поняла, что нужно хоть что-то сказать.

– А кроме того, к каждому стейку в феминистском ресторане будет прилагаться равноправный доступ в салатный бар! – добавила она.

Фейт, поняв, что это попытка пошутить, улыбнулась.

Грир заняла руки: отрезала безупречный кубик, разделила на части. Посмотрела на свет – очень напоминало рисунок, где изображена в разрезе ткань человеческого тела. Есть мясо, если ты его ненавидишь, не брал в рот четыре года, – извращение, своего рода людоедство. С другой стороны, напомнила она себе, это – проявление любви. Если съесть, она станет человеком, которому Фейт и дальше будет доверять, к которому будет прислушиваться, на которого будет полагаться: человеком, ради которого ей захочется поджарить мясо. Грир положила кубик в рот – в надежде, что он растает, точно кусок сахара, но мясо упрямо сохраняло свою форму, целостность, не подавалось ни одним волокном, ни одной жиринкой. Грир казалось, что во рту у нее – миниатюрная бойня с привкусом дверцы шкафа из кедрового дерева. Это было омерзительно.

«Главное – чтобы не вырвало. Держись», – приказала она себе.

Грир попыталась сформулировать мысль о мясоедении по-другому: а сильно ли оно отличается, скажем, от полового акта? Поначалу, с Кори, Грир было и занятно, и страшно. Вскоре страх приутих. Она поняла со временем, что другие люди не так уж плохи. Кори, по сути, тоже другой человек, душа, заключенная в долгое тело. Кори – горячо ею любимое животное. А значит, этот кубический кусочек загубленной, несчастной коровы – не такая уж плохая штука.

Прощай, коровушка, сказала она себе, вообразив зеленый луг вдалеке. Надеюсь, что твоя недолгая жизнь хотя бы была счастливой. Она сглотнула, заставила себя не давиться. Мясо прошло в желудок, там и осталось.

– Вкуснятина, – проговорила Грир.

В воскресенье утром, стоя на платформе в ожидании поезда в 10:04, который должен был увезти их обратно в город, к финальному этапу подготовки конференции, все включили мобильники – те постепенно оживали. Экраны вспыхнули, на них засветились яблоки, и все сотрудники «Локи» с большим интересом стали изучать, что за это время пропустили. Отвернувшись друг от друга, они бродили по платформе, прослушивая голосовые сообщения и читая эсэмэски.

Грир в смятении обнаружила, что с момента приезда к Фейт Фрэнк получила тридцать четыре голосовых сообщения и восемнадцать эсэмэсок. Непонятно, но факт: какой-то из ряда вон выходящий поток попыток до нее достучаться – почти все из Манилы.

Глава шестая

В рассветный час на входе в международный аэропорт Ниной-Акуино образовалась несообразно длинная очередь – она вела к металлоискателям, через которые полагалось проходить всем, не только пассажирам. Кори Пинто, который последние два часа периодически захлебывался рыданиями, брел в этом ряду, и глаза его мучительно саднило. Он пытался, как принято говорить, держаться, но получалось у него плохо.

Едва он миновал пункт досмотра, голос в громкоговорителях прошептал что-то про рейс 102, и Кори понял, что нужно шевелиться. Он начал проталкиваться мимо тех, кто стоял кучками впереди, повторяя: «Извините! Макикираан по!» – но никто не расступался. Люди стояли в семь – двенадцать рядов, прижимая к себе рюкзаки и чемоданы, у некоторых было просто по несколько коробок, перевязанных изолентой.

У Кори багажа не было – он о нем забыл. Всякая логика покинула его после того, как в середине ночи ему сообщили новость. Он ответил на звонок, потом встал посреди гостиной своей квартиры и сообщил делившему с ним жилье коллеге Макбрайду:

– Мне нужно ехать.

Макбрайд – они были шапочно знакомы в Принстоне, хотя принадлежали к разным общественным слоям и никогда бы не подружились – посмотрел на него с кожаного дивана, на котором развалился (закругленные подлокотники, холодная скользкая поверхность), проигрывая старые задания из «Ред-дед-редемпшен» – игру он заставил прислать ему из родительского дома, когда его взяли на работу в «Армитейдж и Рист».

– Чего? – переспросил Макбрайд. – Четвертый час утра, блин. Ты куда собрался?

Из его уродских наушников, похожих на мушиные глазки, каждый с выпуклой кругляшкой посередине, долетала музыка. Идиотский рэп Пуньяшуса:

Я видал, как ты сидишь в корейском спа, ногой болтая,

Я видал, как ты сидишь там, борзая такая.

Третий их сосед, Лоффлер – он только что получил степень финансиста в Вартоне – спал у себя в комнате, откуда постоянно несло дешевой травой, которой он затарился, когда ездил в Сагаду и с риском привез сюда, чтобы угостить соседей. Все они очень прилично зарабатывали, и при том что совершенно не хотели швыряться деньгами да еще и подвергаться опасности, крохоборничать не хотели тоже. Поэтому жили в этом выпендрежном небоскребе в районе Макати, вдали от запруженных улиц – будто уютно отдыхали в кармане на шелковой подкладке, в котором селились, трудились, развлекались и тратили деньги экспаты.

– Новости, – коротко произнес Кори.

– Поразительная конкретность, – ответил Макбрайд. – Хочешь, чтобы я догадался? – Кори снова заплакал, лицо его исказилось от боли, и, разумеется, Макбрайд растерялся. – Ну, подскажи разгадку, – не отставал он. – Дома кто-то умер?

Кори печально кивнул.

– Бабушка, что ли?

Он отрицательно покачал головой.

Когда среди ночи зазвонил мобильник, Кори сел в кровати и увидел родительский номер. Его раздражало, что они никак не могут запомнить разницу во времени между Восточным побережьем США и Манилой. Дребезг телефона лишил его ночного сна. Он ответил сдержанно, недружелюбно, желая показать родителям, что он уже взрослый, у него есть обязанности, он должен высыпаться. Но отец кричал в трубку по-португальски нечто совершенно безумное:

– Sua mãe matou seu irmão!

– Что? – он явно неправильно перевел услышанное. – Ты что такое говоришь?

– Твоя мать убила твоего брата.

Голос отца, полный непереносимой муки, поведал, как мать Кори, сдавая назад от дома, случайно наехала на Альби – он играл на подъездной дорожке, она его не заметила. У Альби был раздроблен позвоночник, сломанная кость пробила легочную артерию. Он немного продержался, а потом умер в реанимации в Спрингфилде.

– Что? Ты ничего не путаешь? – растерянно спросил Кори, ероша волосы в темноте, потирая лицо, пытаясь совладать со своей то трясущейся, то отлетающей в сторону ладонью.

– Да. Она его убила, – повторил отец. – Я не могу на нее смотреть.

– Где она?

– Спит. Ей укол сделали.

– Ладно. Ладно. – Кори пытался думать. – Наверное, тебе тоже нужно сделать укол. Я сейчас еду в аэропорт. Утром попробую улететь. Здесь сейчас ночь. На дорогу уйдет целый день.

Едва он произнес эти слова, как понял, что тоже не понимает, как теперь сможет взглянуть на мать. Кори стиснул телефон, потом позвонил в авиакомпанию, выслушав дребезжащую инструментальную версию «Сильных», звучавшую снова и снова. Забронировал билет, позвонил Грир – она нужна была ему в новом, взрослом качестве. Ему сейчас казалось, что она может что-то изменить. Включился автоответчик. «Где ты? – спросил он. – Ты мне нужна». Он никогда еще не говорил ей таких слов. Все время – «люблю», никогда – «нуждаюсь».

Он продолжал лихорадочно набирать ее номер, все громче и громче отзывался на ее автоответчик, потом вешал трубку. Отправил множество сообщений: «Перезвони» – без ответа. Сообщить ей про гибель Альби голосовым сообщением казалось немыслимым, невозможно было выплеснуть эти слова просто в воздух. Нужно было, чтобы Грир услышала в тот же миг, когда он их произнесет, чтобы вдохнула весть в тот же миг, в который он ее выдохнет – так, как это делают при искусственном дыхании.

– Перезвони, пожалуйста, – прошептал он, как будто изменение модуляции могло заставить ее откликнуться. – В любое время. Все очень, очень плохо.

Ответа не последовало, и тут он вспомнил ее слова: она собиралась на выходные в деревенский дом к Фейт Фрэнк, а там нет мобильной связи. Фейт Фрэнк, этакая ее супергероиня. Казалось бы, уж столь влиятельный человек, как Фейт Фрэнк, и мог бы добиться мобильного сигнала у себя в доме. Кори ходил взад-вперед по тесной комнатушке, в сумятице своих вещей – над корзиной пенится выброшенная бумага, на бюро – батарея пустых пивных бутылок. Помещение наполнял затхлый дух беспорядка – скоро его уничтожит их экономка Дже Матапан: она подрядилась наводить порядок у трех высокооплачиваемых молодых американцев, которые сами не умели вести хозяйство. «У мальчиков, – говорила она, покачивая головой, когда приходила и окидывала их жилище взглядом, – всегда в доме такая грязь». При этом никогда не выражала недовольства.

В темноте, мучаясь спазмами в желудке, Кори стянул тренировочные штаны, купленные в универмаге «Гринбелт», полез в ящик за свежими трусами. Дже забирала грязное белье в подвальную комнатушку, которую никто из мужчин никогда не видел. «Во, Дже», – говорили все трое, вручая ей свои вещи, и она молча все брала, стирала трусы в пятнах мочи и спермы, гладила рубашки, чтобы они могли с внушительно-самоуверенным видом явиться в офис «Армитейдж и Рист» в Руфино-Пасифик-Тауэр, здании со стальным каркасом, самом высоком во всех Филиппинах.

Кори подумал: похоже, в свои двадцать три года он лишится рассудка и остаток жизни будет бесцельно бродить по улицам Манилы. Дже увидит его, взгрустнет, подумает: один из моих грязнуль головкой повредился. Тот, длинный!

Искать что-то еще было некогда, Кори надел черные выходные брюки, брошенные на стул, засунул в передний карман паспорт и шагнул к двери. По дороге в аэропорт – в такси испорченный ремень безопасности бесцельно лежал у него на коленях, точно обессиленная рука, – он смотрел, как негромко бормочущий, сияющий Макати убегает вспять.

Он не успел привыкнуть к здешней жизни. Новые впечатления начались с первой же минуты. Когда он летел на Филиппины на самолете авиакомпании «Катей Пасифик», вскоре после получения диплома, стюардессы обращались с ним, как с давно утраченным другом. Он откинулся в кресле и понял, что не чувствует себя чужаком, самозванцем. Более того, его длинное тело без труда уместилось в небесную кровать, которая напоминала колыбель и даже покачивалась, пока они летели над океаном.

Вскоре Кори Пинто из городка Макопи в штате Массачусетс уже ел всякие разные димсамы и минутные стейки; ел, не беспокоясь за то, сколько съест. Жизнь в Принстоне подготовила его к этой новой жизни, которая даже начинала казаться заслуженной, притом что в некоторые моменты накатывало ощущение, что он вообще ничего не заслужил. Где-то вдалеке раздавались стоны и кряхтение эконом-класса.

В Маниле ему и другим заранее нашли жилье. Название у их дома было абсурдное: «Континентальные арки». Макати был районом зажиточным и уютным, но стоило выйти за его пределы, и ты оказывался в Маниле с ее стремительным и незнакомым ритмом. Почти все, с кем Кори приходилось общаться, прекрасно говорили по-английски, и все же он решил поучить тагальский – многие местные английский знали плохо, а ему не хотелось выглядеть снобом за пределами собственного улья; так что стоило приложить усилия. Иногда они с соседями по комнате ходили в город выпить в местных барах и дешево перекусить именно в том районе, которого, по мнению ознакомительной брошюры от «Армитейдж и Рист», нужно было избегать с особым тщанием.

Они катались на «джипни» – полуавтобусах-полуджипах, раскрашенных в крикливые цвета с граффити поверху; иногда на этих колымагах красовались дьяволы или орлы, а рядом – слова или фразы вроде «МОНСТЕР-МОБИЛЬ», или «ИИСУС МЕНЯ ЛЮБИТ КРЕПКО», или «МИСС РОЗА И ЕЕ БРАТЬЯ». Пассажиры сидели на двух длинных скамьях лицом друг к другу – по городу здесь передвигались вот так, подпрыгивая на ухабах. «Байад по», – нервически произнес Кори, передавая водителю деньги, когда сел на джипни в первый раз. Потом это стало привычным и почти естественным.

Манила произвела на Кори и приятное, и тягостное впечатление: все богатство сосредоточилось в Макати; полицейские патрули с собаками досматривали машины, подъезжавшие к лучшим гостиницам – багажники открыты, чтобы охрана посветила туда фонариком; экзотические переплетения изобильной листвы; лотки с рыбой и фруктами; ароматнейшая еда даже в самых крошечных забегаловках; повсюду – невероятно красивые дети; шокирующая бедность и торговые центры – обалденные торговые центры, в которых так и кипела жизнь, потому что там работали кондиционеры, а воздух снаружи был противоположностью кондиционеров. Манила казалась муфельной печью, в которую их всех поставили на обжиг.

И вот, после нескольких месяцев, в течение которых он много зарабатывал, ел адобо и хрустящую пату, до поздней ночи веселился на вечеринках с клиентами, вдали от Грир, которая его ждала и жила своей жизнью в другом городе, – теперь, в состоянии неизбывного горя, он мчался на такси с испорченным ремнем безопасности в аэропорт Манилы, чтобы улететь домой и побыть с родными: не стало его брата. Кори радовался, что ремень испорчен, не нужно ему никакого ремня.

– Хотите – можете попадать в аварию, – сказал он водителю. – Мне похрен.

– Что вы сказали? – переспросил водитель, глянув в зеркало заднего вида, чтобы оценить ситуацию.

– Можете съезжать в кювет. Я не хочу жить. Хочу умереть.

– Но я-то не хочу умирать, – заметил водитель. – Мне кажется, вы ненормальный человек, – добавил он со сдержанным смешком. Потом любопытство взяло верх, и он, смягчившись, осведомился: – А чего вы не хотите жить?

– Мой брат попал под машину, погиб. За рулем была моя мать.

– Сочувствую, – задумчиво произнес водитель. – Ваш брат. Мальчик или мужчина?

– Мальчик. – Кори вспомнил умненькое подвижное лицо брата, зная, что со временем оно утратит подвижность, уйдет в прошлое. Иначе невозможно.

– Как ужасно. – После этого водитель молча съехал на обочину. В небе появились проблески подступающего рассвета. Они сидели вдвоем в неподвижной машине, водитель вытащил пачку ментоловых сигарет, стукнул по ней, выбил сигарету для Кори – тот ухватил ее сквозь щель в пластмассовой перегородке. Водитель подал ему зажигалку, потом взял обратно, закурил сам. Они курили в горестном молчании.

Ночь превратилась в утро, окрашенное привкусом ментоловой сигареты, который так и оставался на языке, пока Кори шел через терминал, чтобы улететь домой. На сей раз места в бизнес-классе не оказалось, да фирма в любом случае вряд ли бы согласилась его оплатить. Не будет кровати, чтобы уместить туда длинное, внезапно сделавшееся очень хрупким тело. Кори сел на единственное место, которое удалось забронировать в последний момент: в ряду возле туалета, посередине, где его зажали своими телами крупный жирный дядька и крупная жирная тетка. Кори сидел, съежившись, плакал, смотрел филиппинский фильм без субтитров – чтобы заполнить голову словами, которых не понимаешь, а глаза – яркими движущимися картинками и проблесками плоти.

Дети в фильме не умирали, в нем была любовь, брак, неверность и секс – вечный секс, интересный всем, на всех континентах. Потом фильм закончился, Кори снова пришел в себя и обнаружил, что неуютно зажат между своими соседями. От кого-то из них – от кого, он не понял – шел запах пряностей, дрожжей и чего-то тревожного, не имеющего названия. Впрочем, он столько плакал, тело его выделяло такие токсичные и тревожные химические соединения, что этот запах мог издавать и он сам.

Когда он добрался до дому, Грир уже была в Макопи. Он долетел до Лос-Анджелеса, потом до Нью-Йорка, потом доехал автобусом до Спрингфилда и на такси до своего городка – там было снежно и холодно, и он вспомнил, что не взял пальто. Кори целые сутки не чистил зубы и не мылся: он представлял собой зловонное пропотевшее существо с грязным лицом и ртом. В самолете он иногда плакал, чувствовал недомогание и подозревал, что недомогание останется с ним навсегда, в острой или хронической форме, смотря какой день выдастся. Он все еще не мог осмыслить того, что никогда больше не увидит Альби, не будет у них привычных разговоров, разлетавшихся сразу во всех направлениях, будто шкодливый фейерверк.

Такси остановилось возле дома Пинто. Рядом, перегораживая подъездную дорожку, стояло несколько машин: он узнал зеленый «Понтиак» тети Марии и дяди Джо. Кори вошел в дом через незапертые двери, и его тут же обступили родственники, некоторые плакали; потом круг разомкнулся, и он увидел Грир – она стояла одна в стороне. Она вытерпела все семейные сцены даже в его отсутствие, не стала прятаться в родительском доме до его приезда. Родственники оставили их наедине в гостиной.

– Кори, Кори, – произнесла она, и эти слова оказались правильными. – Ну, Кори, иди сюда. Я люблю тебя. Солнышко, я так тебя люблю.

«Солнышком» она его называла редко, и он подумал: как странно. «Солнышко» – слово для экстремальных ситуаций. Она протянула руку за пределы их привычного словаря, позаимствовав это слово у предыдущих поколений, потому что привычные слова не подходили. «Солнышко» – странное слово, но оно стало мостиком над страшным провалом, отделявшим то, что было раньше, от того, что есть теперь. Солнечный мостик, который, как сможет, поведет их вперед. Они сидели рядом, собственный запах был противен даже ему самому, а Грир была такая славная и перепуганная, и глаза у нее мучительно покраснели.

Кори был подростком, когда брат его появился на свет – и тогда это было черт знает что: младенец в доме, который ревет, когда ты пытаешься заснуть, или делаешь уроки, или думаешь про секс. Кори долго игнорировал этого докучного, вечно пукающего младенца, но потом младенец начал ползать, это оказалось интересно, а потом заговорил, и это оказалось даже еще интереснее. Чего он только не говорил! Каких только вопросов не задавал! В два года – Дуарте: «Расскажи про удобрение». В четыре – Бенедите, разглядывая спиральную макаронину на тарелке: «Она что ли баловалась? Вон как ее накрутили. Ты же говоришь, когда Кори балуется: „Ну я тебе хвост накручу!“»

– Я в это не верю, – сказал Кори Грир, уронив голову на руки. – Что мне делать? – спросил он, подняв глаза.

– В каком смысле?

– Чтобы вернуть все обратно.

– А, понятно. – Она серьезно кивнула. – Я тебе помогу.

– Каким образом?

Грир помолчала, обдумывая.

– Не знаю, – сказала она. – Но сделаю.

Они сидели рядом на скользком пластиковом диване, потом Кори положил голову Грир на колени, и они так долго молча плакали, что через некоторое время расслышали пощелкивание включаемой газовой горелки. Видимо, кто-то решил, что пришло время все-таки поужинать.

– Ты с работы отпросилась? – не забыл поинтересоваться он.

– Ну, это не так важно. Не переживай.

– Погоди, – сказал он. Попытался сосредоточиться – непосильная задача, потом все-таки вспомнил. – Разве эта ваша штука не сейчас? У вас в «Локи»? Все эти выступления в конференц-холле? Или я даты перепутал?

Грир передернула плечами, тем самым выдав себя. Первая конференция, «Главенство женщин» (она как-то раз ему объяснила, что это значит, немного смущаясь, но при этом радуясь, как это звучит), над подготовкой которой она работала с первого дня, начиналась завтра утром, и она была там очень нужна. Вот только ее там не было и не будет.

– Ты уверена, что без тебя обойдутся? – не отставал Кори.

– Конечно, обойдутся. – Она помолчала. – Когда ты сходишь наверх, к маме?

– Не знаю.

– Кори, придется. Я тоже потом к ней схожу, если ты сочтешь, что она захочет меня видеть. А тебе нужно идти прямо сейчас.

Он как-то нашел в себе силы подняться наверх. Отец ушел в бар с одним из дядюшек – его вообще почти весь день не было дома. В родительской спальне было темно, шторы опущены, он вошел без стука и просто встал у постели, заложив руки за спину, будто страж. Мама лежала на боку под ворсистым покрывалом, на котором Кори с Альби часто сидели, выдергивая ворсинки: все эти узелки и катышки занимали неугомонные ручки.

Разумеется, она была в ужасном состоянии, смогла лишь слегка приподнять голову.

– Ты что, не видела, что он на дорожке? – безжалостно выпалил он в конце концов.

Она повернула к нему лицо.

– Кори, это ты.

– Да, это я.

– Я его не видела в зеркало, – сказала она.

– А ты хоть поглядела?

– Да, клянусь! Я не знаю, как это произошло, – сказала она и отвернулась снова.

Ему стало стыдно за собственную безрассудную жестокость, поэтому он произнес спокойнее:

– Ну ладно. Ладно. В общем, я здесь.

И быстро вышел из комнаты.

Отец не возвращался до вечера, Бенедитой занимались тетушки, поэтому Кори решил пойти к Грир, через улицу, в дом Кадецки. Родители Грир обняли его, произнесли ласковые слова, потом оставили их в покое. Кори долго принимал душ в ванной на втором этаже, а потом они с Грир легли в ее постель и с надрывом, но истово предались любви. Он не прикасался к ней много месяцев, был как всегда чуток, будто бы через секс пытался решить неразрешимую проблему смерти. Он, как всегда, стукался об нее тазовыми косточками и заметил, что тело ее сделалось будто бы элегантнее. Это была новая, нью-йоркская Грир. Та, что жила и дышала своей, не его жизнью.

А тебе хочется секса, приятель, подумал он, когда Грир дотронулась до его члена. Жуть как хочется. Гляди, девушка тебя прямо там трогает, а ты ее! В открытую, обоюдно. С определенной целью, приятель. Альби интересовался всем: был прирожденным исследователем. Настал бы день, когда он начал бы исследовать свою девушку, блестящую девушку, ровню себе.

Были поминки над открытым гробом – провести целый день рядом с телом братишки было невыносимо – а потом панихида в католической церкви. Мама на кладбище упала в обморок, папа помог ей встать, хотя и неохотно. Они едва разговаривали, и никто особо не удивился, когда через два дня после похорон Дуарте-старший постучал в дом Кадецки, вежливо попросил позволения поговорить с сыном, который, по сути, перебрался туда, и наедине, в кухне, сообщил Кори, что ненадолго вернется в Лиссабон.

– Сейчас?

– Да. Мне нужно уехать на время.

Он уехал, несколько дней от него не было ни слова – Кори это удивляло, он полагал, что они будут перезваниваться постоянно. Мама, и без того убитая горем, завела еще одну песню.

– Где Дуарте? – спрашивала она с постели.

– Уехал ненадолго в Лиссабон, – раз за разом повторяли ей тетушки, дядюшки и Кори.

Когда вернется, папа так и не уточнил, и вот, воспользовавшись телефонной карточкой из ящика кухонного стола, Кори позвонил ему и задал прямой вопрос:

– И что ты там? – спросил он.

– Побуду еще немного.

– «Немного» – это сколько?

– Не знаю.

– Ладно, давай начистоту. Ты не вернешься, да? – спросил Кори, последовала пауза, потом вздох, а потом признание: да, в ближайшее время его можно не ждать.

– Мама одна не справится, – укорил его Кори. – Она все время лежит.

– У нее есть сестры. Деньги буду высылать. Плюс оставлю ей машину. Пусть теперь давит кого вздумается.

– В твоей семье беда.

– Я по тебе буду скучать, но с ней жить больше не могу. Мне двоюродный брат предложил здесь работу. Ты замечательный сын, – добавил Дуарте и заплакал.

Когда Кори рассказал об этом Грир, она возмутилась:

– Да как же он мог?

– Об этом тебе придется самой его спросить, если он когда-нибудь появится.

– Ты, разумеется, можешь жить тут, со мной, сколько хочешь, – предложила она. – Мои родители, считай, и не замечают, что ты здесь. Да и что я здесь тоже.

– А тебе не надо разве возвращаться в Нью-Йорк? К работе? – спросил он.

– Успеется.

– Грир, ты сбежала с конференции. Это же ужас. Причем из-за меня.

– Ты меня не принуждал. Я сама так решила.

– Но ты им была очень нужна, я прав? – Она промолчала. – А что говорят – все нормально прошло?

– Да, – ответила она. – Все прошло отлично.

– Фейт Фрэнк на тебя рассердилась? – не отставал он.

– Кори, – сказала Грир, – я здесь потому, что сама так решила, понятно? Не переживай.

Следующие полтора дня, уже у себя дома, он смотрел на «Ютубе» ролики с фрагментами заседаний и речей, искал «Локи» по хэштэгам и упоминаниям – были среди них и ядовитые (фонд обвиняли в том, что он позарился на «тридцать сребреников» от «Шрейдер-капитал»), но в основном – одобрительные. «Мероприятие в Центаури-Центре всех воодушевило», – писал кто-то. «Грандиозное событие», – писал кто-то еще, а дальше шли подробности: какие проникновенные выступления, какая отзывчивая аудитория.

Он посмотрел запись программной речи Фейт Фрэнк. В свои шестьдесят восемь она, безусловно, оставалась сексуальной. Ему понравились ее сапожки – эдакий легкий перегиб. Говорила она вдумчиво, серьезно, остроумно, принимали ее с энтузиазмом – и он понял, чем она так нравится Грир. Женщины склонны преклоняться перед другими женщинами: он подумал, что если бы был женщиной, то тоже заинтересовался бы Фейт Фрэнк.

Посмотрел он и других – выступали исключительно женщины: астронавтка, адмирал, танцовщица хип-хопа, поэтесса – ее сборник, посвященный бедности в Америке, только что получил уважаемую премию. Некоторые говорили серьезно и сосредоточенно; другие – как, например, поэтесса – увлекательно. Плюс конференция была высокотехнологичной: огромные круговые экраны, на которых показывали кадры из жизни докладчиц; выступал хор девочек из чикагской Саут-Сайт – акустика оказалась великолепной. Эммет Шрейдер не поскупился, а Грир все пропустила. Кори это мучило, несмотря на все ее заверения.

Однажды утром мама его встала с постели и спустилась в кухню, где сидели Грир с Кори и его тетя Мария.

– Что, мам? – спросил он, насторожившись. – Тебе чего надо?

– Я чувствую дух Альби, – заявила она. – Gênio Dois. Он здесь. Хочет, чтобы я сбросила кожу.

Она подняла руки и показала следы – она чесала и расцарапывала кожу. Впоследствии Кори прочитал в интернете про психопатические проявления в период траура. Сейчас же он просто уставился на мать, не зная, как реагировать.

Ей нужен присмотр – так порешили тетушки и дядюшки. Они делали все, что могли, позвонили ее начальству и сказали, что работать она не сможет. Но у них были собственные дела и семьи, никто не мог остаться в Макопи надолго. Даже Грир в итоге поняла, что должна вернуться к работе – и Кори подтвердил, что она права.

– А ты? – спросила она, когда они снова остались одни.

– Думаю пока здесь побыть.

– Правда? А сможешь?

– В смысле? У меня нет выбора.

– Ну, ладно, – произнесла она неуверенно.

– Что? – спросил он после паузы. – Что такое?

– Ничего, просто я за тебя переживаю. Несправедливо, что на тебя такое обрушилось.

– Так уж вышло, Грир.

– Я считаю, что ты удивительный сын, – сказала она, но ему это не показалось комплиментом.

– Да, я удивительный, – произнес он сдержанно. – Страх какой удивительный. Так что мне придется побыть здесь.

Комната Альби взывала к Кори со странной свирепостью – будто звуковые волны долетали из глубокой пещеры. В первые дни он туда не заходил, но, когда родственники разъехались, а сам он официально переселился к себе домой, позвонил в «Армитейдж и Рист» и расторг с ними контракт, приведя начальство в ужас (его непосредственный руководитель сказал: «Вы правда отказываетесь? Вы первый, кто это делает»), его потянуло в комнату, где раньше жил его брат.

А потом, после первого раза, он уже не мог противиться этой тяге. Кори подолгу сидел на синем коврике, над ним на полке стояли фигурки баскетболистов с подвижными головами – они начинали усердно кивать, стоило потревожить половицы шагом, а вокруг были раскиданы фигурки-трансформеры. У одной была поднята рука, другая пинала пустоту; у третьей туловище было выкручено назад совершенно невозможным образом: все они застыли в последнем, теперь уже неизменном движении.

Кори вытащил школьные тетрадки Альби, рисунки и блокноты и ненасытно в них вчитывался, будто там можно было отыскать спрятанные ключи, которые непостижимым образом дадут ему знать, что братишка его жив, просто переселился в некую до сих пор еще не открытую часть света. Кори выдумал себе такую фантазию, погружался в нее – это приносило облегчение.

Почерк у Альби был крупный и неопрятный, учительница то и дело обводила слова красной ручкой, призывая: «Старайся писать аккуратнее, Альберте». А вот содержание работ было хитроумным, а порой даже велеречивым. В классных сочинениях Альби рассуждал о динозаврах, инках и Большом взрыве, подкрепляя свои слова цифрами – и все равно уходил в сторону. «Старайся придерживаться темы, Альберте», – писала та же учительница, и Кори захотелось заехать ей кулаком в нос.

Были еще и личные тетрадки. Он не сразу понял, зачем они нужны, для какой цели. Их было три, они лежали отдельной пачкой – обычные школьные тетрадки в черно-белых овалах. Кори открыл первую и обнаружил какую-то самодельную таблицу. Крупным и детским, но при этом очень разборчивым почерком брата в нее были вписаны непонятные слова и числа:

6 АВГ.

10 УТ.

ТЕМПЕРАТУРА: 23 ГРАДУСА

15 МИНУТ НАБЛЮДЕНИЙ

ДВИЖЕНИЕ: НЕМНОГО

РАССТОЯНИЕ: 4 САНТИМЕТРА

СКОРОСТЬ: (4 СМ РАЗДЕЛИТЬ НА 15 =.27)

7 АВГ.

ДОЖДЬ! НАБЛЮДЕНИЙ НЕ БУДЕТ

ВМЕСТО ЭТОГО ИГРАЛ ДОМА С ПЛЕЙСТЕЙШН

8 АВГ.

10 УТ.

ТЕМПЕРАТУРА: 27 ГРАДУСОВ

15 МИНУТ НАБЛЮДЕНИЙ

ДВИЖЕНИЕ: НЕТ

РАССТОЯНИЕ: НЕТ

СКОРОСТЬ: НЕТ

ПРИМ.: ТЕМПЕРАТУРА ВЛИЯЕТ НА РАССТОЯНИЕ И СКОРОСТЬ? В НОВОСТЯХ НА 22 КАНАЛЕ ГОВОРЯТ В ВЫХОДНЫЕ БУДЕТ ЖАРА, ВЕРОЯТНО! ОНИ ЧАСТО СОВСЕМ ОШИБАЮТСЯ. ПОГЛЯДИМ.

Потом в воскресенье – еще статистика и пометка: ДВИГАЛ ПЕРЕДНЕЙ ЛЕВОЙ НОГОЙ. ОТ СТРАХА? НЕ УВЕРЕН.

Передней левой ногой. Кори не понял, о чем речь.

Потом вдруг понял. Его озарило, его охватил ужас – как человека, который отъехал от дома на много часов и вдруг сообразил, что оставил кастрюлю на плите. Кори вскочил. Начал лихорадочно озираться. Никто не входил в эту комнату после смерти Альби, кроме одной из тетушек, она навела порядок. В углу у окна на полу стоял ящик. Кори нагнулся, открыл его: внутри оказались пустая миска и несколько кусочков засохшего мяса. В ящике раньше жила черепашка Альби, Тих – Тих, о котором совершенно забыли, а теперь он пропал.

Кори понял, что Альби делал в то утро на подъездной дорожке, почему пригнулся к земле и мама его не заметила.

– Господи! – выдохнул он, выронил тетрадку, помчался вниз, распахнул входную дверь, не накинув пальто, и начал оглядывать бурую полоску газона рядом с подъездной дорожкой.

Черепаху он увидел быстро – хотя она и сливалась с травой. Тих был здесь все время, его просто никто не искал. Никто, кроме Кори, вообще не вспомнил о его существовании. Кори поднял его, прижал к щеке, повторяя: «Тих. Тих».

Панцирь был сухим, холодным: умер, подумал Кори, да, все правильно, так и должно быть. Тих и Альби – как Ромео и Джульетта, их следовало бы похоронить в одном гробу. Мальчик и его черепашка, рядом до скончания времен.

Кори стоял, прижав к себе плоский низ панциря, и тут ощутил внутри какое-то сотрясение – так вибрирует под ногой платформа метро, когда подходит поезд. Черепашка проснулась от спячки – а может, очнулась от горя. Вытянула бледную мозаичную лапу, легко провела по щеке Кори, как будто хотела и того пробудить от долгого неспокойного сна.

На следующий день Кори позвонил отцу, в ковровую лавку родственников в Лиссабоне, и громко, надрывно сообщил, что Бенедита не виновата в смерти Альби.

– Понимаешь, он лежал на земле и рассматривал Тиха, – сказал Кори.

Он ждал, что отец ответит: «Очень рад это слышать. Вылетаю домой следующим рейсом», но Дуарте сказал, что пока ему нужно остаться в Португалии, а с ними он свяжется, когда сможет.

Шли недели, отец звонил совсем редко. Кори трепетно заботился о Тихе, чистил ящик, следил, чтобы у него были вода и еда, выгуливал его на ковре в комнате Альби, у кровати, куда теперь укладывался спать, потому что его утешало это лежание на простыне с супергероями, в кроватке, которую его взрослое тело заполняло от носа до кормы. По утрам он готовил завтрак себе и маме: подозревал, что, если ее не покормить, она зачахнет от голода. Следил, чтобы она принимала прописанные лекарства, проверял, нет ли на руках царапин, ходил за продуктами, возил ее к Лизе Генри, которую назначили ее соцработником; сидел с ней, играл в португальскую карточную игру «Биска» за кухонным столом и по большей части давал ей выиграть.

Однажды вечером, когда они играли в карты, зазвонил телефон.

– Добрый вечер, это Элейн Ньюман. А Бенедита дома?

– Простите, она не может подойти, – сказал Кори: мама отказывалась говорить по телефону.

– А вы ее муж?

– Ее сын.

– А. Какой у вас глубокий голос. Ваша мама у нас уборку делает, – продолжала звонившая. – Я преподаватель из Амхерст-колледжа. Уезжала с семьей в Антверпен, в академотпуск, и вот мы вернулись. Я вашу маму предупреждала, что позвоню. Надеюсь, – добавила она с обеспокоенным смешком, – она оставила за мной утра четверга, как обещала. Должна, правда, ее предупредить: свинарник у нас жуткий.

Так оно и оказалось. Кори приехал к ним в четверг к девяти утра. В конце концов, зарабатывать-то нужно. Уборщица-филиппинка Дже наверняка пришла бы в ужас, увидев, как мистер Кори в розовых резиновых перчатках скребет унитаз – а ведь он и за собой-то убирать так и не научился. Кори долго отдраивал туалет Ньюменов, пятна ржавчины в раковине, джунгли из пыли за огромной кроватью под балдахином – на прикроватных тумбочках лежали разные книги. Со стороны профессора Ньюмен – толстый альбом под названием «Ван Эйк и эстетика Нидерландов». Со стороны ее мужа – детектив в мягкой обложке, на ней выпуклые буквы и окровавленный нож, назывался он «Мышки еще поиграют». Все-таки каждый брак – это религиозная секта из двух человек, постичь его суть невозможно. Закончив уборку и забрав деньги, которые ему оставили на разделочном столе из искусственного камня рядом с дорогим холодильником, поверхность которого он аккуратно протер жидкостью для нержавеющей стали, Кори остался очень доволен собой.

– Вы весь в маму, – сказала профессор Ньюмен с восхищением, позвонив ему вечером.

Теперь у него по утрам четверга была работа, и эта незамысловатая деятельность – уборка – вызывала у него неожиданную гордость: а ведь раньше он никогда и не думал наводить чистоту, за него это всю жизнь делала мама, а потом недолгое время – Дже. Иногда, когда Грир заходила к нему во время школьных, а потом и университетских каникул, она на автомате поднимала с пола брошенные спортивные носки или пустую бутылку из-под спортивного напитка. Всю его жизнь женщины убирали за ним, готовили ему еду, а он только сейчас это осознал.

Иногда, орудуя пылесосом на персидских коврах профессора Ньюмен или раздирая на тряпки старую принстонскую футболку, он вспоминал про Дже Матапан – и почему-то страшно жалел, что там, в Маниле, почти с ней не разговаривал, а ведь она дотрагивалась до самой интимной его одежды, разгребала его свинарник. Один только раз он попытался побеседовать с ней подольше, но вышло страшно неловко. Она склонилась над унитазом в их общем сортире, отскребая буро-розовый круг, оставшийся от их мочи и какашек, плюс от блевотины, которую исторг из себя Макбрайд после того, как они как-то вечером засиделись с клиентами за выпивкой в баре «Раффлс-Макати», Кори подошел к ней и спросил:

– Э… Дже?

Она подняла на него испуганные глаза, с петлеобразного ершика капала вода.

– Да, мистер Кори. Чего вам?

Дже была крошечной и невероятно худой, в серенькой ветровке, которую носила постоянно, волосы собраны под сеточку, как у работницы какого-нибудь фаст-фуда.

Он вспыхнул.

– Просто хотел узнать, все ли хорошо.

Она смотрела на него снизу вверх. Потом произнесла:

– Нет. Некоторые вещи нехорошо. Есть плохие вещи. Плохие люди. Террористы с Минданао.

Она восприняла вопрос буквально – просто не слышала никогда, чтобы «все хорошо» употребляли в таком значении. Он лишь неловко кивнул, как бы соглашаясь, и тогда она вновь сосредоточилась на уборке, на надраивании унитаза в квартире, которую Кори, Лоффлер и Макбрайд доводили до такого состояния отчасти потому, что были заняты, отчасти потому, что могли себе это позволить.

Снова оказавшись в доме своего детства, Кори научился наводить там чистоту так же, как наводил ее у Элейн Ньюмен. А еще он каждый вечер готовил матери ужин. Раньше ему не только не приходилось делать уборку, но он отродясь не готовил настоящей полноценной еды, ограничиваясь готовыми спагетти и рагу, которые достаточно было просто разогреть. Каждый день он просматривал мамины рецепты, написанные по-португальски: в первое время они казались такими же непонятными, как «научные» записки Альби. Но потом он взломал и этот шифр. «OL» означало óleo, растительное масло; «UP» – um pouco, немножечко, и так далее. Кори радовался своим способностям дешифровщика, а еда получалась отменно вкусной. Он понемногу зарабатывал, содержал дом в порядке, они нормально питались. Может, мама никогда и не оправится, но она ела и жила.

Иногда из Фолл-Ривер приезжали в гости дядя с тетей, случалось, что притаскивали с собой и Саба. Двоюродные братья недолюбливали друг друга еще со времен той порнографии в подростковом возрасте. Саба в семействе до сих пор считали не только безнадежным, но еще и источником дурного влияния. Младших к нему не подпускали. Иногда это требовало большого хитроумия: если семья собиралась в доме у тети Марии и дяди Джо, Саб, как правило, болтался поблизости, и другие родители постоянно были настороже. «Оставь братца Саба в покое» – такой рефрен постоянно слышали младшие родственники. Или: «Братец Саб устал», или: «В комнату к братцу Сабу нельзя». В свои девятнадцать Саб, вместе с друзьями, сидел на кокаине и «ксанаксе»[14], а заодно ими приторговывал. Родители, выйдя из себя, выгнали его из дома, но потом пустили обратно, так он там и остался.

Приезжая домой из Принстона на зимние каникулы, Кори видел, что Саб год от года опускается все ниже; единственное, что облегчало ситуацию – он больше не задирался, а выглядел совсем разбитым: тощий, в чем душа держится, голова заваливается вперед и постоянно трясется, на лице скачет переменчивая полуулыбка.

– Привет, братец Кори, – говорил Саб всякий раз, когда они встречались семьями. – Ну чего, обнимемся, студент.

– Как жизнь, Саб? – устало интересовался Кори, обхватывая этого Икабода Крейна[15] за плечи.

– Да так, ничего особенного. К Рождеству вот готовлюсь, сам понимаешь.

Однако на сей раз, снова оказавшись в доме семейства Перейра в Фол-Ривер – они приехали на воскресный ужин, после смерти Альби прошло два месяца, и Кори надеялся, что эта поездка вызовет хоть искру оживления в безразличной, будто одурманенной матери – он опустил ее в пухлые объятия шезлонга, в окружении тетушек и бегавших поблизости малышей. А потом поднялся на второй этаж и постучал в дверь, к которой не приближался уже много лет.

– Открыто! – откликнулся Саб, и Кори вошел в замызганную комнатушку: двоюродный брат растянулся на резной кровати из тикового дерева и курил кальян с марихуаной. Саб поднял палец, подождал, когда изо рта выйдет дым, а потом сказал:

– Удивил ты меня, что сюда явился. Явно совсем остался без друзей, покуда тут дома живешь и все такое.

– Вроде того.

– А пока ты учился в этом твоем выпендрежном колледже, лучше тебе жилось, чем нам, твоей родне? Только честно.

– Всей родне? Нет. Лучше, чем тебе.

Саб запрокинул голову и рассмеялся; на визит Кори в его комнату он реагировал с непривычным дружелюбием.

– Ладно, подколол, причем за дело. Давай, садись уже.

Кори сел в кресло, затянулся кальяном: столб стоялой воды забулькал, точно фонтан. Скоро комната уже казалась вполне сносной, а двоюродный брат не таким уж мерзким. Кори расслабился, и тут Саб вытащил из ящика комода крошечный глянцевый конвертик и сказал:

– А теперь главный номер программы. Покруче «Боверамы» будет.

Это был героин, «героин, который нюхают – вроде шоколада, который пьют, – объяснил Саб. – Специально так и сделан, чтобы нюхать, а не колоться. Вкус более мягкий, – добавил он с видом сомелье. – Чего скажешь? Закинешься?»

Кори, уже слегка одурманенный, сказал:

– Давай.

– Ух ты, ну и денек нынче в Фолл-Ривер. – Саб вытряхнул немного бурого порошка на зеркальце. – Кори Великий нюхает герыч со своим двоюродным братцем – опустившимся торчком.

– Кори Великий звучит классно.

– Погоди, тебе сейчас самому классно станет, – пообещал Саб, подавая ему квадратное зеркальце и короткую пластмассовую соломинку.

Кори вспомнил, как когда-то пил с Сабом через такую же соломинку клубничный молочный коктейль. Тогда на коробочке было написано: «Цирковые соломинки»; непонятно, почему ему сейчас это вспомнилось, но воспоминание принесло с собой несказанную грусть и жалость: коробка с соломинками, на которой был нарисован слон, сидящий за решеткой в вагоне циркового поезда, два мальчугана, сидящих рядом, с усиками розовой пены.

Порошок втянулся в ноздрю с той же легкостью, что и кокаин, который иногда появлялся на вечеринках в Принстоне, где было много богатеньких студентов. От героина у Кори во рту остался привкус глутамата натрия – смесь рыбы и рассола: химический, неестественный, однако занятный. И почти в тот же миг мозг его точно приправили щедрой и безжалостной порцией ядовитой соли, которая будто бы вылетала через дырочки из незаметно припрятанной солонки. Кори нагнулся и выпустил двоюродному брату на ковер янтарный фонтан рвоты.

– Ой, Саб, прости пожалуйста! – воскликнул он, зажимая рот рукой – сквозь пальцы тут же вылетела еще порция блевотины. В первый момент Кори не чувствовал ничего, кроме тошноты – видимо, наркотик на него не подействовал. Похоже, горе сделало его невосприимчивым к искусственным стимуляторам – так от избыточного использования антисептиков появляются резистентные виды бактерий. Потом он подумал: какая-то это странная мысль, а значит, героин все-таки, похоже, действует. Кори приподнял голову, комната качнулась и стала оседать – как будто бы дом был построен на зыбучем песке. Кори оседал вместе с ним, заваливался боком на драный ковер, обхватив себя одной рукой.

Он долго лежал с закрытыми глазами, пока не услышал издали писклявый голос, напоминавший голос Саба:

– Теперь можешь открывать.

Кори облизал губы, задумался, припоминая, что могут значить эти слова. Что он должен открывать? Подарки?

Не подарки. Глаза.

Глаза открой, Кори. Он и открыл.

Удивительное дело – мир казался чистеньким, промытым, он сделался мягче и безусловно лучше. Саб улыбался лучезарной улыбкой из какого-то пятна солнечного света на кровати, и Кори тоже ему улыбнулся: два расположенных друг к другу кузена наконец-то объединились в любви, которую испытывали друг к другу когда-то, когда пинали мячик на улице и разглядывали порнографические картинки, отчего напрягались их крошечные пипки, а они воображали себе, в каком мире им обоим предстоит жить.

Нужно выпить вместе еще по стаканчику молочного коктейля, подумал Кори. А потом ехать на цирковом поезде по всей стране, обняв за шею милого неуклюжего слоника, который терпеливо смотрит на мир сквозь решетку. Кори вспомнил, что Альби все равно нет, но одновременно осознал, что ему не придется терзаться этой мыслью каждую минуту каждого дня.

Например, вот и сейчас настал один из тех моментов, когда смерть Альби не имеет особого значения. Кори замурлыкал себе под нос – с каждой волной химического прилива по телу разливалось удовольствие. Захотелось рассказать Сабу, какое это облегчение, вот только он утратил способность говорить, язык мокрой рыбиной лежал во рту. Кори решил помолчать, закрыл глаза и поблагодарил мироздание за покой и неподвижность.

Двоюродные братья просидели в спальне много часов – они забаррикадировались и не реагировали на стук в дверь и голоса родственников: «Ягненка на стол подали! Воскресного ягненка!», а потом: «Ягненок стынет!» и наконец: «Кори, мама очень хочет домой».

Когда он спустился вниз, небо успело потемнеть, мелкие двоюродные братишки-сестренки уснули, отцы на руках отнесли их в машины, а мама его дремала в том же шезлонге, куда ее поместили утром. Тетя Мария выбрасывала кости ягненка в помойное ведро и ставила тарелки в посудомоечную машину, дядя Джо уже лег спать.

– Вы чего там наверху делали? Ужин пропустили, – сказала тетя Мария, окинув их подозрительным взглядом. – Пили, что ли? – осведомилась она.

– Прости, мам, – сказал Саб, хотя, понятное дело, спиртным от них обоих не пахло.

– Выпивка до добра не доведет. Дураком станешь.

– Знаю. Я больше не буду.

Выйдя на улицу, в свет уличного фонаря, Кори помог маме сесть в машину. Каким-то чудом, двигаясь по обочине со скоростью сорок километров в час и волевым усилием принуждая себя не спать и следить за дорогой, он благополучно добрался до дому, хотя времени на это ушла пропасть.

На следующий день Кори проснулся днем, проспав тринадцать часов – голову ломило так, будто он пережил мозговое кровоизлияние, но потом он вспомнил бурый порошок, который кузен накрошил на зеркальце и дал ему. Он в жизни еще не нюхал героина – могло кончиться и хуже, чем просто головной болью. От Саба пришла эсэмэска: «Повидаться хочешь? Еще закинемся». Можно подумать, они теперь друзья и им ничего не стоит вернуться в детские годы в Фолл-Ривер, позабыв о длительном разрыве. На эсэмэску Кори не ответил. Потом позвонила Грир – и он на свою беду снял трубку.

В тот день она с особой четкостью выражала свои мысли – такое в последнее время случалось нередко, когда она звонила из Нью-Йорка. Начинала она разговор с расспросов о том, как у него дела, переходя на негромкий безрадостный тон, каким говорят с людьми, понесшими тяжкую утрату. Но Кори больше не хотелось говорить про утрату, в последнее время у него появились новые заботы, а именно – ухаживать за мамой, вести хозяйство, а еще делать уборку у Элейн Ньюмен. И относиться ко всему этому с той же ответственностью, с которой он относился к делам своих клиентов по ходу недолгой карьеры в «Армитейдж и Рист».

А потом, когда Кори начинал отвечать совсем уж односложно, Грир принималась рассказывать о себе, о своей жизни – вот и сейчас она прибегла к той же уловке, как будто в их отношениях все было совершенно нормально.

– Фейт прочитала специальную проповедь в Церкви Всех Душ. Ну знаешь, унитарианская церковь в Аппер-Ист-Сайд, – рассказывала она. – Про сексизм в быту. Она в состоянии говорить о чем угодно и перед любой аудиторией. Была репортер из «Нью-Йорк таймс» – напишет большую статью. Фейт сказала, сейчас для такого материала самое подходящее время. «Фем-фаталь», все эти новые сайты и Опус по-прежнему на виду, а теперь появились еще и мы, «Локи». «Площадка, где женщины могут объединяться и обсуждать животрепещущие вопросы» – так она выразилась. Не знаю, соответствует ли это действительности, но нам теперь придется сделать, чтобы соответствовало.

– Угу.

– И все?

– Я не знаю, чего ты от меня ждешь, Грир.

– У тебя голос странный: все в порядке?

– Устал.

– Я, представь себе, тоже. Очень устала. Много работы, – продолжала она. – Первая конференция прошла, теперь все сначала – готовим вторую. Слушай, – добавила она, помолчав, – есть одна новость. – Не услышав ответа, она добавила: – Говорить или нет?

– Говори, конечно, – ответил он, а про себя подумал: «А стоит ли говорить?» Он понял: что сама мысль, что придется слушать, отнимает последние силы. Слова еще не прозвучали, а он уже обессилел.

– Помнишь, мы готовим мультимедийный проект?

– Нет.

– Про безопасную школьную среду для девочек во всем мире.

– Ну.

Ничего он не помнил, но тут ему вдруг представились девочки в чадрах, сари, килтах и обносках – помахивают папочками, едут на тряских хрупких велосипедах, шагают по знойным проселкам к низкому зданию школы вдалеке. Картинка оказалась такой отчетливой, что Кори даже подивился: наверное, это выкрутасы припозднившихся нейронов, которые все еще испытывали на себе воздействие наркоты.

– Нам понадобится нанять консультанта, – сказала Грир. – Я знаю, что ты в этом разбираешься, так что, если хочешь, расскажу подробнее. – Оба помолчали, он – осмысляя, а она – давая ему время осмыслить. Он ничего не ответил, тогда она тихо произнесла: – И что думаешь?

– Нет. Спасибо, но – не буду.

– Точно? Ты очень быстро ответил.

– Прости. Я просто не смогу таким заниматься.

– Но почему? Кори, ты почти два месяца просидел дома. Не пора ли строить жизнь заново? Хоть потихоньку. Что в этом плохого? Маме ты этим не навредишь.

– Это моя жизнь.

– Согласна. Ее временный вариант.

– Я не провожу разграничений, – ответил Кори натянуто. – Разумеется, временный. Да и нет ничего постоянного. Грир, у меня брат погиб, отец сбежал, мать не в себе. Вот такие обстоятельства. Уж поверь, мир как-нибудь обойдется без моих профессиональных услуг.

– Откуда ты знаешь?

– Полно людей, которые способны заменить меня в «Армитейдж» и делать мою работу не хуже, а может и гораздо, гораздо лучше. Этот тип в костюмчике при галстуке, там, в Азии, – это был ненастоящий я. Легко взять глупого выпускника и сказать ему: «Давай, будешь консультантом» – и я уверен, в этом есть положительные стороны. Но рано или поздно этому выпускнику придется разобраться, как устроен мир, что в нем есть помимо его работы. Помимо корпоративной этики. Разобраться, как живут люди. Не все в этом мире сладко.

– Этим ты и занимаешься, сидя день и ночь в материнском доме, все время, свободное от готовки и долгих часов в комнате Альби? Разбираешься, как устроен мир и что в нем несладко?

– Да, – ответил он. – Именно этим.

– А мне казалось, мы собирались разбираться в устройстве мира вместе.

– Безусловно, – ответил он. – И так еще будет. Мы обязательно этим займемся вместе, – добавил он поспешно.

Разговор завершился взаимным неудовольствием, Кори, сделав над собой усилие, встал, покормил маму, потом покормил Тиха. Посадил черепашку на ковер Альби, та наконец открыла глаза и дважды моргнула – точно пациент, лежащий в коме, который пытается сообщить миру: я все еще жив.

Как оно так получается – эта мысль постоянно крутилась у Кори в голове – что человек, умерев, исчезает совсем? Обыщи хоть весь белый свет – не отыщешь. Тело перестало функционировать, его положили на каталку и увезли – это одно; дух человека растаял в воздухе – это другое. Материальный и несомненный дух, столь же сильный и столь же неуловимый, как газ. Кори открыл тетрадку брата на чистой странице и начал писать:

ДАТА: 23 МАЯ, ПОНЕДЕЛЬНИК

УСЛОВИЯ: НЕВЫНОСИМАЯ ПЕЧАЛЬ, ОТЯГОЩЕННАЯ ИДИОТСКОЙ ПОРЦИЕЙ ГЕРОИНА (ГЕРОИН ВЗБОЛТАТЬ, НЕ СМЕШИВАТЬ. ТО ЕСТЬ ВДОХНУТЬ, НЕ ВВОДИТЬ, ПОТОМУ ЧТО Я НЕ КОЗЕЛ, КОТОРОМУ СЕБЯ НЕ ЖАЛКО, НЕСМОТРЯ НА НЕИЗБЫВНУЮ НЕПРЕХОДЯЩУЮ ПЕЧАЛЬ).

НАБЛЮДЕНИЯ: АЛЬБИ НИГДЕ НЕ ОБНАРУЖЕНО. НИГДЕ. НИ ЗДЕСЬ, НИГДЕ. ТЕБЯ ЖЕ ЗДЕСЬ НЕТ, ДА, БРАТИШКА? ТЕБЯ, В СТАРОМ РЕЙНДЖЕРСКОМ СВИТЕРКЕ? ТЕБЯ НЕТ. ЭТО НЕ КАКАЯ-ТО ЗЛАЯ ШУТКА, ХОТЯ ОЧЕНЬ НА ТО ПОХОЖЕ.

ВРЕМЯ, ПОТРАЧЕННОЕ ЗА СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ НА ОБДУМЫВАНИЕ ЭТОГО: 45 МИНУТ.

ПРОЦЕНТ, НА КОТОРЫЙ НЕВЫНОСИМАЯ ПЕЧАЛЬ УМЕНЬШИЛАСЬ ЗА СЧЕТ НЕПОСРЕДСТВЕННЫХ МЫСЛЕЙ ОБ АЛЬБИ: 0,00000.

Кори записывал в тетрадку свои наблюдения пять дней подряд, но скоро понял, что ничего от этого не меняется, ни следа улучшения, так что к субботе он оставил тетрадку на столе, сел на кровать и включил игровую приставку. Любимые видеоигры Альби лежали в коробке из-под обуви рядом с кроватью, он начал перебирать диски.

Если невозможно быть рядом с Альби, можно хотя бы почувствовать, каково быть Альби. Кори уселся, скрестив ноги, на маленькую кровать и стал играть в игры, в которые раньше играл его брат. Он перепробовал «Пип-пип», «Мы растем», «Малыши потерялись» и все остальные; по большей части игры были крикливые, клоунские, ты в них быстро втягивался, как бы улетал из этого мира и оказывался в другом, освещенном совсем иным светом. Некоторые переносили в мистические невнятные миры – например, «Каликс», игра для взрослых, которая Альби очень нравилась.

Пока Бенедита спала или бродила по дому, что-то шепча или упорно себя ощупывая, Кори играл. «Давай-давай!» – негромко подгонял он машинку, мчавшуюся по ленте Мебиуса в мультике; его завораживали цвета, музыка, а потом, когда это надоедало, он, для успокоения, часик играл в «Каликс».

Он еще раз понюхал героин с Сабом, но вскоре после этого второго раза осознал по мучительному отклику своего организма – на восстановление ушло много дней, даже больше, чем в первый раз – что надо завязывать, если он попробует еще, обязательно подсядет, заработает привычку. Вместо этого он подсел на видеоигры и тетрадки Альби, ушел в этот компактный покинутый мирок.

Грир еще раз приехала в Макопи до того, как «Локи» провел в Кембридже большую конференцию. Хотя расстояние от Нью-Йорка до Макопи было немногим больше расстояния между Райландом и Принстоном, виделись они теперь реже, причем Грир приезжала к нему, а не наоборот. Ее приезды сбивали установившийся ритм домашней жизни. Маму появления Грир, похоже, нервировали – возможно, ей было стыдно представать в неприглядном виде перед чужим человеком. Она уходила к себе в комнату и ничего не ела.

И хотя Грир постоянно уговаривала его приехать в Нью-Йорк, а он давал честное слово, что приедет, ему не хотелось оставлять маму на все выходные, даже с одной из тетушек, ведь те не знали, как именно за ней нужно ухаживать. Словом, Грир приехала, но из этого не вышло ничего особо хорошего. В эти выходные «Локи» совместно с кем-то еще проводил мини-конференцию о юридических аспектах сексуальности в Школе государственного управления имени Кеннеди в Гарварде. Грир за день до того приехала в Макопи на арендованной машине, зашла к Кори, огляделась. В доме у Пинто опять царили чистота и порядок – Кори научился их поддерживать – но Грир никак на это не отреагировала, что его несколько задело.

Мама дремала в кресле, из кастрюли на плите слышалось тихое потрескивание скорлупы, доносился отчетливый запах вареных яиц. Все было в полном порядке, однако Грир негромко спросила:

– Кори, что происходит?

Вид у нее был такой, будто она сейчас заплачет – его это слегка обидело. Что у него в доме такого ужасного, что человека бросает в слезы? Что она видит? Он так старается следить за матерью во всех отношениях, а тут приезжает Грир и как бы заставляет увидеть все это в зеркале, а ведь он ее не просил этого делать. Как он может не заботиться о матери? Как может вернуться в Манилу к работе консультанта, когда подробные консультации нужны именно здесь, человеку в домашнем халате из ткани в ананасах, смятенному, неадекватному, больному?

Как ему вернуть себе интерес к «отношениям» с Грир? Отношения – это роскошь, которой не могут позволить себе люди, оказавшиеся в безвыходной ситуации.

Грир почему-то ничего этого не понимала, и это ему казалось странным, ведь она понимала его безоговорочно с тех самых пор, как они подростками лежали рядом в ее комнате наверху, впервые открыв друг перед другом свои тела – так открывают памятники, срывая с них ткань по ходу публичной церемонии. Он показал ей себя всего, свой кривоватый пенис, свое сердце, отяжелевшее от томления, а потом, безусловно, и любовь, которую долго копил. Пальцы на ногах, похожие на пальцы на руках. Желание рано или поздно стать полезным членом общества, распространять деньги по земному шару, потому что он вырос в доме, где не было больших денег, а на лекциях по экономике узнал, что все на земле связано в одну сложную систему. А Грир показала ему все, что было у нее: маленькое теплое тело, свое негромкое «я» – которое вот сейчас замещается другим, менее сдержанным. Она уже не так скованна – Фейт Фрэнк помогла ей победить робость, а вот он в свое время не сумел.

При этом у него было отчетливое ощущение: она перестала его понимать, и это было непривычно, потому что много лет их взаимопонимание казалось чем-то само собой разумеющимся.

– В каком смысле – что происходит? – спросил он.

– У нас была общая жизнь, – ответила она. – В смысле, мы не жили вместе, но мы обо всем друг другу рассказывали и все переживали вдвоем. Слушай, да почему я вообще должна об этом говорить? Ты же сам все понимаешь. Ты просто от меня отгородился.

Он лишь посмотрел на нее.

– Это обоюдный процесс, Грир.

– Ты хочешь сказать, я тоже от тебя отдалилась? Я тебе постоянно звоню, шлю сообщения. Хочу обо всем знать.

– Да, ты очень ответственно исполняешь свои обязанности.

– Кори, чего ты хочешь? Чтобы я к тебе сюда переехала? Наверное, так и нужно, – выпалила она. – Наверное, это единственный способ показать тебе, что я чувствую на самом деле.

– Нет, – ответил он. – Такое не делают по обязанности.

– Ты больше не обращаешься ко мне за утешением. Ты вообще ни за чем ко мне не обращаешься. Даже чтобы отвлечься. Каждый из нас живет своей жизнью. И тебя это устраивает! Я знаю: тебе тяжело, у тебя вся жизнь поломалась. Но когда я предлагаю приехать в Нью-Йорк ко мне в гости, побыть со мной – чтобы поговорить, остаться наедине, ты отвечаешь, что не можешь.

– Правда. Я действительно не могу.

– Кори, у меня теперь есть квартира. Есть большие ложки. Только тебя там нет, – он не ответил, поэтому она продолжила, сделав ситуацию еще мучительнее: – Я понимаю, что мама твоя нуждается в заботе и в защите, кто же спорит, и ты должен ей их обеспечивать. Но я же знаю: есть люди, которые готовы брать это на себя, по крайней мере, время от времени. Твоя жизнь не сводится только к этому. Я уже сто лет не слышала, чтобы ты говорил о чем-то еще. Внешний мир тебя совершенно не интересует.

– Ты хочешь сказать – твой мир, – ответил он, что было подловато, и он об этом знал.

Тем не менее, это было правдой. Ее мир превратился для него в абстракцию; она прочно вросла в этот мир, укоренилась. Нет, он не предполагает, что она сюда переедет. Не должна она бросать работу у Фейт Фрэнк в «Локи», чтобы переезжать к нему. Хотя на секунду у него мелькнула мысль, что поступи она именно так, они наконец стали бы жить вместе. Жили бы у Грир в спальне – ее родители не стали бы препятствовать. Или жили бы здесь – мама бы постепенно пришла в себя, да он и сам бы тоже, у него появилась бы хоть какая-то жизнь. Но Грир не может этого сделать, а он никогда не станет ее просить, потому что ей слишком многим придется ради этого пожертвовать. У них такой сейчас жизненный этап – нужно добавлять себе веса, не отнимать. А у него все покатилось вспять, и он не знает, как остановить этот откат – непрекращающийся, ускоряющийся.

– Ну, допустим, мой мир, – сказала она. – Но это и твой мир. Твой прежний мир.

– Его больше нет.

– Его можно частично восстановить, – настаивала она. – Понемногу. Ты этого заслуживаешь. Ты – живой человек, ты имеешь право на нормальную жизнь. Ну чего бы тебе не приехать в Нью-Йорк на выходные? Ты даже ни разу не видел моей квартиры в Бруклине. Я знаю, это звучит заносчиво, мне самой противно. Прости, если так, но я ведь уже все продумала. Купим тайской еды в кафешке, куда я обычно хожу. Посидим у меня на постели. Погуляем в Проспект-Парк. Ты же говорил, что можешь на одну ночь оставить маму с тетей Марией. На одну ночь. Обещаешь приехать – а потом все отменяешь.

– Это непросто организовать.

– Я понимаю, но у меня такое ощущение, что наши отношения – это для тебя такой тяжкий груз, который ты тащишь по обязанности. Это даже более мучительная обязанность, чем забота о матери. Чтобы тащить, необходимо желание. Заставить тебя я не могу. В отношениях всегда так. Условия задает тот, кто меньше заинтересован.

– Выходит, я меньше заинтересован.

– Ну, так получается. – Он не ответил, просто сидел, осмысляя. – Кори, – не сдавалась Грир, – ты имеешь полное право интересоваться жизнью. Вот только сам ты, похоже, так не считаешь. Долго ты еще собираешься пребывать в состоянии полной отрешенности от мира? Сколько еще месяцев?

– Четырнадцать.

– Что?

– Я цифру взял с потолка. Просто пытаюсь показать, что сами по себе такие рассуждения – полная чушь. Как я могу обозначить срок, Грир? Я нужен здесь.

– А в других местах не нужен?

– В других местах есть кем меня заменить.

– У тебя был жизненный план, совершенно разумный. Позаниматься консалтингом, накопить денег, создать то приложение. Был интерес.

– Мне пришлось приспособиться к новым условиям, – сказал он. – И мне начинает казаться, что ты как раз не умеешь приспосабливаться.

– Я тебя прошу, давай пойдем куда-нибудь, поговорим, – взмолилась Грир.

Они на часик оставили его мать одну, отправились в «Пай-лэнд» – в то самое кафе, где когда-то, до начала их романа, когда они с трудом выносили друг друга, он играл в «Мисс Пакман», а Грир украдкой за ним подглядывала. Он видел ее боковым зрением, старался играть лучше, сосредоточеннее, дольше – будто бы ради нее, его школьной соперницы.

Теперь, воскресным летним днем, они оба, уже взрослые, вошли в то же заведение – там было пусто: видимо, зарабатывало кафе в основном доставкой. У него даже имелось собственное телефонное приложение.

– Проходите, пожалуйста, – пригласила их кассирша.

– Кристин, привет! – поздоровалась Грир.

Это была Кристин Веллс: она жила на их же улице, много лет они вместе ездили на школьном автобусе. Кристин – из самой слабой группы по чтению, из «Коал». Теперь на ней был красный фирменный халат, и она совершенно невозмутимо пробила им пиццу и напитки.

– Ты дома живешь? – поинтересовалась Грир.

– Ага. Мне нормально. – Кристин смерила их обоих взглядом, потом обратилась к Кори: – А ты ведь тоже, да? Я тебя видела.

Как будто пыталась ему сообщить: ничем ты не лучше меня, хотя вы, головастые, когда-то думали наоборот.

– Да, – ответил он.

Он теперь был ничем не лучше и не хуже Кристин Веллс. Тут Кори заметил, что игровой автомат убрали. Теперь у всех есть игрушки дома, никто не играет на людях. В последние годы, с самого начала длительного процесса ухода в себя, Кори понял суть этого ощущения – ему и сейчас хотелось вернуться домой и погрузиться в очередную видеоигру Альби.

Они с Грир сели, она аккуратно держала свой кусок, с которого капало, над тарелкой, поясняя:

– Мне нельзя пачкаться. Совсем мало одежды с собой взяла.

– Грир, – сказал он. – Посмотри на меня. – Глаза ее испуганно переметнулись с тарелки на его лицо. – Я не знаю, как сложатся наши жизни. – Кори импровизировал. – Потому что кто мог подумать, что с Альби случится вот такое?

– Никто, – отозвалась она совсем тихо.

– Но оно случилось – оно случилось, а потом вот это, другое, случилось с моей мамой, а теперь другое происходит и со мной.

– Что именно?

– Я теряю твое расположение. – В голосе звучало мучительное напряжение. – У меня в жизни все теперь иначе.

– Я знаю.

– Во многих смыслах иначе.

– А в каких еще?

– Трудно сказать. Я делаю вещи, совсем мне не свойственные. Например, нюхал героин, – признался он.

Повисла страшная пауза, заполненная стремительной сменой выражений, каких он никогда раньше не видел у Грир на лице. После этого она произнесла:

– Ты шутишь, да?

– Я тебе вот что скажу: сейчас такой момент, когда твой показной шок не сильно нам обоим поможет.

– Ладно, прости меня. Хочешь, чтобы я притворялась?

– Притворяться полезно. Притворяться, собственно, очень кстати. Я, по сути, пытаюсь сказать следующее: я сейчас нахожусь в состоянии, которое совсем не похоже ни на одно из состояний, в которых я находился раньше. Ты мне можешь сказать: слушай, мне кажется, ты должен принять предложение поработать моим консультантом при подготовке этого важного мероприятия в Сан-Франциско, но это будет означать, что ты совершенно не понимаешь, что со мной происходит. Что творится у меня в душе с тех самых пор.

– Кори, я ведь тоже любила Альби. Я все время о нем думаю – и тоже терзаюсь. – Голос ее звенел, делался резче. – Все представляю, как мы с ним сидим и читаем «Энциклопедию Брауна». Представляю его – и мне так больно, что я не знаю, что делать.

– Я понимаю, но я не это пытаюсь сказать. Я позволил себе стать консультантом-стажером на некоторое время, ведь мы так договорились, но сейчас с этим покончено, было бы покончено в любом случае, вместо этого я здесь. А ты – ты там, работаешь на хорошем месте, работаешь на человека, который для тебя пример во всем. Пишешь прочувствованные, осмысленные речи, у тебя прекрасно получается. Вот и занимайся этим, Грир. Доведи дело до конца.

– А ты что собираешься делать? – спросила она после паузы, голос был натянутым, незнакомым.

– Ну, наверное, тем же и буду заниматься. Жить здесь, ухаживать за мамой, убирать дом этой профессорше – и еще один, который раньше убирала мама, пасти черепаху, делать, что должен.

– Кори, ты сам себя послушай. У тебя даже голос чужой.

Ей это не по силам – эти проявления другого человека. Это нестерпимо, но сказать правду вслух она не может. Никогда она не скажет: «Все, Кори, хватит», вместо этого будет предпринимать новые попытки, будто речь идет о каком-то непосильно сложном школьном задании. Ему тут же вспомнился тот аппарат, демонстрирующий конденсацию, на школьной выставке научных достижений, все эти кубики льда, трубки, надувные шарики, заполненные водой – перед ним стоит мама и говорит на ломаном английском. Он не хотел становиться достижением Грир, докучным прибором, стоившим ей огромного труда. Раньше ведь она делала то же самое без всяких усилий.

Кристин, которая стояла за стойкой и все это слушала, засунула бледную пиццу целиком в печь – ее нужно было отправить заказчику – а потом резко выбросила деревянную лопатку вперед, этакая напористая подача в неведомом виде спорта. Дождь барабанил о стеклянную стену, хмурое небо нависло над городом, в котором Кори прожил так долго – и думал, что больше жить не будет никогда.

– Я не могу больше об этом, – произнесла Грир. – Подброшу тебя домой, попрощаюсь с родителями, а потом мне нужно ехать в Бостон. Фейт ждет нас в Кембридже, в баре отеля «Чарльз» на мозговой штурм, а завтра у нас мероприятие.

– Тогда тебе точно пора. Дождь пошел.

Они оба честно посмотрели на дождь, который делался все сильнее. Он представил себе ее за рулем миниатюрной красной прокатной машинки – губы сжаты, «дворники» попискивают, впереди – Бостон, дорогой отель, права женщин, внятное будущее, а еще там ждет Фейт Фрэнк: человек, способный утешить и успокоить, чего он теперь больше делать не умеет.

Каждый оставил Кристин на столе чаевые, не уступив этого права другому. В результате сумма получилась непомерно большой, это можно было принять и за оскорбление, и за великодушие, смотря как поглядеть.

Глава седьмая

Совсем ранним утром каждого рабочего дня в большом заросшем плющом доме в пригороде Скарсдейла, штат Нью-Йорк, раздавался рев могучего миксера – мама Зи, судья Венди Эйзенстат, изготавливала из черники, киви, протеинового порошка, стевии и льда смузи цвета разбавленной типографской краски. «Дик, льняное семя добавить?» – доносилось до Зи, и в ответ судья Ричард Эйзенстат громко озвучивал свои текущие предпочтения. Потом судьи вдвоем отправлялись на пробежку по живописным улочкам зажиточного городка, бок о бок, как жеребчики-близнецы, а после этого уезжали на работу в окружной высший суд Вестчестера. Они всегда были рады взять на пробежку и Зи, но ей все это было одинаково противно: бежать рядом с родителями по городку, в котором выросла, жить с ними вновь, точно ты перезрелое дитя, ходить на ненавистную работу. Бежишь – но не сдвигаешься с места.

Случалось, что Зи и другим младшим юристам из «Шенк, Девильерс», огромной адвокатской конторы, расположенной в финансовой части Нью-Йорка, приходилось задерживаться на работе допоздна. Адвокаты сидели в своих кабинетах по обе стороны коридора, скрючившись над ноутбуками, телефонами или черными контейнерами с готовой едой. А вот в дальнем конце общего зала образовался импровизированный цыганский табор: помощники юристов считали себя членами единого, хотя и достаточно неоднородного племени, при этом относились друг к другу сдержанно, подозрительно, настороженно – каждый был хранителем сложных сюжетов, которые хоть немного занимали Зи и были одной из немногих причин, почему работа не казалась ей совсем уж смертной скукой.

Напротив нее в отсеке для младших юристов сидела тяжеловесная тетка, которая раньше работала в морге и во время перерывов любила рассказывать о старой работе – все собирались вокруг послушать. Был тут также один дядька с запястьями и пальцами необычайной длины; Зи недавно исподтишка вбила в Гугл: «ненормально длинные пальцы» – и сразу выскочил медицинский термин: арахнодактилия. Паучьи лапы. Вот уж точно.

Все остальные младшие юристы, безусловно, воспринимали Зи как очередную офисную невидаль, в данном случае – андрогинную сексуальную лесбиянку. В этот ужасно холодный зимний вечер она сидела в почти выстуженном офисе в драповой куртке и кепке – в них она напоминала мальчишку из банды, которому важно, чтобы его никто не узнал.

– Интересно, кто додумался выключить отопление, – обратилась Зи к молодому бородатому поэту, с которым делила уголок вестибюля. – Шенк или Девильерс?

– Наверняка Девильерс, – предположил он.

– А я думаю, что Шенк. Здесь просто шенкианская холодрыга.

Он рассмеялся: они часто пытались позабавить друг друга – так время шло быстрее. Потом повисло долгое молчание, все стучали озябшими пальцами по холодным клавишам. Если прикрыть глаза и вслушаться в эти звуки, не сразу поймешь, что клацают клавиатуры – немного похоже на бульканье ручейка в глуши; техника часто имеет это свойство – заставляет людей поверить в то, что на самом деле они не пожертвовали всем, что им было любо в мире природы, ради неяркого свечения компьютерного экрана.

Хотя Зи терпеть не могла свою работу, здесь, по крайней мере, не нужно было одеваться роботоподобной обезьяной, хватало чуть более опрятного варианта ее обычной одежды. На протяжении всей жизни на нее накатывали приступы ужаса, что ведь однажды родители умрут, и облегчала их лишь мысль о том, что тогда на земле не останется ни единого человека, который будет ее увещевать: «Слушай, юбка тебя не убьет».

Всякий раз, надевая ради них юбку – будь то складчатый килт, индийский набивной хлопок, длинный разрез, крестьянский колокол с рюшечками, вызывающая микро-мини чуть ниже лобка или длинная темная классика, которую она называла «Первая скрипка Бостонского симфонического оркестра» – Зи едва не свихивалась от ощущения фальши: ей казалось, что одежда того и гляди спадет с нее гендерным листопадом, а она останется нагой, беззащитной.

Однажды приехав к родителям на длинные зимние каникулы, Зи отправила Грир в Массачусетс целую серию открыток с подписью: «Слушай, юбка тебя не убьет» (Грир, надо сказать, нравилось носить юбки, она носила их постоянно, даже когда это было необязательно. Кори, видите ли, как-то сказал, что Грир выглядит в них страшно сексуально).

На первой открытке Зи нарисовала женщину в юбке – она наступила на подол и в итоге свалилась с утеса.

На второй женщина скорчилась в луже крови, рисунок на ее юбке представлял собой ряды острых ножиков.

На последней открытке была изображена еще одна женщина в юбке – она кучей лежала на полу. Рядом со стрелочкой, указывающей на юбку, стояла подпись: «Самая непопулярная модель Стеллы Маккартни, мини на отравленной подкладке».

Зи не воображала себя мужчиной, ей просто не нравились некоторые аспекты женственности. На свою батмицву она под сильным нажимом надела зеленое мини-платье с огромными белыми цветками и не пропускающие воздуха колготки; весь день ей хотелось одного – сменить платье на джинсы или, как минимум, стянуть колготки и побегать с голыми ногами. Колготки так облепили ей ноги, что Зи поняла: не сможет она всю жизнь носить колготки, подобно маме; впрочем, что касается мамы, та могла бы ходить и с голыми ногами – сверху же мантия. Никто бы даже не заметил.

А вот в адвокатской конторе Зи замечали: в частности, заметила ее сотрудница-первогодка, спортивная тонкогубая выпускница юридического факультета в Джорджтауне, которая у Зи не вызывала никакого интереса, хотя пахло от нее интригующе – свежескошенной травой. Зи просто не хотелось сейчас заводить отношения. Слишком уж сложно, пока она живет в Скарсдейле. «Настроения нет», – объяснила она Грир, когда они познакомились в Райланде, а она стеснялась представлять друзей своим родителям. А кроме того – ей не хотелось, чтобы новые знакомые увидели ее плакаты «Spice Girls» и маленьких шиншилл, находящихся под угрозой вымирания.

Защита прав животных, равно как и вегетарианство, стали результатом школьной экскурсии в контактный зоопарк. Зи сидела на корточках в окружении цыплят, а вокруг, точно цветочная пыльца, летал пух. Цыплята тихо, но настойчиво кудахтали и вообще больше походили на насекомых, чем на животных. А потом Зи заключила цыпленка – трепещущий комочек – в ладони и внезапно растеклась от любви.

На следующий день она пошла в городскую библиотеку, взяла огромную книгу с фотографиями животных и вечером, сидя в кровати с книгой на коленях, принялась рассматривать цветные снимки цыплят, выдрят и оленят. Среди этих умилительных фотографий затесалась одна совершенно неуместная, пугающая, ужасная: тюлененок в капкане, рот широко открыт от непереносимой боли. Глаза тюлененка взывали непосредственно к Зи Эйзенстат, которая сперва опешила, расплакалась, а потом пришла в ярость от такой несправедливости. Эти зверушки и есть жизнь, подумала она, крепко сжав губы: они – жизнь, более того, у них есть души, а значит, она не имеет права бездействовать.

Когда родители уходили играть в теннис с парой, тоже состоявшей из двух судей, Зи садилась за компьютер и вывешивала посты на свою личную страничку – название смущало даже ее саму: Яимоидрузьязверушки. Скоро пришло несколько откликов. БАБУЛЯДАННИ прислала советы по поводу того, с чего можно начать «деятельность по защите прав животных». Викингфан22 осведомился, не живет ли она случайно в Миннеаполисе, потому как если да, можно встретиться «пропустить по рюмочке». Никто понятия не имел, что она – девочка одиннадцати лет, и анонимность придавала ей храбрости. Да, она была цыпленком, но отнюдь не цыпленком. Ею, как и всеми остальными активистами, двигало возмущение по поводу того, что гибнет нечто нежное и беззащитное.

Впоследствии страничка Зи оказалась густо увешена бескомпромиссными заявлениями о правах животных и шокирующими фотопримерами жестокого обращения с ними – тут же было несколько довольных котят и щенков (принадлежавших другим людям: у мамы была аллергия) – для равновесия. Зи постоянно вывешивала такие фотографии, а в выпускном классе несколько выходных простояла в пикете на автостоянке напротив местного магазина, торговавшего мехами. Впрочем, к этому моменту интересы Зи распространились также на мир людей и то, как они друг с другом обращаются.

Ее вдохновляли самые разные движения за социальную справедливость, она постоянно что-то предпринимала и в Сети, и в реальном мире. В колледже – раздавала листовки против войны в Ираке и пыталась вообразить, что она в Карбале, а не в сонном Райланде. На то, к чему ее тянуло, она тратила массу времени, в результате училась слабенько, как и в школе. Школьный выпускной экзамен по математике сдала так скверно, а сочинение написала так неудобоваримо, что методистка, которая должна была помочь ей с выбором колледжа, очень долго таращилась на распечатку с результатами, хмурясь и постукивая ручкой по столу, прежде чем сообразила, что же тут можно посоветовать.

Зи знала, что всегда будет интересоваться политикой, в итоге превратится в этакую вздорную старуху-ворчунью, но все равно будет участвовать во всяких футуристических протестах, где требуется ее голос – загрязнение окружающей среды реактивными двигателями, равенство прав для роботов – однако иногда кроме политических потребностей у нее возникали и сексуальные. Именно в этом ключе она и рассматривала красивую молодую сотрудницу «Шенк, Девильерс», но в итоге решила с ней не кокетничать, да и той не позволять кокетства. У Зи – как она сама считала – был переломный период. Вроде бы уже жила своей жизнью, но это была не ее жизнь. Впереди явно ждало что-то еще, более внятное и интересное, вроде того, чем занимается Грир, которая работает в «Локи», живет в своей квартире в Бруклине и влюблена в Кори.

Из-за беспорядочного рабочего графика Зи иногда могла утром поспать подольше и просыпалась совсем одна в огромном доме. Иногда, если поутру на работу было не надо, она даже смотрела днем ток-шоу, однако они вгоняли ее в депрессию.

– Мне кажется, – сказала она недавно по телефону Грир, – что дневные ток-шоу – это заговор с целью делать женщин тупыми и пассивными. Я как их посмотрю – у меня мозги разлагаются. Сегодня обсуждали тему «Мой сын вступил в банду».

– Ну не смотри.

– Так было очень интересно!

– Вот то-то.

– Мне нужно какое-то дело. Интересное, – сказала Зи. – В моем детстве, пока ты читала все эти книжки Джен Эйр…

– Джейн Остин!

– Ну я ее и имела в виду. Ты читала, а я ходила протестовать.

– Можешь ходить и сейчас, – заметила Грир.

– Я бы с удовольствием. Просто очень устаю. Рабочий график такой странный. – Зи вздохнула. – Вот работать бы мне с тобой в фонде. У вас ведь как: ходишь на работу и одновременно занимаешься политикой. Мне даже само слово «фонд» страшно нравится.

– По большому счету, у нас тут ничего особенного, – ответила Грир. – Ты же знаешь, я всего лишь ассистентка.

– Сомневаюсь, – возразила Грир. – В любом случае, это явно лучше того, чем занимаюсь я.

Грир же попыталась устроить ее в «Локи»; передала Фейт письмо Зи, вот только ничего не вышло. «Неважно», – сказала тогда Зи: обе они терпеть не могли это словечко и произносили его исключительно в ироническом ключе. Молодые худые невзрачные женщины, стоявшие за прилавками в бутиках, выпевали это словечко в ответ почти на что угодно: «Ядерная катастрофа?» «Неважно!» Идиотское слово, потому что всем известно, что, по большому счету, важно абсолютно все. Как что-то может быть для тебя неважно, особенно если ты только что закончил колледж и вступил во взрослую жизнь в такой сложный момент? Американскую экономику спасли от краха, но и сейчас, в конце 2010 года, она все еще висела на волоске.

Зи очень хотелось чувствовать себя нужной. Нужной или любимой, а можно и то, и другое. Лучше и то, и другое! Это не одно и то же, но две эти вещи живут на соседних участках. Любовь в ее жизни тоже будет, а может, и нет. Может, жизнь ее никогда не устаканится, не примет окончательной формы – ни в профессиональном, ни в личном смысле. Ну и что: неважно!

Письмо, которое Зи написала Фейт Фрэнк и отдала Грир в том бруклинском баре начиналось так:

Уважаемая мисс Фрэнк!

Посылаю вам это письмо благодаря любезности мисс Грир Кадецки, моей близкой подруги по колледжу. Грир, которую вы взяли на работу, – прекрасный, умный, очень исполнительный сотрудник. Она ужасно ответственная, организованная и начитанная. А я совсем другая…

Дальше Зи немного рассказала о себе, кратко описав свою политическую деятельность, поведав, как ее увлекают феминизм и права сексуальных меньшинств, в том числе – право на однополые браки, которое, кстати, непременно станет новой бомбой, после дела «Роу против Уэйда»[16]. Письмо было коротким, и закончила Зи тем, что она как дочь двух судей – «чесслово!», так она выразилась – все детство смотрела, как родители по-всякому толкуют законы, а саму ее в шестом классе задержали после демонстрации в защиту прав животных перед магазином «Меха Ван Метра».

Зи рано поняла, что ее родители, будучи судьями, склонны постоянно осуждать и своих ближних. Входили в их число и дети, но братьям ее повезло больше, потому что мама довольно рано решила, что мальчиков все равно не укротишь, так что нечего и пытаться. Достопочтенные Венди Эйзенстат и Ричард Эйзенстат позволяли сыновьям шататься по улицам даже в те часы, когда другие дети уходили к репетиторам по математике, на занятия по изучению Торы, уроки виолончели или лакросса.

Алексу и Гарри – разница в возрасте у них была полтора года, учились они средненько, в еврейской грамоте не блистали, музыкой и спортом не увлекались – разрешали носиться на скейтбордах по гладким широким тротуарам Хезер-Лейн, где Эйзенстаты жили в особняке в тюдоровском стиле за три с половинной миллиона, с бассейном, оранжереей и газоном, который уходил вдаль и сливался с газоном соседнего особняка.

Дома Эйзенстаты (в основном Венди) по большей части судили Зи, хотя тогда она еще не была Зи, по крайней мере, поначалу. Тогда ее еще звали Фрэнни, Фрэнни Эйзенстат, потому что когда родители ее влюбились друг в друга – а было это в Нью-Хейвене, когда оба изучали юриспруденцию в Йеле – Ричард Эйзенстат сказал Венди Нидерман, которая сидела с ним рядом на лекции по судопроизводству:

– Про меня тебе нужно знать одну вещь: я – фанат Сэлинджера.

– Это кто такой, известный юрист? – осведомилась она.

– Хорошее у тебя чувство юмора.

– Стараюсь.

– Спроси у меня что угодно из Сэлинджера, – продолжал он. – Любой факт про семью Глассов, даже про самых второстепенных членов, про которых никто и не слыхивал, вроде Уолта и Уэйкера.

На это Венди проворковала:

– Уолт и Уэйкер Глассы! Ничего себе, ты знаешь, кто это такие! На самом деле, я тоже люблю Сэлинджера.

Вскоре после этого, когда они уже проводили вдвоем все дни и ночи – по сути, жили вместе, хотя еще так этого не называли, Ричард поехал в книжную комиссионку в Нью-Хейвене и, проявив расточительность, приобрел для Венди почти новый, даже в суперобложке, экземпляр первого издания «Фрэнни и Зуи». Словом, совершенно неудивительно, что после рождения двух сыновей, которых назвали без всяких аллюзий, родители вспомнили этот трогательный момент – как Ричард вложил красиво завернутую книгу Венди в руки, она развернула бумагу и увидела белую обложку с хорошо узнаваемым шрифтом, а потом с чувством прижала ее к груди: этот мужчина умеет меня порадовать. Они вспомнили этот момент после рождения дочери и назвали розового, пахнущего цветами пупсика Фрэнни. В первое время имя подходило ей по всем статьям, ложилось просто идеально.

А потом Фрэнни Эйзенстат подросла, и имя стало казаться ей слишком легковесным, кокетливым, она не чувствовала с ним никакой связи. Розового пупсика Фрэнни больше не существовало. Она стала человеком, который стремился самостоятельно создавать свой образ, ей хотелось выглядеть угловатой, неоднозначной, занимательно-загадочной. На собственной бат-мицве она стыдилась зеленого платья, за которым мама насильно водила ее в «Сакс». Все остальные женщины на торжестве чувствовали себя вполне уютно в подобающе женственных нарядах. Это были дамы вроде Линды Мариани, светловолосой грудастой секретарши судьи Венди, которая часто приходила к Эйзенстатам на подламывающихся каблуках и притаскивала груды документов, сложенные такой высокой стопкой, что они закрывали лицо. В синагогу Линда явилась в канареечно-желтом платье, так туго обтягивающем грудь, что эластичная ткань чуть ли не трещала по швам.

– Поздравляю тебя, Фрэнни, – сказала Линда в тот день, и обязательный ритуал объятий будто бы выдавил из Линды облачко очень женственного парфюма – так диванная подушка выпускает воздух, если на нее сесть.

После торжества взрослые отошли на один конец большой бальной залы, дети – на другой, между ними растянули ширму. На детской стороне устроили караоке, всем хотелось спеть. Поскольку им было по тринадцать лет и шел 2001 год, шутки про нестандартную сексуальную ориентацию пользовались особым успехом, так что все старались придать песням второй, неприличный смысл, связанный с гомосексуализмом. И вот, стоя на оранжево-золотистом ковре с узором из трубящих рогов, две девочки запели песню в исполнении какого-то древнего дуэта брата и сестры из 1970-х, он назывался «Донни и Мари», придумав собственные слова, держа микрофоны, оставшиеся от какой-то давно забытой бат– или бар-мицвы, или от свадьбы в предыдущие выходные.

Одна пела: «Я немножечко гомик…»

А другая пела: «Я слегка лесбиянка…»

Потом они изобразили поцелуй взасос, при этом одна заставила другую откинуться назад. Выглядеть это должно было и забавно, и противно, но ближе к концу дня, уже дома на Хезер-Лейн, когда все Эйзенстаты сидели в гостиной, открывая последние подарки – рамочки для картин, подарочные сертификаты из «Барнс и Нобл» и «Кэндлс-н-сингз», которые скоро потеряются и никогда не будут использованы, и чеки на разные суммы, кратные восемнадцати, потому что восемнадцать – это счастливое число «хай», что на иврите значит «жизнь», – Фрэнни вынырнула из волн оберточной бумаги, добрела, утопая по щиколотку, до берега, отправилась наверх, к себе в комнату, легла на кровать и стала вспоминать этих своих двух одноклассниц, спевших дурацкую старую песню.

Одно застряло у нее в голове, закрепилось, причем с такой четкостью, что картинку можно было поместить в одну из подаренных рамок: поцелуй двух девочек. За исключением этого образа, весь день казался ей фестивалем фальши: от зачитанного ею положенного отрывка из Торы – с этим она справилась хуже некуда, потому что училась всегда скверно – до игры в фанты, которую они с друзьями потом устроили в одном из банкетных залов, и по ходу дела Фрэнни выпало поцеловать взасос Лайла Хапнера, а он перед этим изображал, как президенту США дают веселящий газ у стоматолога. Рот у Лайла с виду был странный, казалось, он сейчас заглотит ее губы, как змея заглатывает мышь. Рядом с ним Фрэнни почувствовала себя совсем маленькой, как будто часть ее тела сделалась пустой и необитаемой.

Да, вот в чем вопрос: почему ей суждено идти по жизни, чувствуя себя полупустой? Она гадала, есть ли люди, ощущающие в себе полную полноту, или это всеобщая участь – сознавать, что ты представляешь из себя пакет чего-то очень вкусного, который уже наполовину опустошили.

И вот в этот самый вечер, лежа в темноте в своем роскошном доме, любимая младшая дочь двух очень достойных юристов сделала первый шаг по пути достижения этой полноты, которая, возможно, была равнозначна реальности. Опять же, слов для этого она подобрать не могла – пока. Слова придут позже, в большом количестве. Слова, которые она скажет другим женщинам, в постели или прижавшись к стене в переулке, скажет новым, ее саму изумляющим голосом – как изумляло ее и то, что сильные чувства, которые она испытывала всю свою жизнь, означали вот это самое. Что чувства эти равнялись гомосексуальности. Кто бы мог подумать? Да кто угодно, только не она сама.

Путь начался в тринадцать, и Фрэнни вернулась на него в шестнадцать, когда умудрилась добраться до женского бара в нью-йоркской Ист-Виллидж – он назывался «Бен-Гер». Родители считали, что она пошла с двумя подружками на мюзикл «Злая». Фрэнни даже придумала, как потом убедительно про него рассказать. Если спросят, она ответит: «Мне особенно понравилась тема „Навсегда“. Завораживает».

Друзья ее всей компанией отправились в театр Гершвина, а она устремилась в бар, про который прочитала в «Фем-фаталь», в статье «Куда двинуть теткам: обзор лучших лесбийских поилок в США». Само название сбивало с толку: «поилка» наводила на мысль о женской анатомии, и точно так же как и тогда, когда подруги ее спели скабрезную песню после бат-мицвы, она будто очнулась и вспомнила что-то родное – точно пришелец, получивший весточку с родной планеты.

И вот она оказалась в «Бен-Гере»: несовершеннолетняя, совершенно не подготовленная к тому, что ее ждет. Душным весенним вечером в узкое помещение – раньше здесь была польская забегаловка – набились женщины в топиках и прочих одежках для теплой погоды; они стояли и разговаривали лицом к лицу, грудь в грудь, настолько близко и тесно, насколько это возможно без поцелуев. Фрэнни была в футболке с кармашком, обрезанных джинсах и крепких ботинках: этакая сексуальная пацанка-герл-скаут или сексуальный женственный бойскаут, кому как больше нравится. Светлые волосы до плеч, подстриженные в линию – ей это казалось ненавязчиво, но откровенно сексуальным, прическа подсознательно притягивала женщин, которые выглядели так же, равно как и тех, которые выглядели более женственно. Такие ей тоже нравились, ее привлекала их женственность, равно как и потаенная зашифрованная тяга к другим женщинам, которую она в них ощущала. В баре пахло древесиной и пряностями. Зи вытащила чужое удостоверение личности (старшей сестры одной из подруг) и показала барменше в ретро-тенниске – на шее у той была маленькая татуировка, Бетти и Вероника[17].

– Тебе чего налить, лапушка? – спросила барменша, и Фрэнни аж поежилась от удовольствия, что с ней так говорят.

– Пиво, – попросила она: не знала, положено ли указывать определенную марку. Барменша тут же нашла, что ей надо – отсюда пошло пожизненное пристрастие Фрэнни Эйзенстат к пиву, особенно к «Хайнекену», которое с тех пор всегда виделось ей именно в этой округлой руке. Фрэнни уселась на шаткую табуретку в углу, пила пиво и разглядывала зал с антропологическим интересом. Звучала музыка из молодости ее родителей, старая композиция «Eurythmics» «Сладкие сны» – она так и гремела в этой обувной коробке, набитой извивающимися женщинами, Фрэнни же откинула голову к стене и просто смотрела. Вскоре она поняла, что за ней наблюдают, покраснела от смущения, нагнула голову, потом посмотрела тоже. Смущение перешло в смятение, когда выяснилось, что смотрит на нее толстая светловолосая мамина секретарша Линда Мариани – та довольно долго не отводила глаз, а потом протолкалась к ней сквозь строй женщин.

– Фрэнни? – завопила она. – Фрэнни Эйзенстат? Ты – здесь?

Линда взяла Фрэнни за руку и вывела на крылечко возле бара. Обе обливались потом: шелковая блузка Линды промокла насквозь, косметика на лице подтаяла и растеклась. Она была сорокалетней лесбиянкой, и она задала Фрэнни вопрос:

– Ты здесь раньше бывала?

– Нет.

– Я так и подумала. Ни разу тебя не видела. А мама знает?

– Нет. – Это Фрэнни произнесла с нажимом. – А вы здесь раньше бывали?

Линда рассмеялась.

– Еще бы. Погоди-ка, – добавила она, – тебе же нельзя в бары. По возрасту.

– Я сама принимаю решения, – несмотря на вызывающий тон, Фрэнни смутилась. Она примеряла на себя совершенно новую личину, и дело принимало странный оборот.

– Не задавайся. Прилетит, – Линда вытерла лицо бумажным платком, на нем остались следы пудры. Фрэнни вдруг представилась муторная картинка: Линда Мариани занимается сексом, пудра отпечатывается на подушке.

Один из следующих ее визитов в «Бен-Гер» закончился-таки первым любовным приключением – с женщиной, которой на краткий миг выпало стать главной. Да и это главенство стало лишь следствием того, что Фрэнни к ней потянуло. Алане было восемнадцать лет – неправильный прикус, волосы, слишком тщательно выглаженные утюжком. Выяснилось, что она работает продавщицей, и хотя была она невзрачна и говорила не слишком складно, но когда она отвела Фрэнни в квартирку-студию своей старшей сестры в доме прямо за углом от бара, уже одного того, что Алана была женщиной и хотела Фрэнни, оказалось достаточно, чтобы встреча их стала решающей. Квартирка без прихожей на шестом этаже была разукрашена всякими безделушками и обставлена бамбуковой мебелью. На полках – ни одной книги, только мягкие игрушки в футболках с разными надписями. У енота на футболке было написано «Я С ЭТОЙ ДУРОЙ», а у крошечной зебры рядом с ним – «ДУРА». Фрэнни, которая выросла в просторном, со вкусом обставленном доме, где было много произведений искусства и книг – да ее и саму назвали в честь героини книги – ощутила некоторое презрение.

Но когда Алана приказала: «Ложись» – причем голосом, в котором Фрэнни впоследствии научилась опознавать напор безудержного желания – она подчинилась. Стоя над ней, Алана перекрестила руки и сняла блузку – под ней обнаружились маленькие, несколько пессимистичные груди. Потом она сняла с Фрэнни рубашку и узкие джинсы и вполне беззлобно поинтересовалась:

– В первый раз, да?

– Ага, – ответила Фрэнни, стараясь, чтобы это прозвучало бодро и залихватски, однако вышло на удивление ребячливо.

– Ладно. Тогда объясняю. Идея в том, чтобы получить удовольствие, ясно? Иначе зачем вообще этим заниматься? Нет никакого смысла докапываться, что все это значит и сложатся ли у нас отношения, потому что я могу тебе сразу сказать: не сложатся.

– Ясно, – ответила Фрэнни, а потом и оглянуться не успела, как Алана придвинулась к ней и дотянулась губами ей между ног – оп-па, женские губы у нее между ног, и они облизывали ее, умело, терпеливо, настойчиво. Сильные ощущения пришли сразу же, будто к лицу прижали маску с анестетиком, только в данном случае действие было обратным анестезии, от чего чувства не притуплялись, а усиливались. Она поддалась им с легкостью.

Фрэнни никогда больше не видела Алану, а вот в «Бен-Гере» побывала еще трижды – после чего родители выяснили, чем именно она занимается во время поездок в город. Однажды вечером, в выпускном классе, она, как всегда, доехала до дома поездом из Манхэттена, вошла и обнаружила, что мама дожидается ее на кухне в халате персикового цвета, хотя с тем же успехом могла бы надеть свою черную судейскую мантию. Судья Венди Эйзенстат посмотрела на дочь уверенно и хладнокровно и объявила:

– Ты не ходила на бродвейские шоу. И лгала, когда говорила, что расплакалась в конце «Призрака оперы». Выкладывай начистоту. Я знаю, что ты посещала женский бар по чужому удостоверению личности, что, кстати, является нарушением закона.

– Как? – с подвыванием спросила Фрэнни.

– Линда Мариани крала у меня канцелярские товары. По мелочи, в принципе, в основном картриджи к принтеру, но набралось достаточно, пришлось ее уволить. Когда охрана провожала ее на выход, она повернулась ко мне на глазах у всех – заметь, на глазах у всех – и заявила: «Кстати, судья, ваша дочь – лесбиянка. Спросите, где она бывает, когда ездит в город».

Так вот все и открылось, после чего и Фрэнни, и судья дружно пустили слезу.

– Обидно узнавать такое от собственной секретарши, – сказала мама.

В итоге было решено, что Фрэнни нужно походить к психологу, чтобы «разобраться в себе». Когда разговор закончился, папа, который прятался в кладовке, тихонько подошел к дочери.

– Мама у тебя максималистка, – сказал он. – Если тебя это утешает, – добавил он, усмехнувшись, – она и на работе такая. А я хочу тебе сказать, что мы оба в тебя верим и очень тебя любим. Все будет хорошо.

И он крепко обнял дочку.

Через несколько дней Фрэнни дала согласие походить к доктору Марджори Альбрехт, которая принимала пациентов в подвале собственного дома, неподалеку, в Ларчмонте. Раньше доктор Альбрехт была танцовщицей в Труппе современного танца, а теперь стала психотерапевтом. Была она худосочной, иссушенной загаром, всегда ходила в трико и даже внимательно слушая пациентку время от времени растягивала бицепс, подняв руку над головой. Клиентками ее в основном были девочки-подростки – с пищевыми расстройствами, неуправляемой агрессией; девочки, которые резали себе руки, напоказ, но не всерьез – так, чтобы полегчало. Девочки, которые ненавидели отцов или матерей; девочки, которые скрывали лицо под завесой волос и ненависти к себе; девочки, связавшиеся с дурными мальчиками. Кроме того, у доктора Альбрехт было довольно много пациенток, не определившихся со своей сексуальностью.

Поначалу Фрэнни ходила к ней из-под палки, но потом даже полюбила эти разговоры под конец дня. Мама довозила ее до двери, отправлялась в «Старбакс» и читала материалы очередного дела, пока Фрэнни беседовала с терапевтом – та рано или поздно предлагала «подвигаться», пока они будут обсуждать, что именно Фрэнни тревожит.

– Я терпеть не могу имя Фрэнни, – призналась она однажды, когда они кружились по подвальному кабинету: сверкающий паркет, зеркало, балетный станок. Над головой топотали ногами члены семейства Альбрехт.

– Так смени его, – посоветовала психотерапевт, перелетев в прыжке через всю комнату и приземлившись по-кошачьи.

– Не могу. Меня назвали в честь книжки «Фрэнни и Зуи», которую очень любят родители. Они расстроятся.

– Ничего, переживут.

– Может, мне стоит стать Зуи, – сказала она смущенно, а доктор Альбрехт схватила ее за руку, и они закружились.

Неделю она прожила Зуи. Но имя было какое-то слишком… птичье, какой-то зуек, да и звучало уродски. Доктор Альбрехт уже успела ей показать, что она не против своей женской сути, просто ее раздражает это легковесное дамское имечко, в котором для нее сосредоточена вся суть женственности. Слышишь, что человека зовут Фрэнни, рассуждала она, и сразу приходишь к определенным выводам: например, что это такая барышня, которая то и дело краснеет, – хотя на деле это не так. Когда они в следующий раз кружились по комнате, она решила сократить Зуи до Зи.

Удивительно, что имя ее стало результатом разговоров с доктором Альбрехт, еще удивительнее, что вторым результатом стало предательство. Выяснилось это лишь через несколько лет. Уже в Райланд-колледже, куда Зи поступила, довольно скромно закончив школу, она однажды искала в библиотеке учебник для семинара по психологии и случайно наткнулась на книгу с выпуклыми золотыми буквами на корешке. «Доктор Марджори Альбрехт», прочитала Зи с изумлением.

– Ого, – произнесла она вслух, тут же, между полками.

Название оказалось длинным и неудобоваримым, что-то про психологию. Зи открыла книгу и принялась читать. В каждой главе излагалась история конкретного пациента. Третья называлась «Девочка по имени Кью: лесбиянство как маска и мимикрия».

– Ого, – повторила Зи.

«Кью» воспитывали мать-трудоголик, для которой работа была важнее материнских обязанностей – она, скорее всего, и сама не до конца определилась с гендерной ориентацией – и отец, человек мягкий, пассивный, отстраненный: он вряд ли мог служить дочери образцом, на котором можно обкатать будущие чувства и фантазии, он упорно оставался слабым и невовлеченным.

Неудивительно, что когда девушка попала ко мне на консультацию, она не понимала собственных сексуальных пристрастий, не хотела осознавать себя женщиной и заявила, что возьмет себе новое имя – оно, как и одежда, которую она предпочитала носить, к сожалению, было полностью лишено всяких примет женственности.

Мне было очень жаль совсем юную пациентку, которая лишала себя радостей женской жизни и отвергала мужскую любовь. По моим представлениям, к психологу она попала слишком поздно, чтобы что-то менять, и теперь она так и будет жить «однополой» жизнью, бессознательно отказывая себе в том, в чем ей уже отказали, хотя она стремилась к этому с жадностью, которой сама не осознавала.

Мы много двигались вместе с «Кью», и в неистовстве ее движений иногда просматривалось ее истинное гетеросексуальное «я», которое пыталось пробиться наружу, но, к сожалению, не знало, как.

Зи читала и тихо плакала от обиды и несправедливости. Когда свет в узком проходе между металлическими стеллажами внезапно погас с тихим щелчком, будто кто-то выдохнул, Зи стало легче. Ей показалось, что она сейчас хлопнется в обморок в пыльной тьме. Никогда еще ее не изображали в столь искаженном виде, однако от такого не отмахнешься, оставалось только гадать, нет ли в словах Марджори Альбрехт доли правды. А вдруг и правда стремление Зи занять место, которое она сама, по сути, и создала – на территории, где можно носить имя «Зи» или «Кью», ходить во фрачной рубашке, но не чувствовать себя при этом ряженым в чужую одежду, не изображать неубедительное подобие мужчины, а просто отыскать для себя естественный, органичный способ существования – на деле результат психического отклонения. Про книгу она не рассказала никому, кроме Грир, и на полку ее не поставила тоже. Вместо этого тихонько забрала из библиотеки, зарегистрировав на свой читательский билет, принесла в общежитие и, в присутствии Грир, наплевав на все нормы пожарной безопасности, спокойнехонько подпалила собственной зажигалкой.

– А ведь мы с ней танцевали вместе, – тихо проговорила Зи, вспоминая, как нравились ей эти полеты по комнате. – Именно поэтому я так хорошо танцую. Ну как она могла такое написать?

– Решительно не понимаю. Не имела она права с тобой так поступать. Да и ни с кем так нельзя.

Когда пламя охватило обложку, раздался негромкий звук, будто плач, доносившийся издалека – но он тут же потонул в реве противопожарной сигнализации, загремевшем по всему общежитию. Доктор Альбрехт вовсе не была жестока: она верила в то, о чем писала. Возможно, и Зи, к собственному ужасу, тоже до определенной степени в это верила.

Зи привыкла считать, что в наше время можно быть сколь угодно не похожей на других – если живешь в правильной точке мира. Но хотя книга была сожжена и стала нечитабельной – а с Зи взыскали штраф за потерянное печатное издание в размере шестидесяти пяти долларов – и хотя в колледже она переспала с парочкой ахающих девиц, она чувствовала, что ведет едва ли не непосильную борьбу. Ее уже предали две женщины много ее старше: Линда Мариани, эта сука, и, понятное дело, доктор Альбрехт, которая выглядела такой ласковой и порядочной, когда они танцевали в ее кабинете.

От истории с книгой Зи отвлеклась, записавшись в ужасный студенческий кружок импровизаций и переспав с другой его участницей, Хайди Клаузен – светловолосой и по-европейски изысканной. Та рассказала Зи про швейцарское печенье «швабенбротль», которое пекла в детстве в Цюрихе, и пообещала, что они с Зи как-нибудь испекут его вместе. После этого Зи как-то раз пришла в ее съемную квартиру и сказала: «Научи меня печь эти швабен-как-их-там», и Хайди согласилась. Они кормили друг друга теплым печеньем, сидя на футоне Хайди. Зи и сама не понимала, что ее заставило всего несколько дней спустя спутаться с ее бывшим шефом из старшекурсниц, самоуверенной Шелли Брэй. Хайди, разумеется, про это узнала, потому что Шелли все выболтала, Хайди рассвирепела и орала на Зи прямо посреди университетского двора:

– Ты шволочь, Эйзенстат, я перед тобой раскрылась во всех смыслах. Даже показала, как печь швабенбротль!

На что Зи из вредности ответила:

– Ну да, эти твои нацистские печенюшки!

При том что Хайди была швейцаркой, не немкой, да и вообще не сделала ей ничего плохого.

Зи перебирала и других женщин – точнее, они перебирали ее. «Я – шлюшка», – обронила она как-то в разговоре с Грир, когда они шли по кампусу поздно вечером, в гости к девице, с которой Зи познакомилась на семинаре по антропологии. Она ни разу никого не любила, лишь порой влюблялась. Случались только всплески физического удовольствия, эфемерные падучие звезды.

Ее добрый приятель Кот смотрел на нее с вожделением все годы учебы, хотя она имела дело только с женщинами. Впрочем, как она заметила, с вожделением он смотрел на всех девушек, но Зи ему явно нравилась больше других. Он постоянно торчал у нее в комнате, валялся на ее кровати. Был он исключительно хорош собой, не поспоришь, хотя носил бородищу почти как у амиша. Почему никто не объяснит мужчинам, что женщинам такое не нравится? Почему не принято оставлять им анонимные записочки: «Говорю по-дружески: не смей носить бороду без усов»?

Кот был добряком, каких мало, выслушивал все истории Зи о ее мимолетных романах, кивал, расспрашивал, проявлял внимание и понимание – у него у самого было в Райланде множество мимолетных романов, однако он про них говорить не любил и всегда уступал Зи возможность излить душу – и однажды в конце одной из ее пылких речей осведомился:

– А со мной не попробуешь?

– С тобой? Нет.

– Потому что я рыжий? – спросил он, надув губы.

– Кот, ты серьезно? Я тут сижу, распинаюсь, какая я лесбиянка, а ты хочешь со мной попробовать?

– Ну что-то у нас да получится, – произнес он застенчиво, опустив глаза, опушенные длинными ресницами.

– Нет, – отрезала она. – Извини.

Но вот однажды вечером в пятницу, после незадачи с Хайди – Зи вымоталась, Грир уехала к Кори в Принстон, Хлоя ушла на вечеринку, и было совсем поздно, а Кот растянулся у нее на покрывале и дремал – Зи от скуки и человеческой симпатии к нему легла рядом. Он восторженно обхватил ее рукой.

– Видишь, не так уж плохо, – сказал он.

Она-то думала, что они просто уснут – если удастся уснуть в таком положении, но он спросил: «Ты как, не против?», взял ее руку, подержал в своей, огромной, а потом, поскольку она не протестовала, положил себе на грудь, туда, где из-под футболки выбивался клок волос. Она почувствовала стук его сердца и не отстранилась. А потом, через некоторое время, он опустил ее ладонь на невероятно твердую и горячую промежность. Здоровенный горячий булыжник. Она едва не отскочила.

– Прости, – сказал он. – Я страшно тебя хочу. Так вот и хожу по кампусу. Почти инвалидом. Мне, наверное, скидки на экзаменах положены.

Она вернула руку туда же из чисто дружеских чувств, но смотреть не стала – воображение нарисовало ей под трусами гнездышко из таких же рыжих мохеровых волос, как и его борода. Он был невероятно славный – об этом она и думала, неловко поводя рукой, напоминавшей механическую клешню, какая бывает в игровых автоматах. Кот возбудился слишком сильно, она не возбудилась вообще. Зря она с ним связалась – это она поняла сразу.

– Ты же понимаешь, что здесь тебе ночевать нельзя, – объявила она ему, когда он бурно кончил и они остались лежать рядом – грудь его все еще вздымалась.

– А почему? Проговорили бы всю ночь. Ты бы мне еще всякое рассказала. Мне нравится.

– Не хочу я, Кот, говорить всю ночь. Ты – классный, честное слово. Но меня тянет только к девушкам. Уж такой меня Господь сотворил, – добавила она без уверенности, тем более что после бат-мицвы в принципе послала Бога куда подальше.

В итоге он большими шагами отправился наверх, в их с Кельвином комнату, а Зи осталась лежать, чувствуя смятение и даже некоторый стыд. Потом Кот путался еще со многими студентками, их с Зи дружба осталась такой же крепкой, они никогда не вспоминали про эту историю. Порой Зи начинало казаться, что ей все приснилось. Нет, ее удел – женщины, однако она прекрасно знала, что и с ними у нее проблемы: отношения часто не ладились, а она не понимала, в чем и почему.

После окончания учебы у нее появилась мечта: работать вместе с Грир в фонде у Фейт Фрэнк, но ничего из этого не вышло. В «Шенк, Девильерс», на первом своем рабочем месте после выпуска, Зи чувствовала себя потерянной и неприкаянной. К зиме поняла, что хочет сбежать в какое угодно место, где от нее будет польза. А потом, однажды вечером, в конторе, арахнодактилический тип, которого звали Ронни, упомянул, что его сестра работает в некоммерческой организации «Учитель для каждого» – там недавних студентов после недолгой подготовки направляют в проблемные и специальные школы по всей стране. Последнюю группу учителей они подготовили летом – то были бурные полтора месяца – теперь же середина учебного года, всех уже распределили. Однако за последние недели несколько человек уволились, сетовал Ронни, руководство волнуется, положение безвыходное. Дать Зи электронный адрес его сестры?

То, как легко оказалось получить место в «Учителе для каждого» выглядело почти пугающим. «Врать не буду. Для нас важнее всего энтузиазм», – сказали Зи по телефону. Так и вышло, что к концу зимы Зи перебралась в Чикаго.

– Ужасно, что мы с тобой теперь в разных городах, – сказала она Грир, хотя они и до того, в принципе, виделись довольно редко. Зи иногда приезжала в Бруклин, но графики у них совсем не совпадали. О том, почему столько свободных учительских вакансий, почему ее взяли с такой готовностью, Зи размышлять не стала. Ей важнее всего было вырваться из юридической конторы. Вот она и убедила себя, что предложение очень лестное, хотя, если подумать, оснований для таких мыслей не было.

Обучение вместо обычных полутора месяцев свелось к двум с половиной неделям.

– Вы, похоже, быстро схватываете, – сказал молодой человек по имени Тим, проводивший обучение.

– Вы не могли бы написать это на бумажке и отправить моим родителям? – попросила Зи. – То-то они посмеются.

В Чикаго она снимала квартирку, которую оплачивали, пусть и ворча, ее родители – платили в «Учителе для каждого» на удивление мало.

– Тебе придется жить на барже в Китае, с такой-то зарплатой, – хмыкнула судья Венди.

– На работу оттуда далековато ездить, судья.

– Шути-шути, Фрэнни.

– Зи.

– Хорошо – Зи. Но должна тебе сказать честно: я против такой твоей работы, – заявила мать, которая решительно не одобряла ее шага, пусть и понимала, что работа полезная, даже благородная.

После молниеносной двухнедельной подготовки Зи отправилась преподавать историю в спецшколе «Восьмигранник учения». Предшественница Зи бросила работу крайне драматическим образом: прямо посреди урока всплеснула руками и осведомилась: «Ну и где тут учение? Где восьмигранник?» Ей нашли временную замену, но тот преподаватель не прошел методической подготовки, а все семь школ «Восьмигранника учения» (удивляло, что их семь, а не восемь, а дело заключалось в том, что в одном здании неправильно провели малярные работы и его закрыли на неопределенный срок всего за несколько дней до начала учебного года) теперь находились под патронажем «Учителя для каждого». Зи отправили в школу в Саут-Сайд, и на руках у нее был всего лишь формальный учебный план.

И вот она вошла в первый свой девятый класс: ожидала застать там полный хаос, но оказалось, что учеников будто бы напоили сонным зельем: в 8:20 утра, в продуваемом сквозняками помещении на третьем этаже, все они клонились на парты. В основном – афроамериканцы, несколько латиноамериканцев, парочка белых. Все они были ей не рады, не рады тому, что пришли в школу, да и тому, что вообще проснулись: надо сказать, что в этом Зи была с ними солидарна. Она хорошо помнила, что в старших классах чувствовала себя точно так же, и немедленно прониклась к ним сочувствием. Что ж, по крайней мере, у них будет сочувствующая учительница.

– Доброе утро, – начала она, без всякой нужды перекладывая немногочисленные предметы на своем столе, а потом села на немилосердно писклявый зеленый стул. Никто не ответил. – Да, похоже, утро недоброе, – добавила она. – Я бы даже сказала – хреновое.

– Ни фига себе, – высказался какой-то парень. Послышался невнятный смех, за ним последовало легкое удивление, потому что Зи засмеялась тоже, хотя шутка не показалась ей смешной. В чужой монастырь, подумала она, а за этим последовала другая мысль: еще бы я понимала, зачем вообще сюда пришла.

– На уроках вы иногда будете чувствовать себя неуверенно, поначалу даже часто, – наставлял ее Тим. – Это совершенно нормально.

Зи вспомнила эти слова и обвела класс взглядом.

– Меня зовут мисс Эйзенстат, я нынче вечером проведу вам урок, – выпалила Зи. – Рассказать, что у нас в меню?

На нее глянули хмурые лица.

– В каком смысле «нынче вечером»? – осведомилась одна девица.

– А че это за фиговина – меню? – спросила еще одна, с задней парты.

Зи застыдилась собственной шутки. О чем она думала – эти дети не ходят в выпендрежные рестораны, скорее всего, и вовсе не ходят в рестораны. По большей части получают бесплатные обеды. Она поняла, что если ей и удастся установить с ними связь, то не через жалкие попытки их позабавить или показаться совсем не такой, как предыдущая учительница, которая их бросила. Ей хотелось, чтобы в ней нуждались – или чтобы, как минимум, ее терпели. Не хотелось, чтобы они вывели ее из себя, заставили сбежать в середине учебного года, в середине учебного дня.

Если ты уже взрослый, ты не бросаешь начатого на полдороге. Не со всем в этой жизни можно «разобраться». В Райланде, на втором курсе, у Зи поначалу была соседка по комнате по имени Клаудия, от которой постоянно воняло – она не понимала, зачем нужно регулярно мыться. Судья Ричард Эйзенстат позвонил декану после того, как секретарша декана недолго думая объявила Зи, чтобы та молчала и терпела: не станет она никого никуда переселять. Однако после звонка судьи комната для нее неведомым образом нашлась, да еще и отдельная. Со многим можно разобраться – по сути, почти со всем. С этой историей Зи намеревалась разобраться самостоятельно. Она решила, что нужна этим ученикам. Посмотрела в их непроницаемые лица и начала подготовленный урок, посвященный Второй мировой войне. По классу почти тут же разлилось полное равнодушие, лишь время от времени кое-где вспыхивала анархия. Бывали дни, когда ее не слушал никто. Зи поймала себя на том, что умоляет их послушать, пытается подкупить. Парочка учеников ей реально хамили, включая одну крупную девицу, которая неуместно-писклявым голосом заявила: «Пошла в жопу» – в ответ на просьбу положить карандаш в конце контрольной; впрочем, она тут же расплакалась и принялась извиняться. Были походы к директору, иногда приходилось вызывать Большого Дейва, охранника – он только усугублял проблему, с его появлением склоки делались только громогласнее.

Звонила Грир, призывала ее: «Бросай ты это!», но Зи, чуть не плача, твердила: «Не могу я их бросить. Не могу». Испытывала она по большей части не страх, а невыносимое раздражение, даже ярость – в собственный адрес. Одновременно ее мутило от жалости при мысли о том, чего ее ученики не умеют, не знают, не имеют. У одного мальчика ужасно пахло изо рта, в итоге он смущенно признался, что у него нет ни зубной пасты, ни щетки, ни денег, чтобы их купить; она ему все купила. По просьбе Зи Грир присылала ей коробки с родительскими протеиновыми батончиками, а Зи сама покупала пачками толстые носки и перчатки – больше и больше перчаток. Было ощущение, что ничем ничему не поможешь, а она – очередная бестолочь, которая бросает бесполезные материальные блага в ненасытный вулкан.

Потом, в одно весеннее утро, когда Зи ждала поезда, пришла эсэмэска от Грир: «Можешь поговорить? Очень срочно». Зи перезвонила, и Грир захлебывающимся голосом сообщила страшную новость: братишка Кори попал под материнскую машину и погиб. Даже не зная конкретного ребенка, нетрудно было понять, что не может быть ничего страшнее его смерти. Зи в свои двадцать два года сумела увидеть эту смерть глазами ребенка, родителей и его брата одновременно. Грир рыдала, Зи очень хотелось ей что-то сказать, успокоить. Но они были в разных городах, жили каждая своей жизнью, так что в последовавшие недели Зи только и могла что посылать Грир эсэмэски как можно чаще, спрашивать: «Как ты там?» – при том что ответ знала заранее.

Каждый день в обед, после сложного или невыносимого утра, Зи сидела в сторонке от остальных в учительской, выслушивая истории коллег – маленькие трагедии на уроках, жесткие противостояния, анекдоты про бюрократическое болото и не связанные с работой упоминания про планы на выходные – знакомства через Интернет, боулинг.

Иногда она приглядывалась к школьной методистке Ноэль Уильямс – та с первого дня относилась к ней с особым недружелюбием. Никогда не заговаривала с Зи в обеденный перерыв, сидела в небольшой компании административных работников, опрятно кушая йогурт из стаканчика, пластмассовая ложечка постукивала по бортикам и стенкам, спину она держала неестественно прямо. Доев, Ноэль собирала весь мусор в аккуратную кучку, практично уминая его обеими руками. За ней никогда не оставалось никаких следов. Ноэль Уильямс было двадцать девять лет, волосы у нее были подстрижены очень коротко, так что обозначалась безупречная, привлекательная форма черепа. В нежных ушах висело множество колец, одевалась она с подчеркнутой аккуратностью – никогда ни морщинки. Зи и себя считала по-своему стильной, однако совершенство Ноэль служило ей упреком.

Однажды, в середине дня, Зи, нервничая, уселась на продавленный диван рядом с методисткой – та совершенно очевидно не имела ни малейшего желания знакомиться с Зи, и уже само это подталкивало Зи искать ее расположения. Что такое Зи натворила, что Ноэль Уильямс ее терпеть не может?

Зи осведомилась:

– Вы давно работаете в Чикаго?

Ноэль смерила ее прямым оценивающим взглядом.

– Три года, – сказала она. – С самого открытия этой школы.

– Вот здорово.

– А до того училась в магистратуре. Потом работала в школе в пригороде.

– Там, наверное, было совсем не так, как здесь.

– Да, – подтвердила Ноэль, но не расплылась в саркастической ухмылке, не добавила никаких подробностей, чтобы показать, что здесь работать невозможно, они обе вляпались, и сарказм – единственный выход из положения. Она не проявляла ни сарказма, ни дружелюбия.

– Я просто еще совсем начинающая, – продолжала Зи. – Может, дадите какой совет? Мне трудно справляться.

– Могу ли я дать совет, как вам вести уроки? – уточнила Ноэль. – Во-первых, я не учитель. Во-вторых, мне кажется, вам уже дали все необходимые советы по ходу подготовки, разве нет?

«Разве нет?» – Зи едва удержалась, чтобы ее не передразнить. Вот сука, подумала она.

– Ну, я прошла экспресс-курс по преподаванию истории, – пояснила она. – Но учить реальных старшеклассников – совсем другое дело. А учить этих детей… да мы почти не учимся. Слишком много проблем, слишком часто отвлекаемся. Я едва не в отчаянии.

– Понятно. – К этому Ноэль ничего не добавила.

Повисло холодное молчание, Зи по ходу дела ела бутерброд, который нынче утром наспех соорудила в своей крошечной кухоньке. Из размякшего хлеба вываливались внутренности, разнородные ингредиенты, которые вряд ли стоило соединять: ломтики яблока, несколько целых морковок, едва родившихся на свет, кудряшок капусты – кружево елизаветинской дамы, все это неплотно скреплено мазком мисо и шлепком обезжиренного майонеза из тюбика, который она купила за углом в первый одинокий вечер после переезда в этот город, где тогда еще никого не знала.

Ноэль следила, как овощи шлепаются Зи на колени – неужели она действительно улыбнулась? Несколько недовольной улыбкой, с которой наблюдала, как Зи обляпалась с ног до головы? Зи промокнула блузку жесткой коричневой бумажкой из диспенсера, остался длинный масляный след, а когда она подняла глаза, чтобы сказать Ноэль еще что-то, пневматическая дверь учительской уже закрывалась, а Ноэль спешила разбираться с какой-то очередной проблемой.

Так могло продолжаться довольно долго – методистка вела себя грубо и враждебно, Зи продолжала к ней подмазываться, – кончиться могло тем, что Ноэль пришлось бы сказать:

– Зи, вы чего добиваетесь? Не пора прекратить? Или не видите, что вы меня раздражаете?

Но вместо этого в середине одного учебного дня – Зи отработала примерно месяц – ее ученица Шара Пик произнесла:

– Мисс Эйзенстат?

Зи стояла у доски, составляя хронологическую таблицу событий с 1939 по 1945 год. Некоторым, похоже, было интересно: был в классе один ученик, Дерек Джонсон, который уже знал про войну абсолютно все и охотно участвовал в обсуждении.

– Да? – сказала Зи.

– Можно мне выйти? – осведомилась Шара, потом поднялась и закачалась над партой. Приспичило ей, нужно бы поскорее. Шара была белая, полноватая, вокруг нее постоянно царил хаос. Смятые листы бумаги, протекающие ручки, бисерины, вываливающиеся невесть откуда. Остальные ученики ее игнорировали, считали тупой и жалкой, в компании не приглашали. В обед она сидела в одиночестве, таращилась в пустоту и жевала чипсы – считая их нормальной едой. Заместитель директора сообщил Зи, что Шара «в группе риска». Родители ее сидели на метадоне, время от времени подлечивались, а Шару с сестрами недавно переселили к доброй, но полуслепой бабушке.

Год назад родители однажды явились вдвоем на родительское собрание в совершенно невменяемом состоянии. «Плохи там дела», – предупредили Зи, поэтому она внимательно следила за Шарой: та постоянно сидела в классе в пальто с этаким эскимосским капюшоном – Зи видела похожий на обложке альбома Пола Саймона, который в ее детские годы слушали родители. Шара часто дремала, и это тревожило Зи, которая постоянно высматривала в этой уязвимой девочке признаки наркозависимости. Зато каждый раз, когда они писали в классе сочинение, Шара наваливалась на парту, растопырив локти и высунув язык – поза ее говорила о глубокой, трогательно-детской сосредоточенности, – и создавала творения, неожиданно сильные по чувству. Возможно, в ней и таится скрытая восприимчивость к знаниям, а может, и талант.

– Да, конечно, – сказала Зи, а сама осталась у доски, составляя список факторов, приведших к войне. Она все писала и писала крошечными буквами, в результате на доске как бы образовалась мелкая металлическая сетка – притом что в тетрадки за ней переписывали лишь несколько учеников. Остальные глазели на нее с пониманием, непониманием или вовсе с пустотой во взгляде, а мальчик по имени Энтони за передней партой вдохновенно рисовал в тетради – проработанные изображения черепов и чертей, весьма впечатляющие, хотя и свидетельствующие об увлечении сатанизмом, о котором, наверное, следовало доложить директору.

Девочка на задней парте красила накладные ногти, положив руку поверх тетради, едкий запах долетал до самой доски. Он становился все сильнее, фломастер, которым водила Зи, время от времени пронзительно взвизгивал, подростки в классе ерзали, устраивались то так, то сяк. Наконец кто-то завыл по-волчьи, в качестве шутки. День выдался муторный, но до конца урока оставалось всего тринадцать минут. Зи собиралась дать им задание сделать записи в дневниках, а потом можно будет послушать песню, которую кто-то поставит на телефоне – это обычно вызывало интерес. Но тут в голову вдруг ударило – с той же силой, с какой запах лака ударил в нос: Шара так и не вернулась из туалета. Зи послала Тейлор Клейтон посмотреть, и хотя Тейлор вообще-то была копушей, тут она примчалась назад через несколько секунд, постучала по дверному косяку и объявила:

– С Шарой что-то не так!

Шара лежала, скрючившись, на полу туалетной кабинки – Зи вдвоем с Энтони, которого призвали на помощь, с трудом удалось довести ее до медицинского кабинета.

– Болит, сил нет, – скулила Шара, хватаясь за живот и покачиваясь.

Оказалось, что медсестра показывает другому классу фильм про наркотики, за столом в зеленом кабинетике сидела только ее помощница, она с громким «бряк-бряк-бряк» один за другим опускала в банку шпатели и пришла в полный ужас, когда Шару полуввели-полувтащили в кабинет и опустили на кушетку.

– Я за Джин схожу, – объявила помощница и выскочила за дверь, рассыпав шпатели.

– Скажите, пусть уйдет, – попросила Шара, указывая на Энтони.

Мальчишка с готовностью выскочил за дверь, а Зи села рядом с Шарой, поглаживая ее по руке и болтая первое, что приходило в голову.

– Наверное, аппендицит, – тараторила она стремительно, бессмысленно. – У моего брата был. Он всю ночь кричал. А потом его прооперировали, сразу стало легче, и тебе станет. Аппендикс, кстати, нам совсем ни для чего не нужен, – добавила она, потому что ничего другого не придумала и хотела отвлечь Шару от боли.

– Правда? – прорыдала девочка.

– Точно говорю.

Тут Зи сообразила, что над ними кто-то склонился, оказалось – Ноэль Уильямс.

– Что с тобой, Шара? – спросила методистка обычным своим спокойным голосом.

– Больно.

– Наверное, аппендицит, – вставила Зи.

– И откуда вам это известно, вы в Гарварде на врача учились? – осведомилась Ноэль.

– Ну…

– Или в «Учителе для каждого» рассказали?

Зи вспыхнула, но промолчала. Скандалить не ко времени: девочке же плохо. Ноэль нагнулась, расстегнула Шаре пальто – Зи этого сделать не догадалась. Методистка осторожно раскрыла молнию, откинула полы – показался большой живот, странно круглившийся под свитером. Без пальто его уже было не скрыть.

– Можно я тебе свитер подниму? – спросила Ноэль, и Шара кивнула. Кожа на животе натянулась и блестела, пупок выпирал, как ластик на конце карандаша, а под ним проходила по коже темная полоса – название ее linea nigra, как Зи выяснила впоследствии, когда села за компьютер и разобралась во всех подробностях, шаг за шагом, методично и старательно, как разбиралась бы Грир.

Но в тот момент в медкабинете, когда вместо знаний у них было одно только чутье, Зи и методистка тревожно переглянулись, стоя над Шарой Пик, а потом Ноэль мягко произнесла, обращаясь к Шаре:

– Голубушка, ты знала, что беременна?

– Ну, да, наверное.

– Ты рожаешь, и мы с мисс Эйзенхауэр сейчас тебе поможем.

Зи не стала ее поправлять. Дальше все происходило очень стремительно. Они набрали 911; Шара, издавая горловые звуки, раскинула ноги, выгнула спину.

– Сейчас посмотрю, что делать, – сказала Ноэль, и пока Зи просила Шару не тужиться, свести ноги, потерпеть, Ноэль села за стол медсестры – а где сама-то медсестра Джин до сих пор? Ноэль ввела в старый компьютер цвета жевательной резинки пароль – ура, сработало. Забила в Гугл самый исчерпывающий поисковый запрос, какой сумела придумать. Как выяснилось впоследствии, с Гуглом она обращалась виртуозно.

Ноэль быстро нашла в сети видеоинструкцию по приему родов в экстренной ситуации без специальной подготовки и оборудования.

– Так, инструкция есть, – сказала она. А потом спокойно и хладнокровно прочитала: – Как помочь роженице по ходу схваток?

Им удалось затормозить процесс и не дать Шаре родить прямо в их неумелые руки. Наконец вернулась Джин, сразу следом примчалась бригада «Скорой помощи», мужчина и женщина, оба молодые и толковые – они сразу взяли дело в свои руки.

– Тужься, Шара, – приказали они, разобравшись, что к чему.

И вот показалась головка, показалось лицо; произошло нечто слишком человеческое, а все остальное будто замерло. Увидев личико, все умилились. Это то же, что и смерть. Все знают, что смерть существует, подумала Зи; большинству она знакома с самого детства. В газетах полно платных оповещений о смерти, напечатанных мелким шрифтом, а также полноразмерных некрологов: родителям Зи случалось поднять глаза от газеты, когда они пили смузи на завтрак, прежде чем отправиться в суд, и негромко обменяться такими словами: «А ты видел, что Карл Саган скончался?»

Зи подумала про братишку Кори Пинто: был – и нет. Подумала про все знакомые ей лица, как они дрожат в желатине преходящего бытия. Лица вызывают у нас потрясение, думала Зи – те, что уходят, и те, что приходят, и это новое лицо совершенно ее ошеломило.

Тут Зи вдруг обнаружила, что шея младенца обмотана чем-то толстым. Пуповина, прочная, как гибкий велосипедный замок, которым Зи привязывала свой «Швинн» к разным столбам на кампусе Райланда. Прямо на ее глазах парамедики аккуратно ее сняли. Они будто бы отстегивали замок под дождем, выпутывали скользкую штуковину, простую с виду, но явно сложную изнутри, из частокола спиц. Головка высвободилась.

– Дело движется, Шара, – похвалил ее мужчина-парамедик.

– Давай еще разок, – откликнулась медсестра Джин.

– У тебя получится, – присоединилась Зи.

А Ноэль добавила:

– Ты молодец!

Шара героически поднатужилась, и вот раздался чмок – будто сапог вдавился в грязь, выскочили плечики, будто опаздывая на важную встречу, и оказалось, что человеческое лицо прикреплено к человеческому тельцу с крупными припухшими гениталиями, провозглашавшими: девочка.

Несмотря на взаимную нелюбовь, обеим им отчаянно, непреодолимо хотелось отдышаться, поэтому Ноэль Уильямс и Зи Эйзенстат оказались вместе за очень ранним ужином в ресторанчике по соседству, сразу после конца рабочего дня – а он для обеих закончился после того, как приехала бабушка Шары и ситуация была объявлена стабильной – по крайней мере, с медицинской точки зрения. Зи вызвалась было поехать со своей перепуганной ученицей в клинику, но Джин, медсестра, твердо заявила: нет, поедет она. Зи и Ноэль тут больше не нужны.

Ноэль выбрала небольшой уютный ресторанчик под названием «У мисс Мари» – деревянные панели и отличная музыка, Смоуки Робинсон и «Miracles». На стол поставили жестяную плошку с маринованными томатами, Зи располосовала твердый помидор, чувствуя, как подается кожица, твердо зная, что разрежет его даже тупым ножом. Ведь она сегодня помогла появиться на свет ребенку. Ребенку ребенка.

Бедная Шара Пик, думала она. Бедная новорожденная малышка Пик. Для своих учеников Зи не могла сделать почти ничего, только покупать зубные щетки и носки, помогать при родах, постоянно терзаться грустью, злостью или страхом.

– И что теперь? – спросила она. – У нее не семья, а дурдом.

– Да, знаю. Все очень грустно, – ответила Ноэль. – Родители ее как-то приходили в школу и едва держались на ногах. В каком они теперь состоянии, не знаю. Вечером в клинику съездит соцработница, мы завтра с ней свяжемся, но перспективы совсем не радужные.

– А в школу ей разрешат вернуться?

– Конечно, вариантов помощи масса. Но я понятия не имею, как она поступит. У нас есть особая программа для матерей, но если честно, меня это все просто убивает. Почему никто не заметил, что девочка беременна? А, это риторический вопрос. Вопрос, который поставят и перед учителями, и перед администрацией на следующем собрании. А я, вне всякого сомнения, предложу устроить внеплановое собрание из-за того, что никто не заметил. Нельзя просто сказать: «Живот у нее был маленький», хотя оно так и было. Новорожденная-то размером с пупсика. Однако врачи из «скорой» сказали, что здоровенькая. Маленькая, но здоровенькая. Легкие, судя по крику, могучие.

– Мне страшно стыдно, что я проворонила. Ничего не замечала. Она на уроки приходила в свободной куртке, – сказала Зи.

– Это уже само по себе тревожный знак.

– Я не знала.

– Разумеется, вы не знали.

Тут Зи подумала, долго ли методистка будет поливать ее дерьмом. Почему Ноэль так свирепо ее не любит, даже после того, что они сегодня пережили вместе, после этой душераздирающей драмы?

– Чем я вас так обидела, Ноэль? – спросила она.

Подошла официантка, сняв противостояние, они сухо продиктовали ей свои заказы. Курица для Ноэль, овощное рагу для Зи. Если ты вегетарианец, в ресторане постоянно приходится есть рагу.

Ноэль подняла глаза – на лице, на удивление, не было никакой враждебности.

– Зи, – сказала она, – не в тебе дело. Вернее, в тебе. В твоей доверчивости. Идеализме.

– Никогда не считала эти качества отрицательными. – Зи покрутила кружку с пивом – ей вдруг мучительно захотелось пить пиво с Грир, а не с этой неприветливой незнакомкой. Все говорили – Чикаго такой замечательный город. «Художественный институт! – восклицали они. – Ночная жизнь. Музыка. Озеро».

Но Зи почти нигде не бывала и почти ничего не видела – трудно полюбить город, если ты в нем совсем один. По крайней мере, Зи было нелегко. Может, удастся уговорить Грир приехать на выходные. Они бы сходили вдвоем на берег этого серебристого озера, побросали камешки в воду, поговорили, что в их жизни есть неприятного, что обнадеживающего. Тем не менее, Зи чувствовала, что эта неприветливая женщина имеет над ней определенную власть. Беспричинную, но реальную. Она заметила, что у Ноэль очень сексуальная шея.

– Качества положительные, если существовать в вакууме, – согласилась Ноэль. – Но когда речь идет о моих детях, мне они представляются совершенно неуместными.

– О твоих детях? – переспросила Зи. – Разве они теперь и не мои дети?

– Ты считаешь своих учеников своими детьми?

– А разве нельзя? Знаешь, могла бы ненадолго и перестать меня воспитывать, – выпалила Зи. – Я новенькая, барахтаюсь, как могу, а сегодня день выдался тот еще. Я пришла в школу, чтобы приносить пользу. Честно. Если пользы от меня нет – ну тогда я не знаю, что делать. А ты возненавидела меня с самого первого дня.

– Думаешь, в тебе дело? – спросила Ноэль. – Да ты просто спица в колесе твоей конторки, не надо мнить о себе слишком много. Знаю, нам сегодня пришлось нелегко, причем нам обеим, но если бы я тебя ненавидела, я бы тут с тобой не сидела. Сбежала бы от тебя подальше.

– Ты хочешь сказать, я тебе нравлюсь? Интересное дело. Кто бы мог подумать.

– Чтобы мне понравиться, тебе еще придется крепко попахать. Но все равно это задачка пореальнее, чем та твоя другая цель, – сказала Ноэль. – Я о спасении детей, которые учатся в школах «Восьмигранника учения».

– Им никакая помощь лишней не будет.

– Твоя – будет, голубушка.

Она чуть слышно пробормотала это ласковое слово – то же, с которым обратилась к Шаре во время родов, и тогда оно прозвучало нежно, а сейчас – резко, бездушно.

– А чья не будет? Кто может спасти восьмигранник, в котором всего семь школ, а у учеников нет совсем ничего? Я признаю, что мне в жизни повезло. Я выросла в Скарсдейле под Нью-Йорком. Я что, виновата в своем классовом происхождении? Ну не испытала я в жизни того же, что и мои ученики, – и что?

– Моя мать – типичный средний класс, офис-менеджер у аллерголога здесь, в Чикаго, – сказала Ноэль. – Нас с сестрой растила одна: отец умер от инфаркта, когда мне было пять лет, но у нас было все, как и у тебя. Уроки музыки, ортодонт, куча книг на полках, живи – не хочу. В этом моя мама была сильна. Я вовсе не хочу сказать, что обязательно испытать в жизни то же, что твои ученики.

– А что ты хочешь сказать?

Ноэль наклонилась к ней через стол, и Зи вдруг увидела ситуацию в новом ракурсе. Совершенно не обязательно бояться эту женщину или восхищаться ее внешностью. Если говорить о возможности предательства, Ноэль не имеет ничего общего с другими взрослыми женщинами из прошлого Зи, Линдой Мариани и доктором Марджори Альбрехт – обе оказались бессовестными предательницами – и даже с Фейт Фрэнк, которая не то чтобы ее предала, а просто не захотела взять на работу, несмотря на то прочувствованное письмо. Ноэль Уильямс решительно ничего ей не обещала. Зи совершенно не за что было на нее обижаться. При желании можно было даже спорить с ней на равных.

– Нам обещали, – продолжала Ноэль, – что к нам прискачут на боевых конях преданные своему делу педагоги и спасут наши школы. Вместо этого мы получили абсолютно неопытных учителей – они сами только что закончили учебу и за спиной у них только краткий курс подготовки, короче даже того, на котором учат ремонтировать кондиционеры. Нам говорят – и за это скажите спасибо. Уверяют нас, что все хорошо, уважайте, мол, людей – таких, как ты, – за то, что они готовы работать за гроши во благо общества. Только вовсе это не хорошо, по крайней мере, по моим представлениям. Некоторые мои коллеги со мной не согласны. Они одобряют деятельность «Учителя для каждого», считают, что это прекрасная затея, которую мы обязаны поддерживать. Вот только вынуждена сообщить, что после вашего появления в наших школах решительно ничего не изменилось.

Я возлагаю большие надежды на нашего президента. Он чернокожий. Умница, добрая душа. Обожаю его всей душой. Вот только невозможно быстро отскрести столько слоев въевшейся дряни. А «Учитель для каждого» только усугубляет ситуацию, причем в нескольких вещах. Критику они не воспринимают, а значит, меняться не станут. Они всего лишь пытаются подогнать наши школы под какие-то их собственные понятия. Опытных учителей увольняют, зато «Учитель для каждого» цветет и пахнет. В результате профессия учителя деградирует. Ну и, понятное дело, их деятельность ориентирована на школы для чернокожих и латиносов. В школе для белых она бы сразу свернулась. Сказать тебе, что будет дальше? Есть силы, которые пока затаились, выжидают, зная, что их час настанет. Ты и некоторые твои коллеги – люди неплохие, я это прекрасно знаю, но у вас нет ни навыков, ни опыта, задерживаться на этой работе вы не собираетесь. Пришли сюда ненадолго, да никто и не ждет от вас ничего другого. Закончил колледж – нужно сделать хорошее дело, набраться опыта, а там можно переключиться и на что-то другое. Может, и не особо хорошее, зато за нормальные деньги. Я тебя ни в чем не виню, Зи. Я бы сама на твоем месте поступила так же. Но нам нужны люди, которые придут сюда надолго. Потому что дальше станет только хуже – и что тогда?

– Ты считаешь, мне лучше это все бросить?

Ноэль посмотрела на нее в упор.

– Вот как ты поняла мои слова? Нет, я, конечно же, так не считаю. Нельзя так поступать с учениками, прямо в середине учебного года, хотя некоторые и поступают. Стабильность этим детям нужна как воздух. Оставайся, доработай до конца года, приложи все усилия, а уж там решай. Слушай, я не сомневаюсь в том, что ты хороший человек, а еще я уверена, что ты из тех, кто стремится к… как ты сама это называешь, «самоотдаче»? Я прекрасно знаю, каково это: сама через такое прошла. Но иногда самоотдача состоит в том, чтобы жить своей жизнью, оставаться собой, не растерять собственных представлений. Оставайся собой – и все получится. Может, не в глобальном смысле, но получится.

– Я все это видела по-другому, – негромко произнесла Зи. Ноэль кивнула. – В общем, произошло все очень стремительно. Я жила с родителями, работала помощником юриста. Терпеть эту работу не могла. Моя лучшая подруга работает у Фейт Фрэнк. У нее такой женский фонд, я подумала – вдруг и меня возьмут. Не сложилось. А мне нужно было сматывать из этой юридической шарашки, да и из родительского дома тоже. Причем судья Венди Эйзенстат ясно дала мне понять: занимайся, чем вздумается, но на жизнь изволь зарабатывать.

– Кто?

– Моя мать.

– Ты ее называешь судья Венди Эйзенстат?

– Да. Или судья Венди. Ее это бесит. Ей больше нравится «мама». Вот только она вечно меня судит за все мои поступки. Если я ее вижу во сне, то через раз – в судейской мантии. Как и отца. Он тоже судья Эйзенстат, хотя и поспокойнее будет.

Ноэль улыбнулась – это была ее первая улыбка? Как минимум – первая без двусмысленности.

– Я так понимаю, – сказала она, – что фамилия твоя не Эйзенхауэр.

– Нет.

– Но ты меня не поправила.

– Не стала. Ни к чему было тебя смущать.

– А учеников ты поправляешь, когда они ошибаются? – спросила Ноэль.

– Да. Нам так в «Учителе для каждого» велели.

– А ты всегда делаешь то, что тебе велят?

– Если не велят, а просят по-хорошему.

– Ладно, придется и мне научиться просить тебя по-хорошему, – сказала Ноэль. – Беру на заметку.

Зи помолчала, пытаясь это осмыслить.

– Это хорошая мысль. Может, даже результаты будут, – сказала она в конце концов. – Причем поважнее оценок в журнале. Вот и посодействуем делу женщин.

Тон разговора стал откровенно игривым. От взаимных колкостей он перешел к родам, продолжился гневным монологом, а теперь переметнулся в эту новую непонятную плоскость. «Совсем я запуталась!» – подумала Зи, глянув на маленькое изукрашенное ухо Ноэль.

– А у тебя мама очень заботливая? – внезапно поинтересовалась Зи.

– Средне. Больше похожа на корабельного стюарда. Но с хорошего корабля. А твоя?

– Она все, за что берется, делает хорошо. Не могу пожаловаться. Я вот сегодня смотрела на Шару и думала: вот и еще одна пополнила эти ряды, да?

– Какие ряды?

– Ну, мать произвела на свет крошечную потенциальную мать. Она ведь даже не вполне была уверена, что ждет ребенка, – сказала Зи. Поковырялась в тарелке. – Я такого себе и представить-то не могу, – добавила она.

– Чего, что у тебя будет ребенок?

– Ну типа того. Что в моем теле есть все для этого необходимое. Я вообще редко думаю о нем как о способном к деторождению. У меня, когда я была подростком, была психолог, которая занималась со мной танцами и явно считала, что мне не хватает женственности. Да так и было! Так и осталось. Да, мне нравится быть девушкой. Но я хочу сама определять, какой смысл вкладывать в это слово. Для меня ад – это внезапное рождение ребенка, которого ты выносила, сама о том не зная.

– Как и для всякого.

Зи вдруг спросила с напором:

– А мы точно узнаем, что будет дальше с Шарой и ее девочкой? Повидать ее сможем? Или, если она не вернется в школу, мы вообще про нее больше не услышим?

– Я за этим прослежу, и мы придумаем, как ей помочь – если будет чем. Уж я постараюсь, чтобы все это не ушло в песок.

– Она бестолковая, но ей нравится история. И даты хорошо запоминает, – сказала Зи.

Это было некоторым преувеличением, но ей захотелось произнести эти слова. Должен был кто-то заступиться за Шару Пик, обнаружить в ней хоть какие-то достоинства кроме способности выносить ребенка, которого она, скорее всего, в ближайшее время отдаст в чужие руки: нет, ее нельзя считать всего лишь набором плохо подогнанных деталей.

– Как она, наверное, напугалась, – сказала Зи.

Тело не всегда готово тебя слушаться. У него свои представления, свои векторы. Прямо сейчас Зи подумала, что и ее тело – своего рода камертон, откликающийся на тон, заданный Ноэль.

– У тебя самой вид перепуганный.

Зи подняла глаза.

– Было очень страшно. Я обалдела.

– Я не про тогда. Я имею в виду – сейчас, – произнесла Ноэль сдержанным, едва ли не официальным голосом. – Ты меня боишься.

– Ну, пожалуй, – согласилась Зи. – Ты действительно немножко страшная.

– Вот как ты меня воспринимаешь? Как страшного человека?

Зи помедлила с ответом, пытаясь сообразить, правильно ли понимает происходящее, суть этого нового голоса, которым заговорила Ноэль. У нее возникло знакомое чувство: Ноэль наверняка это понимала тоже. Думай, думай, понуждала себя Зи, гадая, не истолковала ли все превратно. Но иного объяснения ей в голову не приходило. После кризиса обычно воцаряется спокойствие, но этот кризис лишь обнажил другой, совсем иной кризис.

– Нет, – ответила Зи. – Не только так.

– А как еще? – Это было произнесено с явным вызовом.

Зи не придумала ничего, кроме:

– Все это очень странно.

– И тебе не нравится?

– Я не понимаю, что происходит.

– Точно не понимаешь?

– Ну, кажется, понимаю, – созналась Зи.

– И не против? – спросила Ноэль, а Зи кивнула.

Что сказать дальше, не знала ни одна, ни другая. Они вновь принялись за еду, пили холодное пиво, заказали на десерт один банановый пудинг на двоих, опускали ложки в одну и ту же бежевую массу, а Зи вспоминала, как Ноэль у нее на глазах ела в учительской йогурт, и ложечка постукивала по пластмассовым стенкам, точно копыта в галопе: цок-цок. Звук, с которым самодостаточная женщина ест типичную женскую еду: йогурт. Женщинам необходим кальций. Как же много на свете разных мест, где женщины едят йогурт.

– Просим счет? – предложила Ноэль и махнула рукой, подзывая официантку.

Зи сообразила, что Ноэль немного пьяна, и разволновалась – а может, именно легкое опьянение и вызвало у Ноэль столь неприкрытый к ней интерес. Может, Ноэль потянуло на флирт только благодаря пиву, а потом она ужаснется собственным поступкам, потому что, скорее всего, она – обычная методистка из спецшколы, натуралка до мозга костей.

– Ты захмелела, – заметила Зи. – Поэтому так себя и ведешь? После третьего стакана пива?

– Нет, – ответила Ноэль. – Третий стакан пива я выпила как раз для того, чтобы больше так себя не вести.

– Так – это как?

– Меня к тебе тянет.

– А.

Ноэль провела пальцем по боку своего стакана, оставив полосу на конденсате. Почему слова «меня к тебе тянет» сверкнули, точно молния? Зи опешила, узнав, что Ноэль Уильямс, начальственную методистку, взрослую афроамериканку невыразимо элегантной внешности тянет к ней.

– Ладно, понятно, – кивнула Зи, и обе рассмеялись.

И вот ведь странно: все, чем они занимались вместе, начиная с этого вечера, во многом проходило под знаком смеха, хотя часто это был смех бессилия перед тем, что исправить невозможно. В школе случались и другие беды: ученика жестоко избили по дороге домой, так, что глаз выпал из глазницы; еще одна коллега Зи сбежала с корабля; сломался отопительный котел, и в течение двух дней находиться в школе было невозможно.

Но в тот вечер, когда появился на свет ребенок Шары, они вышли из ресторана во внезапно разыгравшуюся метель – весеннюю метель, дело же было в Чикаго – на тихую улицу, сели в поезд и, почти не прерывая молчания в мерцающем вагонном свете – доехали до квартирки Зи, которая была ближе жилья Ноэль, до той было добрых минут сорок, а за сорок минут чары могли и рассеяться. Слава богу, у меня дома прибрано, подумала Зи, щелкнув выключателем.

– Студенческая, – объявила Ноэль, и Зи увидела комнату ее глазами: диван, покрытый покрывалом в индейском стиле. Афишка в рамочке на стене – объявление о лекции Фейт Фрэнк, которая состоялась в церкви некоего колледжа несколькими годами раньше. Мандарины в синей вазочке. Фотография Зи и еще одной девушки, явно ее близкой подруги, в мантиях на выпускном. Новая жизнь, которой Зи Эйзенстат пыталась зажить здесь, в Чикаго.

– Да, ничего не могу с этим поделать, – сказала Зи. – Слишком я долго была студенткой, жить по-другому пока не умею.

– Я это все помню, – сказала Ноэль, а потом решительным жестом притянула Зи к себе за плечи – та почувствовала и волнение, и облегчение. Поцелуй был долгим, неспешным. Когда они легли на узкий матрас, который Зи купила на гаражной распродаже, когда сюда переехала, и на собственном горбу дотащила, подобно шерпу[18], с расстояния в семь кварталов, она невольно подумала про главенство: кто здесь сейчас главный, старшая или младшая. Порой, пожалуй, это не так просто понять. Нет у главенства количественного или процентного исчисления. Его и видно-то с трудом, даже если смотреть в упор.

– Именно об этом и шла речь на первой конференции «Локи», – сказала ей недавно по телефону Грир, когда они затронули эту тему. – О значении и применении главенства и власти.

– На той, которую ты пропустила из-за гибели брата Кори.

– Да. Но все, кто там был – все остальные сотрудники – говорят, что тему эту, безусловно, поднимут снова, потому что обсудить нужно очень многое. Она всех волнует. Главенство! По самому слову видно, что речь о главном.

– Ага, – сказала Зи. – А еще там слово «глава». Головой думать нужно.

Жизнь в мире, где главенствуют женщины, – или главенство поделено поровну – для Зи была желанной мечтой. Главенство означает, что мир – это пастбище с открытыми воротами, никто тебя не остановит, беги куда вздумается.

Ноэль выглядела внушительно и в одежде, и без, хотя без нее, разумеется, показалась Зи более уязвимой. Руки их изучали тела друг друга – Зи с ее подчеркнуто-мальчиковым обликом и Ноэль с ее старательно воспроизведенным женским образом, которому слегка противоречили почти наголо обритая голова, выступающие подвздошные кости и подчеркнутая сдержанность – в итоге она слегка напоминала манекен для художника. Руки и ноги можно трансформировать, как вздумается, звено за звеном, и в том же заключается суть секса, где главенство так изменчиво. Можно трансформировать другого человека, а он будет трансформировать тебя.

За окном падал снег, и после долгих и пылких ласк со всею их новизной обеих наконец потянуло в сон. Только что главенство имело значение, теперь – нет. Как странно: минуту назад Зи лишь об этом и думала, а теперь вдруг это неважно. День выдался невероятно долгий и тяжелый, сейчас ей нужно было одно – отдых.

– Голубушка, – сказала Ноэль, прежде чем заснуть, употребив это ласковое словечко в третий раз за день и опять совсем по-иному.

Часть третья

Только мне решать

Глава восьмая

На красной вывеске над входом было написано: «Кви-Гонь Туи-На расслабляющий омолаживающий незабываемый массаж», и у большинства нью-йоркцев, проходивших мимо этого углового здания на одной из Западных Девяностых теплым осенним вечером 2014 года слова эти не вызывали никакого интереса. Однако Фейт Фрэнк был известен их смысл, и раз в неделю она просила водителя отвезти ее сюда – очень уж она любила хороший китайский массаж. Ей просто казалось, что эти жесткие, почти ошеломительно энергичные прикосновения помогают собраться с мыслями, принять верные решения, сохранить спокойствие и дать полезные советы всем тем, кто к ней за этими советами приходит.

Местечко это она обнаружила по случаю два года назад: у нее защемило шею, и она, в полном отчаянии, попросила своего водителя Морриса – по договору с «Локи» ей полагалась личная машина с водителем – остановиться здесь по дороге домой. Пока Фейт лежала на массажном столе в тускло освещенном кабинете, уткнувшись лицом в подушечный валик, а миниатюрная женщина мяла локтем ей поясницу, из нее вдруг, будто вырвавшись из плена, посыпались идеи. Вот и нынче вечером она решила сюда заглянуть, шею защемило снова. Ее уже осмотрел терапевт и заявил, что серьезных проблем со здоровьем у нее нет, но в ее возрасте организм время от времени требовал отладки. Фейт как раз подошла к лестнице, ведущей в заведение, и тут на груди, подобно второму сердцу, негромко завибрировал мобильник. Она полезла в карман пальто.

«Линкольн», высветилось на экране.

– Привет, лапушка, – произнесла она, взбодрившись, как и всегда, когда он звонил.

– Привет, мам. – Голос у ее сына, Линкольна Фрэнк-Ландау, с самого детства был опасливым – как будто он боялся ожидать от жизни слишком многого. – Ты занята? – спросил он.

Ответ неизменно был «да», но она не всегда произносила его вслух.

– Ну, сейчас буду. Пришла на китайский массаж.

– Опять шея болит? – поинтересовался он. – Мам, ты перегружаешься. Не надо так много ездить.

– Не такой уж плотный у меня график.

– Верится с трудом. Видел в календаре на вашем сайте, что у вас скоро мероприятие в Голливуде. И видел, кто на него приедет. Господи боже мой!

– Нет, Линкольн, Господь не приедет. Нам такое не по карману.

– Все равно куда круче, чем то, что вы в «Локи» делали поначалу. Женщины – капитаны первого ранга.

Фейт рассмеялась.

– Ну, «Шрейдер-капитал» повелел нам задействовать важных персон. Бренд – это главное, так они считают, что, в общем, позор, потому что подчеркивает могущество крупных корпораций. Но ничего не поделаешь, такова нынешняя Америка. Так что у нас будет звезда фильма «Гравитус-2: Пробуждение». А еще – ты прочитал про феминистку-ясновидящую, которая будет развлекать публику в перерывах между докладами?

– Нет.

– Полнейшая чушь, – заявила Фейт. – Представляю, как она стоит перед большой женской компанией, закрыв глаза, и этаким загробным голосом вещает: «В один… прекрасный… день… у вас… прекратятся… менструации».

Линкольн беспечно рассмеялся.

– Плюс бесплатный маникюр, да? И всякая выпендрежная жратва. Я картинку видел в Инстаграме. Чем там вы их кормили? Какой-то экзотической фиговиной. Пеликановым маслом?

Фейт тоже рассмеялась и ответила:

– Вроде того, – впрочем, все эти излишества для фонда, которому уже исполнилось четыре года, сильно ее расстраивали. Особенно в последние два года «Шрейдер-капитал» все неуклоннее и громогласнее тянул их именно в эту сторону. – Я все твержу Эммету, что всякие богачки, которые приезжают на конференции с массажем и деликатесами, ничего конкретного делать не станут, – пояснила она Линкольну. – Что мы из-за этого не занимаемся системными проблемами, вроде отпуска по беременности, помощи матерям, равной оплаты труда. Не нажимаем на рычаги. А он добродушно мне напоминает, что мы должны расти. И проявляет несказанную щедрость.

За разговором она начала подниматься по ступеням в конце узкого и темного коридора. Вдали негромко звучала музыка – китайский эквивалент европейской фоновой.

– Они соглашаются на некоторые вещи, в которых не заинтересованы, – продолжала она. – Хотя чем дальше, тем реже. Я, кажется, тебе рассказывала о недавней спасательной миссии. Один из наших спецпроектов. Я его с боем выбила, они с трудом согласились.

– В Эквадоре, да?

– Да. Молодые женщины, которых вырвали из рук торговцев людьми. Около сотни. На каждую повесили по наставнице.

– Мам, ну что это такое – «повесили». Очень уж двусмысленно получается.

– Верно подметил, – согласилась Фейт. – Зато идея понятна. Приставили к каждой женщину, которая обучит ее какой-то специальности. Так что – да, у нас тут ясновидящие, маникюры и деликатесы с пеликановым маслом, но мы еще и такими вещами занимаемся. Надеюсь, одно другое уравновешивает.

– Надеюсь.

– Кстати, – сказала Фейт, – одна из спасенных прилетит на это мероприятие в Лос-Анджелесе. Я буду ее представлять.

– Обязательно ты? А твоя шея? Переутомление?

– Линкольн, я люблю тебя всей душой, но пожалуйста, не учи меня, как жить. Я же тебя не учу. – Повисло обиженное молчание, Фейт не хотелось его затягивать, поэтому спросила: – А как там налоговое законодательство?

– Те же на манеже.

– И все такое же несправедливое?

– Все зависит от твоих доходов, – сказал он.

Последние реплики были своего рода водевильным рефреном, их частным развлечением с тех самых пор, как юрист Линкольн занялся вопросами налогообложения. Ему исполнилось тридцать восемь лет, он жил в Денвере. Холостой, работящий, он сильно напоминал своего отца Джерри Ландау, адвоката по иммиграционным делам, за которым Фейт была замужем всего несколько лет – потом он скоропостижно скончался в том же возрасте, в котором сейчас находился Линкольн. Джерри был бледным и тихим, а когда снимал огромные очки, то походил на хомячка. Собственно, именно в очках он и выглядел самим собой: вдумчивым, интеллигентным, отрешенным. Ей он понравился с первого взгляда. Когда он в первый раз повез Фейт на прогулку на своем стареньком желтом «додже», с пассажирского сиденья пришлось убирать столько книг, газет и пакетов с бубликами, что вышло ужасно смешно.

– Когда ты ходил на антивоенные митинги, ты там часто выступал? – спросила она Джерри.

– Смеешься? – ответил он. – Да мне бы и словечко вставить не дали. А если я все же открывал рот, перебивали сразу.

– Со мной та же история, – призналась она.

Линкольн нынешний был очень похож на Джерри тогдашнего, только одежда построже и волос поменьше. Сын ее успел облысеть, как будто волосы сдуло закавыками в налоговом законодательстве. Она все еще надеялась на то, что ее необщительный и неприметный сыночек встретит свою любовь. В детстве Линкольн был сообразительным и самостоятельным. Но после того, как Джерри внезапно умер от инфаркта, Линкольн ушел в себя, о смерти отца говорить отказывался, делал вид, что ее и вовсе не было. Фейт переживала за Линкольна куда сильнее, чем за себя. Она знала, что никогда больше не выйдет замуж: не нужно мальчику другого отца. Матерью она была любящей, но занятой – отвлекалась на работу в «Блумере», на политическую деятельность, на интервью, которые в те времена у нее брали постоянно. Готовила редко, разве что время от времени жарила стейки.

Когда Линкольну было десять, он как-то раз выкрикнул:

– Ты что, не можешь быть как все мамы?

– Ты о чем? – удивилась она.

– Нафиг мне нужна миссис Смит!

– Прости, я не понимаю, о чем…

– Нафиг мне нужна Сара Ли[19]! – выпалил он на грани истерики.

– Что? Да о ком ты вообще говоришь? – И тут до нее вдруг дошло. – Ох, Линкольн. Я уж какая есть, такая есть, – сказала она. – Другой мамы у тебя не будет, а я стараюсь быть как можно лучше.

– Плохо стараешься! – рявкнул он.

Она стала стараться еще сильнее. Но мальчик рос, и они оставались совсем разными людьми. Линкольн был вдумчивым, упорным, методичным, делал все так, как считал нужным, и никак иначе. То, что мать его была известной феминисткой, не толкнуло его ни к политике, ни к женоненавистничеству. Однажды – он был подростком – какой-то журналист спросил у него, является ли он сам феминистом, и Линкольн ответил: «Разумеется», обидевшись на вопрос. Но этим все и ограничивалось. Он вырос человеком сдержанным, старомодным, при этом любовь их была взаимной, неизменной, порой отвлеченной – но никогда не подвергалась сомнениям.

Ей не хватало того маленького ранимого податливого мальчика. Когда берешь своего ребенка на руки, никогда не знаешь, какой раз станет последним: последний раз, скорее всего, покажется самым обычным, но потом, задним числом, выяснится, что следующего не случилось. Фейт порой тяжело было сознавать, что Линкольн нуждается в ней все меньше и меньше, но, с другой стороны, она с облегчением думала о том, что он благополучно живет самостоятельной жизнью. В этом смысле они были похожи друг на друга.

– Ну, расскажи, как там твои дела.

– В другой раз. Иди на свой массаж, мам.

Она посмотрела, как погас экран телефона, подержала аппарат в руке еще несколько секунд. Теперь это было максимальным приближением к тому, чтобы подержать самого Линкольна.

Фейт толкнула стеклянную дверь массажного салона и вошла в вестибюль, где несколько молодых китаянок сидели на диване, дожидаясь записавшихся и случайных клиентов. Одна из них поднялась, кивнула, Фейт кивнула в ответ.

– Полчаса, час или полтора? – спросила поднявшаяся, и Фейт ответила:

– Час.

Без всяких дополнительных слов ее повели по длинному неосвещенному коридору: из кабинетиков, отгороженных занавесками доносились шлепки рук по коже.

Массажистка, которую звали Сью, начала с того, что сквозь полотенце проработала ей позвоночник, плечи и шею – ту самую шею, которая так нуждалась в помощи. Долгие поглаживания по всей длине спины, прерываемые резкими толчками – Фейт в полудреме провалилась в какую-то дыру, как будто валик возле лица был туннелем и она уходила по нему вниз, туда, где скрывалось все случившееся раньше.

Они были близнецами: сперва обитали в одной матке, потом – в одной комнате. Эта комната на Западной Восьмидесятой улице в бруклинском Бенсонхерсте размерами не сильно превышала матку, если сопоставить с масштабом их растущих тел, и только красная клетчатая занавеска на штанге разделяла ее на две половины – более существенного уединения в доме не предполагалось. Впрочем по ночам, когда каждый лежал в своем личном отсеке за занавеской, они вовсе не стремились к уединению. Им хотелось поговорить. Родились они с разницей в шесть минут в 1943-м, в военные времена, Фейт – первой, Филипп – за ней, и различие между ними сразу бросалось в глаза. Она была усидчивой, серьезной, красивой, но неприступной; он – более открытым, солнечным, обаятельным. Она прилежно училась, ему хватало шарма и занятий спортом.

Ночью Фейт и Филипп, разделенные занавеской, спрашивали друг у друга советов по поводу личной жизни.

– Первое, что я тебе скажу: не ходи на свиданки с Оуэном Лански, – советовал Филипп. – Он явно захочет довести дело до конца.

Ее трогала его опека, тем более что он оказался прав по поводу Оуэна Лански – тот вел себя напористо, мазал волосы маслом, так что после объятий с ним лицо делалось блестящим и скользким.

Им случалось заболтаться до поздней ночи – в дверях появлялась мама в халате и рявкала:

– Эй, вы! Живо спать!

– Мам, мы просто разговариваем, – объяснял Филипп. – Столько всего обсудить надо.

– И что мне сделать, чтобы вы угомонились? – спрашивала она. – Надавать по головам сковородкой?

– Сковородка к завтраку пригодится, – говорила Фейт. – Спокойной ночи, мамуля!

Стоило маме уйти, Фейт и Филипп возвращались к своим задушевным и захватывающим беседам.

Не только брат и сестра были так близки. Все семейство Фрэнк представляло собой слаженную команду из четырех человек. Ужины проходили весело, а еще они играли в шарады: у всех четверых выходило замечательно. Если по вечерам приходили гости, их спрашивали: «Хотите поиграть в шарады?» – и тех, кто отказывался, больше не приглашали.

Пока близнецы росли, мама-домохозяйка Сильвия и непритязательный смешливый папа-портной Мартин служили им примером. Детям внушали, что родительские поступки, уклад, вообще весь их жизненный путь – самое то, что надо. Детство у близнецов было счастливое, да и взрослая жизнь должна бы была начаться так же. Но вот однажды вечером родители пригласили их на «семейный совет».

– Давайте все сядем в гостиной, – предложил Мартин. Сильвия села с ним рядом. Непривычно было видеть ее сидящей – обычно она сновала по дому или что-то вытаскивала из духовки.

Филипп указал на Фейт:

– Это она, не я. Она во всем виновата. Я ни при чем.

Фейт только закатила глаза.

– Дело такое, – начал Мартин. – Не одни вы в этом доме шушукаетесь по ночам. Мы тоже. И вот как-то раз поздно ночью заговорили мы о вашем образовании. Мы вами обоими гордимся. Но, будучи родителями, еще и переживаем.

– Ты к чему клонишь? – поинтересовалась Фейт. У нее почти сразу возникло чувство, что речь пойдет про нее.

– В газетах каждый день такие страсти пишут, – сказала Сильвия.

– Раньше мы жили в безопасной стране, – продолжал Мартин, – но вот на той неделе я прочитал в газете про девушку, которую избил на кампусе мужчина. Она поздно ночью возвращалась в общежитие. Мы не хотим, Фейт, чтобы с тобой случилось то же самое. Нам такого не вынести.

– Значит, буду ходить с подругами, – сказала Фейт. – По двое, по трое. Обещаю.

– Не только в этом дело, – добавила Сильвия. И посмотрела на Мартина – оба явно очень смущались.

– Секс, – наконец выговорил Мартин, опустив глаза. – Вот еще о чем нельзя забывать, солнышко.

Ну, об этом не переживай, подумала Фейт. Тут уж я буду только по двое.

– Тебя станут принуждать, – сказал ее отец. – До сих пор ты жила под нашим крылышком и, боюсь, плохо себе представляешь, чего могут надумать или потребовать эти студенты.

Вот уже год Фейт потихоньку обдумывала, как поедет в колледж изучать социологию, политологию или антропологию. Упоминала об этом время от времени, и родители ни разу не дали понять, что станут возражать против ее отъезда. Да, высказывались они на эту тему крайне неопределенно, но она почему-то была убеждена, что, когда дойдет до дела, все образуется.

– Не надо, прошу вас, – взмолилась она. Дело в том, что ей хотелось именно того, что ужасало ее родителей. Она видела себя студенткой, которая откладывает книгу, чтобы обняться с мужчиной, а тот обнимает ее в ответ. – Я же хорошо учусь, – добавила она и осеклась.

– Да, а мы хотим тебя уберечь. Хотим, чтобы ты жила дома, – сказал ее отец. – У нас в городе есть отличные учебные заведения.

– А Филипп? – поинтересовалась Фейт.

– Филипп поедет учиться, – без запинки ответил отец. Фейт глянула на брата, тот отвел глаза. – Ему это будет полезно. Понимаешь, – продолжал он, – вы разные люди, вам нужны разные вещи.

Фейт встала – как будто возвысившись над родителями могла им что-то втолковать.

– Я не собираюсь жить дома, – сказала она. Потом повернулась к брату: – Скажи им, что тоже так считаешь, – обратилась она к нему.

– Не знаю, Фейт, – промямлил он. – Мне как-то не хочется в это вмешиваться.

В эту ночь, в постели, Фейт плакала так горько, что Филипп отодвинул занавеску – кольца на штанге взвизгнули – и шагнул на ее половину в свете уличного фонаря. Он был теперь не просто ее братом, а мужчиной, собиравшимся выйти в большой мир.

– Послушай, родители у нас здоровские, – сказал он. – Очень нам повезло с семейством. Да, они старомодные, но, пожалуй, в чем-то даже правы. Получишь ты образование. Оба мы его получим.

Это положило конец их душевной близости. Он уехал в университет в Миннесоту, писал ей про то, в какие клубы вступил, а потом – почти между делом – какие лекции посещает. «Девушка, с которой я встречаюсь, Сидель, помогает мне в учебе, – признался он. – Она умная. Правда, не такая умная, как ты», – счел он необходимым добавить.

Потом, достигнув среднего возраста, да и после, они каждый год разговаривали в свой общий день рождения, хотя первым звонил всегда Филипп, а не наоборот. Фейт даже не считала столь уж необходимым снять трубку и с ним поговорить. Да, он закончил колледж, но интеллигентным человеком так и не стал. Однажды объявил ей с гордостью, что последняя книга, которую он прочитал, называлась «Куриный бульон для души риэлтера». Из общего у них осталась разве что дата рождения.

Фейт, вынужденная все студенческие годы жить дома, получила степень магистра социологии в Бруклинском колледже: занятия ей нравились, особенно те, на которых были групповые дискуссии. Она соглашалась, когда однокурсники приглашали ее на свидания, хотя в таких случаях мама или папа никогда не ложились спать и дожидались, чтобы она, как Золушка, вернулась вовремя. Ее бесило, когда один из них терпеливо сидел в гостиной, зевая во весь рот, оглядывал ее с ног до головы, когда она входила, словно в поисках внешних признаков нетронутой девственности. Однажды, когда она задержалась на вечеринке, отец явился туда собственной персоной. Он ждал ее на улице, под фонарем, в пальто, из-под которого торчал воротник полосатой пижамы. Фейт, увидев его, ужаснулась, и до самого дома шла, не раскрывая рта.

Фейт, собственно, и сама не спешила лишаться девственности – не хотелось, чтобы это произошло украдкой и впопыхах на вечеринке или на заднем сиденье какого-нибудь «шевроле». Иногда Фейт вместе с соученицей по семинару «Логика познания» по имени Энни Сильвестри ходила выпить в бар рядом с колледжем: они сидели, курили «Лаки страйк» и принимали картинные позы. Не проходило и нескольких минут, как на них неизменно обращали внимание мужчины за соседним столиком: девушки радовались, что могут позволить себе такое внимание, но могут также позволить себе просто уйти.

Кроме того, представления о сексе – о том, почему его хочется, хочется близости, приобретения опыта вне родного дома – стремительно менялись. Мир становится другим, говорили родители, процесс шел все стремительнее. В день убийства президента Кеннеди Фейт и ее подружка Энни рыдали друг другу в мокрые от слез плечи. Несколько месяцев они только об этом и говорили, и в это время Фейт все чаще брала слово на занятиях, а экзаменационные работы писала все более твердой и яростной рукой. Ей чего-то не хватало: в том числе и секса, но не только. В итоге Фейт получила диплом, и хотя родители не сомневались, что она найдет спокойную работу и останется жить дома, пока не выйдет замуж, весной 1965 года она усадила их в гостиной – радуясь тому, что на сей раз новости будет сообщать она, – и объявила, что они с Энни уезжают в Лас-Вегас. Конечная точка была выбрана почти произвольно – обеим хотелось новых впечатлений, а Лас-Вегас представлялся полной противоположностью Бруклину.

– Ни за что, – ответил отец. – Мы тебе запрещаем. Перестанем помогать деньгами. Я серьезно, Фейт.

– Ладно, поступайте, как знаете, – твердо ответила Фейт.

Угрозы своей родители не выполнили, но она и сама никогда не просила у них денег. За студенческие годы Фейт и Энни скопили небольшую сумму, подрабатывая, и на эти деньги летом добрались на поезде до Чикаго, а оттуда на «Грейхаунде» – до Лас-Вегаса, где немедленно устроились официантками в «Отель и казино Сван». Каждый вечер они сновали среди гостей, таская на вытянутых руках подносы с напитками, волосы были убраны в одинаковые колпаки в стиле Нефертити, они неопределенно улыбались всем сразу и никому конкретно.

В двадцать два года Фейт Фрэнк была рослой, с длинной талией, но тонкокостной. В лице тоже совмещались противоположности: высокий лоб и необычайно мощный нос, немного похожий на клюв, однако эту особенность сопровождали безусловная красота, явственный ум и обаяние. У нее были большие серые глаза и копна длинных темных вьющихся волос, при том что моды 1965 года предписывали женщинам собирать волосы в прическу, и обильно поливать лаком, чтобы не растрепывались.

– Мы столько лака изводим – впору покупать долю в «Аква Нет»[20], – сказала Энни как-то вечером, когда они вечером одевались, чтобы идти на смену, в своей общей комнате в неофициальной официантской общаге на боковой улочке рядом со Стрип.

Фейт, будто пытаясь наверстать упущенное, связалась с игроком в блэк-джек из «Монти». Когда дошло до постели, ее постигло разочарование: он распластался на ней и вел себя так пассивно, что она подумала: это и есть секс? Вот это? – она лежала под ним, точно человек, придавленный перевернувшимся автомобилем. На работе возникла противоположная проблема. Фейт постоянно отмахивалась от мужского внимания: посетители ей не столько докучали, сколько вызывали раздражение. Потому как с чего это мужчины, позволяющие себе такое, вообще думают, что в состоянии понравиться женщине? Как такие мужчины способны из себя что-то изображать? А ведь изображают.

Однажды вечером, привычно циркулируя по залу с подносом, среди дребезга, звяканья бокалов, в подвижной паутине дыма, Фейт заметила щеголеватую парочку, мужчину и женщину, они сидели за столом для блэк-джека. По виду они были постарше Фейт, однако моложе почти всех остальных посетителей. Женщина тесно придвинулась к своему спутнику и что-то шептала ему в ухо. Сам он был худощав, с короткими темными волосами и черными глазами. Она все шептала, он кивал, но явно думал о другом. В итоге дама отправилась попудрить носик, а он, воспользовавшись возможностью, посмотрел на Фейт.

– Пора завязывать на сегодня, – сказал он. – Здорово проигрался. Но просто встать и уйти сложно.

– Лучше уходите, раз удача отвернулась, – посоветовала она.

Им было настрого запрещено произносить такие слова, он взглянул на нее с удивлением.

– Ну, я-то тут каждый вечер, – продолжала Фейт. – По-хорошему, тут надо бы повесить плакат «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Крупье, малоподвижный мужчина в фетровой шляпе, глянул на Фейт с подозрением.

– Что это она вам говорит? – осведомился он у мужчины.

– Классику цитирует, – ответил тот, а потом опять повернулся к Фейт. – И как, по-вашему, мне стоит поступить?

– Я вам уже все сказала.

Он улыбнулся.

– Похоже, у вас есть твердое мнение по многим вопросам.

– Неужели я не просто очередная официантка, которая разносит виски?

– Нет, – ответил он. – А я – не просто мелкий служащий, торговец печеньем и крекерами, который приехал в Вегас передохнуть от работы.

– Печенье и крекеры – вещь полезная, – заметила Фейт. – Особенно для тех, кто голодает.

Он улыбнулся.

– Ну, если случится голодать, – сказал он, – обращайтесь, я вас накормлю.

Тут объявилась его спутница. Он с сожалением улыбнулся Фейт, а потом отвернулся от нее, положив ладонь спутнице на крестец. Почему эта часть тела называется крестцом? – внезапно подумала Фейт. Очень странное слово.

Фейт провела в Лас-Вегасе полгода, у нее был недолгий роман с саксофонистом по имени Гарри Белл, работавшим в казино «Сандс», – тот приглашал ее приходить на выступления сколько вздумается. В процессе ухаживаний он однажды привел ее в главный ночной клуб в своем заведении, когда там больше никого не было: они поднялись на сцену в огромном студеном зале, и она сказала:

– А мы не попадемся?

– Не-а, – ответил он.

Фейт стояла на темной сцене, там, где раньше стояло столько знаменитостей, смотрела в темноту и воображала себе, каково это, если на всех местах сидят люди, смотрят на тебя, не отводя глаз, вслушиваются. Вот только у нее не было никаких талантов, она не умела ни петь, ни играть, так что не бывать этому.

– А ты здесь хорошо смотришься, – заметил Гарри, разглядывая ее, но Фейт тут же спрыгнула со сцены.

После этого она часто сидела за столиком в переполненном клубе, дожидаясь его, потом они шли к нему, вместе ложились в постель – небо над неоновыми вывесками уже начинало розоветь. Однажды утром, когда они с Гарри лежали в постели в его гостиничном номере, он слегка постучал Фейт по носу и сказал:

– Экий у тебя носище, а? Но с твоей сексуальностью и он не помеха.

Она промолчала. Было обидно – не потому, что он сказал неправду: нос у нее действительно был выдающийся и смотрелся выигрышно. Обидно было, потому что она ведь лежала с ним рядом, расслабившись, как когда-то в детстве их собачка Лаки крепко спала на спине, задрав в воздух лапки и согнув их в запястьях. Собачка тогда явно наслаждалась этой своей собачьей незащищенностью. И Фейт подумала: она хочет того же самого, когда ложится в постель с мужчиной. Хочет лежать, не стесняясь, не зажимаясь, ничего не боясь.

Но у нее слишком большой нос, и мужчина указал ей на это. Причем в постели. Она никогда этого не забудет.

Но отчетливее всего случившегося за эти полгода в Лас-Вегасе в память ей врезалась история, случившаяся с ее подругой и соседкой по комнате Энни Сильвестри. Энни встречалась с Хоки Бриггсом, комедиантом, работавшем на разогреве у Бобби Дейрина, и однажды вечером, когда они вернулись в общагу, погасили свет и собрались спать, до Фейт донеслись рыдания.

– Энни, ты чего?

Энни включила ночник и села в кровати. А потом удрученно призналась:

– У меня задержка, Фейт. Я не знаю, что теперь делать.

На следующий день хмурый Хоки Бриггс возил их обеих от одного врача к другому, в поисках того, кто согласится сделать аборт. Найти такого было непросто, единственный, кто согласился, запросил слишком много. В конце концов подруга подруги назвала Энни имя нужного человека. Энни умоляла Фейт поехать с ней, и Фейт согласилась, хотя ей и было страшно. В назначенный час они забрались в немытый «Форд Гэлэкси», поджидавший возле общаги.

Как только они сели, пожилая женщина в платке и солнечных очках скомандовала:

– Пригнулись.

А потом завязала обеим глаза.

– Нас о таком не предупреждали, – запротестовала Энни, когда на лицо ей легла повязка.

– Тебе к врачу надо или нет? Вот и не рыпайся.

Их долго куда-то везли, потом вытолкали из машины и через черный ход провели в здание – только там сняли повязки с глаз. Энни велели идти за медсестрой – или женщиной, которая изображала медсестру – в процедурный кабинет.

– А подруге со мной можно? – спросила Энни.

– Прости, зайчик, нет, – ответила медсестра.

Фейт от этого только полегчало – она боялась того, что там увидит. Она долго сидела в приемной; в какой-то момент издали долетел крик. В конце концов вернулась та же сестра и сказала:

– Отвези ее домой, уложи в постель. Удачи, милочка, – добавила она, обращаясь к Энни.

Серьезное кровотечение началось в середине ночи, вместе с сильными, изматывающими спазмами. Все официантки из общежития собрались вокруг Энни (остальные считали, что у нее просто тяжелые месячные), но что делать, толком не знал никто. В конце концов, когда все разбрелись спать, Фейт решила отвезти Энни в больницу. Ближе к рассвету она едва не волоком переправила Энни в машину их домовладельца, и они поехали. В реанимации одна из медсестер обошлась с Энни особенно сурово:

– Вы мне тут чистый пол попортите, миссис Сильвестри, – произнесла она саркастически.

– У вас есть что-нибудь от спазмов? – выдохнула Энни.

– Это вы у доктора спросите, – заявила медсестра. – Не моя обязанность. – А потом, нагнувшись поближе, добавила: – Я ведь, чтоб ты знала, могу тебя и в кутузку спровадить. Вот вызову полицию, шлюшка поганая.

Тут вошла другая медсестра, а первая распрямилась и сделала вид, что совершенно невинно перебирает бумажки.

Через два дня, после двух переливаний крови, Энни отправили домой с коробкой прокладок неведомой фирмы «Фотекс» и предупреждением от чрезвычайно молодого врача-гинеколога «не сдаваться так легко. Хотя, вообще-то, – добавил он, – об этом-то уже поздновато говорить, верно?»

Вечером, вернувшись в общежитие, Энни сказала Фейт:

– Мне кажется, он прав.

– Кто?

– Доктор. Еще немного – и будет поздновато. Возвращаться.

– Ты о чем? Я не понимаю.

– Поехали домой, Фейт, – сказала Энни. – Ну пожалуйста. Пора.

– Что натолкнуло вас на мысль стать той, кем вы стали? – раз за разом спрашивали у нее интервьюеры на протяжении многих лет, спрашивали так, будто задают этот вопрос первыми. – Какое-то конкретное событие? Вы помните, когда именно прозрели?

– Пожалуй, нет, ничего такого, – всегда отвечала на это Фейт.

На самом деле она считала, что прозреть ее заставила целая последовательность событий – и так оно происходит почти со всеми: ты понял какую-то мелочь, это натолкнуло на важную мысль, потом породило желание что-то с этим сделать. Одновременно в твоей жизни появляются люди, которые оказывают на тебя влияние, заставляют двинуться немного в ином направлении. Ты внезапно понимаешь, ради чего прилагаешь усилия, осознаешь, что не зря тратишь время.

В 1966 году Фейт жила на Манхэттене – они с Энни делили крошечную квартирку на Мортон-стрит в Гринвич-Виллидж. Они напоминали двух зрительниц, которые явились на спектакль в середине представления: столько всего уже успело произойти. Политические протесты были громкими, настойчивыми, а они долгое время будто просидели под замком, застряли в туннеле времени, пока работали в казино, – теперь нужно было наверстывать. Они так и жили в одной квартире, хватались за любую работу, а еще регистрировали избирателей в Гарлеме, работали волонтерами в антивоенной организации, располагавшейся на первом этаже дома на Салливан-стрит – Фейт печатала на машинке еженедельный информационный листок «Мир в душе», который потом размножали на мимеографе. Ходила на собрания, лекции, курсы. Разговоры все время переключались на войну, а кроме того, отовсюду звучала совершенно замечательная музыка. В выходные в их квартирку набивались друзья, все застилал дым от марихуаны. «Мэри-Джейн, я тебя люблю», – пел какой-то парнишка, развалившись на обтерханном ковре у Фейт в гостиной. В выходные Фейт часто накуривалась травки, а вот в будние дни – никогда, потому что это могло помешать политической деятельности: так они с Энни называли то время, когда сидели за своим крошечным письменным столом и продумывали, что бы еще организовать. Фейт увлеклась политикой не в момент божественного откровения: просто весь мир двигался в этом направлении, и она двигалась вместе с ним.

Пока это происходило, высокие прически первой половины десятилетия в одночасье обрушились. Фейт подчеркнуто выкинула целый баллончик лака «Аква Нет» в мусорное ведро в ванной – баллончик зашипел и начал выплевывать сжатое внутри вещество. Много лет после этого она ходила с пышными развевающимися волосами. К 1968 году они с Энни Сильвестри, с которой по-прежнему жили вместе, надевали джинсы и рубашки с индейскими мотивами – вместо костюмов, похожих на форму стюардесс, которые до того проносили так долго.

Поначалу Фейт просто сидела в качестве слушателя на антивоенных собраниях, которые они посещали. Среди мужчин попадались очень толковые ораторы. Если Фейт брала слово, она тоже говорила внятно и толково, однако мужчины не стеснялись ее обрывать и перебивать. Она попыталась завести речь о реформировании системы абортов, но это никого не заинтересовало.

– Нельзя это сравнивать с Вьетнамом, где люди действительно гибнут, – выкрикнул кто-то однажды вечером, оборвав ее выступление.

– Здесь от этого гибнут женщины, – заметила Фейт, но на нее тут же зашикали.

Кто-то из женщин встал на ее защиту:

– Дайте ей договорить!

Но Фейт все равно заставили замолчать, в итоге она отступила.

Когда Фейт выходила после этого собрания, вступившаяся за нее женщина подошла и спросила:

– Тебя это совсем не злит?

– Еще как! Кстати, я – Фейт.

– Ну привет, Фейт, а я Эвелин. Слушай, я тут на выходных собираюсь встретиться с подругами, мы пьем, не стесняясь, отводим душу – там тебя никто прерывать не будет. Приходи.

В итоге Фейт отправилась с Эвелин Пэнгборн в длинную темную квартирку в дальней части Манхэттена: женская компания сидела за столом, они пили, курили и, когда не говорили серьезно и даже свирепо, очень весело шутили. Они спорили и строили планы: несколько заявили, что собираются вместе с другими сорвать осенью конкурс «Мисс Америка». Нескольких уже арестовывали за гражданское неповиновение. Некоторые состояли в разных радикальных группах, отпочковавшихся от антивоенных организаций. Одна чернокожая девушка сказала:

– Уж и не упомню, сколько раз я, приходя на собрания, встречалась там с высокомерием и враждебностью.

Была еще молодая мать из пригородов, которая жаловалась, что мужу ее плевать на то, как она устает.

– У меня такое ощущение, что материнство имеет меня во все места, – заметила она. – А потом я корю себя за то, что я такая черствая, злая и скверная мать.

– Ну я себя за что только не корю, – вставила другая женщина. – Из укоров хоть гору складывай.

– Почему мы так строги к самим себе? – жалобно протянул кто-то.

Фейт подумала: я не так уж строга к себе, просто меня приучили считать, что мнения мужчин – это и мои мнения. Когда саксофонист Гарри в Лас-Вегасе объявил ей, что у нее большой нос, она приняла его мнение на веру. Когда мужчины заполняли зал своими голосами и доказывали ей, что аборты – это малозначительная забота среднего класса, она пыталась отстоять свою точку зрения, но не сумела.

Фейт начала рассказывать про то, как в Лас-Вегасе сопровождала свою подругу на аборт.

– Нам завязали глаза, долго возили кругами. А когда она едва не умерла от кровопотери, одна из медсестер обращалась с ней, как с преступницей. Мне кажется, что пока мы ходим с завязанными глазами – и в буквальном, и в переносном смысле, мы – воспользуюсь словом, которое тут подходит – в заднице.

– Нельзя, чтобы мужчины и дальше принимали за нас все решения, – сказал кто-то еще. – Как я распоряжаюсь своим телом и своим временем – это мое дело. Только мне решать.

– А похоже на строчку из песни, – заметила хозяйка квартиры. – Только… мне… решать…

«Только… мне… решать…» – пропели они в шутку, эта разношерстная компания женщин с начесанными волосами, в футболках с лозунгами, или секретарских костюмах, или в мягкой и ноской одежде домохозяек, или в дорогих дизайнерских ансамблях. Фейт подумала: не все они мне нравятся, но все они заодно, и это «одно» – их общая судьба. Судьба всех женщин. Так было много веков. На этом и застряло. Она пела вместе с остальными, пела громко, но голос дрожал. Дрожь в голосе – это неважно, главное, что тебя слышат.

Потом, уже на улице, когда они шли к поезду, молодая мать сказала Фейт:

– А ты отлично говоришь! Так страстно – и при этом спокойно, обаятельно. Нам всем очень понравилось тебя слушать. Прямо гипнотизируешь. Тебе об этом говорили?

– Нет, – ответила Фейт со смешком. – Честно, ни разу. И вряд ли скажут.

Комплимент ее и порадовал, и взволновал, в голове мелькнула картинка: она стоит на сцене ночного клуба в «Сандс». Недвижно стоит на темной сцене, воображая, что выступает перед огромной аудиторией.

Ту женщину звали Ширли Пеппер, она рассказала, что до рождения ребенка работала в журнале «Лайф» и надеется вернуться к работе, когда найдет, с кем оставить малыша.

– Вот еще одна жутко насущная проблема в этой паршивой стране, – заметила Ширли. – Нет нормальных дешевых детских садов.

Впоследствии именно Ширли Пеппер – уже после того, как вернулась на работу в издательство, – придумала вместе с другими «Блумер».

– Будем заниматься теми вещами, которыми отказывается заниматься «Мисс», – предложила она. – Без этого их чистоплюйства.

Небольшие женские издания уже и так существовали, но их явно было недостаточно. Женское движение успело набрать силу, Фейт к нему присоединилась. В августе 1970 года она в огромной толпе прошла по Пятой авеню. В тот день они выдвинули три требования: бесплатные аборты, круглосуточные детские сады и равные возможности в области образования и работы. Впоследствии она не смогла вспомнить, что было написано на плакате, который она несла. Одно из этих требований? Или сразу все три? Тогда ее обуревали ярость, азарт. Именно этим был наполнен воздух, а потом те же идеи разлетелись повсюду. Шли разговоры о притеснениях женщин. О патриархате. О мифе про вагинальный оргазм.

Ширли за долгие годы познакомилась со многими активистками и подключила некоторых из них к созданию журнала. Она неустанно искала инвесторов – задача трудная и кропотливая – с помощью благожелательно относившегося к ее затее мужа, сотрудника «Ай-Би-Эм». Фейт взяли в штат благодаря ее спокойному и располагающему стилю ведения беседы, умению слушать и трудолюбию. И, наверное, еще и потому, что в Фейт была трудноуловимая особенность: узнать ее до конца трудно, а находиться рядом хочется.

В ранние дни существования «Блумера» в их редакции на Хьюстон-стрит постоянно случались всенощные посиделки до полного обалдения; туда доставлял угрожающе-медлительный, постоянно ломавшийся лифт: его снова и снова осматривал некий Мильтон Сантьяго и раз за разом расписывался в полной его исправности одним и тем же наклонным почерком.

– Мильтон Сантьяго, ты – позор индустрии обслуживания лифтов! – ругали его женщины. – Мильтон Сантьяго, был бы ты Милли Сантьяго, давно бы разобрался с этой хренью!

Они перешучивались и трудились в большом помещении с высокими пыльными окнами, уверенные в важности своей миссии и осуществимости своих планов и идей. Ярость, недовольство и чувство несправедливости, которые испытывали женщины по всей Америке, да и по всему миру, уживались со здоровым оптимизмом и верой в то, что существующий порядок можно изменить.

– Я вас поведу! – заявила как-то раз Фейт стайке других редакторов и молодых ассистенток, спускаясь с ними по пяти темным лестничным пролетам после позднего завершения работы – лифт, разумеется, в очередной раз сломался. – Двигай, народ! – позвала она, щелкнув зажигалкой «Зиппо».

В ту ночь колеблющийся огонек бросал на лица сгрудившихся женщин резкую светотень, которая встречается на фламандских полотнах: блестящие глаза, темные впадины, розовая щека, изгиб руки – вот только фламандские художники никогда не писали групповых портретов женщин без мужчин.

Они последовали за ней, посмеиваясь, спотыкаясь, хватаясь друг за друга на узкой лестничной клетке – чья-то рука на чьем-то плече или бедре, все эти явственные женские выпуклости сосредоточились в одном резко уходившим под уклон проходе. Спускаясь вниз, они обсуждали следующие номера журнала – они были уверены, что предприятие их просуществует столько же, сколько и планета Земля. Женщины так и сияли счастьем, и счастье делалось лишь сильнее оттого, что сияние это оказалось общим. Внизу все беззаботно и дружески обнялись, как это принято у женщин – мужчины не переймут этой привычки еще как минимум четверть века.

Прошло немного времени – и они уже все подписывали петиции, ездили в Вашингтон, ходили на семинары и протестные мероприятия, грохота было – точно в консервные банки стучат. «Сожжение лифчиков» – писали журналисты про женское движение, хотя на самом деле сожжение лифчиков было довольно глупой затеей. Оглядываясь потом на этот период, Фейт признавала, что много в нем было абсурдного, однако старые активистки постоянно ей напоминали: в авангарде всегда должны стоять люди наиболее экстремальные, чтобы по их стопам могли пойти более сдержанные. Фейт в те времена часто уставала до изнеможения, засыпала на чужих коленях в вестибюле какого-нибудь государственного учреждения. Она завела мягкую сумку через плечо, сшитую из разноцветных лоскутков, и ходила с ней повсюду. Поначалу там лежали листовки, сигареты, шоколадки, официальные заявления, телефонные номера, потом к ним добавились соски и булавки для подгузников.

Но еще до того, как случилось все это, – до «Блумера», до того, как Фейт Фрэнк стала Фейт Фрэнк, в первую же ночь, после того вечера, где было множество женщин, каждая со своим голосом, взбудораженная Фейт вернулась в свою квартирку в Виллидж. Энни Сильвестри, все эти годы делившая с ней жилье, накручивала волосы на банки из-под апельсинового сока и собиралась ложиться спать, но Фейт была слишком возбуждена, ей не терпелось обсудить события этого вечера.

– Я им рассказала про твой аборт, – доложила она.

Энни обернулась.

– Что? Что ты сделала?

– Ну, понятное дело, не называя имен и не сообщая, о ком речь. Рассказала, потому что было нужно для дела. Для нашего дела. Очень важного.

– Господи, Фейт, да в гробу я видела все ваши дела, – отозвалась Энни.

– Я понимаю, но есть и другие женщины, которым пришлось пережить то же самое. Мы должны об этом говорить.

– «Мы»?

– Да. Женщины уже говорят. И я хочу им помочь. Желающих защищать гражданские права и выступать против войны хоть отбавляй. И это длится уже много лет. Мы должны так же активно выступить в защиту легальных абортов. Почему ты не хочешь в этом участвовать, чтобы другим не пришлось пережить то же, что и тебе? Я не понимаю.

– В этом и состоит разница между нами, – сказала Энни. – Мне слишком многое пришлось пережить, нет у меня теперь желания это осмыслять и обсуждать. Фейт, это случилось со мной, не с тобой. Случилось со мной, было совершенно ужасно, и я долго старалась выбросить из памяти ту ночь, когда истекала кровью, а меня обзывали мразью. Ты говоришь: нам нужна реформа абортов, ты хочешь в этом участвовать – молодец, но я больше не хочу говорить о той ночи, и я не шучу. Так что, если ты намерена и дальше быть моей соседкой и жить в одной квартире, установим это раз и навсегда.

Они прожили вместе еще несколько месяцев, хотя отношения их изменились. Они не обсуждали эту перемену, ели вместе, когда оказывались дома одновременно, – часто это был недолгий ужин перед телевизором – однако в разговорах их появились новые границы. Фейт занималась почти исключительно политикой, а Энни, которая начала встречаться со студентом-юристом, читала, не афишируя этого, все его учебники: поначалу чтобы было о чем поговорить, потом потому что ей и самой стало интересно. Выяснилось, что у нее врожденная способность к прочтению и толкованию юридических документов.

Энни вышла замуж за этого студента, он получил работу преподавателя в Пурдью. «Уезжаем на Средний Запад, представляешь?» – сказала Энни. Поначалу они изредка обменивались открытками, потом – молчание, и Фейт очень долго ничего про Энни не слышала. Фейт продолжала ходить на антивоенные демонстрации, но все больше погружалась в вопрос о реформе системы абортов, посещала небольшие собрания, где были только женщины и каждой давали высказаться, но не всем одновременно. Фейт вместе с другими неслась на крыльях нежного, но сильного ветра и все время пыталась понять: это происходит только в ее восприятии или на самом деле. В любом случае, она стремительно двигалась вперед.

В первые месяцы существования «Блумера», когда они более или менее собрали рекламу в несколько небольших и скромных номеров, а в прессе начали довольно активно про них писать, Фейт с еще двумя сотрудницами отправилась искать рекламодателей в следующие номера.

– Если не найдем еще желающих дать рекламу, потонем – и глазом моргнуть не успеем, – предупредила Ширли. – Мы пока игроки слабенькие. Нужно прорываться наверх.

Однажды утром – шло лето 1973 года – по ходу деловой встречи в «Набиско» Фейт, Ширли Пеппер и Эвелин Пэнгборн сидели в переговорной с тремя мужчинами, убеждали их разместить у них рекламу, вели обычную игру. Процесс шел, как всегда, не особенно бодро, потому что непросто было объяснить крупной корпорации, зачем им размещать рекламу во второсортном журнальчике для женщин, отстаивающих свои права, тем более что журнальчик, скорее всего, скоро закроется и превратится в забавную сноску к историческому описанию этой бурной эпохи.

Представители «Набиско» сказали, что «осмыслят» и «подумают». Потом один из них встал и произнес:

– Дамы, благодарю вас, мы рассмотрим ваше предложение и примем решение.

Они вели себя вежливее некоторых – строго говоря, вежливее очень многих.

Когда они выходили из переговорной, один из мужчин взглянул на Фейт и произнес:

– Погодите. А я вас знаю.

– Простите?

Он отвел ее в сторону, она взглянула на него: по ходу разговора он сидел в уголке, удобно устроившись на стуле, – бизнесмен немного за тридцать, худощавый, опрятный, с бачками, темноволосый, внешне привлекательный. Что-то в нем показалось ей смутно знакомым, но она так и не поняла, кто это.

– Мы ведь с вами встречались, довольно давно, – сказал он негромко. – В Лас-Вегасе? В «Сване»?

Она изумленно уставилась на него, а потом вспомнила. Тот мужчина, который как-то вечером пришел в казино со спутницей, который флиртовал с Фейт, сказал ей, что торгует этими… печеньями и крекерами, он так сказал.

– Как так может быть, что вы меня вспомнили? – удивилась Фейт. – Ведь прошло сколько – семь-восемь лет? С ума сойти, вы помните.

– У меня цепкая память. Вы меня предупредили, что в выигрыше всегда остается заведение. И, видимо, спасли меня от разорения, так что спасибо.

– Не за что. Но я ведь выгляжу теперь совсем иначе. Без формы. И… прическа другая.

– Да, тогда, кажется, волосы у вас стояли вертикально. А я изменился, как вам кажется?

Она окинула его долгим взглядом, получая от этого удовольствие. Он выглядел более стильным, чем его коллеги – не такой типичный сотрудник корпорации – а еще моложе и худощавее. Темные волосы, разумеется, были длиннее, чем в 1965 году. На нем был хороший костюм элегантного покроя, она обратила внимание на отсутствие обручального кольца. Запах от него исходил занятный, немного едкий.

Впоследствии оказалось, что он был прав – у него действительно цепкая память и он запоминал каждый миг во всех подробностях. Проблема заключалась в том, что запоминал лишь в том случае, если не отвлекался, а это случалось часто.

– Можем мы подробнее поговорить об этой рекламе? – спросил он. – Я не до конца уверен, что ваши слова убедили моих коллег. А если честно – почти уверен, что не убедили.

– Вы только со мной хотите поговорить? Или с нами со всеми?

– Только с вами. Один на один будет продуктивнее.

Разумеется, она чувствовала в этом сильный оттенок флирта, как оно было и тогда, в казино: оттенок, который он не таил, а выставлял напоказ, как и свой едкий запах, однако этот намек на флирт не отрицал смысла остальных его слов. До сих пор Фейт, Ширли и Эвелин не слишком преуспели в продаже рекламных мест: отсюда они собирались на разговор в «Клэрол», однако уже стало ясно: придуманная ими стратегия оказалась не слишком действенной.

– Думаю, разговор потребуется довольно длинный, – сказал он. – Поужинаете сегодня со мной? Пока еще история в головах свежа.

– История в головах свежа, – бездумно повторила она. Он хочет с ней переспать, нужно быть полной невеждой, чтобы не отдавать себе в этом отчет.

Она не собиралась спать с сотрудником «Набиско», впрочем, в лице его было что-то, что все-таки заставляло обдумать такую возможность, а еще она воображала себе очертания его тела под одеждой. И дело было даже не в том, что она была в состоянии его вообразить: как только она его вообразила, она поняла – главное именно в том, что она его воображает. И все же спать с ним она не будет. Пусть он думает, что такая вероятность есть. Речь идет о деловых отношениях. Она вгляделась ему в лицо и наконец произнесла:

– Конечно.

– Чего это он решил обсуждать это дальше именно с тобой? – ворчливо осведомилась Ширли, когда они стояли, повиснув на ремнях, в вагоне метро, направляясь обратно в центр.

– Я, Ширли, могу тебе диаграмму нарисовать, – пробормотала Эвелин.

– Да не собираюсь я с ним спать, – возмутилась Фейт. Она не стала им раскрывать, что они познакомились много лет назад и он неведомым образом вспомнил про это знакомство – и что она, почти столь же неведомым образом, вспомнила тоже. – А поужинать – поужинаю, чего в этом такого? Заставлю выслушать, в чем состоят задачи нашего журнала.

– А может, он тайный сторонник освобождения женщин, – предположила Ширли. – Хочет помочь нам с выработкой стратегии. Фейт заплетет ему глаза волшебной паутиной, заворожит, заставит на все подписаться – вот это дело.

– Да уж, такая я обворожительная, – пробормотала Фейт.

– На самом деле, да, – сказала Эвелин. – Ты из тех людей, с которыми другим приятно. А это талант.

Когда к семи вечера Фейт приехала в «Кукери» в Гринвич-Виллидж, он уже ждал за столиком в самом конце зала. В этом клубе вместо электрических ламп использовали свечи, и облик его показался мягче, чем в переговорной в «Набиско». Он переоделся в пиджак в индийском стиле, темные волосы выглядели шелковистыми.

– Рад, что вы пришли, – сказал он, предлагая ей красную «Сангрию», заказанную еще до ее появления. Она сочла, что в этом есть легкий налет мужского стремления доминировать, однако вряд ли он это сделал злонамеренно. Они чокнулись бокалами – в каждый был вставлен маленький бумажный зонтик. Она быстро осушила бокал, хотя после сладкого алкоголя мозг ее тупел и работал медленно. Впрочем, сегодня вино скорее помогло ей раскрепоститься.

Эммет Шрейдер вытащил зонтик из бокала, отряхнул и без слов засунул в карман пиджака.

Она хотела было спросить: «Вы что, собираете бумажные зонтики?», но не стала, потому что это могло показаться заигрыванием, а она хотела выдержать серьезный тон. Когда он попросил ее рассказать «всю историю», она рассказала – начав с Бруклина, избыточной родительской опеки, стремлении вырваться из дома – и он слушал так, как не слушал еще ни один мужчина в ее жизни.

– Продолжайте, – вставлял он время от времени. Сказал, что ему интересно, и она поверила ему на слово, и стала рассказывать о том, как заинтересовалась правами женщин. Она приготовилась к своего рода спаррингу, как оно часто бывало с мужчинами. Но Эммет произнес: – Мне кажется, вы и ваши соратницы делаете очень важное дело. – Эти слова удивили ее. – Но позвольте добавить, – продолжал он, – и пожалуйста, остановите меня, если вам мои заявления покажутся неуместными, – но вы недостаточно сильно на нас давите. Заставьте нас купить это рекламное место. Силой.

– Не получится, – качнула головой Фейт.

– Почему?

– Потому что когда мужчина начинает говорить языком принуждения, его начинают уважать за авторитет. А если начинает женщина, на нее обижаются, говорят – она прямо как мамочка. Или как настырная жена.

– А. Понимаю, о чем вы, – сказал он. – Ладно, но все равно нужно быть напористее. Я сам занимаюсь рекламой, так что немного разбираюсь в том, о чем говорю. А кроме того, можно я скажу еще одну вещь? Такие переговоры в основном должны вести вы, а не ваши коллеги. У вас особый дар.

– Ну спасибо, – произнесла она, смутившись, хотя ей было приятно. А потом: – Ну а вы? Какова ваша история?

– А. Моя история. Сейчас изложу, – сказал Эммет. – Я смирился со своей работой в «Набиско», она вполне ничего. Но в ней почти не бывает неожиданностей, и это плохо, потому что я люблю неожиданности. Вот вы – неожиданность, – добавил он.

И тут он взял ее за руку – одновременно и ошарашив, и нет: она этого ждала, и это произошло. Он погладил ее ладонь большим пальцем раз, другой. В принципе, это был деловой ужин, но не только. Она ожидала такого развития событий и не ошиблась, однако прежняя готовность ему отказать куда-то улетучилась. Сексуальное возбуждение не ослабило ее, не заставило думать телом вместо головы. Не ослабило, но вот ход мыслей изменило. Она почувствовала, как по телу прокатилось ощущение странности, оно будто наполнилось желанием. Чувство это всегда поначалу было слегка муторным, пока не привыкнешь.

– Ложись со мной в постель, – предложил он. – Мне этого хочется больше всего на свете.

– Даже больше, чем купить у нас рекламное место.

– Да. – Он продолжал поглаживать ее ладонь, она не отстранялась. – Можем поехать к тебе, – сказал он. – Я знаю, что ты живешь неподалеку. В телефонном справочнике посмотрел.

Она опустила глаза к свету свечи, лицо ее потеплело, тоже став свечой.

– Вот так, значит, ты раздаешь команды, – сказала она. – Я что, должна встать по стойке «смирно»?

– Фейт, я тобой не командую. Хочу, чтобы и ты этого хотела.

Они отправились к ней на квартиру – в крошечную студию на Западной Тринадцатой улице, где после отъезда Энни Сильвестри на Средний Запад Фейт обитала одна. Пока Эммет складывал свою одежду на стуле, Фейт подумала, что он – первый бизнесмен, с которым ей случится переспать.

У Эммета были прекрасные кожаные ботинки в дырочку, она следила, как он развязывает шнурки, ставит их у стены рядом с ее розовыми замшевыми сапожками.

– Похожи на крекер от «Набиско», – заметила она.

– Что?

– Твои ботинки. Из-за этих дырочек.

Он поднял глаза.

– Ты права. – Потом он улыбнулся. – Крекер «Завтрак с друзьями». Одно из наших классических изделий. Кстати, мне очень нравятся твои сапожки.

Он аккуратно поставил обе пары обуви рядом: его блестящие темные ботинки и ее мягкие неброские сапожки составляли такой яркий контраст, что это само по себе возбуждало. Она отметила, что нижнее белье у него безупречно-чистое, точно парус. Тело у него оказалось изумительное, почти как у рептилии, но не совсем. Выглядел он не совсем теплокровным, но ее это в данный момент не смущало. Ей он казался до абсурда привлекательным: эти длинные темные волосы, едкий запах, благодаря которому он представлялся ей мужественнее всех, кого она знала, кроме разве что ее отца. Разумеется, в нем не было ничего общего с ее отцом.

Оказавшись в постели, Эммет томно улыбнулся, раскрыл объятия, заключил ее в них.

– Иди сюда, – сказал он, как будто она еще не находилась там. Однако он хотел еще большей близости, хотел сразу же проникнуть в нее – и она в тот момент отчасти поняла, почему: потому что и она не только хотела, чтобы он проник в нее, но и сама стремилась так или иначе в него проникнуть. Или даже стать им. Ей хотелось перенять его уверенность, стиль, то, как он идет по жизни – совсем не так, как она.

Сделай это, сделай то, просили они друг друга в повелительном ключе, в котором люди разговаривают в постели, отставив хорошие манеры. Он усадил ее сверху и смотрел на нее взглядом, затуманенным возбуждением, но граничащим с преклонением.

– Господи боже, – произнес он, удерживая ее над собой, точно парящего ангела. Фейт поняла, что не против, пусть и воспринимает ее так: как видение. Они оба замерли, он закатил глаза, но потом вновь взял себя в руки, будто бы вспомнив, что происходит, и внедрился в нее так глубоко, что она испугалась, как бы он ее не располовинил. Впрочем, ничего он в ней не повредил.

Он кончил с мелодраматическим стоном, а потом произнес: «Ах, Фейт» – и вся его резкость ушла, отчетливые контуры расплылись. После этого он затих, вновь собрался с силами и теперь уже занимался только ею. Ее оргазмы – целых три подряд, будто пулеметная очередь – восхитили обоих, и он тихонечко произнес:

– Эту часть процесса я люблю сильнее всего.

Они лежали рядом, оправляясь от потрясения. И вот наконец он потянулся к тумбочке, взял с нее часы, щелкнул серебряной пряжкой на узком запястье.

– Ну, мне пора, – сказал он.

– Куда? Уже третий час ночи. – Фейт нашарила глазами персиковый светящийся циферблат настенных часов.

– Домой.

Последовало долгое мучительное молчание, а потом она произнесла:

– Ты женат.

Еще одно молчание, столь же мучительное, Фейт подготавливала сердитые слова. Хотя на самом деле она совсем не сердилась, скорее испытывала глубокую печаль, потому что сообразила: несмотря на отсутствие обручального кольца, она чутьем угадала, что он женат, и нарочно не стала задавать этот вопрос до того, как лечь с ним в постель. Знай она ответ наверняка, она бы не решилась.

Не исключено, сообразила она, что она даже видела его жену – тогда, в казино. Она вспомнила, как Эммет поглаживал крестец своей спутницы. Они обращались друг с другом как собственники. Более того, она знала, что у него есть ребенок – как минимум один. Это она выяснила, сама того не сознавая, в ресторане, когда Эммет вытащил бумажный зонтик из бокала, отряхнул и положил в карман пиджака.

Кто станет такое делать, кроме отца, который хочет принести ребенку – возможно, дочери – интересный подарок? Фейт не могла заставить себя злиться на Эммета, потому что знала все с самого начала, просто отмахивалась от этого знания.

Она сидела в кровати и смотрела, как он одевается, аккуратно вставляет каждую пуговицу в петлю, движения безупречно точные, даже в темной комнате. В какой-то момент он отвлекся от пуговиц.

– Учти, я тебе не врал, – отметил он. – Если бы ты спросила, я бы сказал правду.

– Видимо.

– В этом отношении у нас с женой нет особой близости. Мы не такие. У нас с тобой были бы совершенно иные отношения. Изумительные, если судить по этой ночи. Я имею в виду – то, как все прошло, что мы чувствовали… я не прикидывался. Можно продолжить. Можно в этом жить.

– Я так не поступаю, – произнесла Фейт, голос ее зазвучал холодно. – По крайней мере, сознательно. Со своими сестрами.

– Сестрами? – переспросил он в явном замешательстве. – О чем ты? А. В смысле, все женщины – сестры: это у вас, борцов за права, такой подход. Уверяю, моя жена тебе никакая не сестра.

– Ты понял, о чем я. Я не предаю других женщин.

– Ишь ты, такая нравственная.

– Вроде того, – подтвердила она.

– Ладно, взял на заметку. Завтра позвоню.

– Не надо, прошу тебя.

– Я по поводу рекламы, – уточнил Эммет. – Поговорю кое с кем на работе, думаю, их удастся убедить разместить у вас что-нибудь.

– Хорошо, – ответила она сухо.

Утром он действительно позвонил, причем когда она еще была дома.

– Слушай, должен сказать тебе одну вещь, – начал Эммет, голос его звучал сдержанно, но как-то по-новому, натянуто. – Моя жена про тебя знает. – Фейт потрясенно слушала. – Она задала мне прямой вопрос, когда я вчера вернулся, и сказала: «Не лги мне» – я и не смог солгать. Она попросила назвать твое имя, рассказать все, я и рассказал.

– Эммет, господи, но зачем? – изумилась Фейт.

– Она здесь и хочет с тобой поговорить, – продолжал он. – Можно передать ей трубку?

– Ты с ума сошел?

– Нет, – ответил он, и это прозвучало грустно, хотя, возможно, просто голос исказился в телефоне – как бы то ни было, Фейт не вешала трубку, ожидая и слушая звук, с которым передают трубку из рук в руки. Зазвучал женский голос:

– Фейт Фрэнк, это Мадлен Шрейдер, – произнес он мягко и ровно. Фейт молчала. – Я хотела сказать, что забрать моего мужа просто так у вас не получится. Даже если вы это себе возомнили, исходя из его поступков. Но не забывайте: он стоял со мной перед алтарем во время венчания и обещал мне любовь и уважение, пока смерть нас не разлучит. И вот что я вам скажу, Фейт Фрэнк: я пока еще жива.

Фейт не могла этого больше выносить и тихонько повесила трубку. Она вообразила себе Эммета рядом с женой. Представила себе эту триаду: муж, жена и ребенок, девочка лет пяти, которая сидит и радостно крутит в руках игрушку, бумажный зонтик, который папа достал из своего бокала.

Фейт почувствовала невыразимое омерзение к самой себе, а потом вспомнила, как женщины разговаривали друг с другом на том ее первом собрании. «Почему мы так строго судим друг друга?» – спрашивали они.

Иногда, подумала она, очень полезно построже судить саму себя.

– Никаких денег от «Набиско» не будет, – сообщила она Ширли Пеппер, когда в понедельник пришла на работу; пришлось взбираться пешком, потому что лифт снова сломался. Она запыхалась и прислонилась к стене.

– Правда? И почему же? – спросила Ширли. И подняла глаза от ай-би-эмовской пишущей машинки, тяжелой, как трактор.

– Сложная история, – ответила Фейт.

– Ладно, – спокойно отреагировала Ширли. – Ничего, Фейт, не трагедия. Вроде, с «Доктор Шолл» все не так безнадежно. Мы еще покувыркаемся.

Журнал привлек к себе определенное внимание и продержался, в более или менее скромном виде, еще тридцать с лишним лет. В первые годы существования «Блумера» три его основательницы время от времени ходили на ток-шоу, выступали воодушевленно и пылко, делали все, что было положено. Ведущими ток-шоу часто оказывались гниды в широких серебристых галстуках, которые отпускали скабрезные шуточки в адрес злющих волосатых феминисток, с которыми никто не хочет крутить романы. Ширли, Фейт и Эвелин никогда не поддакивали этим шуточкам, но на шоу продолжали ходить, говорили то, что считали нужным, пусть над ними и смеялись.

Настал момент, когда Фейт отделилась от остальных. Выступала она не в пример лучше. Не то чтобы у нее рождалось много новых идей – в этом она никогда не была сильна – дело было даже не в том, что она лучше владела словом, а в чем-то еще. У людей должно возникнуть желание вас выслушать. Должно возникнуть желание находиться с вами рядом, даже если вы говорите вещи, которых они не хотят слышать. Эти качества особенно ярко проявились в 1975 году, когда Фейт пригласили на вечернее ток-шоу для беседы с писателем Холтом Рейберном, прославившимся романом про Вьетнам «Облачная завеса». Рейберн, в пиджаке с широкими лацканами и галстуке с рисунком «пейсли» – его лицо, обрамленное бакенбардами, выглядело так, будто он в любой момент готов кинуться в драку – непрерывно курил; телестудию оформили низко нависшей завесой облаков.

– С женщинами вот какая штука, – начал он, и ведущий, Бенедикт Лоринг, немедленно подался к нему поближе.

– Да-да, – сказал Лоринг. – Что там за штука с женщинами? Обожаю такие начала фраз, а вы? – Он состроил уморительную рожу, зрители засмеялись и захлопали.

– С женщинами вот какая штука, – повторил Холт Рейберн: – Вечно они хотят, чтобы вы что-то для них делали: «Открой баночку, у меня не получается. Ложись со мной в постель, мне чего-то приспичило. Заплати за ужин, я коплю на черный день», – а после этого они приходят на телевидение и внезапно превращаются в мегер-правозащитниц, которые орут: «Мы хотим все делать сами». Слушайте, не смешите меня. Вы уж определитесь, дамы. Либо вы – маленькие девочки, о которых надо заботиться, либо – горластые бой-бабы, которые все могут делать сами. Если второе правда, флаг вам в руки, ложитесь в постель друг с дружкой – некоторые из вас так уже и делают – потому что мужики вам явно ни к чему. Да заодно еще попробуйте и детей без нас рожать. И квартиру оплачивать. Потом поглядим, чего у вас получится.

Зрители отреагировали бурно. Опять смех, опять аплодисменты, а потом все притихли, поняв, что теперь, собственно, нужно слушать Фейт. Фейт, которая сидит напротив Рейберна. Как ответить? Она – борец за права женщин, и на шоу ее пригласили исключительно в этой роли. Что сказать или сделать? Фейт сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Понимала, что напоминает унылую школьную училку, ее это раздражало. Однако никто не знает, как выглядеть «правильно», когда мужчины начинают вот так рассуждать о женщинах. Можно изобразить строгость, можно рассердиться, а можно посмеяться вместе с ними – и последнее будет хуже всего.

Она решила просто не обращать внимания на Холта Рейберна. Сволочь, причем хорошо оплачиваемая сволочь из литературной среды. Много таких, как он, шляется по белому свету, у него не отнимешь ощущения свободы и защищенности. Она сделала вид, будто его вообще нет в студии, и посмотрела прямо в камеру – мгновенно озадачив и его, и ведущего. Один из операторов махнул ей рукой беззвучно командуя: «Смотрите на мужчин, смотрите на мужчин», но на него она тоже не стала реагировать.

– Мне кажется, мужчин пугает, что если женщины станут врачами, юристами и будут самостоятельно открывать баночки, – сказала Фейт, – то мужчинам придется делать так называемую женскую работу, а этого, Бог свидетель, они боятся до полусмерти. Нет такого, что не в состоянии делать мы, но очень много такого, что боятся делать они.

Симпатии зрителей теперь были на ее стороне. Те же люди, которые аплодировали Холту Рейберну, теперь аплодировали ей.

– Например, устраивать детские праздники, – продолжила Фейт. – Или рожать. – Одобрительные вопли. – Мы всегда умудрялись со всем справляться, когда рядом не было мужчины. Мы – толковые, упорные и терпеливые. – Вот теперь она повернулась к Холту Рейберну – на сигарете в его руке образовался хрупкий столбик пепла, который он позабыл стряхнуть. – Впрочем, Холт, вы упомянули одну действительно серьезную проблему. Но я, кажется, придумала, как ее решить. – Фейт улыбнулась своей прелестной, умиротворяющей, лучезарной улыбкой, а потом закинула одну длинную ногу в ярко-синем замшевом сапожке на другую и изрекла: – Я обещаю, что с этого дня никогда больше не буду покупать еду в баночках.

Этот ее остроумный ответ оставался на устах несколько десятилетий, пока наконец не забылся. Через несколько лет после этого ток-шоу Холт Рейберн, подвыпив на какой-то писательской вечеринке в «Хэмптонс» (а за ним уже числилось несколько случаев вождения в нетрезвом виде), сбил на темной дороге женщину, и ей в итоге ампутировали ногу. Пару лет он провел в тюрьме, а после выхода опубликовал про это роман под названием «Новичок» – он стал бестселлером, хотя и не столь успешным, как «Облачная завеса» – вот только автор к этому времени выдохся и усох. В том же году он умер от инсульта, худосочный потливый человечек, так и не сумевший понять, почему мир меняется, причем меняется и для женщин, и для него.

Фейт выделилась из общей массы благодаря своему ораторскому таланту: она стала и больше выступать, и больше действовать. Она ходила на демонстрации в защиту Поправки о равных правах. Надолго, до поздней ночи, задерживалась после собраний, разговаривала с разными женщинами. Когда начались нападения на клиники, где делали аборты, она была одной из немногих, кто пытался достучаться до судей и обеспечить сотрудникам безопасность. Делала она это отчасти и потому, что перед глазами у нее стояли Холт Рейберн и баночка, которую так трудно открыть.

Фейт вольготно чувствовала себя в кругу самых разных женщин, в том числе и лесбиянок – некоторые стали ее близкими приятельницами. Одна из самых откровенных, Сьюки Брок, однажды поцеловала Фейт на митинге, а Фейт просто улыбнулась в ответ, дотронулась ей до локтя и сказала, что ей очень лестно.

– Слушай, Фейт, если тебя когда потянет в наши ряды, так ты уж начни с меня, ладно? – попросила Сьюки.

– А то, – ответила Фейт, что означало «нет». Не хотелось ей поцелуев Сьюки, да и любой другой женщины, даже из тех, что гордо называли себя «сепаратистками». Фейт видела фотографию двух фермерш, похожих на персонажей «Американской готики» Гранта Вуда, только однополых: одна в комбинезоне, но без рубашки. Груди ее круглыми скобками выпирали по обе стороны от нагрудника. В те дни женщины как раз стали перебираться на фермы, в коммуны и коллективы. Было ли это утопией? Фейт знала, что жить с другим человеком всегда непросто. А идеального образа жизни не существует.

Фейт легко находила общий язык с радикалками, домохозяйками, студентками – у всех ей хотелось учиться.

– От чьего имени вы говорите? – спросила ее один раз очень юная журналистка из студенческой газеты.

– От имени женщин, – ответила Фейт, и на ранних стадиях это был совершенно верный ответ, однако впоследствии все изменилось.

Сделавшись публичной персоной по имени Фейт Фрэнк, умевшей вызывать у других сильные и не до конца объяснимые чувства, она стала именно той, кем ей надлежало стать. После ток-шоу с Холтом Рейберном Фейт сделала большой шаг наверх и стала куда популярнее самого журнала, в котором была лишь одним из нескольких редакторов. Книги ее становились бестселлерами, выступления на телевидении собирали большую аудиторию. Время шло, она старательно пыталась пореже вспоминать Эммета Шрейдера, хотя, разумеется, следила за историей его успеха: он начал с мелкого управленца в «Набиско», но потом, воспользовавшись приданым своей жены, Мадлен Шрейдер, урожденной Тратт – она была из богатой семьи владельцев металлургических комбинатов – создал собственную венчурную фирму «Шрейдер-капитал». Всем было известно, как именно он всего добился – вывел свою фирму вперед, стал миллиардером.

При этом тут и там постоянно заходили разговоры о его нечистоплотности: возможно, не большей, чем у других в его положении, но возмущавшей особенно сильно по причине его либеральных наклонностей: поговаривали о его неподобающих связях и мутных проектах: компания по чистке оружия, которую вовсю рекламировала Национальная стрелковая ассоциация, фабрика по производству детского питания, которая продавала свою продукцию в развивающиеся страны по безбожно завышенным ценам. Но все это уравновешивалось его добрыми делами. Бизнес такого уровня был явлением, постичь которое Фейт даже не пыталась.

Решение по делу «Роу против Уэйда» в 1973 году вызвало громкий вопль протеста, на который нужно было ответить столь же громогласно, и Фейт решительно взялась за дело. Три года спустя некая Энн Макколи из Индианы, явившаяся будто бы ниоткуда, получила место в Сенате благодаря громким выступлениям против абортов. «С этим решением мы будем бороться ежедневно. И со временем, понемногу, обратим его вспять», – заявляла она в микрофон ровным, хладнокровным тоном, держась на удивление невозмутимо.

Всякий раз, когда Фейт видела сенатора Макколи по телевизору, она думала о том, как легко было бы обнародовать истину – просто сообщить прессе, что за одиннадцать лет до того, как сенатор Макколи стала столь рьяным и несгибаемым противником официально разрешенных абортов, она и сама прошла через подпольный аборт в Лас-Вегасе. Это, скорее всего, поставило бы крест на ее влиянии и политической карьере. Фейт страшно злилась на Энни за все, что та уже успела натворить – на практике это прежде всего отразилось на женщинах из беднейших слоев, они лишились какой бы то ни было надежды на помощь. Она не знала, чем вызван такой сдвиг в суждениях, тем более что, казалось бы, собственный подпольный аборт должен был показать Энни, насколько важна возможность сделать его легально. Но ведь не влезешь же в душу другому человеку: случается, что с ходом времени мысль превращается в навязчивую идею, обрастает скорлупой, твердеет. Фейт прочитала где-то, что Энни – верующая. Может, она обратилась к религии, чтобы упорядочить свои мысли касательно абортов? А может, речь шла о чем-то совершенно ином. Если бы Фейт могла с ней сейчас увидеться, она бы сказала: «Энни, ты серьезно?»

Несколько десятилетий спустя представители «Локи» раз за разом пытались пригласить сенатора Макколи на одну из своих конференций. После первой попытки Фейт промолчала, напряженно ожидая, что будет, как поступит Энни. Секретарь сенатора предсказуемо заявила, что та не сможет посетить их мероприятие. Возможно, это было и к лучшему. Потому что даже если бы Фейт удалось увести ее в сторону и спросить: «Энни, ты серьезно?» – Энни наверняка бы ответила: «Да, Фейт, серьезно».

Каждая из них верила в то, во что верила: обе были преданны своим убеждениям. Но раз сама Энни отказывалась публично вспоминать о той истории, то и Фейт не собиралась этого делать. Эта информация принадлежала не ей. Это – сведения частного характера. «Только мне решать», – пели женщины на той встрече. Несмотря ни на что, Фейт так никому ничего и не сказала.

Фейт довольно рано ощутила в себе способность заставлять других женщин проявлять свои лучшие качества. Они хотели, чтобы она была рядом, и в ее обществе повышали требования к самим себе. Она понимала, что девушки и молодые женщины действительно ее любят – причем примерно в том же ключе, что и Линкольн. Ей они казались слегка потерянными людьми, которых необходимо воодушевить. Она понимала: возможно, главное, что она может им дать – это разрешение действовать.

– Скажи мне, Олив, чего ты хочешь от жизни, – предложила она застенчивой девочке, проходившей школьную практику в «Блумере».

Олив Митчелл бросила на нее благодарный взгляд, как будто все свои шестнадцать лет дожидалась этого вопроса.

– Я хочу стать инженером-авиастроителем, – ответила она на одном дыхании.

– Вот и отлично. Что ж, отдавай этому всю себя. Полагаю, пробиться в эту область непросто, да? – Девочка кивнула. – Придется проявить упорство и настойчивость, а я знаю, что эти качества у тебя есть. Я в тебя верю, – прибавила она.

Фейт не вспоминала про Олив уже много лет, но знала, что та действительно стала изучать авиастроение, потому что она прислала Фейт письмо, полное восторженной, едва ли не поэтической благодарности, и свою фотографию – она стоит в лаборатории и светится безграничным счастьем. Это было очень давно. Фейт трудно было уследить за всеми своими молодыми знакомыми – столько из них взмыли ввысь на крыльях успеха.

Молодые женщины свободно входили в двери Фейт, где бы она ни жила и чем бы ни занималась. Кто-то из них неизменно был поблизости, так что она редко страдала от одиночества. Время от времени ей очень хотелось общества мужчин, и в таких случаях она назначала встречу с Уиллом Келли, аналитиком из Демократической партии, с которым познакомилась на одном мероприятии в восьмидесятые. Красивый, светский, с пышными усами, закоренелый холостяк, он был эдакой смесью ушлого политика и беззаботного лентяя, что ее очень привлекало. Уилл жил в Техасе, в Остине, но специально прилетал на встречи с Фейт: они ужинали, проводили ночь за дружеским, спортивной разновидности сексом и приятным разговором. А потом они расставались на много месяцев, и обоих это устраивало. Умение жить в одиночестве Фейт оттачивала на протяжении долгих лет. Если ты один, нет нужды заботиться о всяких телесных мелочах, например, что ноги у тебя – как колючий кактус, или что после коктейльной вечеринки изо рта пахнет сыром бри. В отличие от многих своих знакомых, Фейт предпочитала собственное общество.

Закрытие «Блумера» в 2010 году стало ударом во многих смыслах. Несколько месяцев Фейт чувствовала себя подавленной, ненужной – и тут вдруг ей позвонил этот призрачный миллиардер из прошлого, Эммет Шрейдер, вернее, позвонил его секретарь, и Фейт согласилась прийти к Шрейдеру в офис на деловой обед. Когда она явилась туда, в его огромном кабинете, оформленном в стиле английского мужского клуба, с потрясающим видом из окна, уже был накрыт стол.

Стоило ей войти, Эммет поднялся к ней навстречу. Она за эти годы не раз видела его на фотографиях, следила, как волосы его из черных делаются серебристыми. Несколько раз набирала его имя в Гугле. Еще с порога она разглядела, что у него по-прежнему ни грамма жира, он худощав, как типичный миллиардер, который может себе позволить личного тренера, дворецкого и повара, готовящего здоровую пищу. Но когда он подошел ближе, Фейт обуяло иное чувство. Ностальгия по утраченному молодому Эммету в сочетании с ностальгией по утраченной молодой Фейт. Соединившись, два этих ностальгических чувства обратились в нечто ошеломляющее, и даже с оттенком эротики. Она стояла и чувствовала желание, хотя чего именно она хочет, сообразить не могла.

Она хотела его, или молодую версию его, а заодно – и молодую версию себя? Может, ей просто хотелось вновь вернуться в юность – и только? Она вспомнила ту их давнюю ночь и ее несчастливое, душераздирающее завершение. Лицо его по-прежнему выражало силу, и ей в голову пришло определение, подходящее человеку, привыкшему главенствовать: грубые черты, хотя как раз женщине, живущей публичной жизнью, грубость совершенно ни к чему. Над ней бы стали издеваться в Твиттере, сказали бы – шла бы ты, и не забудь надеть мешок на голову. Тело у него оставалось подтянутым и привлекательным, одевался он красиво, как полагается очень богатому мужчине, галстук висел, точно сосулька. Сексуальное влечение – не остров, а часть архипелага, включающего в себя всевозможные уловки и контекст. Контекстом Эммету служил до нелепости внушительный кабинет, а также годы, прожитые после той их встречи – все это откровенно выпячивало его победы.

– Фейт, – произнес он, и голос прозвучал мягко, а глаза явственно увлажнились. Он взял ее руку, потом отпустил, а потом обнял ее. Объятие ее удивило, оно сильно отличалось от воздушных поцелуев или двойных воздушных поцелуев, общепринятых на острове под названием Манхэттен. Объятие было искренним, и это радовало.

– Я так рад тебя видеть, – произнес Эммет, когда они расцепили объятия и слегка отстранились, чтобы посмотреть друг на друга. Потом он усадил ее на коричневый кожаный диван размером с буйвола, а сам сел напротив. Она слушала его долгий рассказ о женском фонде, который он хочет создать под эгидой своей фирмы, а ее назначить директором. – Будем проводить конференции, лекции, крупные мероприятия на выбранные темы, приглашать публику. Никакого внешнего финансирования. Кое-что можно зарабатывать на билетах, но все остальные расходы мы берем на себя.

– Погоди, помедленнее, – попросила Фейт, когда монолог растянулся на несколько минут. На заднем плане одетые в белое официанты и официантки накрывали на стол. – Прежде всего, позволь мне сказать, что я крайне польщена.

– Не надо этого говорить, – отозвался он. – Потому что так обычно говорят, когда собираются отказаться.

– Ну, прежде чем сюда сегодня прийти, я порасспрашивала, попыталась составить представление о контексте, – сказала Фейт. – Ты очень преуспел во многих отношениях, Эммет, но у тебя реноме человека, который не слишком заботится о нравственности и репутации.

– Понимаешь, Фейт, моя фирма вкладывается в самые разные начинания, – пояснил он. – Да, верно, я не святой человек. Мы многое пробуем, не все получается. Но в целом дела идут неплохо, а если ты посмотришь на историю нашей благотворительной деятельности, сомнения твои исчезнут. Мы прилично жертвуем на поддержку женщин.

Очень долго, мучительно долго они смотрели друг на друга в молчании. Ей хотелось поставить его на место, прямо здесь, в его кабинете.

– Тебе небезразлично, как живут женщины? – спросила она наконец.

– Мне кажется, ты знаешь ответ на этот вопрос.

– Ты помнишь Джона Хинкли? – спросила она. – Того, который стрелял в Рональда Рейгана? Он сказал, что хотел произвести впечатление на Джоди Фостер.

– Ты полагаешь, что я пытаюсь произвести на тебя впечатление?

– Не исключено.

– Даже если бы это было так, а это не так, уверяю тебя: фонд не станет заниматься истреблением президентов, – успокоил ее Эммет. Потер глаза, как будто она его страшно вымотала – возможно, так и было. Возможно, он уже жалел, что позвонил ей, потому что только добавил себе мороки. Однако она не собиралась бросать дело на полдороге.

– Знаешь, мне просто хочется делать добрые дела, – сказал он.

– И чтобы в них участвовали женщины.

– Вроде того.

Гораздо тише, она добавила:

– И чтобы я участвовала тоже.

Фейт сильно будоражила мысль, что она получит доступ к значительным деньгам и ресурсам. Такого никогда не было, ей, в общем-то, не очень-то и хотелось. Трудно было вообразить, как это выглядит. «Блумеру» приходилось с боем выбивать из «Кормер паблишинг» даже крошечные гонорары авторам или двухслойную туалетную бумагу.

Она подумала: а не продамся ли я, приняв это предложение? Ширли Пеппер давно умерла от закупорки коронарной артерии – ее не спросишь. Бонни Демпстер после закрытия «Блумера» жила на заработок – скромный и ненадежный – в маленькой компании, занимавшейся разбором и вывозом лишних домашних вещей: работали там только женщины, а название было дурацкое: «Суфрачистка». После встречи с Эмметом – ему она сказала, что должна подумать – Фейт позвонила Бонни спросить совета, и та сказала:

– Знаешь, Фейт, ты вообще у нас довольно податливая. По счастью, цинизма в тебе ни капли, но я была бы очень осторожна. А кроме того – тебе действительно хочется этим заниматься? В смысле, для тебя это достаточно хорошо?

Фейт позвонила Эммету на следующее утро и сказала:

– Знаешь, мне пока непонятно, сможем ли мы действительно приносить пользу. Ты собираешься создать этакий лекторский клуб для богатеньких, а я таким еще никогда не занималась. Да и не хотела. – Он молчал. – Как мы будем взаимодействовать с женщинами? – допытывалась она. – Как будем менять их жизни?

– Да уж как-нибудь будем. Ты будешь.

– Спасибо, – произнесла она после долгой паузы. – Но я вынуждена отказаться.

Его это, похоже, потрясло, и разговор быстро завершился. Фейт отправилась на длинную прогулку в Риверсайд-Парк, шагала потихоньку, прикидывала, от чего только что отказалась. В том, что ей предлагал Эммет, для нее не было никакого наполнения. А что еще ей нужно? Что добавить, чтобы ее устроило? Через час она села в такси и, без предварительной договоренности, приехала к нему в офис. Он был на месте, и когда ее провели к нему, она сказала:

– Нужно будет добавить еще одну сферу деятельности.

– Рассказывай, – попросил Эммет.

– Я каждый день слышу про беды женщин по всему миру. Так вот, кроме организации конференций, мы будем осуществлять и конкретные действия. Если выяснится, что в некой экстренной ситуации мы в состоянии оказать помощь, мне нужны будут средства на то, чтобы предпринять определенные шаги, помочь напрямую. – Она посмотрела на него. – Ты с ходу отвергаешь эту идею?

– Нет, разумеется.

– Можно, например, договориться так: восемьдесят процентов бюджета пойдет на лекции и конференции, а двадцать – на вот такие вот… не знаю, как назвать… «спецпроекты».

– Договорились, – откликнулся он.

Прошло время, и обе руки «Локи», пусть и разные по длине, показали себя весьма сноровистыми. Дела с конференциями неуклонно шли в гору – женщины карабкались вверх, обвязавшись веревками, вбивали все новые крюки. На конференциях обсуждали громкие темы – в последнее время, например, лидерство, потому что все вдруг возмечтали о лидерстве, как будто в мире могут быть одни лишь лидеры, без последователей: так дети мечтают, чтобы в мире осталось лишь две профессии – пожарные и балерины. Спецпроектов они тоже провели немало. «Локи» оплачивал работу фельдшера в захолустной деревне в Намибии, нанял адвоката женщине, которую судили за убийство мужа – он десять лет мучил ее и тиранил.

Но к 2014-му – фонд существовал уже четыре года – сделалось зубодробительно сложно находить идеи для спецпроектов, которые «Локи» должен был представлять тем, кто работал этажом выше. Было понятно, что «наверху» эти проекты считают глупостями, бессмысленной тратой денег. Дело было даже не в том, что с момента основания «Локи» «Шрейдер-капитал» стал экономнее: он действительно стал, но кроме того, их деятельность встречала еще и внешнее сопротивление. «Африка не нуждается в вашей помощи», – написал кто-то во влиятельном онлайн-журнале, и многие сочли нужным перепостить эту запись, она всплывала по всюду.

К ненависти и критике Фейт было не привыкать. Она все это уже испытала во дни славы «Блумера». Но в Твиттере, сразу же после основания «Локи», появились тэги #деньгинакрови и #фальшивкаФейт. А потом критиковать стали не столько Фейт за ее сотрудничество с Эмметом Шрейдером, но и сам ее фонд.

К этому моменту уже стало ясно: во-первых, «Локи» не поспевал за стремительными переменами в феминизме, а во-вторых, то, как он себя подавал, тоже многих не устраивало. «Локи» неплохо зарабатывал и, разумеется, в Твиттере появлялись комментарии с тэгами #феминизмдлябелых или #богатенькиедамочки, а больше всего Фейт почему-то разозлил хэштэг #марципановыйфеминизм.

Она понимала, что не устраивает ее оппонентов, очень хорошо понимала. Очень уж много средств тратилось на все эти мероприятия и приемы, на которые им теперь еще вменили в обязанность заманивать другие корпорации и потенциальных благотворителей. Критики жаловались, причем совершенно обоснованно, что незачем отдавать такие огромные средства фонду, который и так принадлежит миллиардеру. Действительно, согласно первоначальной договоренности, «Локи» не должен был искать внешнего финансирования, все издержки покрывал «Шрейдер-капитал». Однако это необъяснимым образом изменилось: на Эммета давили изнутри.

И вот теперь «Локи» превратился в довольно нелепый гибрид. Фейт более или менее приспособилась к двадцать первому веку, но лучше всего она умела делать то, что научилась делать в ранней молодости. Именно ранняя молодость была ее местом силы, ее лункой и корневищем.

Несмотря на все поношения в Твиттере и прочих местах, конференции проходили успешно, а работники с верхнего этажа участвовали в них все чаще, проводили опросы, собирали фокус-группы. С их подачи фонду было рекомендовано чаще привлекать знаменитостей: это заметили и Линкольн, и многие другие. Стали появляться смысловые пустоты. Фейт знала: очень многое на их мероприятиях было откровенно несерьезным. В первые годы их деятельности такое случалось редко.

Некоторые члены ее команды явно падали духом. Несколько месяцев назад Фейт, подобно врачу на обходе, навестила их всех и быстро сообразила, что мотивация стремительно слабеет. Когда она зашла в кабинку к Грир Кадецки – та работала в «Локи» почти с самого начала – то, к своему удивлению, обнаружила, что Грир дремлет, опустив голову на стол, и это в одиннадцать утра. Грир всегда была хваткой, деловитой, хотя в последнее время это стало меняться. Фейт видела, как она шепчется с другими – всех сотрудников раздражали указания, поступавшие с верхнего этажа. Фейт пыталась делать вид, что изменения в «Локи» еще далеки от точки невозврата, но долго на такой позиции не продержишься, да ей и не хотелось занимать такую позицию.

– Привет, соня, – сказала Фейт негромко, вспомнив, что так будила Линкольна в школу, когда ему случалось проспать будильник: тогда в ее словах звучало подспудное раздражение, прозвучало оно и сейчас, и Грир страшно смутилась:

– Фейт, простите меня, пожалуйста. – Она стремительно выпрямилась, подняла руку, разглаживая лицо.

– Спите на работе. На вас это не похоже. Что, совсем плохи наши дела? – спросила Фейт. – Может, и совсем, – добавила она. А потом: – Налейте себе кофе, Грир, и приходите ко мне в кабинет, поговорим.

Усевшись на белый диван и щурясь на солнце, Грир объяснила:

– У меня просто сегодня почти нет никаких дел. По крайней мере, ничего срочного. И в последнее время постоянно так. Какой-то официоз начался. Все только и думают, что о деньгах, ведь мы теперь должны обосновывать любые расходы. А я думала, за все будет платить «Шрейдер-капитал». Скучаю я по прежним временам, – откровенно призналась Грир. – Когда мы были меньше. Когда я писала речи для выступавших.

– У вас замечательно получалось. И мне очень жаль, что этих выступлений больше нет. Но это не мое решение.

– Скучаю и по тем временам, когда женщины приходили к нам в офис. А я записывала их слова на диктофон, узнавала их поближе – мне было совершенно ясно, чем мы занимаемся. Я это видела отчетливо, своими глазами. Чужие жизни.

– Как вы понимаете, я согласна с каждым вашим словом.

– Мне вообще кажется, что мы ничем не занимаемся, Фейт, – призналась Грир. – Хочется думать, что занимаемся, – добавила она поспешно. – Трудно же понять, сколько мы делали раньше, в количественном отношении. Мы же не производим продукта. И я понимаю, что в плане зарабатывания денег мы многого достигли, а поначалу вообще ничего не зарабатывали. Тем не менее, у меня ощущение застоя. По крайней мере, касательно самой себя.

Хватило маленького толчка – и Грир выложила ей все свои чувства; она всегда была такой, и теперь не изменилась, хотя больше не запиналась в разговоре. Как и остальным – по крайней мере тем, кто работал здесь с самого начала – Грир Кадецки не нравился этот показной блеск, тот факт, что на деле никому они не помогают. Грир по-прежнему много писала – писала хорошо, по мнению Фейт – но теперь это были бюллетени или ежегодные отчеты, что, разумеется, добавляло ей уже упомянутого ощущения официоза.

– Когда у нас был последний спецпроект? – продолжала гнуть свое Грир. – Они нас всех бодрили, мы видели: что-то происходит здесь и сейчас. На что на самом деле идут наши деньги? Я знаю, Эммет вложился в наш фонд, чтобы он вырос. Чтобы все было не так, как у вас в «Блумере». Но, по моим понятиям, расти – это приносить пользу, разве не так? Фейт, вы можете мне сказать, чтобы я замолчала, но мне иногда кажется, что все здесь отдает страшным самодовольством. Не из-за вас. Не из-за нас. По причине развития событий. Мне в последнее время стало неуютно. Может, это изменится, но пока трудно сказать. Вот я и заснула. Простите, – добавила она.

– Знаю, – сказала Фейт. – Еще как знаю. – И поскольку у нее пока не было другого ответа, она опустила руку на плечо Грир Кадецки и попросила: – Дайте мне время разобраться.

– Перевернитесь, мисс, – раздался голос, и Фейт, ушедшая в свои воспоминания, закряхтела, возвращаясь в настоящее. На то, чтобы понять, как выглядит это настоящее, ушло несколько секунд. Первым делом в нос ударил запах косметического масла. Потом зазвучала инструментальная версия песни «Ты мне не даришь цветов». Потом она поняла, что лежит, прижавшись щекой к пластиковому валику, а полотенце с него соскользнуло. Массаж вогнал ее в ступор.

Фейт послушно перевернулась на спину – одна грудь на миг показалась из-под покрывавшего ее полотенца. Фейт открыла глаза и обнаружила, что глядит почти в упор в лицо своей массажистке. Ее до глубины души изумило, какая она молодая. Совсем девочка. Может, действительно девочка. Может, здесь используют детский труд. Господи боже. Фейт ощутила, как все мышцы у нее напряглись, она будто закаменела в своем дремотном состоянии.

– Могу я узнать, сколько вам лет? – ровным голосом осведомилась Фейт.

Массажистка посмотрела на нее сверху вниз.

– Я не девочка, – ответила она. – У меня двое детей. Сын и дочка. А молодо выгляжу, потому что много работаю.

Она суховато рассмеялась – похоже, этот вопрос ей задавали регулярно.

– А вам нравится тут работать? – продолжала расспрашивать Фейт, однако массажистка не стала отвечать.

Этот вопрос в последнее время занимал ее постоянно. После того дня, когда Грир Кадецки уснула на работе, а потом высказала все свое раздражение, Фейт устроила собрание в конференц-зале, оно растянулось на несколько часов – прямо заседание группы по повышению политической сознательности из далекого прошлого. Они сидели вокруг стола, и Фейт выслушивала одного говорившего за другим: почему они изначально пришли работать в «Локи», почему теперь здесь все выглядит иначе. Многие говорили о своем недовольстве тем, что конференции – мероприятия элитные, что они тут занимаются каким-то слишком бесхребетным феминизмом.

– Я понимаю, что феминизм не обязательно должен быть с кулаками, – сказала недавно нанятая очень толковая айтишница, трансгендерка по имени Кара, – но мы тратим слишком много времени на рассуждения и ощущения и слишком мало занимаемся конкретными делами.

Эта фраза стала рефреном, звучавшим в разных вариациях.

Кто-то упомянул, что очень не хватает спецпроектов, все поддержали. Да, спецпроекты приносили реальные результаты. В принципе, Фейт понимала, что очередной спецпроект способен напомнить, в чем смысл их работы. После собрания она поднялась наверх к Эммету. Рассказать ему напрямую о недовольстве своих сотрудников она не решалась – слишком большой риск. Боялась, что в ответ кто-нибудь из «Шрейдер-капитал» скажет: «Раз им так плохо, давайте прикрывать лавочку». Вместо этого она сообщила, что у нее появилась идея отличного спецпроекта. «Давно мы их не проводили, Эммет», – обронила она как бы между делом, однако с большой надеждой. А потом рассказала подробно, что имеет в виду. Уже не первый год в руки им попадали листовки, посвященные принуждению к проституции – и в этом вопросе она чувствовала себя беспомощной. «Локи» проводил лекции на данную тему, однако теперь настало время предпринять что-то более существенное.

Иффат Хан, которая из ассистентки Фейт выросла до научного сотрудника, показала ей материалы, посвященные ситуации в провинции Котопахи в Эквадоре: молодых женщин – по большей части совсем девочек – обманом заманивали в Гуаякиль, где они становились проститутками. Ситуация, безусловно, могла считаться экстренной.

– Если мы сможем спасти хоть сколько-то, будет резонанс по поводу положения вещей в целом, – сказала она. – Возможно, подключатся другие компании и благотворительные фонды. Возникнет постоянная система оказания помощи.

Вид у Шрейдера был мрачный – она его явно не убедила, поэтому Фейт решила довести свою мысль до конца.

– Я вот о чем подумала: к спасенным девушкам можно прикреплять наставников. Женщин постарше, которые станут обучать их полезным навыкам. Для начала – грамоте, если это необходимо. Основам обращения с компьютером. Плюс какому-то ремеслу. Чему-нибудь, связанному с изготовлением одежды. Пусть научатся вязать, в результате возникнет… кооператив вязальщиц. Женский кооператив. – Фейт вдохновилась собственной идеей и последние два слова произнесла особенно отчетливо, но Эммет продолжал смотреть на нее так, будто она его не убедила. – А одну из этих молодых женщин привезем сюда, пусть расскажет свою историю, – добавила Фейт. – Что ты об этом думаешь?

– Что, прямо вот так живьем сюда?

– Конечно, а почему нет?

Эммет задумался, явно заинтересовавшись: он задумчиво покачивал головой. Пообещал, что обсудит это с ответственными работниками с верхнего этажа – и в июне 2014 года Фейт получила «сверху» служебное письмо, в котором говорилось, что проект состоится. Она очень обрадовалась. Наставничество вообще стало крайне популярным, о нем говорили повсюду, да и вся идея в целом была встречена на удивление благожелательно. Кто-то из сотрудников «Шрейдер-капитал» нашел в Кито подходящую исполнительницу. Алехандру Сосу описывали как деятельную женщину с лидерскими качествами, постоянно занимавшуюся правами человека в развивающихся странах: резюме ее пестрело акронимами, названиями неправительственных организаций, в которых она выступала в качестве консультанта. Все эти прописные буквы на одном листе бумаги производили эффект брандмауэра или шифра, разгадать который способен только человек гораздо умнее вас.

Поспешно договорились о разговоре по Скайпу. Представители «Шрейдер-капитал» и «Локи» сидели в Нью-Йорке за каменной глыбой – столом для конференций на двадцать седьмом этаже – и смотрели на экран, показывающий нескольких женщин в скромном офисе в Кито.

– Фейт Фрэнк! – произнесла Алехандра Соса. – Это несказанная честь. Вы – женщина, сыгравшая особую роль в моей жизни.

Сосе было сорок лет, она выглядела уверенной в себе, сексуальной. Фейт она сразу понравилась. Они легко нашли общий язык по поводу их общей миссии. Алехандра Соса знала довольно много ремесленниц почтенного возраста, которые возьмутся за плату обучить тем же навыкам сотню молодых женщин после того, как тех спасут и поселят на новом месте. Будут их наставницами. Деньги даст «Шрейдер-капитал», а агентство, которым Алехандра Соса руководит в Кито, займется непосредственной организацией процесса и распределением средств. Звучала она очень убедительно, а в конце добавила:

– Очень приятно с вами работать, Фейт Фрэнк. Вы – движущая сила добра.

Фейт обратилась к Эммету и его сотрудникам:

– Она мне очень нравится, но, разумеется, надо провести проверку. Все слышали про мошенничество с благотворительными средствами – тут нужен глаз да глаз. Не хочу попасть в такую историю.

– Разумеется, мы сделаем все необходимое, – заявил управляющий директор, а из задних рядов донесся голос его ассистента:

– Пусть кто попробует сказать, что проверка – это неважно!

Специалисты с двадцать шестого этажа выяснили, что у Сосы внушительный список достижений. Секретарь исполнительного комитета ЮНИСЕФ написал ей восторженное, едва ли не рыдающее рекомендательное письмо. А через неделю-другую пришла новость, что скромная операция по спасению прошла успешно, сотню намучившихся молодых женщин объединили в пары с женщинами постарше. Молодых временно поселили в многоквартирном доме в Кито, там они могли оправиться от потрясения и обучиться ремеслу, чтобы начать зарабатывать и вступить в новую жизнь. Еще до конца года, следуя предложению Фейт, одну из спасенных девушек предполагалось привезти в Штаты на конференцию, посвященную наставничеству, которая должна была состояться в Лос-Анджелесе: предполагалось, что она скажет несколько слов сразу после вступительной речи.

Фейт уже начала работать над этой вступительной речью, однако сейчас – давно уже наступил октябрь – пока она голая лежала под полотенцем на столе, а ее болезненно шлепали и мяли, она подумала: пусть-ка вступительную речь произнесет Грир Кадецки. Не только напишет, но еще и выступит. Грир дальновидна, умна, эмоциональна. Она прекрасно слушает и заставляет людей раскрыться: своим расположением она вызывает доверие. Вон сколько прекрасных речей она тогда написала для малых мероприятий. А кроме того, Грир постепенно становится зрелой личностью, и это выступление станет для нее важной вехой. Пусть напишет две речи, одну – для девушки из Эквадора, вторую – для себя. И в собственной речи наконец-то станет говорить от лица Грир Кадецки.

Фейт понимала, что Грир оказалась в патовой ситуации – это всегда происходит, если несколько лет проработать на одном месте. Ей нужны доказательства значимости того, что она делает, а не зыбкие заверения, что она не работает вхолостую. В противном случае у нее будет накапливаться недовольство, а значит, рано или поздно она уволится.

А вдруг они все уволятся, думала Фейт. Разумеется, на их место можно взять других: сотрудницы у нее увольнялись и раньше. Хелен Брэнд месяц назад стала штатным журналистом в «Вашингтон пост». Незаменимых нет, и все же каждый раз при уходе сотрудника она чувствовала болезненный укол и некоторое время горевала, а когда появлялся кто-то новый, она существенно взбадривалась, даже дыхание учащалось.

Отдай эту речь Грир, сказала она себе. Фейт часто вспоминала один разговор с Грир Кадецки – это было еще в начале их сотрудничества. Грир позвонила ей в слезах и сообщила, что у ее близкого друга случилась трагедия и она не сможет участвовать в первой конференции, над организацией которой все они трудились круглосуточно. Какой-то ребенок погиб, припомнила Фейт; кажется, брат бойфренда Грир? Дело давнее, подробности уже забылись. Помнила она только голос Грир в телефоне, та сказала: «Фейт?» – а потом расплакалась, а она, Фейт, с первого же слова начала ее утешать. Только они договорили с Грир, она набрала другой номер – пришлось прикрикнуть, оказать давление, чтобы залатать образовавшуюся дыру. Такое бывает, если ты руководишь фондом. Сперва утешаешь, а потом вынуждена давить и даже кричать.

А потом, несколько позже, Фейт услышала, как Грир просительным тоном говорит с кем-то по мобильнику. Фейт встревожилась, подошла к ней, спросила, все ли хорошо. Грир подняла глаза, кивнула, но судя по ее виду, все было плохо. В тот же день Грир появилась на пороге кабинета Фейт – в этом не было ничего особенного, все молодые сотрудницы рано или поздно оказывались у нее на пороге – зашла, села на диван и все Фейт рассказала. Тяжелое расставание с молодым человеком, с которым она встречалась еще со школы.

– Я не знаю, что делать, – пожаловалась Грир. – Мы так долго были вместе, считали, что это навсегда.

А потом она заплакала, безутешно, но негромко – Фейт почему-то вспомнились те времена, когда маленький Линкольн болел крупом.

Фейт выслушала, и хотя никакого готового рецепта предложить не смогла, она заверила Грир, что та может в любой момент прийти к ней на разговор.

– Я не из вежливости предлагаю, – добавила она, и предлагала действительно от всей души, потому что Грир была одним из ее достижений. Она явственно повзрослела, оказалась надежной, преданной, умной, скромной – именно такого человека стоит брать на работу и продвигать по службе. Но сейчас Грир явно в тупике, нужно напомнить ей о том, зачем она вот уже четыре года работает в «Локи». Дай ей такую возможность, подумала Фейт.

Кроме того, Линкольн был прав: Фейт устала, переработалась. Ей уже исполнился семьдесят один год, и хотя некоторые утверждали, что нынешние семьдесят – это бывшие сорок, она-то понимала, что это не так. Вот и в сегодняшнем массаже она нуждалась просто отчаянно. Хотелось пролежать на этом столе тысячу часов, пусть эта поджарая женщина молотит ее по спине, раскладывает нагретые постукивающие камушки по позвоночнику, втирает детское масло в шею, пока шея не станет гибкой тесемкой, некрепко привязанной к голове, а голова – легкой, как воздушный шарик. Фейт страшно утомила жизнь в таком темпе, ей противна была сама мысль о том, чтобы в ближайшее время выступать на очередной конференции – особенно учитывая, в каком ключе эти конференции теперь проходили.

Никаких больше ясновидящих. Никакого пеликанового масла.

Пусть выступит Грир. Это будет даже символично.

Пока Фейт обдумывала все это, массажистка перебралась на другой край стола и стала растирать ей ноги.

Нажала на какую-то точку под большим пальцем стопы, Фейт вздрогнула, и тут же в голове сложился список из двух пунктов:

1) Устроить встречу с Грир, обсудить Лос-Анджелес. Выяснить, знает ли Грир испанский, – это будет очень кстати.

2) В целом воодушевить Грир Кадецки. Ее необходимо воодушевить. Как и всех остальных.

Фейт, хотя и смутно, но помнила ту их первую встречу, в колледже у Грир. Грир была такая умненькая, тонко чувствующая, а кроме того, на нее давили сложные отношения с родителями. Разумеется, Фейт тогда вспомнила собственные сложные отношения с родителями в молодости. И те, и другие родители мешали дочерям двигаться вперед, хотя при этом и любили их. Фейт была тронута, когда увидела это в Грир, и тогда – порой трудно бывает объяснить свои собственные поступки – она дала Грир Кадецки свою визитку, как иногда и до сих пор давала молодым женщинам, с улыбкой, которая, как она надеялась, для них окажется значимой. В данном случае так и вышло, поскольку Грир до сих пор работает в фонде.

А Фейт, теперь уже безусловно пожилая женщина, по-прежнему вспоминала про родителей с нежным смешением чувств – несмотря на то, как несправедливо они с ней поступили полвека тому назад. Просто они хотели как лучше, были людьми своей эпохи. Ей и сейчас хотелось плакать, когда она вспоминала родительскую нежность, игры в шарады и как они с Филиппом бегали по квартирке в Бенсонхерсте после ванны, визжали, и от них так приятно пахло, а потом мама, точно тореадор, ловила их полотенцем. Повсюду оставались отпечатки мокрых ног, которые, впрочем, быстро высыхали без всякого следа.

Родители мешали ей двигаться вперед, ее это бесило, однако продолжалось недолго. Брат не принял ее сторону, поначалу она на него обижалась, а потом обида утихла, ведь жизнь шла дальше – ее жизнь, совсем не похожая на его: кончилось тем, что они перестали чувствовать себя родственниками, а уж тем более близнецами. Лежа на столе, Фейт пыталась мысленно поставить галочку: она первой позвонит ему в их общий день рождения через несколько месяцев, она ему, а не наоборот. Встанет в этот день пораньше, позвонит первой, спросит, не собираются ли они с Сидель в ближайшее время на Восточное побережье. «Было бы так здорово, – скажет она. – Можем даже поиграть в шарады. Начинайте упражняться».

Внезапно руки, разминавшие ее тело, перешли к рубящим движениям, ожесточенно молотя по старым ее костям, которые многое повидали, а теперь, похоже, утратили былую прыть.

– Готово! – выкрикнула массажистка Сью и крепко хлопнула Фейт по ляжкам – звук получился раскатистый, победоносный.

Глава девятая

День, когда на конференции по наставничеству в Лос-Анджелесе должна была прозвучать та самая речь, выдался знойный – хотя было уже начало декабря. Лос-Анджелес вообще встретил их жарой, смогом и суетой, хотя об этом и не говорили в культурном центре, да там это и не ощущалось благодаря собственной замкнутой экосистеме. На место жары, смога и суеты пришел тонкий ароматизатор воздуха и постоянное ощущение прохлады. Кроме того, на этом мероприятии не было длинных утомительных очередей, потому что открыли все туалеты, в том числе и мужские. Здесь главенствовали женщины. «Я что, умерла и вознеслась в рай?» – спросила одна другую возле сушилки для рук – похоже, даже сушилка гудела приятнее обычного.

В вестибюле подавали напитки и канапе: легкие итальянские коктейли, тартар из тунца с желе из юдзу. В укромном месте расположились маникюрши – здесь женщины сидели, растопырив пальцы. Тут и там в открытую кормили грудью – и никто не пялился. В уголке пользовалась большой популярностью феминистка-ясновидящая. Все участницы были богаты и прогрессивны, верили в равенство, поддерживали деньгами левых или левоцентристских кандидатов и покупали билеты на такие вот мероприятия, чтобы посмотреть вживую на самых разных выступающих, в том числе киноактрис и женщин-кинорежиссеров. Участницы были хорошо одеты – целое море пастельных тонов с редким вкраплением базового черного, потому что хотя все происходило в Калифорнии, но и здесь чувствовались нью-йоркские тенденции. Ключицы были на виду, на них блестели неброские ювелирные украшения, голоса звучали озабоченно, в них вторгались знакомые вопли, которые часто слышны в ресторанах, где за одним столом сидит большая женская компания. Эти вопли были всем знакомы: ими женщины выражали радость от общения друг с другом.

Грир Кадецки и Лупе Изурьета стояли рядышком и наблюдали. Они прилетели из Нью-Йорка, на следующий день после того, как Лупе привезли из Эквадора. Лупе – миловидная, чуть за двадцать, в желтом платьице – страшно вымоталась и теперь очень нервничала в огромной толпе. Грир спросила, хочет ли она что-нибудь съесть, радуясь возможности пустить в ход свой школьный испанский, который изучала еще в Макопи, а потом подвела Лупе к одному из длинных, как посадочная полоса, столов – но девушке из Эквадора еда, видимо показалась слишком странной: она казалась странной даже самой Грир. Выпендрежная еда для богатеньких.

– Нет, – ответила Лупе мягчайшим голосом, который напомнил Грир ее собственный голос в те времена, когда все только начиналось. Она и сейчас не умела говорить громко, но все же сильно продвинулась вперед.

Их разыскал кто-то из техперсонала и сказал:

– Пора вам обеим вешать микрофоны. Начало через пятнадцать минут. – Заведя их в комнату за сценой, он достал оборудование и осведомился: – Ну, кто первый?

Грир попыталась объяснить Лупе, что будет дальше. Но договорить не успела – техник залез Лупе под воротник, чтобы закрепить микрофон – она отшатнулась, ахнула.

– Ничего страшного, – успокоила ее Грир, хотя понимала, что Лупе очень страшно – все произошло слишком неожиданно. Потом техник убрал руку, Лупе облегченно выдохнула. Грир в жизни еще не видела такого запуганного человека – в самолете из Нью-Йорка до Лос-Анджелеса Лупе всю дорогу сидела молча. Видимо, точно так же она молчала и во время очень долгого перелета из Кито в Нью-Йорк: на самолете она летела первый раз в жизни.

– Все хорошо? – спросила Грир.

– Все в порядке, – ответила Лупе, хотя по виду это было не так.

Грир и самой было страшновато. Ей совсем не хотелось произносить эту речь. Когда Фейт сделала ей в октябре такое предложение, Грир решила, что та просто шутит.

– Зайдите ко мне в кабинет, – попросила тогда Фейт. Грир шагнула в белое пространство, оглядела стены, которые за это время успели покрыться фотографиями девушек и женщин.

– Грир, – произнесла Фейт, – настал ваш час.

А потом рассказала, что просит Грир поехать в Лос-Анджелес и выйти на сцену вдвоем с девушкой из Эквадора, представить ее, а кроме того, написать для нее текст, а еще – написать и произнести собственную вступительную речь о наставничестве.

– Я не смогу, – в ужасе выдавила Грир.

– Почему?

– Я не умею произносить речи. Только писать их для других. Ну, раньше писала. Короткие.

– Всем нам рано или поздно приходится произнести свою первую речь, – напомнила Фейт. – Сколько вам лет, двадцать пять?

– Двадцать шесть.

– То-то же. Самое время.

Грир не могла сообразить, зачем Фейт ее в это втравила. Вспомнила слова, которые Фейт однажды произнесла на общем собрании: «Мужчины позволяют женщинам главенствовать только там, где сами главенствовать не хотят». Она имела в виду – главенствовать в вопросах ведения хозяйства, воспитания детей, взаимоотношений с их друзьями и учителями, принятия всех решений в домашней сфере. Похоже, Фейт, как один из упомянутых мужчин, решила перепоручить Грир то, что не особенно хотела делать сама. Похоже, Фейт было недосуг произносить эту речь, вот она и решила перепоручить ее Грир – передала ей главенство, чтобы от него избавиться. Грир заметила, как Фейт в тот момент бросила взгляд на свои минималистские настольные часы, точно психотерапевт перед окончанием сеанса. Грир слишком задержалась в ее кабинете. Похоже, надо для упрощения дела согласиться.

– Ладно, хорошо, договорились, – произнесла Грир с наигранным оживлением. – Считайте, что вы меня пристрелили, – добавила она, поднеся палец к виску и вымучивая смех.

Тот дурной момент миновал. Чтобы дурной момент миновал, достаточно смириться с ситуацией. Это верно во всех областях жизни, хотя «Локи», в частности, пропагандировал идею, что смиряться нельзя. Грир встала, собираясь уйти, а Фейт подняла на нее глаза и добавила:

– Вам это пойдет на пользу, обещаю.

За время работы в фонде Грир раз десять приходила в этот кабинет не по служебным делам, а потому, что Фейт замечала: с ней что-то не так – и звала на разговор; равно как и потому, что Грир чувствовала: ей тут рады. Фейт приучила ее выговариваться всякий раз, когда она в этом нуждалась. Вслед за первым их разговором по поводу неурядиц с Кори Грир снова зашла к Фейт несколько месяцев спустя, после выходных, проведенных в Макопи – по ходу этих выходных Кори окончательно разорвал их отношения. «Я тебя люблю и всегда буду любить, – произнес он неестественным тоном, будто в школьном спектакле, – и мне не хочется делать тебе больно. Но я так больше не могу».

Фейт ее утешила, сказала, что лучшее лекарство в трудные моменты жизни – это работа.

– Работа – действенное средство, – сказала она. – Особенно когда ты страдаешь. Продолжайте писать речи для наших выступающих, Грир, продолжайте представлять себе, как они живут, что повидали. Постарайтесь выйти за пределы своего существа и войти в них. Увидеть случившееся в ином ракурсе. А захотите со мной поговорить – дайте знать.

С тех пор прошло три с половиной года. После разрыва Грир с Кори стали общаться куда реже, а теперь она виделась с ним только тогда, когда приезжала к родителям в Макопи. С каждым годом раздельного существования они все сильнее отдалялись друг от друга – она видела картину объективно: Кори превратился в рослого тощего мужчину, который жил с матерью, в доме с диваном, накрытым пластиковым чехлом, видеоиграми и черепахой. Ощущения, которые она испытывала всякий раз, когда видела там его – его! – как он живет, как превращается в этого нового, незнакомого человека – были по силе равнозначны обострению хронической болезни.

После их разрыва у Грир было несколько мимолетных романов, по большей части недурных, в паре случаев крайне мучительных. Ей случалось с кем-то познакомиться за бокалом пива после работы в баре из тех, которые посещают молодые люди, работающие в перспективных стартапах или на сайтах, освещающих культурные события. К двадцати шести годам Грир полностью определилась со своим внешним видом. Синяя прядка в волосах была смыта несколько лет назад, на ее место пришло мелирование, однако пронзительная и отчасти сексуальная своеобычность ее облика никуда не делась, более того, приобрела стильность. В моде тогда были массивные очки. Она их и носила, а с ними часто – короткие юбки, цветные колготки и черные сапожки, как на работу, так и на разные мероприятия фонда или когда шла за полночь в бар.

Иногда на такие выпивки собирались на «Скиллете», бывшем плавучем маяке, переделанном под вечеринки – он стоял на приколе на Гудзоне ближе к центру города. Пол качался под ногами, а она пила, громко говорила и флиртовала. Став одинокой, Грир принудительно обучила себя флирту. Мужчины, с которыми она встречалась, едва ли не все как один сообщали, что они «несколько лет как окончили Уэслиан». Их постели – если до того доходило – всегда оказывались либо совсем неубранными, либо убранными неряшливо. У этих мужчин не было ни времени, ни желания заниматься бытом, и вряд ли когда появится.

За два месяца до конференции в Лос-Анджелесе, там, на борту «Скиллета», перед Грир этаким напористым цветком раскрылся Бен Прохнауэр, ее коллега. Они стояли очень близко друг к другу – так она когда-то стояла рядом с Марселлой Боксман, которая давно уже ушла из «Локи» и работала в Кембридже на кафедре социальных инноваций – и он вдруг настойчиво осведомился:

– Ну. Ты иногда думаешь обо мне в этом смысле?

– В каком смысле? – Грир отстранилась, взглянула на него. Они столько лет проработали вместе. Поначалу он с ней заигрывал, но скорее просто по инерции. А сейчас, без всякого предупреждения, вдруг перешел в атаку. Лицо его сияло оптимизмом точно новенькая монетка. В ту ночь Грир переспала с ним на футоне в его квартире-студии в Форт-Грин. Эта неожиданная связь была из тех событий, про которые оба участника знают заранее, что потом будут вспоминать их со смутно-сентиментальной отрадой, забыв про то, что свела их вместе печаль.

Когда настала ее очередь выйти в тот день в Лос-Анджелесе на сцену, Грир шагнула вперед – при микрофоне, слегка дрожа; глаза ее бегали по темному залу, она напоминала золотую рыбку, которую только что выплеснули в новый аквариум, перед ней за стеклом – тысячи невидимых женщин. Рядом на сцене в терпеливом ожидании стоял сурдопереводчик. В зале висела тишина, лишь время от времени раздавался естественный и почему-то узнаваемо-женский кашель, за которым следовало шуршание в сумке в поисках леденца, а потом торопливый шелест разворачиваемой упаковки.

– Простите, если я выгляжу растерянной, – начала Грир. – Дело в том, что я, как правило, не произношу речей вслух. – Раздался ободряющий смех. – Я не стояла бы здесь, – продолжала Грир, – если бы не Фейт Фрэнк. – Аплодисменты. – Она – лучше всех на свете, и она попросила меня выступить вместо нее. Понимаю, что ее вы бы выслушали с боˆльшим удовольствием, однако придется довольствоваться мной. Итак! Фейт Фрэнк когда-то взяла меня на работу, хотя я ничего не умела. Взяла, всему научила, а главное – дала мне разрешение быть собой. Мне кажется, именно так поступают люди, которые меняют твою жизнь. Дают тебе разрешение стать тем человеком, которым ты тайно мечтаешь стать, но думаешь, что тебе это не позволено.

Многие из вас в этом зале – можно его вообще называть залом? Это, скорее, целая особая территория – наверное, испытали в своей жизни что-то подобное. – Утвердительный гул. – Кто-то дал вам разрешение. Кто-то увидел вас и услышал. Услышал ваш голос. В этом всем нам очень повезло.

Потом Грир представила Лупе, рассказала о ее злоключениях, ее отваге, о том, как «Локи» гордится, что смог помочь и ей, и другим женщинам.

– После всех этих перипетий она начинает жизнь заново, – добавила Грир. – Ей подыскали наставницу. Ее соотечественницу, которая передаст ей все свои навыки.

Вышла Лупе, встала рядом с Грир. Вытащила сложенный листок бумаги, на котором был записан испанский вариант рассказа, составленного для нее Грир. Лупе разгладила листок и очень мило хихикнула: зрители тут же прониклись к ней приязнью и пониманием.

И вот Лупе начала зачитывать вслух, медленно, старательно. Потом Грир прочитала те же слова по-английски:

– Я сегодня говорю от своего имени и от имени других девушек из Эквадора, которые попали в такое же ужасное положение. Мы уехали из дома, а дальше все было совсем не так, как нам обещали. Было страшно. Нас удерживали силой.

Рассказ звучал дальше, раскрывая, с большой эмоциональной силой, как Лупе жила безрадостной жизнью, без всяких надежд на улучшение. Вспоминая свои злоключения, Лупе выглядела такой напуганной и смущенной, что те же чувства испытала и Грир – это напомнило ей времена, когда она писала тексты для других людей. Она инстинктивно потянулась к Лупе, взяла ее за руку и держала – как когда-то ее держала за руку Фейт. На своем школьном испанском она шепнула Лупе: не спеши и главное – не волнуйся. Зрители подождут. Никуда они не денутся. Лупе и не спешила, и вот, в итоге, со множеством запинок, они с Грир добрались до той части, когда ее и остальных вызволили, вывезли из того района Гуаякиля, куда отправили под принуждением. А потом Лупе заговорила про то, как ее переселили в другое место, к ней пришла женщина постарше, пригласила на занятия. Лупе согласилась, вместе они пришли в здание, где стояли компьютеры и дожидались люди, которые стали учить их английскому языку.

– Я учусь, – произнесла Лупе по-английски, и зрители захлопали. А еще в этом здании было помещение, где стояло разное швейное оборудование. Лупе показали, как работает ткацкий станок, как держат спицы. Наставница сидела с ней в уголочке у окна, учила вязать разные петли. – У меня стало хорошо получаться. Теперь, – сказала Лупе, – мы хотим создать женский кооператив по производству одежды.

На этом ее короткая речь завершилась: Лупе справилась. Грир обняла ее, и тут загремели аплодисменты.

Впоследствии Грир выяснила, что как минимум две женщины снимали их выступление на свои айфоны. Если чему нас и научил двадцать первый век, так это тому, что слова твои принадлежат всем, даже если на деле это не так. Может, момент был и не такой уж особенный, но для присутствующих он стал особенным. «Жаль, что тебя там не было», – будут, наверное, потом говорить женщины, показывая записи подругам. Душевное единение двух женщин, вышедших на сцену на феминистской конференции, не представляло собой ничего исключительного. Этот эпизод не получил широкой огласки, в отличие от речи, которую потом произнесла известная киноактриса. В начале и в конце ее речи весь зал поднялся, приветствуя австралийскую героиню «Гравитуса-2: Пробуждение» – фильм пользовался большим успехом. В одной сцене, теперь почему-то всем известной, ее персонаж, Лейк Страттон, говорит целой компании беспринципных корпоративных воротил и их приспешников – они только что осмеяли ее за то, что она женщина: «Верно. Мне от рождения яиц не досталось. – Пауза. – Пришлось их позаимствовать». И тут два огромных бронебойных яйца влетают в окно небоскреба, где происходит это противостояние – и все злодеи падают замертво.

Главным в этом фильме был не сюжет, достаточно примитивный. Логика постановщиков была такова: для того, чтобы женщина стала популярной героиней, ей лучше носить не слишком женское имя и представлять из себя сексуальную грудастую сволочную скандалистку. Тем не менее, фильм собрал в прокате 355 миллионов долларов – возможно, в будущем будут снимать и другие фильмы с женщинами-звездами.

Выступление Грир и Лупе было совсем другим. Преходящим, куда менее масштабным – и все же аплодировали им очень долго. Потом, в фойе, их окружила стайка женщин, преисполненных энтузиазма и сыпавших вопросами.

– Мне ужасно понравились ваши слова про людей, которые дают разрешение, – обратилась одна из них к Грир. – Я прекрасно вас понимаю, со мной было такое же.

На другом конце фойе женщина средних лет подошла к Лупе и что-то вытащила из сумки.

– Это вам, – сказала она, вкладывая Лупе в руки клубок белой шерсти и спицы, на которых она начала вязать не то свитер, не то одеяльце. – Я тоже вязальщица, – пояснила женщина, причем очень громко, как будто так Лупе будет проще понять. – И вот, решила вам это подарить.

Лупе взяла и спицы, и клубок, но что было дальше, Грир не видела – ее унесла прочь одна волна, а Лупе унесла другая.

Одна из женщин обратилась к Грир:

– В моем случае это был не учитель, а соседка. Миссис Палмьери. Я иногда присматривала за ее котом, когда она уезжала. А когда она была дома, то часто приглашала меня к себе, мы обсуждали кулинарные рецепты. Она часто давала мне советы.

– А в моем, – вступила в разговор еще одна, – это был дедушка. Удивительный человек. Служил стрелком в авиации во время Корейской войны.

Когда мероприятие завершилось, Грир сказала Лупе:

– Ты просто молодец. Очень всем понравилась.

Девушка застенчиво отвернулась: от удовольствия или от смущения? Трудно сказать. Грир вспомнила слова, произнесенные Фейт по ходу лекции в Райланде. Она тогда сказала: готовьтесь, что если вы будете высказывать свои истинные мысли, далеко не все вас поймут или полюбят. «Если вас это хоть как-то утешает, – добавила Фейт, – я вас точно люблю».

Неужели такое может быть правдой? Да, подумала Грир, судя по всему, может, потому что сейчас она испытывала нечто вроде любви к Лупе Изурьета. А ее Грир знала так же мало, как Фейт – тех, кто собрался тогда в церкви колледжа.

Когда конференция закончилась, Грир и Лупе вернулись в свои гостиничные номера: их разделяла дверь, которую они поначалу не открывали. Грир легла на огромную кровать – поболтать в Скайпе с Беном, который остался в Нью-Йорке. За последнюю неделю он ночевал у нее дважды: отношения их никак не развивались, но давали физическое облегчение, его тело приятно давило сверху, будто тяжелое одеяло, руки и губы были деятельными и умелыми.

– Кажется, всем понравилось, – сказала она ему. Он приблизил лицо к экрану, простенькая камера сильно искажала пропорции лица, и она тут же вспомнила о том, как все эти годы они разговаривали по Скайпу с Кори: в Принстоне за спиной у него маячила неубранная комната, на Филиппинах разговоры происходили среди ночи, хотя в Америке была середина дня. Лицо Бена, которое она видела на экране, все еще выглядело лишь смутно знакомым, при том что они провели вместе не одну ночь.

– Отлично справилась, – похвалил Бен. – Я смотрел прямой эфир вместе с Фейт и парочкой деятелей с верхнего этажа. Все тебя очень хвалили. А с девушкой и вовсе вышло очень эмоционально.

Чуть позже Фейт получила эсэмэску:

МОЛОДЧИНА! ЕЩЕ РАЗ СПАСИБО.

ОТЛИЧНО СПРАВИЛИСЬ.

ЧМОКИ

ФФ

Чуть попозже Грир тихонько постучала в дверь, отделявшую ее номер от номера Лупе. На своем школьном испанском спросила, не хочет ли та съездить в город на такси, поужинать. Повисла долгая пауза, видимо, Лупе до смерти перепугалась – или ей просто хотелось сейчас побыть одной.

– А можем здесь остаться, – поспешила добавить Грир. Тогда щелкнул замок, дверь открылась, они оказались лицом к лицу. – Нужно же как-то отпраздновать, – сказала Грир. – Ты замечательно выступила.

Лупе сегодня сделала то, чего не делала никогда в жизни: вышла на сцену и заговорила перед полным залом.

Лупе кивнула, без улыбки.

– Можно мне войти?

– Можно.

Грир вошла – казалось, в комнате никто не живет. На полу стоял раскрытый оранжевый чемоданчик, в нем – скудный набор одежек и вещичек, все они прилетели из далекого далека. Грир хотелось сказать ей: займи ты побольше места, разложи свои скромные пожитки по комнате, замахнись на большее – в итоге и сама будешь больше значить. Но невозможно вот так вот принуждать человека, тем более всю жизнь прожившего в нищете, а потом целый год – под мощным психологическим давлением. Мир ее обманул. Теперь повернулся иной стороной. Не теряй присутствия духа, хотелось сказать Грир, но это прозвучало бы как требование, не как сочувствие.

Ужин они заказали в номер, процесс оказался мучительным. Понимала ли Лупе, что заказывает? Потом еду принесли, они поужинали и по ходу дела посмотрели на платном гостиничном канале фильм о колонизации злыми пришельцами Туманности Андромеды – сюжет не имел решительно никакого отношения к жизни ни Лупе, ни Грир, так что здесь они были равны, обеим он был в равной степени непонятен.

В какой-то момент Грир начала опасаться, что, наверное, сидит у Лупе слишком долго. Та выглядела сонной. Неужели она сможет заснуть нынче ночью в этой незнакомой кровати? Что она обо всем этом думает? Если бы Лупе попросила, Грир посидела бы на стуле и дождалась, пока та заснет. У нее внезапно возникла острая потребность опекать Лупе. Они ведь вместе выходили сегодня на сцену – и это создало между ними странную близость.

Утром обе улетели обратно в Нью-Йорк. На обратном пути, как и по дороге в Лос-Анджелес, Лупе сидела в самолете очень тихо и явно боялась. Они попали в зону турбулентности, Грир заметила, что Лупе раз за разом крестится. На полу у ног Лупе стояла ее сумка, из нее высовывался моток белой шерсти и медные спицы – неожиданный подарок от той вязальщицы. Считается, что вязание успокаивает. Грир указала на шерсть, но Лупе только покачала головой и продолжала с несчастным видом таращиться на спинку переднего кресла. Через день она улетела обратно в Эквадор.

Грир провела выходные у Бена – лежала с ним на разложенном футоне, лениво играя на своем компьютере, пока он играл на своем. Время от времени один из них закрывал крышку, второй делал то же самое – раздавался характерный звук, будто захлопнулись две автомобильных дверцы – в те времена это считалось модной прелюдией к любовным играм. Утром в воскресенье, пока Бен спал, Грир просмотрела электронную почту за прошлый вечер. Увидела среди прочих письмо от Ким Руссо, которая когда-то работала ассистенткой управляющего директора в «Шрейдер-капитал» – несколько месяцев назад она уволилась и перешла в фирму, занимавшуюся получением солнечной энергии.

Грир, привет,

Очень хотелось бы поговорить с вами наедине. Можем встретиться? Дело важное. Спасибо…

Ким Руссо

Грир хотела было спросить у Бена, что он про это думает, но чутье подсказало ей, что не надо. Она вообще никому ничего не сказала. Две женщины встретились на следующий день перед работой в кофейне в центральной части Бруклина. Во времена работы в «Шрейдер-капитал» Ким одевалась строго, как подобает сотруднице большой корпорации, но на новом месте позволила себе более вольный стиль. При этом сама она выглядела скованной: качнула головой, когда на столик положили гигантское заламинированное меню, и заказала только черный кофе, который выпила едва ли не залпом.

– Послушайте, – начала Ким, – мы с вами плохо знакомы. Но мне всегда казалось, что вы относитесь к работе с полной самоотдачей. Именно из-за вас мне хотелось работать на двадцать шестом, а не на двадцать седьмом.

– Да, место приятное, – негромко подтвердила Грир, выжидая.

– Но, разумеется, после Уортона «Шрейдер-капитал» был для меня самое то. Они сильно мне льстили, когда брали на работу. – Ким опустила глаза, покрутила чашку. – Я видела ваше выступление. Кто-то прислал. Вы отлично себя проявили.

– Спасибо.

– Я должна сказать вам одну вещь.

– Хорошо.

Ким обхватила чашку обеими ладонями, убедилась, что Грир слушает внимательно.

– Программа наставничества в Эквадоре – фикция, – произнесла Ким.

Грир выдержала вежливую паузу, а потом сказала:

– Спасибо, что высказали свое мнение. Я знаю, подобные проекты за границей всегда привлекают много критики. Да, это выглядит как вмешательство богатеньких в чужие дела. Но это не фикция. Мы действительно даем этим женщинам шанс начать новую жизнь.

– Я не о том. Я имею в виду, что это фикция, потому что ее не существует.

Грир глянула на нее пристально.

– А вот это неправда, – произнесла она наконец.

Кофейню наполнял гул и перезвон голосов – обычное дело утром в выходные. Хлопали по столам меню, стеклянная дверь то и дело открывалась. Повсюду вокруг люди вели за кофе иные, куда более обыденные разговоры. Были тут мужчины с влажными прилизанными после душа волосами, в пиджаках и при галстуках; женщины – пахнущие духами, разодетые, жизнерадостные, деловые; мамочки с колясками, которые перегородили пожарный выход.

– Это правда, – ответила Ким.

– Сильно в этом сомневаюсь.

Ким сказала:

– Можем долго ходить вокруг да около, но мне нужно на работу, а я убеждена, что вы должны это услышать. Они отправили вас и эту девочку выступать со сцены в Лос-Анджелесе. Отправили, зная, что все это ложь. В моем мире такое считается недопустимым.

Грир с трудом осмысляла слова Ким, потому что они казались невозможными, она не понимала, что теперь с ними делать. Как будто любимый пес принес ей из леса подарок: мертвую птицу, окровавленную, изувеченную, все еще не остывшую – и преданно положил к самым ногам.

– Откуда вам это известно? – спросила Грир в конце концов.

– Несколько месяцев назад я присутствовала на заседании на верхнем этаже – как раз когда все это планировалось.

– Вздор полный, – произнесла Грир, чувствуя, что голос ее слабеет, будто растеряв половину частотного диапазона.

– Как скажете, и все же это правда. Мне тогда уже совсем не понравилось, как они подошли к делу, но после ухода из «Шрейдер-капитал» я просто выкинула все из головы. А вчера посмотрела ваше выступление на видео. Они отправили говорить вас, Грир, да еще и вывели к публике эту девочку. Им было решительно наплевать на то, что все это ложь.

– Что именно ложь? – выдавила Грир. – Все от начала до конца?

– Девушек действительно спасли. Послали туда группу безопасности, их вызволили.

– Отлично. Уже легче.

– А вот программа наставничества так и не состоялась. Сплошная фикция.

– Да с какой радости?

– Их самих подставили, – пояснила Ким. – Их представитель в Эквадоре.

– Алехандра Соса.

– Нет, не она. Следующая. Я думала, вы в курсе.

– Следующая? Но мы только ее и нанимали. Фейт ее проверила. Очень тщательно.

Ким качнула головой.

– Она была отличной кандидатурой. Согласна – она бы обязательно справилась. Но потом кое-что подкорректировали. У жены управляющего директора была приятельница в тех краях, вот жена и предложила, чтобы конкретику поручили ей. Попросила об этом мужа, тот – Шрейдера, а Шрейдер, понятно, сказал: да делайте что хотите. В результате Алехандру Сосу, по сути, отстранили, а Фейт, как я теперь понимаю, никто об этом не сообщил. Как бы то ни было, эта новая никуда не годилась. Наставников так и не нашла. Здание, которое мы арендовали, до сих пор пустует. Там поселились какие-то сквоттеры. Жена управляющего страшно расстроилась, когда все это всплыло, а дальше всем хотелось одного – спустить скандал на тормозах, очень уж история мерзкая. Стремились к одному – все замалчивать.

– А можно подать на эту новую в суд?

– Уже поздно. Да и суть, на самом деле, не в этом. Вы, похоже, пока не поняли. Как вам известно, мы напечатали брошюры, чтобы собирать пожертвования на продолжение программы наставничества. Денег поступило изрядно – возможно, и сейчас поступают. Но когда в «Шрейдер-капитал» узнали правду, они не потрудились закрыть фонд, публично сказать правду и вернуть деньги. Решили, что это плохо скажется на их репутации. Сбор денег продолжается – что, как вы понимаете, совершенно противозаконно. Ну и, разумеется, в этих брошюрах на каждой странице упоминается «Локи».

Грир закрыла глаза – единственное, что она могла сейчас сделать. Подумала про Фейт, про Эммета, про банковский счет, на который приходят деньги, про скандал в прессе, про то, как их всех засудят за мошенничество. Мозгу немного надо, чтобы слететь с катушек. Грир почувствовала, как давит в груди, в голове всплыл медицинский термин: стенокардия. Мне всего двадцать шесть, подумала Грир, хотя сейчас ей казалось, что это не так уж мало.

– Я хочу спросить одну вещь, – наконец заговорила она. – Про Лупе Изурьета, которая прилетела со мной в Лос-Анджелес и тоже выступала. С ней-то как? Она согласилась прочитать по-испански рассказ о своей наставнице, которая научила ее всяким полезным вещам. Компьютерной грамоте. Вязанью.

– Да уж, согласилась, – поддакнула Ким. – Текст за нее написали.

– Это я его написала, – в ужасе произнесла Грир. – По просьбе Фейт.

Она вспомнила, какой запуганной выглядела Лупе – она-то думала, девушке просто боязно говорить на публике о своем тяжелом опыте. А на деле, видимо, смущение ее объяснялось тем, что Лупе, стоя на сцене, читала по бумажке лживые слова, которые ее заставили прочитать. Грир взглянула на Ким, ища на ее лице хоть какие-то признаки помешательства, намек на то, что перед ней – разобиженная бывшая сотрудница, которая решила наказать бывшего работодателя. Но Ким смотрела на нее, не отводя глаз, и ждала ответа, и тут Грир вспомнилась еще одна подробность. Лупе в самолете, облачко белой шерсти, спицы, торчащие из сумки – все это нетронутое. Тогда, в полете, Грир подумала: Лупе стоило бы вязать, будет не так страшно.

Похоже, Лупе не притронулась к спицам просто потому, что не умела вязать. И наставница ее не была рукодельницей, поскольку никакой наставницы не существовало вовсе.

Когда через полчаса Грир вошла в кабинет Фейт и без всякого выражения спросила, могут ли они поговорить с глазу на глаз, на лице у Фейт появилось особое выражение, которое Грир за эти годы видела уже не раз: внимание, сочувствие. Фейт сказала:

– Я как раз бегу к парикмахеру. Если хотите, встретимся там в двенадцать.

– Хорошо.

– Только другим не говорите. Если меня что и мучает – помимо того, что я оставляю там совершенно неприличные деньги – так это то, что трачу я еще и целую кучу времени. Если сложить все часы, которые я провела в таких заведениях, можно, наверное, совершить кругосветное путешествие. И уж точно употребить это время на что-то посущественнее, чем сидеть в кресле, бездельничая, с пластмассовым шлемом на голове – этакий супергерой, оставшийся без дела. Зато у нас будет время поговорить. После этого у меня запись сюжета для телевидения, нужно выглядеть прилично.

Грир обнаружила Фейт за особой перегородкой, в зоне для ВИПов, в самой дальней части салона Джереми Ингерсолла на Мэдисон-Авеню – длинного узкого помещения, заставленного цветами: цветы теснились повсюду, перебивая своим запахом формальдегид и бразильский кондиционер для волос: получался своего рода тропический бриз, который – по крайней мере, для Грир – веял ароматом смерти и разложения. Грир нервно дожидалась, пока стилистка заворачивала прядки в фольгу. Фольга поблескивала у Фейт на черепе, точно обертки от жевательной резинки. Стилистка установила таймер и оставила их наедине.

– Ну? – сказала Фейт с улыбкой, при этом серьезно. – Как я понимаю, времени у нас ровно полчаса. Говорите, Грир. – Грир сразу смутило, насколько иной выглядела Фейт в шапочке, с блестящей головой: к черепу вместо электродов крепились проводники молодости и красоты. Фейт, похоже, перехватила взгляд Грир и добавила: – Да, понимаю, что выгляжу диковинно. Но если бы вы увидели, как я выгляжу, когда подолгу не хожу к парикмахеру, удивились бы еще сильнее. Впрочем, возможно, и так видели.

– Не видела.

– Надо сказать, я здесь бываю так часто, что это уже похоже на наркозависимость, а Джереми Ингерсолл – мой наркодилер. Без всего этого я была бы совсем седой, а мне седина совершенно не к лицу. При этом мне совершенно необходимо чувствовать себя уверенной, когда я смотрю в зеркало.

– Конечно.

– Тщеславие дорого обходится. Причем чем дальше, тем дороже. Когда я только начала седеть, я подумала: если я оставлю все, как есть, – стану похожа на ведьму. Очень этого не хотелось. Хотелось быть похожей на саму себя, всего-то. Когда-нибудь вы поймете, о чем я. Очень нескоро, но поймете.

Она бросила на Грир прямой взгляд в зеркало, и Грир подумала, как часто ей в прошлом хотелось остаться с Фейт с глазу на глаз. Вот очередной такой случай, и сейчас Грир ее убьет, пересказав то, что узнала от Ким Руссо. Ей вдруг подумалось: а может, вместо такой новости, рассказать что-нибудь занятное о своей личной жизни, об отношениях с мужчинами? Хотелось выпалить что-нибудь искреннее, задушевное.

– Ну, что у вас стряслось? – небрежно спросила Фейт.

Грир посмотрела на руки, потом – снова на отражение Фейт.

– Такое дело. Судя по всему, никакой программы наставничества в Эквадоре не существует, – выговорила она. Помолчала, давая Фейт время осмыслить. – Нет и никогда не было, – продолжала Грир, – а мы подтвердили, что она есть, собрали на нее чужие деньги, даже сейчас продолжаем собирать. Кроме того, я выступила в Лос-Анджелесе, расхвалила этих наставниц, написала Лупе речь – а все это вранье. Знаю от надежного человека, от Ким Руссо с верхнего этажа – и верю ей.

Фейт уставилась на нее:

– Вы в этом уверены?

– Совершенно.

– А спасение? – взволнованно спросила Фейт.

– Их действительно спасли.

– Ну, и на том спасибо. Так никаких наставников нет?

Грир покачала головой. Потом объяснила, что произошло, почему ей представляется, что это правда. Фейт поначалу ничего не говорила, сидела, мрачно сжав губы, и только в конце высказалась:

– Мать их так.

– Согласна.

– Не ждала я такого от «Шрейдер-капитал». Впрочем, ждала, – поправилась Фейт. – Они любят халтурить. Но в данном случае налажали капитально.

У Грир аж сердце екнуло от облегчения. Тональность ее тревоги поменялась, в ней даже появился привкус азарта. Фейт ничего не знала. Грир и помыслить не могла, что знала, но тем не менее. Более того, Фейт пылала гневом, и Грир вместе с ней. Они обе возмущались тем, как их подставили эти с верхнего этажа.

– Меня, знаете ли, как-то раз назвали податливой, – заговорила наконец Фейт. – Законная критика. Как я могла подумать, что с этими людьми можно вести дела – и не нажить себе неприятностей?

Они сидели в тесно окутавшем их общем мраке. А потом Фейт протянула руку, ухватилась за стойку и развернула кресло, чтобы оказаться лицом к лицу с Грир, а не смотреть на нее в зеркало. После этого она произнесла:

– С другой стороны, я не понимаю, чего вы хотели добиться, примчавшись сюда и выложив мне эти новости.

Грир моргнула – по телу прокатилась волна беспомощности, смятения. Щеки, понятное дело вспыхнули.

– Ну, – проговорила она скованно, – я просто хотела сказать вам всю правду.

– Прекрасно. Вот мы и сидим в окружении этой правды.

– Судя по голосу, вы на меня сердитесь, – произнесла Грир. – Не сердитесь на меня, Фейт. Я ни в чем не виновата. – Фейт промолчала, по-прежнему не отводя от нее глаз. – Я полагала, нам необходимо что-то предпринять, – добавила Грир, помолчав.

– Тут уже нельзя ничего поделать, Грир.

– Наверняка можно. Я уверена.

– Например?

– Мы можем разорвать отношения со «Шрейдер-капитал», – проговорила она неуверенно – заранее она ничего не продумала и говорила наобум. Тем более наобум, что ее отвлекала мысль: Фейт на нее сердится. Причем непонятно почему. Нужно успокоить Фейт, ведь подставили их обеих – Фейт должна это понимать. Грир вдруг представилось, как они с Фейт берут посохи, узелки и выходят из «Локи» на темную дорогу.

– Разорвать отношения. Можно, но это недальновидно, – отозвалась Фейт. – Где еще я возьму деньги на то, чтобы рассказывать широкой общественности про проблемы женщин? Вы же не дадите мне миллионов долларов, Грир?

– Нет…

– А других партнеров нам не найти. – Речь Фейт делалась все стремительнее. – Я всем этим занимаюсь еще с допотопных времен. У меня свои подходы и свои недостатки – это вам всякий скажет. Есть другие, более молодые фонды, с куда более прогрессивной повесткой дня. Я ими восхищаюсь. Они реагируют на сиюминутные события. Поезжайте почти в любой современный университет – вам очень строго придется следить за употреблением местоимений мужского и женского рода. Я попыталась перенять как можно больше, чтобы оставаться на одной волне с тем, что происходит в современном мире. И чтобы не утратить актуальности. Но в большинстве фондов нет тех средств, которые есть у нас, они, по сути, побираются. При этом они постоянно борются за равенство, своими способами, а я борюсь своими. – Она перевела дыхание. – Ничего не поделаешь, дают – бери. Не всегда получается одновременно брать деньги и творить добро. Об этом я знала с тех самых пор, как вышла из детского возраста. Колеса не поедут без смазки.

Грир поняла: Фейт произносит речь, и в голове у нее все вроде как встало на свои места, а кроме того, она сообразила, что от нее не требуется встречных слов, разве что пара вопросов по ходу дела – в качестве возражений по мелочам.

– И вы готовы с этим смириться? – подытожила Грир.

– Нет, я не «готова с этим смириться». Я стараюсь приглядывать за всем, за чем могу, прекрасно понимая, что приглядеть за всем не удастся. Мошенничество с этой программой в Эквадоре вызывает у меня омерзение. И сильнейшую злость. Но знаете, какое чувство основное? Их поступок меня удручает. Напоминает о том, как ты должна действовать, если пытаешься что-то изменить в мире в отношении прав женщин. Дело вот в чем: если бы четыре года назад я сказала: нет, Эммет, я и прикасаться не стану к твоим деньгам – знаете, чем бы я сейчас занималась? Сидела дома и осваивала икебану.

– Простите, а что такое икебана?

– Японское искусство составления букетов. Вот я бы их и составляла. Я не смогла бы рассказать тысячам людей о страданиях женщин-езидок[21] в Ираке. Не дала бы возможности рассказать свою историю женщинам, которым отказали в аборте после того, как их изнасиловали отцы. Ах, господи прости, сама не понимаю, почему я вечно вставляю эту деталь – отцов. Достаточно сказать: женщинам, которым отказали в аборте. Суть-то в этом. Женщины в праве распоряжаться своими телами и своими жизнями, чего бы там ни говорила сенатор от Индианы.

Я знаю, что говорят о нашем фонде. Что билеты мы продаем слишком дорого, на наши лекции в основном приходят богатые белые. «Богатые белые дамы», уточняют они, и это уже оскорбительно. Вы же знаете, мы пытаемся сделать аудиторию как можно разнообразнее и при этом сокращать расходы. Но мне пришлось несколько скорректировать мои подходы к нашей деятельности, пришлось петь и танцевать под дудку верхнего этажа. А им нужны знаменитости в роли докладчиков. Все эти вычурные деликатесы, над которыми так смеется мой сын. И ясновидящая-феминистка мисс Андромеда с ее смехотворными предсказаниями. Но чтобы женский фонд мог работать, Грир – потому что сама по себе фраза «женский фонд» отпугивает почти всех – иногда приходится связываться с ясновидящими.

– И какова альтернатива разрыву отношений? – поинтересовалась Грир. – Просто вернуться к работе и сделать вид, что ничего не произошло?

Грир вспомнила, как Фейт стояла на кафедре в часовне Райланд-колледжа – копна вьющихся темных волос, высокие сексуальные серые сапожки, вспомнила, как сильно она воодушевила всех присутствовавших. А потом отдельно дала важный жизненный совет и Грир. Фейт ей помогла, проявила к ней интерес, в результате у Грир появилась интересная работа и долгое время ей казалось, что работа эта приносит пользу. Однажды зимой, примерно год назад, на одной из центральных улиц к ней стремительно подошла Беверли Кокс, работница с обувной фабрики, которая до того выступала против неравенства в оплате труда и притеснений в отношении ее самой и ее коллег-женщин; она выпалила: «Стойте, я вас знаю. Вы помогли мне написать мою первую речь». Беверли повернулась к своим спутницам – они все приехали с севера штата, на них были толстые теплые пальто, и спросила: «Помните, я вам про нее рассказывала?» Подруги ее закивали. «Никогда не думала, что смогу сказать речь». А потом Беверли обратилась к Грир: «Не думала, что меня вообще кто-то станет слушать. А вы выслушали». Она порывисто обняла Грир, остальные фотографировали на телефоны. «Для потомков», – объявила Беверли и вручила Грир листовку с рекламой профсоюзного собрания в Онеонте, на котором будет выступать через неделю.

Всего этого Грир достигла благодаря Фейт. Общение с этими женщинами пошло на пользу и ей, и им. Она подумала про Лупе, но без всякого умиления, скорее с болью – она поняла, что если бы они когда-нибудь встретились на улице, Лупе бы совсем не обрадовалась. Возможно, Лупе сказала бы что-то по-испански, но Грир не сумела бы ее понять.

Вот только они никогда не встретятся на улице. Нет такой улицы. Лупе вернулась в Эквадор. Что она теперь делает? Что с ней будет дальше? Может, все еще мается в неприкаянности. Где она живет? На что тратит время? Никогда она не станет членом женского кооператива – это Грир знала точно.

И тут появляется Фейт, этакая марсианка с фольгой на голове, и спокойно рассуждает о том, что необходимо и дальше работать в фонде под эгидой «Шрейдер-капитал», который, глазом не моргнув, сделал вид, что руководит несуществующим благотворительным проектом на другом континенте.

– Мне кажется, безнравственно и дальше работать на «Шрейдер-капитал», – произнесла Грир, слегка вздернув подбородок.

– Вы думаете, все дело только в них? – спросила Фейт. – Полагаете, что мне раньше не приходилось идти на компромисс? Вся моя деятельность состояла из сплошных компромиссов. Даже в «Блумере». До создания «Локи» у меня никогда не было доступа к большим деньгам, так что я не осознавала масштабов проблемы. Однако она существует. И вам об этом скажет всякий, кто пытается делать добрые дела. Из каждого доллара, пожертвованного на нужды здоровья женщин в развивающихся странах, десять центов оседают в кармане какого-нибудь коррупционера, а еще десять исчезают неведомо куда. Всем с самого начала понятно, что на деле пожертвование составляет восемьдесят центов. Но называют сумму в доллар, поскольку так принято.

– И вам это кажется приемлемым?

Фейт задумалась.

– Я всегда пыталась взвешивать, – ответила она. – Как вот с Эквадором. Мне очень стыдно. Но женщины освобождены, им, судя по всему, ничего больше не угрожает. Мне и это приходится положить на чашу весов, верно? Такова жизнь. Постоянно приходится взвешивать.

Этой черты Грир за Фейт раньше не замечала, равно как никогда не думала, что Фейт считается податливой. Дело в том, что, работая у Фейт, она почти никогда не задавала ей личных вопросов. Считала, что это непозволительно, считала, что не в тех они отношениях. Она никогда не интересовалась жалостливым голосом: «Так в чем подлинный смысл жизни?» На что Фейт ответила бы: «Постоянно взвешивать».

– Я все-таки не понимаю, как вы можете и дальше оставаться в «Локи», с учетом того, что эти с верхнего этажа устроили, – сказала Грир.

– Видите ли, мне семьдесят один год, я принимаю «фосамакс» от плотности костной ткани – вернее, для ее поддержания – и у меня постоянно болит шея, несмотря на мое пристрастие к дешевому китайскому массажу, а может, именно по этой причине. Возможно, я и готова сокращать размах, но точно не готова начинать заново. Я именно потому и попросила вас выступить на этой конференции, что сама совершенно вымоталась. Мне нужно себя беречь, а не носиться, как я носилась в вашем возрасте. – Фейт поспешно добавила: – Разумеется, попросила я вас не только по этой причине. Вы этого заслужили. Вам нужна была масштабная задача. Реальная, которая напомнила бы вам о том, почему вы когда-то решили прийти сюда на работу. – Она помедлила. – И вы прекрасно справились. – Грир ощутила знакомый прилив удовлетворения, который с такой легкостью накатывал на нее в присутствии Фейт Фрэнк. – Но теперь, узнав, каковы обстоятельства на самом деле, я искренне сожалею, что вам пришлось выйти на сцену там, в Лос-Анджелесе.

– Вы говорите, что не готовы искать новых партнеров, но ведь может оказаться, что есть кто-то, кто окажется лучше, – стояла на своем Грир.

Фейт слегка наклонила голову, перед Грир мелькнул ее череп, раздробленный на нелепые розовые ломаные зигзаги молний. Фольга тихо зашелестела, как елочный серпантин.

– Нет, – ответила она. – Я вам уже сказала: таких нет. А если и есть, я даже искать не стану. Таков мой выбор, – добавила она. – А в данном случае только мне решать. – Она произнесла это, делая ударение на каждом слоге, как будто цитируя строку из какого-то текста – Грир понятия не имела, из какого.

– Я могу делать только то дело, в которое верю, – ответила Грир.

– Надеюсь, вы будете в него верить и дальше. После того, что вы мне сообщили, я смогу хоть как-то держать верхний этаж в узде. И для этого мне не помешал бы соратник. – Фейт помолчала, поглядела на нее в упор. – Согласны им стать?

Грир пришла в голову совершенно посторонняя мысль: если парикмахерская сейчас загорится, Фейт Фрэнк придется выскочить на улицу вместе со всеми остальными женщинами, ее увидят вот такой – и все страшно удивятся. Фейт Фрэнк, знаменитая и блистательная феминистка, на деле такая же седоволосая, хрупкая и костлявая, как все на свете – такая же смертная, такая же небезупречная.

Тут появилась ассистентка Фейт Дина Мейхью – она обогнула перегородку, отделявшую их особый отсек.

– Вот вы где, – сказала она. – Почти закончили?

Фейт, внезапно сделавшись хладнокровной и обыденной – как будто они с Грир и не обсуждали ничего важного – прищурилась и посмотрела на таймер.

– Увы, без очков не вижу. Грир, что там говорится?

– Семнадцать минут, – без выражения ответила Грир.

– Ну хорошо, – сказала Дина. – Потом отвезем вас обратно в офис, Фейт, и Бонни подготовит вас к записи.

Ах да, вспомнила Грир, Фейт же сегодня должна записать интервью.

– Намечено несколько тем для обсуждения, – продолжала Дина. – А мы сейчас в центре внимания благодаря этой программе наставничества. Улыбнувшись Грир, она добавила: – О конференции все еще приходят прекрасные отзывы.

Грир посмотрела на Фейт.

– Вы будете говорить в интервью про Эквадор?

– Возможно. Помимо прочего.

– Я принесла основные тезисы, можете посмотреть, – сказала Дина. А потом снова обратилась к Грир: – Прости, можно я ненадолго прерву вашу беседу? Время поджимает! Дай нам несколько минут, а потом все вместе вернемся в офис.

Грир отступила в сторону, дав Дине возможность приблизиться к Фейт, они стали просматривать текст, Фейт щурилась и что-то бормотала, а Дина оживленно жестикулировала. Грир стояла в стороне, прислонившись к стойке – над ней висела бутылка с синей жидкостью, а в ней плавали расчески, выглядевшие как экспонаты из кунсткамеры. Грир отчетливо представилось, как она хватает эту тяжелую бутылку и швыряет в стену.

Потом пришло время вымыть и высушить Фейт волосы. Грир все еще стояла недвижно, Дина же что-то диктовала в телефон, и система распознавания голоса постоянно допускала ошибки, которые потом нужно было исправлять вручную.

– Во, погляди, – обратилась Дина к Грир, показывая ей экран телефона и самую забавную ошибку. – Я сказала «предвзятое отношение к полным», а он написал «сношение с полом».

Наконец подошла Фейт, выглядела она изумительно. Волосы сияли, сапожки добавляли ей роста – и они все втроем прошествовали через салон Джереми Ингерсолла, мимо других клиенток – исключительно богатых, исключительно женщин, которые, тем не менее, не нуждались в ВИП-зоне за перегородкой.

Женщины, женщины, женщины, все они терпеливо сидели, такие тщеславные и беззащитные – сидели в своей обнаженной женственности. Потому что даже если тебя очень волнуют страдания женщин во всем мире, тебе все равно хочется выглядеть самой собой, как только что выразилась Фейт.

На улице ее тут же узнала какая-то пара, и Фейт улыбнулась им, как это делала всегда. Она не изменилась. Видимо, взвешивать она приучилась уже давно.

Когда они вернулись, в офисе царила деловая суета; Фейт отправилась к себе, Грир же помедлила. Она не могла заставить себя сесть за рабочий стол; не могла заставить себя пойти на кухню, налить кофе, поболтать с другими. Не осталось ничего, что ей хотелось бы сказать или сделать. Она неуверенно топталась на месте. Бен заметил ее, подошел и сказал:

– Эй, ты где была? Слышал, пошла на встречу с Фейт вне офиса. Вы, надо думать, готовили для меня праздничный сюрприз.

– Я даже не знаю, когда у тебя день рождения, – отозвалась она.

Это было правдой. Она даже не помнила, когда он родился, хотя они проработали вместе четыре с лишним года. Когда-то, видимо, знала, наверняка каждый год по этому поводу ели торт, или, по крайней мере, иногда ели. Но Бен, видимо, не обладал для нее достаточной важностью, чтобы запоминать или пытаться запомнить, когда у него день рождения.

– Ты какая-то странная, – заметил он, но она не ответила.

Впереди шла Фейт, направляясь в свой кабинет. Грир последовала за ней и услышала, как за спиной у нее Бен обратился к одной из новых сотрудниц:

– Что-то случилось? Ты понимаешь, в чем дело?

Грир, точно сомнамбула, добрела до дверей Фейт и постучала по дверному косяку, хотя дверь эту никогда не закрывали: кабинет был своего рода больничной палатой. Нужно – пожалуйста, заходи. Туда уже набилось довольно много народу. Фейт, Иффат, Кара, Бонни, Эвелин, Дина, молодая ассистентка по имени Кейси, ее взяли на работу недавно. Грир спросила с порога – голос звучал глухо:

– Фейт, могу я с вами поговорить?

Фейт повернулась к ней, кивнула, подняла руку и жестом попросила пропустить к ней Грир. Все вежливо отступили, разбрелись по большому кабинету, чтобы продолжить разговоры про разные там конференции, мини-конференции или потенциальных лекторов.

– Вы правда собираетесь говорить по телевидению о программе наставничества? – негромко спросила Грир у Фейт, подойдя к ее столу.

– Это было заявлено как одна из тем. Митч Майклсон, возможно, задаст мне об этом вопрос.

– Еще можно отказаться. – Грир огляделась, чтобы убедиться, что никто не слушает. Не слушали.

– Это будет непрофессионально, – возразила Фейт. – Кроме того, мне нужно привлечь внимание зрителей и к другим вещам. Это отличная возможность. Нам нужна реклама, как и всегда. Вам это известно.

– Но тут же речь не о рекламе, – произнесла Грир еще тише. – О чем вы? Мы делаем то, что делаем, вне зависимости от того, привлекает это к себе внимание или нет. Делаем ради женщин. Вы всегда это подчеркивали. – Грир умолкла, сняла с рукава пылинку, вновь подняла глаза. – Поначалу я не совсем понимала, чем мы тут занимаемся, – сказала она. – Просто знала, что хочу этим заниматься. Меня тянуло к этой работе. Тянуло к вам, – добавила она, и голос стал жестче. – Но потом я поняла, что дело не только в вас. Еще и в них. И сейчас дело в них, – она запнулась, подумав, что все это слишком похоже на речь, а она не собиралась произносить речь, тем более без заранее написанного текста. Речи нужно продумывать, редактировать, править; сейчас возможности не было. – А теперь место, где мы работаем, перестало быть моим. И я не могу больше.

– Чего вы не можете?

– Оставаться в «Локи». Просто не могу, Фейт. Все неправильно, – Фейт по-прежнему молчала, поэтому Грир произнесла официальным тоном: – Так что я, пожалуй, ухожу.

Фейт смотрела на нее, выжидая. Грир подумала: я не стану дожидаться ее разрешения уйти. Просто уйду. Однако задержалась ненадолго, вообразив себе свое рабочее место со всеми этими фотографиями и картинками, приколотыми над столом. За долгое время они выцвели, многие свернулись в трубочку. Уходя, придется по одной снимать их со стены, оставив за собой послание азбукой Морзе для следующей – россыпь крошечных дырочек, из которой не извлечешь никакого смысла. Грир внезапно представился Кори, который отказался от своего будущего, просто взял и ушел из «Армитейдж и Рист», бросил все, что для него так тщательно было спланировано.

Грир заметила: присутствовавшие наконец-то обратили на нее внимание. Разговоры смолкли, все смотрели на них, понимая, что у стола Фейт происходит что-то важное. Даже просто глядя на Фейт, они видели под поверхностью ее лица подземные толчки, вызванные неврологической бурей. Буря надвигалась. Блин, в Фейт Фрэнк назревала буря.

– Ну хорошо, – произнесла Фейт, поняв, что все на нее смотрят. – Видимо, так тому и быть.

– Так тому и быть.

Грир почувствовала в горле комок желчи, сглотнула. Казалось, что отказ от работы продиктовал сам по себе ее голос, он взял руководство на себя и принял однозначное решение, он же и произносил слова, а все остальное в ней просто слушало и наблюдало. Может, именно так и выглядит голос, который не является однозначно внутренним? Он вещает изнутри тебя, будто твой личный громкоговоритель. Грир подумала: в чем же награда за красноречие, где ждет катарсис? Пока она чувствовала одну лишь тошноту.

Она успела дойти лишь до двери, когда Фейт произнесла:

– На самом деле, это до определенной степени забавно.

Грир обернулась.

– Что именно?

– Судя по вашим словам, ваша деятельность так для вас важна, что вы не можете здесь оставаться. Для вас очень важны интересы женщин. Вы готовы их защищать. А вы вспомните, как поступили много лет назад. Со своей подругой. Я не помню ее имени.

– О чем вы? – спросила Грир, хотя на самом деле совсем не хотела этого слышать.

– Ваша подруга хотела здесь работать, – напомнила Фейт. – Попросила вас передать мне ее письмо, и как-то вечером в баре вы мне про это рассказали, а потом добавили, что вам не хочется, чтобы она здесь работала, я правильно помню? Поэтому письмо вы мне так и не передали, а ей соврали, что передали, верно? И почему-то вас это не мучило.

Самое время упасть в обморок, подумала Грир. Она беспомощно огляделась – все явно опешили, но притворялись отстраненными. Помочь ей было некому. Фейт правильно описала, как Грир поступила с Зи: ужасно было слышать эти слова, а подобный поступок не имел извинения. Но это же так несправедливо, подумала Грир, зачем Фейт проявляет такую незаслуженную жестокость, а потом ее вдруг озарило, что так оно было предначертано с самого начала: что закончится все именно этим – вернее, этим закончится, если Грир рано или поздно наберется смелости и займется чем-то своим, перестанет быть автором чужих слов, прислужницей, хорошей девочкой, которая считает, что ей довольно того, что есть. Хорошие девочки могут многое, но им редко удаются действительно важные вещи. Они не способны на величие. Возможно, Фейт специально решила даровать ей эту конфронтацию. А может, и нет. Грир наконец умудрилась вызвать ярость Фейт: зрело это долго-долго, и вот наконец произошло. Наверное, у Фейт есть все основания испытывать ярость. Грир бросила ее в одиночку разбираться со «Шрейдер-капитал», Грир как бы сказала: давайте сама, я не могу. А кроме того, Грир подспудно критиковала Фейт за то, что, зная всю правду, та сама никуда не уходит.

– И как вы с этим письмом поступили, Грир? – осведомилась Фейт. – Выбросили? Или прочитали? В любом случае, вы приняли решение не отдавать его мне и не говорить правды. На мой взгляд, не блестящий поступок.

Грир не собиралась падать в обморок. Вместо этого она бросилась наутек.

Часть четвертая

Внешние голоса

Глава десятая

Заинтересовавшись вопросом психологических травм, Зи Эйзенстат первым делом прослушала курс под названием «Осознание сути экстренной ситуации»: преподавательница описывала разные сценарии, а Зи заполняла тетрадь всевозможными ужасами. То, что она узнала по ходу курса, и многое из того, с чем впоследствии столкнулась в процессе работы, относилось к тяжелым, невыносимым моментам чужих жизней. Она начала как муниципальный кризисный психолог в Чикаго и с тех пор, как три с половиной года назад рассталась с «Учителем для каждого», продолжала работать в той же области. Первым делом она получила диплом соцработника-психолога, однако к практике приступила еще по ходу учебы. Выяснилось, что чем сильнее кризис, тем лучше ей удается сосредоточиться: Зи не ломалась и не сбегала, как это случалось со многими.

Она часто выезжала по вызову. Тихонько появлялась на порогах домов, где случилось нечто страшное: член семьи покончил с собой, жителей взяли в заложники, у кого-то случился острый психоз. Все знали, что она отличный специалист: действует легко, деликатно и чрезвычайно продуктивно. Случалось, что пациенты связывались с ней спустя много недель или даже месяцев. «Вы для меня стали прямо ангелом-хранителем, – писал один подопечный. – Я не знал, кто вы такая, но вы появились так вовремя». Другой писал так: «Я торгую зимней резиной, хочу подарить вам комплект шин». Зи стали уважать в профессиональном сообществе, и она с гордостью сообщила Грир, что одно ее высказывание процитировали в «Международном травматологическом журнале».

– Понимаю, трудно поверить, что существует журнал с таким названием, но он существует, – сказала она.

В тот вечер Грир сделала заказ, чтобы Зи доставили на дом веганский торт.

Зи получила диплом, поработав интерном на прозаической передовой в службе социального обеспечения. Первым травматическим опытом, которому она стала свидетельницей, было рождение ребенка ее ученицы Шары Пик; Шара после этого исчезла из поля зрения, в школу так и не вернулась, ребенка, видимо, растила с бабушкой и сестрами. Ей неоднократно звонили, никто не отвечал. Этот травматический случай Зи запомнила с особой отчетливостью, ей хотелось выискивать и другие, оказывать посильную помощь. А случаи, судя по всему, были повсюду, в самых разных вариантах, по всей Саут-Сайд и за ее его пределами. Никакой специализации не предполагалось даже в учебной программе, в которую Зи вписалась ради получения диплома: судьи Эйзенстат великодушно согласились ее оплатить. Когда работаешь со страшным, волей-неволей становишься универсалом.

Первым случаем, с которым Зи столкнулась по ходу учебы, стала история в гинекологической клинике «Новый подход», куда прислали бомбу, начиненную гвоздями, и она сдетонировала в приемной, ослепив администратора Барбару Ванг. Под конец дня в приемной сидело много народу, женщины дожидались цитологических мазков, первых в жизни вагинальных осмотров, абортов, тестов на беременность. Администратор с полным безразличием вскрыла пакет с бомбой – поддела ногтями липкую ленту, которой он был многократно перемотан, одновременно назначая по телефону время приема пациенту, который обнаружил рядом с соском бугорок размером с горошину. Посмотрят его, несмотря на то, что он мужчина? Да, сказала Барбара, разумеется. Сняла ленту, развернула бумагу – и в тихой приемной раздался оглушительный взрыв. Когда примчалась команда кризисного реагирования, в ней среди прочих была и Зи.

Ее руководителями были Лурдес и Стив – постарше, но совсем не старые, видимо, в этой профессии никто не дотягивает до пожилого возраста. Оба – она это отметила, когда они устанавливали для себя и свидетелей палатку в переулке рядом с клиникой – обладали впечатляющим, несокрушимым спокойствием.

Лурдес и Стив умели слушать особым образом, а не просто проявлять внимание и кивать головой. Зи постепенно освоила это искусство, но в тот первый день, в наспех поставленной палатке, полной рыдающих женщин, которые оказались в приемной, когда Барбара Ванг открыла пакет и он взорвался прямо у нее в руках, Зи могла лишь почтительно, но поверхностно внимать, смотреть, как ее супервизоры пытаются смягчить состояние пострадавших до такого, в котором они смогут жить дальше.

– Их нужно, фигурально говоря, спеленать, – пояснила Лурдес. – Не повышать уровень стресса. Пусть сами тебе говорят, как им можно помочь.

С тех пор было много импровизированных палаток – целый палаточный городок, разбитый в разных районах Чикаго. Зи стала дипломированным специалистом, руководила собственной группой, проводила занятия для волонтеров. Прошла обучение на еще один сертификат по применению нового метода лечения посттравматического стресса, который включал в себя образные ряды и дыхательную гимнастику. Терпимой такую работу делало лишь одно: травмы, из которых состояла ее повседневная жизнь, не были ее травмами, что помогало отстраняться и сохранять дистанцию.

И тут позвонила Грир.

– Я уволилась, – произнесла она срывающимся голосом, что само по себе пугало и настораживало, потому что по понятиям Грир Фейт Фрэнк была человеком без страха и упрека. Но тут Грир еще и добавила сквозь слезы: – С Фейт мы расстались плохо. Совершенно мерзким образом.

– Ого. Что там произошло?

– Расскажу при встрече. Сложная история. – Грир высморкалась. – Я долго думала, что занимаюсь реальным полезным делом. Ты уже знаешь, что все давно катилось псу под хвост, интересных проектов было все меньше, но я старалась, как могла. А потом она попросила меня выступить на этой конференции, и ведь получилось замечательно, Зи, я так радовалась: один из тех моментов, которые определяют твою жизнь – помнишь, мы про них говорили? А оказалось, все не так. «Шрейдер-капитал» облажался, а Фейт совершенно спокойно закрыла на это глаза: типа, дело есть дело. Я ведь даже мясо ее ела, – добавила она. – И не раз.

– В каком смысле ты ела ее мясо?

– Забудь, неважно.

– Что ты собираешься делать дальше? – осведомилась Зи.

– Понятия не имею.

– Приезжай в Чикаго. – Зи не сразу вспомнила, что планировала на выходные: в любом случае, как-нибудь разберется, попросит кого-то из коллег ее подменить. Работа ее вообще требовала необычайной гибкости, поскольку беды редко приключаются по расписанию.

За годы работы Зи свела время переключения с одного на другое практически к нулю. Ей могли позвонить, когда она крепко спала, – и голос ее все равно звучал бодро. Она могла сесть за руль, все еще мокрая после душа. Иногда ее будили на заре, и она прыгала в поезд (небо все еще было оптимистично-розовым) и отправлялась на место убийства или самоубийства, на пожар, туда, где царили ужас и хаос. Случалось ей ехать на работу посреди ночи, а по окончании смены она чувствовала такой страшный голод, что отыскивала одно из тех местечек, где собираются в перерывах копы, присаживалась среди мужчин и женщин в форме, заказывала яичницу, картошку и пропитанный маслом тост – в надежде вытеснить из головы только что увиденное.

Они с Ноэль жили в квартирке рядом с Кларк-Стрит в Андерсонвиле: там поселилось довольно много лесбиянок. Ноэль так и продолжала работать в «Восьмиграннике учения», несмотря на все тамошние проблемы, и теперь уже была директором школы: некоторым ученикам она внушала ужас, а Зи по-прежнему считала ее неподражаемой. В Андерсонвиле, где они с Ноэль иногда ходили по улице, держась за руки, она часто думала о том, как невольно скрывала свою природу во многих других местах. Привычка таиться тогда казалась ей частью ее самой.

Со временем она начала в бытовых разговорах называть себя не «гомосексуалкой» словом «квир». Это звучало внушительнее, необычнее, подчеркивало отличие от других. По понятиям Зи, слово «лесбиянка» вышло из обращения вместе с магнитофонными кассетами. Она всегда считала себя политической активисткой, но теперь, оглядываясь в прошлое, понимала, что политика была для нее всего лишь отвлечением: по ее мнению, нынешняя деятельность тоже в глубинном, исконном смысле была политической, потому что она входила в дома нуждающихся, видела, какой жизнью они живут. В витринах и на досках объявлений местных магазинов и кафе все время висели объявления: требуются волонтеры. Зи выбрала для себя группу, которая занималась молодыми бездомными. Кроме того, всегда не хватало людей в фондах, помогавших ВИЧ-инфицированным, в организации, которая боролась с расовыми предрассудками. Кто-то из знакомых Зи постоянно зазывал ее на очередное собрание в очередном церковном подвале.

Зи не хотела проводить свободные часы в церковном подвале. Ей сразу же представлялись низкие своды, длинные столы с бутылками яблочного сока. Представлялись складные стулья, даже слышался скрип их ножек по линолеуму, потрескивание, когда раскладывают новые стулья, а потом звучат слова: «Нужно еще место» – и круг расширяется. Впрочем, некоторые встречи она посещала с удовольствием, а потом и сама начала их проводить. Ноэль иногда ходила с ней, хотя часто отказывалась – к концу рабочего дня она выматывалась, ложилась отдохнуть, а еще оставались недоделанные дела.

Вот и сейчас, когда Зи договорила с Грир, Ноэль сидела на диване, составляя еженедельное послание к родителям и опекунам.

– Послушай, – сказала Зи, – завтра приедет Грир. Остановится у нас. Надеюсь, это нормально, хотя я тебя и не предупредила.

Когда в середине следующего дня Грир позвонила в дверь – она приехала из аэропорта на такси – Зи ждала ее в той же готовности, что и на работе, с перспективой разбираться с чрезвычайной ситуацией, в которую попала ее лучшая подруга. Она посадила Грир на диван, налила ей в стакан очень холодной воды – один из преподавателей внушил ей, что обезвоживание крайне опасно, а вода – вещь бесплатная, и она есть везде. Огонь в душе она не погасит, но заставит человека вспомнить: я – часть реального мира, человек со стаканом в руке. По крайней мере, на это я все еще способен. Иногда на глазах у Зи человек подносил стакан к губам, отпивал – и она с облегчением следила за движениями руки, движениями горла, за тем, что даже в этой ситуации тело продолжает функционировать.

Грир приняла стакан с благодарностью, а допив, подняла глаза.

– Спасибо, что заставила меня приехать, – сказала она. – Я не ждала, что так вот вдруг останусь без работы.

– Давай, рассказывай, – попросила Зи.

И Грир изложила длинную и запутанную историю про женщин из Эквадора: про успешное спасение и последовавший обман. Договорила, но, судя по виду, облегчения ей это не принесло. Зи заметила, что она постоянно ломает руки. Работая с клиентами, Зи неизменно смотрела на руки, в каком они положении: сжаты в кулаки, сложены, как для молитвы, или демонстрируют вот такое отчаяние?

– Это еще не все, – добавила Грир.

– Ясно.

Грир судорожно втянула воздух, а потом встала перед Зи, будто собираясь делать презентацию.

– Я думала, что никогда тебе этого не скажу, – начала она, – но, похоже, все-таки скажу. Видимо, теперь придется, – она закрыла глаза, открыла снова. – Я так и не передала Фейт то письмо.

– Ты о чем? Какое письмо?

Грир смотрела в пол, губы ее странно дернулись, лицо скривилось – сейчас заплачет.

– Твое письмо, – пояснила она и осеклась, как будто других слов не требовалось.

– Чего-чего?

– Твое письмо, – повторила Грир почти в исступлении, всхлипнув. А потом вытянула руки, будто бы в пояснение. – То, которое ты мне дала, ну, четыре года назад, для передачи Фейт, когда хотела там работать. Оно все еще у меня. Я его не вскрыла, ничего такого. Но оно у меня. Я его так и не передала.

Зи смотрела на подругу, не отводя глаз. Дала молчанию повисеть, пытаясь по ходу дела сообразить, что это все значит.

– Ты меня запутала, – сказала она. – Ты же тогда сказала, что отдала, а она ответила, что вакансий нет.

– Знаю, Зи. Я тебе соврала.

Зи позволила моменту расцвести гнусным цветом. Всякий раз, когда ей открывалось нечто ужасное или неприятное относительно близкого ей человека, ее это заставало врасплох. Она подумала про своих клиентов, про то, как изумляло их поведение тех, кого они любили – хотя со стороны ничего изумительного в этом порой и не было. Муж, страдающий депрессией, покончил с собой. Бабушка умерла. У неуравновешенной дочери развился психоз. Клиентов Зи все это не просто изумляло: они испытывали шок, доводивший до травмы.

Грир приехала в Чикаго, тоже до определенной степени пребывая в шоке. Она была верной служительницей Фейт, и ее до глубины души потрясло предательство. Грир и Фейт никогда не были ровней, да и не могли быть.

Впрочем, Грир и Зи, наверное, тоже никогда не были ровней. Причем неравенство привнесла именно Грир, и вот теперь это нужно было исправить. Удивительнее всего, что Грир и Зи, в отличие от Грир и Фейт, были самыми настоящими подругами. Дружба их была подлинной, и все равно Грир так паскудно с ней поступила. А ведь тогда, в самом начале, может, Фейт и взяла бы Зи на работу, и она бы что-то сдвинула в деятельности фонда. Может, прочитав письмо, Фейт бы и согласилась.

– Я знаю, это ужасно, – продолжала Грир. – Ну, в смысле, тебе бы наверняка совсем не понравилось там работать, но это все равно ничего не меняет. Поначалу было хорошо, а потом, знаешь, все так обезличилось, я больше не встречалась с женщинами, которым мы помогали наладить свою жизнь. Просто вкладывали кучу денег в проведение лекций – и все. Честное слово, мне несколько раз приходила в голову мысль: Зи бы здесь совсем не понравилось. Ты ведь работаешь напрямую с людьми. А мы – все время дистанционно. Напоминаю себе об этом время от времени, будто так мой поступок становится не настолько подлым. Но я же знаю, что не становится. Я знаю, что поступила ужасно, – повторила она.

– Да, ужасно, – произнесла Зи тихо, сдержанно, ровно. Может, Грир права, и ей бы там совсем не понравилось. Какая разница? Важно другое: Грир лишила ее возможности попробовать, а это было так гнусно, так больно – все, что было между ними, показалось чужим, странным. – Но почему ты так поступила? – спросила Зи. – Я ведь первой тебе про нее рассказала. По сути, именно с меня все и началось. Ты вообще до того не слышала про Фейт Фрэнк.

– Дело… в моих родителях, наверное, – выдавила Грир. – В том, что мне очень хотелось, чтобы хоть кто-то разглядел мои достоинства.

– Я их разглядела. И Кори разглядел.

– Знаю. Это другое. – Грир смотрела в пол, не решаясь встретиться взглядом с Зи – возможно, это было к лучшему. Нужно было передохнуть от этих слишком пристальных взглядов. Зи целыми днями только тем и занималась, что пристально вглядывалась в людей. У нее глаза уставали глядеть, изучать, сочувствовать, высматривать: постоянно помогать, помогать, помогать.

Итак, Грир стыдно, пусть и будет стыдно, подумала Зи. Грир действительно поступила с ней подло, очень подло.

Зи справилась с той обидой еще четыре года назад – и стала заниматься вещами, которые, вне всякого сомнения, вызвали бы одобрение Фейт: в этом она даже не сомневалась. Работать с людьми один на один, а не с полными залами. Она делала важную, сложную работу, часто помогала женщинам. Но сейчас, по мере того как Зи осознавала то, что ей сказала Грир, ей делалось ясно, что неизменная приязнь, которую она испытывала к Грир еще со студенческих времен, истаивает, изнашивается. Она чувствовала изнеможение и очень жалела, что пригласила Грир на выходные. Они что, так всю дорогу и будут обсуждать это письмо и то, как Грир обошлась с Зи?

Грир шагнула к дивану и, подобно отчаявшемуся поклоннику, взяла Зи за запястья.

– Зи, – сказала она, – я страшная мерзавка, я это знаю. – Зи гневно молчала. – Видимо, я так и не поняла, что сама являюсь одной из тех женщин, которые ненавидят женщин, – ты ведь мне это всегда говорила. Я сразу же рассказала Фейт про твое письмо. Она, похоже, не придала этому значения. Но вчера, когда я ушла с работы, она разозлилась, обиделась – и напомнила мне об этом при всех. Оскорбила меня. Сказала, что я – скверная подруга. Скверная феминистка. Скверная женщина. Наверное, она права. Я не хотела ею делиться, не хотела впускать тебя в наши отношения. Я – полная мразь, Зи. Просто сука, – свирепо произнесла Грир. – Именно так.

У Зи от шока все еще путались мысли, однако одновременно на первый план выходили упертость, упрямство. Полагалось бы, вроде как, сказать: нет, что ты, Грир, ничего подобного. Ты совершила глупую ошибку. Женщины порой делают друг другу гадости, как и мужчины, точно так же мужчины и женщины делают гадости друг другу. Но она пока не понимала, действительно ли так к этому относится, да и в любом случае, не хотелось ей утешать Грир: не хотелось тратить на нее профессиональные навыки, ведь их весь этот день можно было бы тратить на других людей, которые в этом действительно нуждаются. Зи представила, как ночью, в постели, расскажет про все это Ноэль – а Грир будет лежать на складном диване в гостиной.

– Не поверишь, в чем Грир мне сегодня призналась, – прошепчет она. И Ноэль, разумеется, тоже рассердится на Грир.

– Ты поступила очень эгоистично, – в конце концов обратилась Зи к Грир. Грир истово, облегченно закивала. – Сказала бы просто, что не хочешь, чтобы я там работала. Сказала бы мне напрямую.

– Знаю.

– Ты же в курсе, что женщины меня уже не раз предавали, да? – продолжала Зи. – Начиная с этой маминой секретарши, которая меня заложила, помнишь?

– Да, – дрогнувшим писклявым голосом подтвердила Грир.

– А теперь и ты меня предала.

Грир выглядела ужасно – растрепанная, перепуганная, лицо блестит. Настоящая подруга сказала бы: ладно, ладно, я тебя прощаю, и две женщины обнялись бы, как это принято у женщин. Женщины, которые тянулись друг к другу, любили друг друга – при том что не были любовницами и не могли ими быть. У них всегда существовала такая договоренность, не высказанная вслух, но скреплявшая их отношения: они дружат и должны во всем поддерживать друг друга. В одном глупом реалити-шоу, которое Зи и Ноэль иногда смотрели – две богатые женщины из разных элитных поселков должны были год прожить вместе в передвижной кибитке – и когда они не дрались и не царапались, они говорили друг другу: «Я подставлю тебе спину». Даже эти тетки – дурацкие тетки, под завязку накачанные коллагеном и деньгами, подставляли друг другу спину, а Грир этого не сделала.

Зи отодвинулась в дальний конец дивана, переживая собственную, пусть и не очень сильную травму.

– Когда там, в туалете, Фейт проявила к тебе больше интереса, чем ко мне, меня это задело, – сказала она наконец. – Правда задело! Потому что я же еще до колледжа была активисткой, а ты типа сидела дома, читала книжки и занималась сексом со своим парнем. Ничего в этом плохого, просто это совсем другая жизнь. И все же мне хотелось тебе помочь. С тобой произошла эта мерзость на вечеринке. Ты была очень застенчивой. Но ведь именно за робкими власть над будущим, верно? Для человека столь застенчивого, Грир, не способного попросить о том, что ему нужно, ты, надо сказать, сумела выпросить все, в чем нуждалась. Сделала верный шаг, все заполучила, выделилась из толпы. В тот вечер, на лекции, ты подняла руку. Подняла быстрее, чем я – и именно на твой вопрос ответили. Потом ты позвонила Фейт и в итоге получила у нее работу. И даже подарила ей сковородку. Тут нужен еще какой кураж. И, понятное дело, ты утаила от нее мое письмо. Не похоже это на поступки застенчивого человека, скажу я тебе, Грир. Они по-другому называются. Расчетливыми, что ли, – добавила Зи ледяным тоном. – Ты всегда знала, как расположить к себе тех, кто главенствует. Раньше до меня это не доходило, однако это правда. – Она умолкла, посмотрела на Грир в упор. – Знаешь, не нужна мне была работа в этом вашем фонде, – продолжила она. – Я нашла себе любимое дело. Ты пошла работать на Фейт Фрэнк – ролевую модель, феминистку, а я не пошла. И знаешь что? Мне кажется, феминистки бывают двух типов. Знаменитые – и все остальные. Все остальные, все те люди, которые просто без лишнего шума делают свое дело, никто их за это не хвалит, некому им каждый день повторять, какие они невероятные молодцы. У меня нет наставника, Грир, нет и никогда не было. Но в моей жизни много женщин, рядом с которыми мне хорошо, а им, похоже, хорошо со мной. Я не нуждаюсь в их одобрении. Не нуждаюсь в их разрешениях. Может, разрешения мне бы и не помешали. Но я их не получала и… в общем, ладно, ты права, мне бы там у вас наверняка страшно не понравилось, вряд ли бы я там задержалась. Но все-таки жаль, что мне не дали возможности выяснить это самостоятельно.

– Прости пожалуйста, – произнесла Грир.

– Знаешь, как часто я вспоминаю о том, что мне так и не удалось поработать у Фейт Фрэнк? Почти никогда.

– Правда? – похоже, эти слова доставили Грир несказанное облегчение.

– Да.

– Так ты меня простишь? – спросила Грир.

– Не сразу, – ответила Зи.

Глава одиннадцатая

Она и сама не знала, почему решила в тот день, поздно вечером, позвонить домой, пока ждала в Чикаго самолета. Просто слишком одиноко было сидеть в аэропорту – над головой гундосил телевизор, до вылета еще оставался целый долгий час. Трубку сняла мама.

– У тебя все в порядке? – спросила Лорел после быстрого обмена приветствиями.

– А почему ты спрашиваешь?

– Голос у тебя какой-то…

– На самом деле, не в порядке, – ответила Грир. – Я в аэропорту в Чикаго. Хотела погостить у Зи, но передумала. Вечером прилечу в Нью-Йорк, а что дальше – не понимаю.

Голос ее сорвался.

– Приезжай домой, – пригласила мама.

В Публичной библиотеке Макопи было тихо, но, хотя в библиотеке и должно быть тихо, здешняя тишина была в духе ресторана-неудачника, который скоро закроется. Даже при дневном свете в помещении царил полумрак, за стойкой дремала старшеклассница – в ее помощи никто не нуждался. А вот в задней части библиотеки находилась Детская комната имени Эммануэля Гилланда – Бог ведает, кем там был этот Эммануэль Гилланд. Именно здесь Грир в детстве обнаружила «Трещину во времени» и долго сидела за столом из светлого дерева, полностью погрузившись в этот тщательно выстроенный мир. Поблизости валялась парочка кресел-мешков в виниловых чехлах, из них сыпался синтетический наполнитель. В тот день, когда Грир, потерянная и неприкаянная, вошла в эту комнату вслед за мамой – та была в полном клоунском облачении: нос, парик, костюм в горох, огромные башмаки – она услышала, как переговариваются родители и детишки, дожидаясь спектакля.

Грир вошла с опаской: мама пригласила ее сегодня с собой, потому что спектакль должен был состояться прямо у них в городе. А Грир, которая плохо понимала, почему вообще согласилась на предложение матери приехать к родителям на несколько дней и очухаться – приехать в дом, который, по большей части, был для нее очень скверным домом – внезапно согласилась еще и посмотреть, как Лорел исполняет роль библиотечного клоуна. Но ее тяготила эта затея, она боялась, что мать будет выглядеть нелепо.

Детишки устроились на ковре, Грир села в уголочке на одно из кресел-мешков – выглядело оно ненадежно. В луче света, в котором плясали пылинки, Лорел прыгнула на свое место перед зрителями и произнесла:

– Бобренького вам утречка, дамы и господа.

Грир поспешно отвернулась, как бы давая дурацкой шутке пролететь мимо по воздуху, подобно очередной пылинке. К ее удивлению, послышался смех.

– Клоун, почему вы сказали «бобренького»? – осведомился мальчуган лет четырех. – Надо говорить «добренького»!

– А вот и сказала! – отрезала Лорел. – Бобренького утречка!

– ВЫ ОПЯТЬ ТАК ЖЕ СКАЗАЛИ! – завопил мальчуган, к нему присоединились другие – все они орали на ее маму-клоуна, а та смотрела на них с невинным выражением на лице и прекрасно владела ситуацией, чего Грир раньше за ней не замечала.

Но дело даже не в том, что Лорел оказалась дельным клоуном. Спектакль длился час, в хорошем темпе, были тут и бутылочки, из которых она брызгала водой, и волшебная палочка, и нарочито-неуклюжее жонглирование, и даже уморительное падение на ковер, а в самом конце – «чтение» книжки-картинки без слов, под названием «Фермер и клоун» – а по окончании дети остались, чтобы пообщаться с библиотечным клоуном. Грир смотрела, как ее мама посадила на колени мальчика и девочку одновременно.

– Я хочу тоже стать клоуном, когда вырасту, – поведала девочка.

– И я, – мечтательно сказал мальчик, закинув назад голову и прикрыв глаза. – И звать меня будут… клоун Клоун.

Как так могло получиться, что Грир понятия не имела, насколько детям нравятся мамины спектакли? Что они завидуют библиотечному клоуну, что она для них – значимый человек? Грир сейчас испытывала одни лишь угрызения совести: они душили, захлестывали.

– Мам, ты отлично выступаешь, – сказала она, когда они вышли на улицу и сели в машину. – Я понятия не имела, как проходят твои представления.

– Ну, будешь иметь, – настороженно сказала мама, вставляя ключ в зажигание и заводя машину. – Оно не вредно.

– Нет, правда было прекрасно, – подтвердила Грир. А потом тоскливо выдохнула в серый полуденный воздух: – Почему я этого раньше не знала?

– Чего, что я умею жонглировать? И брызгать водой из бутылочки?

– Да нет, не этого. – И вдруг, ощутив свирепую жалость к самой себе, она спросила: – А почему ты ни разу мне ничего не показывала, когда я была маленькой?

Мама выключила зажигание. Нос, парик и клоунское платье были засунуты в мешок, лежавший на заднем сиденье; на Лорел остался только воротник, частично торчавший из-под пальто.

– Мне казалось, тебе не понравится, – сказала она наконец. – Ты была тихая и такая серьезная.

Она умолкла.

– Продолжай, – попросила Грир.

– Мы с папой всегда считали, что нам лучше отойти в сторонку и не мешать тебе все делать самостоятельно. Особенно после того, как у тебя появился Кори. – Его имя, произнесенное без всякого предупреждения, ударило наотмашь. – Я когда-то считала вас двумя космическими кораблями, – добавила Лорел. – Помнишь?

Грир помнила. Ей не хотелось говорить с матерью про Кори. Поэтому она сказала:

– А как так вышло, что вы с папой так и не нашли себе никакого настоящего дела? Которому можно отдаваться всей душой.

Лорел притихла, но губы подрагивали.

– С людьми такое бывает. На самом деле, я и сама не знаю, как так вышло. – Она отвернулась. – Жизнь-то никогда не была легкой. Мы оба, как могли, от нее прятались. Хотя кое-чего все-таки достигли. И ты у нас родилась. Это уже что-то. – Потом выражение ее лица изменилось, и она спросила: – Зайчик, а что там стряслось в Нью-Йорке?

Сидя на пассажирском сиденье рядом с матерью, Грир выдавила из себя историю про несуществующую программу наставничества в Эквадоре, подробно рассказала про «Локи», про Фейт.

– Я вынуждена была уйти. Оставаться там не могла. Не знаю: я что – чистоплюйка? Когда я ей сказала, мам, что ухожу, она сделала такую подлость – поверить трудно. Это было унизительно. Совершенно меня раздавило.

– Ничего подобного. Вовсе ты не раздавлена. Но это наверняка было очень неприятно: сама вижу.

– Да и ей было неприятно. Нам обеим. – Грир покачала головой, а потом спросила: – Мам, как мне теперь поступить? Я ведь бросила работу.

Мама посмотрела на нее.

– А решать необходимо прямо сейчас?

– Да в общем, нет.

– Ты же денег немножко подкопила? – спросила Лорел, и Грир кивнула. – Тогда возьми паузу. Не спеши никуда.

– Ненавижу так жить, – сказала Грир.

– Как? Без спешки? Куда ты так летишь-то?

– Не знаю, – призналась Грир. – Просто я так устроена.

– Ты что, боишься, что если перестанешь спешить, то станешь такой же, как мы с папой?

– Я этого не говорила.

– Понимаю, что не говорила. Но такой, как мы, ты все равно не станешь, этого просто не может быть. И не обязана ты постоянно изо всех сил стремиться к цели просто ради самого стремления. Тебя никто не осудит. Ведь оценок тебе уже не ставят, Грир. А ты, похоже, иногда про это забываешь. До самого конца жизни больше не будет никаких оценок, так что можно делать то, что тебе делать хочется. Не думая, как оно выглядит со стороны, а сосредоточившись на том, каково оно на деле.

Грир снова кивнула.

– И что ты мне предлагаешь делать вот так, не спеша? У меня же ничего нет.

– Так в этом вся суть, – сказала Лорел. – Кто знает? Пока, похоже, ты и сама не знаешь. Подожди, там видно будет.

Они немного помолчали, а потом Грир выпалила:

– Дело не только в этой истории в фонде. Еще и в Зи. Я ее предала.

– Что?

– Сама не знаю, почему я тогда так поступила. И как поправить, тоже не знаю.

Тут она заплакала.

Лорел повозилась с застревающим замком бардачка, открыла его, вытащила помятую пачку бумажных салфеток.

– Держи, – сказала она. Грир долго сморкалась – нос, видимо, стал красным, как у клоуна. – Ты с этим разберешься, если приложишь усилия, – сказала Лорел. – А прилагать усилия ты умеешь.

Обратно из библиотеки они ехали в тихом умиротворении, а когда остановились возле дома и Лорел перегнулась на заднее сиденье, чтобы достать сумку, Грир увидела в окно машины Кори. Он выходил из своего дома. Она знала, что обязательно столкнется с ним, пока здесь живет, это был всего лишь вопрос времени.

Всякий раз, когда она его видела, приезжая домой, это становилось потрясением, выбивало ее из равновесия. Как так вышло, что они взрослеют по одиночке – обоим уже сильно за двадцать, они вступили в период пика надежд, который совсем недолог. Внешность его тоже постепенно менялась, и чем реже случались ее визиты домой, тем заметнее это становилось. Он все еще был хорош собой, однако выглядел совсем взрослым, ей в нем теперь виделся этакий молодой толковый папа. Как всегда, очень тощий, одет чисто и без выкрутасов, в утепленную жилетку и джинсы. Ее потрясало, как органично Кори вписался в ту жизнь, которую вел здесь – больше не казалось, что он попросту притворяется.

Мама вылезла из машины, махнула ему рукой, ушла в дом. Грир приблизилась, они обнялись, соприкасаясь только верхней частью тела – как всегда обнимались после разрыва. Волосы у него были чуть длиннее, чем ей запомнилось. Новая прическа, хотела она сказать, хотя, возможно, она совсем не новая: может, он их уже довольно давно отрастил.

– Хочешь куда-нибудь сходить? – додумалась предложить она, он поколебался, потом согласился, только ненадолго, у него дела. Они дошли до «Пай-лэнд». Кристин Веллс там уже не работала – как минимум, не работала сегодня. Поставив на стол пиццу и пластмассовые стаканчики с кока-колой, Кори спросил:

– Ну, рассказывай, чего это ты тут. По работе приехала?

– Нет.

Он взглянул на нее пристальнее, закинул голову, как это делал, говоря по Скайпу.

– Все в порядке?

– Не очень. Я ушла с работы.

– Ого, – сказал он. – Расскажешь?

– Нет. Но спасибо, что спросил.

Каким было бы облегчением выложить ему все, почувствовать, как информация перетекает от нее к нему, внедряется в его мозг, теперь и он тоже будет об этом думать.

– Расскажи, как там у тебя, – попросила она.

– Тему меняешь. Ты в этом мастак.

– Стараюсь.

– Ладно, – сказал Кори. – У меня тоже новости. Я теперь работаю в «Вэлли-тек», компьютерном магазине в Нортгемптоне.

– Нравится?

– Да, вроде как. И чужие дома продолжаю убирать.

– А.

– Ты не представляешь, какие люди грязнули. Реально не представляешь. Они меняют кожу, и полы в домах – как земля в лесу. Чешуйки. Помет. Понимаю, что звучит аппетитно. Зато интересно. В «Вэлли-тек» тоже интересно. Каждый день – так, ну и какую заковыристую задачку нам сегодня подкинут покупатели? Иногда после работы собираемся, играем в видеоигры. – Потом он добавил стеснительно: – Я, на самом деле, и сам игру придумал. Меня один парень на работе подначил, теперь мы ее вместе разрабатываем. Он программист.

– Правда? А о чем она?

Кори помолчал.

– Называется «Ловец душ». Дурацкое название, но я в названиях не силен. Суть в том, что нужно найти человека, которого потерял. Мне толком не объяснить. Она пока еще не готова для запуска. Не уверен, что вообще до этого дойдет, но пока надеюсь, что дойдет.

– И я надеюсь. А мама твоя как? – спросила она наконец, чтобы не тянуть паузу. – У нее все по-прежнему?

– Мама ничего, – сказал он. – В смысле, принимает лекарства по расписанию, это хорошо. Было время, когда отказывалась, тогда стало тяжело. А сейчас дома более-менее спокойно.

– Думаешь, ты тут надолго? – с деланной беззаботностью спросила Грир.

– Что я могу ответить, учитывая, сколько времени уже здесь торчу?

Грир знала, что это так. Третий десяток жизни – это все еще молодость, но и серьезное время закладки основ, проводки коммуникаций под поверхностью. Они закладываются даже во сне. Чем заниматься, где жить, кого любить – все это элементы арматуры, которые тайком монтируют по ночам неведомые рабочие. Еще несколько дней назад у Грир была активная жизнь, которая ее и устраивала, и расстраивала. Кори на третьем десятке оставался человеком, который пришел на помощь сломленной матери да там и остался.

– Если приедешь в Нью-Йорк, – заметила она как бы между делом, когда они собрались выходить, – можешь остановиться у меня в Бруклине. У меня есть свободный диван.

– Спасибо, – ответил он. – Очень любезно с твоей стороны. Может, и приеду.

– Ладно. Тогда и увидимся, – сказала она.

Ей захотелось добавить: когда-то мы были двумя космическими кораблями.

Они вернулись на свою улицу, постояли на нейтральной территории между своими домами.

– Как Тих? – ни с того ни с сего спросила Грир.

– В порядке. В смысле, я, конечно, не могу сказать, в порядке ли он. По каким признакам? В общем, не меняется.

Через несколько дней, в последний вечер дома, Грир оказалась на кухне одновременно с родителями: они собирались ужинать – теперь все трое каждый вечер садились за стол вместе, родители, похоже, почувствовали, что Грир будет тягостно есть одной – и отец спросил:

– А ты Кори видела? Чего у него новенького?

– Работает в компьютерном магазине в Нортгемптоне, – ответила Грир. – Изобретает какую-то компьютерную игру. А по большому счету, сам знаешь, так и живет тут с мамой. Даже продолжает делать уборки в парочке домов, как раньше. Вот такая у него жизнь. Ничего особенного.

– Грир, – ответила на это Лорел, – мы что, должны покачать головами и ответить: да, он ничего в этой жизни не добился?

– Нет. Разумеется нет. – Ей, однако, было досадно, что ей противоречат.

– Мне вот как кажется, – сказала ее мама, – хотя я в этом совсем не разбираюсь, потому что это ж не я работала в феминистском фонде. Перед нами человек, отказавшийся от собственных жизненных планов, когда в семье у него случилась беда. Он вернулся к матери и заботится о ней. Кстати, содержит в чистоте собственный дом и еще несколько других, где раньше уборку делала она. Не знаю точно. Но по-моему, Кори и есть настоящий феминист, разве нет?

Глава двенадцатая

Получив от Фейт Фрэнк электронное письмо с приглашением зайти к ней домой, Эммет Шрейдер хотел было ответить шуткой: последний раз он был у нее сорок лет назад и полагал, что больше его не пригласят. Однако по натянутому, даже холодному тону ее послания он понял: что-то случилось. Ей нужно было с ним поговорить, и она предпочитала сделать это не на работе. Еще более странным выглядело то, что она организовала встречу без помощи Конни и Дины, бессменных стражей ее ворот. Обычно люди приходили к Эммету, а не наоборот – тем не менее, он тут же согласился.

И вот воскресным вечером он оказался в просторной, выдержанной в бежевых тонах гостиной Фейт на Риверсайд-Драйв, сразу заметив некоторую обшарпанность квартиры. За большим окном Гудзон отливал при луне темным блеском. По комнате были расставлены вазы, тут и там – пустые чашки. Она даже не предложила ему выпить. Дело выглядело серьезно.

Он сел в кресло, она – напротив и официальным тоном произнесла:

– Я тебя убить готова.

Он вгляделся в нее.

– Может, объяснишь, за что?

– Нет, попробуй сам догадаться.

Он попытался. Перед глазами набором кадров прошло несколько вариантов, ни один не выглядел убедительным.

– Лупе Изурьета, – наконец подсказала Фейт. – Знакомое имечко?

– Как-как?

– Лупе Изурьета, – повторила она, но это не помогло.

– Да о чем ты вообще? – Мысли у Эммета спутались так безнадежно, что он подумал: вот так, наверное, выглядит инсульт. «Лу-пи-из-у-ри-та», подумал он, раскладывая слоги так и сяк, но смысла в них не увидел.

– Из Эквадора.

Тут слоги встали в правильный ряд, и он понял, что за слова она произнесла: Лупе Изурьета. Ах да, конечно. Девушка, которую привезли на выступление в Лос-Анджелес. Одна из сотни, за спасение которых он заплатил.

– А, – сказал он.

– Это правда, что никакой программы наставничества не существует?

Он помолчал, выбитый из колеи, пытаясь подобрать слова.

– Мы ее планировали, – попробовал он выкрутиться. – Совершенно определенно. Это что, не считается?

– Что там произошло? Расскажи толком.

– Ты мне все равно не поверишь, Фейт. Эту историю много обсуждали на нашем этаже, столько было сказано. Мне стыдно признаться, но я не слишком вдавался в детали.

Про Эммета Шрейдера часто говорили: умения сосредоточиваться у него – как у мухи или у блохи. Ну и пусть говорят – так он всегда думал; велика важность. Ему постоянно приходилось искать способы обуздать скуку, порой это было очень непросто. Иногда, во время встреч с клиентами или членами совета директоров, он будто срывался с обрыва в бездонную пропасть скуки. Боролся с этим, как только мог. Иногда помогала игра в «ловить кирпичики» на телефоне, который он тайком пристраивал на коленях, иногда он теребил проволочные поделки, которые стояли на его широком черном письменном столе только лишь потому, что дизайнер интерьера купила их у молодого художника из Барселоны, «который работает с проволокой», пояснила она восторженно.

Он этих поделок почти не замечал, пока не заскучал на одном из собраний, а они подвернулись под руку, так и ждали, чтобы он с ними повозился. В тот момент он готов был расцеловать дизайнершу за то, что она приволокла эту вещицу, которой можно занять руки. Запомнилось, что от нее пахло карамелью и у нее была отличная грудь. Ему очень нравилось, что у женщин, пока они одеты, просто грудь, единое целое, а без одежды она распадается на груди, две отдельных груди – так можно располовинить апельсин, запустив большие пальцы в его сердцевину.

Но когда надоедали и телефонные игры, и произведения проволочного искусства, он совсем не знал, что с собой делать. Часто позволял мыслям унестись уж совсем далеко: воображал себе секс с дизайнершей или гадал, что его повар Брайан приготовит на ужин – надеялся, что не палтуса в пергаменте, потому что в последнее время слишком часто еду заворачивали в пергамент, а разворачивать эту аккуратную упаковочку совсем не так весело, как бывает весело ребенку рождественским утром.

Он попытался вспомнить, в какой последовательности проходили заседания, посвященные Эквадору – и почему они завершились провалом, а потом еще и мошенничеством. Сперва Фейт предложила этот спецпроект по пресечению принуждения к проституции. Он, понятно, решил ей потрафить и немедленно перепоручил его двум помощникам. Нашли и взяли на работу надежного человека в Кито, составили план из двух частей. Первое – спасти сотню девушек, которых насильно удерживают в Гуаякиле. Наняли совершенно бесстрашную местную охранную группу. А потом, после спасения, девушек предполагалось отдать под опеку женщинам постарше, те станут их наставницами, обучат ремеслу. Женщины обучаются у женщин – прекраснее не придумаешь.

– Выглядеть будет просто великолепно, – постановил кто-то из «Шрейдер-капитал». – Нам нужно почаще такое проворачивать.

Все было продумано, подготовлено. Но на втором или третьем заседании, по ходу проработки мелких деталей, Эммет слушал лишь вполуха. Именно на этом заседании управляющий директор Дуг Полсон сказал, что хочет поднять один вопрос.

– Понимаю, что вношу это предложение слишком поздно, – сказал он, – но, когда мы с Брит возили детей на Галапагосские острова, она познакомилась там с одной женщиной, Триной Дельгадо – она ведет многие благотворительные программы в Южной Америке. Брит считает, она очень толковая. А когда я рассказал Брит про наши планы в Эквадоре, она сказала, что было бы очень здорово подключить Трину.

– В каком смысле «подключить»? – осведомилась Моника Вендлер, единственная женщина в составе высшего руководства «Шрейдер-капитал».

– Ну, я подумал, может, еще не поздно отстранить женщину, которую наняла Фейт. Моя жена очень обрадуется, если у нее будет возможность работать с Триной.

– Если вы считаете, что она нам подходит…– начал Грег Ступак.

– Не уверена, – отрезала Моника.

– Брит она очень нравится, – повторил Дуг. – И мне казалось, что главная задача «Локи» – помогать женщинам.

В итоге одну женщину поменяли на другую, дело пошло дальше. Но всего за несколько дней до начала операции по спасению вдруг было созвано экстренное совещание. Дуг Полсон, несколько смущенный, объяснил, запинаясь, что Трина Дельгадо, которой уже выплатили колоссальный и невозвращаемый аванс, «не слишком систематична» в своей работе. Дальше из него посыпались подробности.

– Она делает вид, что старается изо всех сил, но мне кажется, она просто аферистка, – закончил он. – Брит очень стыдно, и мне тоже.

Трина забрала деньги, но наставниц так и не подыскала. Ничего, абсолютно ничего не было подготовлено.

– Меня это почему-то не удивляет, – ядовито произнесла Моника. – Итак, наставниц у нас нет. Спасать девушек будем?

– Там сильная команда, – напомнил Грег. – С прекрасной репутацией. Плюс мы заплатили им авансом.

– Чему мы вообще собирались их там обучать? – поинтересовалась Ким Руссо, симпатичная ассистентка управляющего директора, светловолосая и широкоплечая.

– Всему подряд, – пояснила другая ассистентка. – Английскому. Компьютеру. И ремеслам. Вязанью, ткачеству.

Последняя реплика вызвала шквал откликов, среди которых постоянно звучало это слово, ткачество. Боже, ткачество! По мнению Эммета Шрейдера, ничего не могло быть скучнее ткачества и текстиля. Сама мысль о посещении магазина тканей или принадлежностей для шитья вгоняла его в панический ужас.

– Полагаю, мы можем осуществить первую часть плана и отказаться от второй. От трудоустройства спасенных, – предложил Грег.

– А как быть с пожертвованиями на программу наставничества? – осведомилась Моника. – Мы разослали чертову пропасть брошюр, люди Фейт раздавали их на последней конференции. Денег наприсылали на удивление много, они все лежат на счету. Возвращать слишком поздно. Мы выставим себя некомпетентными.

– А на другие цели мы их использовать не можем, верно? – спросила ее ассистентка. – Это целевые пожертвования.

– Можем использовать на что-то похожее, – предложил Дуг. – Например, на следующий спецпроект Фейт. На него и направим эти средства. Мы же не станем ими пользоваться для личного обогащения. В смысле, никто на них ни цента не заработает. Вообще вся наша деятельность по поддержке «Локи» – это чистая благотворительность.

– Да, мы просто святые, – съязвила Моника.

– Что ты хочешь сказать?

– Что это паллиативная мера, – объявила она. – И ты это прекрасно знаешь. Такой способ отмыться. Выйти сухими из воды.

Грег скрестил руки на груди и произнес:

– Должен попросить, чтобы предмет сегодняшних обсуждений был домашней мухой.

– Это как? – раздраженно спросила Моника.

– Не покидал этой комнаты.

Раздался тихий смущенный смех, потом они быстро проголосовали и решили, что намеченное будут осуществлять, даже при отсутствии наставников. Спасут девушек. А потом пригласят одну их них в Лос-Анджелес, как и собирались. Будут и дальше принимать пожертвования, откладывать их на следующий раз, а потом потихоньку закроют эту программу и скажут, что она оказалась успешной и завершилась, поскольку все цели достигнуты.

– А как мы поступим с Фейт и вообще с нижним этажом? – поинтересовалась Ким. – Что мы им скажем?

Шрейдер сидел, переставляя проволочные поделки, а потом вдруг понял, что все смотрят на него и ждут. Он с большой неохотой выпустил из рук проволочно-серебряно-магнитные штуковины – они осели с тихим пощелкиванием.

– Оставляю решение за вами, – провозгласил он.

В итоге спасение состоялось, под покровом ночи, и прошло успешно. А остальное, в смысле, программу наставничества, «пришлось отложить на неопределенный срок», но в любом случае, девушкам вернули свободу, а ведь это главное. В «Шрейдер-капитал» никто понятия не имел, что с ними было дальше. Эммет Шрейдер со своим мушино-блошиным сосредоточением после заседания вообще не возвращался к этому вопросу, да и Фейт не ввел в курс дела – она, собственно, вообще ничего не знала, поскольку ей с самого начала никто не сообщил, что нанятую ею сотрудницу заменили на протеже жены Полсона.

С той истории прошло несколько месяцев, она почти позабылась. Пожертвования продолжали поступать, но, по счастью, в небольших количествах. Через некоторое время все более или менее успокоились, и в преддверии конференции в Лос-Анджелесе кому-то было дано задание пригласить туда одну из спасенных. Турагент все организовал, Грир Кадецки представила девушку на конференции, написала ей текст, сама прекрасно выступила – все прошло без сучка и задоринки, вот только пару дней спустя – так рассказывала Фейт – Грир, судя по всему, узнала от некоего неназываемого человека, что никакой программы наставничества не существует.

– Назови этого человека, – потребовал Эммет, однако Фейт отказалась.

Он вспомнил ранние времена существования фонда – какой он испытывал азарт. Как будто вернулся в юность. Как будто снова и снова ложился в постель с Фейт, хотя и не ложась с ней в постель. Это был такой полномасштабный телесно-духовный трах. Как оно бывает, когда вкладываешь всю душу. Вот что значит – сосредоточиться.

Когда Фейт дала свое согласие на работу в фонде, он отправил Конни Пешель в скелетообразное пространство, которое представлял собой тогда двадцать шестой этаж, чтобы подыскать место под ее кабинет.

– Мисс Фрэнк нужны окна повсюду, – наставлял он Конни.

– Я стенки долбить не умею, мистер Шрейдер, – объявила она. Вот ведь стерва. Она работала у него с самого дня основания фирмы, то есть еще с семидесятых. Его жене Мадлен она нравилась, причем все сходились на причине – Конни Пешель была откровенно уродлива: толстая шея, будто бы на болтах, лицо, изрытое дрянью, которая миллион лет назад была юношескими прыщами – по ней она непонятно зачем размазывала тональный крем цвета обжаренного арахиса.

Впрочем, то, что Конни такая непривлекательная, Мадлен не утешало лишь от части. В принципе, ей было все равно, захочется Эммету трахнуть свою секретаршу или нет. Ей было прекрасно известно, что после женитьбы он спал с несколькими женщинами. Такова была его натура, а кроме того – и часть их негласной договоренности. Но та же договоренность молчаливо утверждала, что спать он может только с теми, кто не вызывает у него уважения и восхищения, а с теми, кто вызывает, – ни-ни. Элементарное уравнение. Тем самым реальной угрозы их браку не возникало, потому что хотя Эммету Шрейдеру и нравилось развлекаться в постели с самыми разными женщинами, он был не из тех мужчин, кто пустит всю жизнь псу под хвост ради человека, не интересного ему интеллек туально.

Сила с самого начала была на стороне Мадлен, поскольку она была богата, а он – беден. Деньги, на которые был основан «Шрейдер-капитал», пришли из ее семьи. Жениться на нью-йоркской наследнице состояния Траттов, если сам ты – сын чикагского молочника, значило обречь себя на суровые испытания. На семейных сборищах у Траттов его окатывали ледяной водой. С ним поначалу не желали говорить, даже смотреть на него не желали. На раннем этапе брака Эммет, пытаясь показать, что состояние жены ничего для него не значит, устроился на унылую работу в «Набиско», Мадлен же волонтерила в разных благотворительных фондах. Были они скучающей четой, время от времени отправлялись в Европу путешествовать или ездили в Вегас сыграть в казино. Только после рождения Эбби в доме затеплилась какая-то жизнь. Мадлен оказалась прекрасной матерью – чуткой, жизнерадостной, но поскольку саму ее растили няньки, она на автомате наняла няню и Эбби, так что занять свободное время ей по-прежнему было нечем.

Эммет изменял ей часто. В этом не было ничего исключительного; многие знакомые ей мужчины частенько грешили – так сказать, подзаряжали аккумуляторы. Но когда Эммет явился домой той теплой ночью в 1973 году после единственного и совершенно ошеломительного сексуального опыта с Фейт Фрэнк, молодой так называемой феминисткой из этого новоиспеченного дамского журнала, который пытался продать «Набиско» рекламный модуль, ему самому уже было ясно, что здесь все иначе. Он был так возбужден и ошарашен случившимся, что долго сидел в темной гостиной их дома в Бронксвилле, тихонько разговаривая с самим собой, пытаясь понять, что делать дальше. Секс с Фейт оказался изумительно динамичным и принес ему множество откровений. Ему этого хотелось до боли по ходу ужина в «Кукери» и пока они ехали в такси до ее квартирки: а потом, в постели, боль вдруг яростно разрешилась, кончик его длинного пениса прикоснулся к самым ее глубинам, и для него это стало столь же переломным мигом, как миг соприкосновения кончиков двух пальцев на «Сотворении Адама» в Сикстинской капелле. То был не просто секс, между ними возникла прочная связь. Все его нервные окончания будто бы прикрепились к этой умелой и умной женщине. Она была независима, и ему вдруг захотелось зависимости от нее.

А потом она произнесла эти слова: «Ты женат», одним махом отменив возможность повторной встречи. Вот почему он ушел от нее в тот вечер, вернулся домой и сел в кресло в темной гостиной, вспоминая изумительное тело Фейт, вид, ощущение, вкус и запах – она сказала, что духи ее называются «Шерше» – но этим дело не ограничивалось. Ее духи мешались с запахом соленой воды и еще чего-то, свойственного только Фейт. Он вообразил себе мозг, лежащий внутри ее изящной головы, именно он делает ее любознательной, остроумной и непреодолимо притягательной.

Он сказал, что на следующий день позвонит ей по поводу покупки рекламного модуля, но собирался заодно уговорить ее встретиться снова. «Ты просто должна со мной встретиться», – скажет он ей. Станет умолять, поведает, что они с женой живут каждый своей жизнью, что жене, по сути, все равно – при том что такого мира, где это было бы правдой, не существовало.

Мадлен слышала, как он вернулся домой, беззвучно вошла в гостиную в атласном халате, глянула на него – вот он, сидит, ошеломленный, взбудораженный, разбитый – и поняла. Как она поняла? Как-то поняла.

– Как ее зовут? – осведомилась Мадлен.

– Ох, – только и ответил он на долгом выдохе.

– Эммет, я тебя прошу, скажи мне. Мне лучше знать.

Лгать он не умел, а кроме того, все еще находился в горниле сильных чувств, которыми его окружила Фейт, и потому ответил:

– Одна женщина, с которой я познакомился на работе.

– Назови имя.

– Фейт Фрэнк.

– Работает в «Набиско»?

– Нет. Хотела продать рекламное место в своем журнале.

– В смысле, она издательница?

– Да.

– «Редбук»? «Макколс»? «Ледис»? «Хоум джорнал»?

– «Блумер».

– Первый раз слышу.

– Борцы за права женщин, – объяснил он слабым голосом. – Ну, знаешь таких.

Жена молча глядела на него.

– Полагаю, она красивее меня, – заметила она. – Вопрос – она меня интереснее? И умнее?

– Мадлен, не надо.

– Ответь, Эммет.

Он опустил глаза на свои стиснутые ладони.

– Да.

– Да – что? Интереснее или умнее?

– И то, и другое.

Жена стояла, осмысляя. Она задала вопрос, теперь нужно было принять ответ, хотя в нем прозвучала жестокость, которой он не имел в виду.

– Она в свете бывает? – осведомилась она.

– Насколько я понял, да.

– Понятно.

В первый момент знакомства Мадлен показалась ему сексуальной, остроумной, начитанной, но через несколько месяцев после свадьбы он понял, что репертуар ее реплик крайне ограничен, а кроме того, на поверку слова ее далеко не так остроумны. Она обладала вялым темпераментом и довольно скромным интеллектом. Она знала, что уже успела ему прискучить – ситуация складывалась скверная, тупиковая для обоих.

– Прости меня, – произнес Эммет. – Не знаю, что на меня нашло. Я ее хотел. Хотел чего-то, что… взбудоражило бы меня во всех отношениях. Знаю, что это подло. Но, Мадлен, я чувствую, что вся моя жизнь – какое-то болото. Эти чертовы коллеги. Там и поговорить-то не с кем, ни одного партнера для спарринга.

– Вот, выходит, что у вас с ней было? Спарринг?

– В определенном смысле.

– Боюсь, в словаре Вебстера такое значение этого слова не зафиксировано.

А потом Мадлен умолкла – она сосредоточилась, пытаясь найти выход, который спас бы ее брак. И в конце концов произнесла:

– Так. Вот какое я приняла решение. Я хочу, чтобы ты никогда больше ее не видел.

– Тебе повезло. Она хочет того же самого.

– А ты собирался ее переубедить, верно? Заставить с тобой увидеться. А уж убеждать-то ты умеешь. Тебе просто скучно, Эммет. И твоя скука представляет реальную опасность и для меня, и для нас. Скажи, чем можно развеять твою скуку? Работой?

– Я и так работаю. Работаю над печеньем с шоколадом и ванильным кремом и над крекерами со вкусом курицы.

– Я имею в виду работу, которая будет тебе по душе, – поправила она. – И чтобы ставки были высоки.

– Мне такого даже не представить.

– Работу, которая бы тебя занимала, вызывала азарт, будто интересная и сексуальная женщина, где рядом были бы люди, с которыми можно устраивать спарринг в офисе. Ты заключал бы сделки. Крупные, из тех, где на кону жизнь и смерть. Как тебе такая мысль? Будоражит?

Он посмотрел на жену тихо, без всякого выражения.

– Что ты имеешь в виду?

На следующий день Мадлен перевела колоссальную сумму денег из фамильного капитала Траттов на счет, открытый на его имя, – этот поступок противоречил всем договоренностям, которых они достигли перед свадьбой по настоянию ее ханжей-родителей. Она будто бы платила выкуп за каких-то заложников. На эти деньги он в 1974 году основал «Шрейдер-капитал». То, что в названии фирмы будет его фамилия, само собой разумелось: ему было важно, чтобы она зазвучала в полный голос. Это послужило бы доказательством его состоятельности для ее родителей, ее самой, всех остальных. Впоследствии венчурные фирмы и хедж-фонды стали получать названия, из которых торчали мечи в ножнах, над которыми высились замковые бастионы. Фонд «Мансарда». Акционерное общество «Бастион». Трест «Расщепленный дуб». Идея была в том, чтобы само название фирмы или треста несло в себе намек на крепость, способную противостоять армиям захватчиков. В итоге контор расплодилось столько, что незанятых подходящих слов не осталось совсем. Именно так писатели не один век растаскивают красивые формулировки из пьес Шекспира на заглавия своих романов, все уже разбазарили, кроме фраз совсем уж бессмысленных. Скоро, подумал Эммет, начнут писать романы под названием «Входит страж».

Эммет, который, благодаря своей причудливой памяти, все новое осваивал стремительно и жадно, с самого начала окружил себя толковыми советниками-финансистами. «Шрейдер-капитал» на диво быстро пошел в гору, и со временем Эммет сколотил состояние, в разы превосходившее состояние семьи Мадлен.

– Я теперь могу есть Траттов на завтрак, обед и ужин, – часто говорил он жене, которой навеки остался признателен. Ей это льстило – она поняла, что и сама всегда терпеть не могла своих родителей. Страшно претенциозные люди. Отец иногда ходил с моноклем.

Но до того случилась еще одна вещь. На утро после того, как он провел ночь, за размышлениями в темной гостиной, – когда Мадлен согласилась при одном условии дать Эммету денег на открытие собственной фирмы – она заявила:

– И еще ты должен прямо сейчас ей позвонить. Этой самой Фейт Фрэнк.

– Что?

Они сидели за столом и завтракали. Экономка принесла нарезанные половинками грейпфруты, и Эбби как раз спросила у родителей:

– А почему он называется «грейпфрут», хотя правильнее было бы «грейпфрукт»?

– Я хочу с ней поговорить, – объявила Мадлен.

Ему пришлось уйти в кабинет, набрать номер Фейт и передать трубку жене; мучаясь унижением, он сидел рядом, пока Мадлен рассказывала Фейт, что отдавать ей Эммета не собирается. «Он стоял со мной перед алтарем во время венчания», – прошипела она, и Эммет вспомнил день их свадьбы, как ему тогда было неловко стоять в церкви в кургузом костюме. По счастью, Фейт тут же бросила трубку, но и ей, видимо, все это показалось страшно унизительным. Эммет долго мучился угрызениями совести из-за того, что позволил Мадлен так поступить с Фейт. Странный то был миг, противоестественный: одна женщина хотела доказать другой свое превосходство, у него на глазах, а он ей позволил. Он проявил непростительную слабость, за что ему было стыдно.

После разговора по телефону Мадлен отправилась наверх в спальню и за стол больше не вернулась, а вот Эммет вернулся. Эбби сидела там одна, ковыряясь в тарелке. Тут Эммет вдруг вспомнил, схватил свой пиджак, который накануне оставил на стуле у дверей. Ощупал карманы, а потом вручил дочери бумажный зонтик, объявив:

– Это тебе.

– Ой, спасибо папочка! – сказала она. – Какой маленький! Очень понравится моей кукле Веронике-Розе.

Порой, хотя и совсем нечасто, ему все-таки удавалось доставить женщине удовольствие.

Эммет Шрейдер, по сути, больше ни разу не говорил с Фейт Фрэнк все следующие сорок лет. Он превратился в крупного бизнесмена, появлялся на обложке «Форчун», а она стала популярной сострадательной героиней всех женщин. Раз примерно в десятилетие они случайно оказывались в одной и той же огромной зале с высокими потолками, на каком-нибудь великосветском мероприятии. Но он неизменно оказывался в этой зале вместе с Мадлен, которая со временем обрела облик фигуры на носу корабля – волосы лежали ровно, будто вырезанные из дерева, платья струились величественно, скрывая могучее тело, когда-то возбуждавшее в нем желание – когда оно еще не было таким могучим.

Эммет вполне регулярно спал с другими женщинами, однако с годами это превратилось в своего рода зарядку, как будто его члену нужно было время от времени заняться аэробикой, равно как и его сердцу – ах, его сердцу. Ни одна из женщин, с которыми он спал, его не интересовала: Мадлен поставила такое условие, и он соблюдал его неукоснительно. Среди них не было ни одной, похожей на Фейт.

По мере того, как Мадлен старела и отдалялась, она, как это ни парадоксально, делалась все более интересной и уж всяко более сострадательной. Интересность как раз и проистекала из сострадательности – Мадлен жертвовала большие деньги на всякие прогрессивные начинания, в том числе и связанные с правами женщин. Она входила не только в правления музеев, но и в правление женских клиник в Бронксе и Оклахоме. С Фейт ей случалось сталкиваться и в отсутствие Эммета – однажды так вышло, что они сидели, испытывая сильнейшую неловкость, всего в трех стульях друг от друга на ужине, посвященном родовспоможению в Африке. Они не обменялись ни словом. Фотографии на экране – девочки с перекошенными лицами, девочки, страдающие от акушерского свища[22] – какое ужасное название – заслонили собой давний образ молодой Фейт Фрэнк, и того, как Эммет с ней переспал, и как в ту ночь родилась его любовь.

А потом, в 2010 году, Мадлен Тратт-Шрейдер, известная филантропка, деятельная и корпулентная, семидесяти лет от роду, попросила помощницу Эммета Конни заказать им с мистером Шрейдером ужин в «Золотом перепеле» – ресторане в Челси, оформленном в стиле роскошного железнодорожного вагона XIX столетия. Подошел официант с тарелочками, где лежали образцы молекулярной гастрономии: «воздушный» хрен, форель, приготовленная под вакуумом с «корнеплодной инфузией», стопка с тремя слоями очень пахучих супов – полагалось выпить, запрокинув голову, и температура их менялась от ледяной до горячей. После этого официант удалился с такой торжественностью, что казалось: к вам только что приходил призрак, возможно, даже сам золотой перепел в голографической форме: злато так и сияет из глаз.

Сидя в узком темном пространстве, Эммет смотрел на жену с расстояния в тысячу лет, пролистывая в голове жизнь, которую они прожили: их дочь Эбби выросла и стала финансисткой на Западном побережье, у нее подрастали два сына-серфингиста, любивших называть друг друга «дружбан». Холодная витая раковина, до блестящей розовой сердцевины которой уже почти невозможно добраться – вот во что превратился брак Шрейдеров.

Мадлен подняла вилку с бережно и старательно подвяленным листком салата, задумчиво прожевала, а потом произнесла:

– Эммет, я должна сказать тебе одну вещь.

– Давай.

– Я влюбилась.

Первое его побуждение было улыбнуться такой удачной шутке, вот только это не было шуткой, а потом он вдруг почувствовал смущение, вполне приличествующее такому вечеру: жена назначила ему официальную встречу, чтобы поговорить наедине. Они уже много месяцев не ужинали наедине и лет десять не спали в одной спальне.

– В кого? – осведомился он подозрительно и слишком громко. Один из официантов решил, что его подзывают, шагнул ближе, потом осознал свою ошибку и отступил.

– В Марти Сантанджело.

– В кого?

– В нашего подрядчика. И мы хотим быть вместе.

Эммет откинулся на подушку антикварного предмета мебели, служившего обеденным стулом. Он чувствовал себя оскорбленным. Его задели, причем как именно, он пока сказать не мог, пусть даже брак их давно выродился в остывший студень. Может, дело было в том, что это Мадлен в самом начале открыла для него все пути. Может, в том, что они уже давно приноровились жить таким вот образом, поэтому любые перемены – даже потенциально положительные – в первый момент, когда тебе о них сообщили, не могли не вызвать неприятия.

Эммет Шрейдер вообще не любил перемен кроме тех, которые инициировал сам, а инициировал он их часто, пусть и достаточно незначительные. Он знал, что за глаза его называют человеком, страдающим синдромом рассеянного внимания – однажды, когда захлопнулась дверь лифта, он услышал за ней: «Дайте вы этому типу „аддералла“[23]!» – после чего раздалось хихиканье. Может, это представление о нем было верным, и все равно его ошарашила мысль, что Мадлен хочет каких-то перемен; и вот, сидя в «Золотом перепеле» в самом финале своей семейной жизни – причем они съели только второе блюдо из восьми, предстояло разделить с бывшей женой еще целых шесть! – он вдруг захотел захныкать в кулак.

Вскоре после этого ужина Мадлен съехала. В первые дни своей нежданной и запоздалой холостяцкой жизни Эммет чувствовал почти непереносимое одиночество, накачивался виагрой и трахал женщин по всему городу – в квартирах и таунхаусах, у себя в квартире, где стены были стеклянными, а вид таким ошеломительным, что партнерши его неизменно ахали, а ему приходилось, сдерживая нетерпение, ждать, когда поутихнет их удивление, в номере-люксе отеля «Карлайл», в рёкане в Киото, а однажды – в частном отсеке самолета «Эмирейтс» на пути в Катар.

Один раз он подцепил хламидию от симпатичной молодой финансовой блогерши – болячку легко удалось вывести азитромицином. Он часто отправлял Конни покупать потом этим женщинам шарфики от «Эрмес», а иногда даже сумочки «Биркин», о которых все женщины мечтали так первобытно и страстно, будто это был тот самый описанный Дарвином инстинкт.

А потом, в одно прекрасное утро этого странного, прожитого на износ года Эммет увидел в «Нью-Йорк таймс» крошечную заметку: «Журнал „Блумер“, пользовавшийся некоторой популярностью во дни расцвета женского движения, но так и не вышедший на широкую дорогу, однако стойко просуществовавший до наших дней, закрывается». Тут же приводились слова двух основательниц журнала, одной из которых оказалась Фейт Фрэнк. Ему показалось, что имя ее на странице напечатано жирным шрифтом.

«Мы достигли многого», – так звучала эта цитата. Шрейдер почувствовал стеснение в груди и в горле – он вспомнил Фейт Фрэнк и их единственную ночь. Однако, на ум ему пришел не секс. Он вспомнил, как сильно ему хотелось, чтобы она вошла в его жизнь. Есть люди, которые производят неизгладимое впечатление, даже если вы виделись совсем мало, они будто впечатаны в ваши внутренности – и любой намек, любое случайное напоминание мучительно вас бередит.

Поскольку Мадлен вложила много их общих денег в разные фонды, защищавшие права женщин, Шрейдер со временем приобрел репутацию сочувствующего фем-защитника. Иногда ему даже делалось стыдно, что репутацией-то он пользуется, а вот собственного твердого мнения не имеет. Потом он подумал, что, может, мнение уже сформировалось: точнее, определилось. Неважно, каково истинное положение дел, главное – ему никогда не позволяли видеться с той, у кого уж точно было совершенно твердое мнение по поводу прав женщин, с Фейт.

Правило, согласно которому он не имел права с ней встречаться, больше не действовало – запрет сняли, как чары в детской сказочке. Мадлен жила своей новой жизнью с подрядчиком. Была глубокая ночь, когда он включил ночник и попросил дворецкого дозвониться домой его ассистентке во Флашинг. Конни Пешель ответила испуганно:

– Мистер Шрейдер? Что-то случилось?

– Все хорошо, Конни. Хочу, чтобы вы завтра позвонили Фейт Фрэнк.

– Кому? Феминистке? Той самой?

– Да, той самой. Узнайте ее телефон и договоритесь, чтобы она пришла ко мне на встречу. Скажите, я хочу сделать ей деловое предложение.

Фейт пришла, даже не спрашивая о подробностях. Она сидела напротив него в кабинете – осталась такой же элегантной, ухоженной, невероятно толковой, и этот ее куда более зрелый двойник все же вызвал у него прежний приступ желания, к которому примешивалось новое мучительное чувство, напоминавшее, что и сам он уже – не тот темноволосый молодой сотрудник «Набиско» в пиджаке в индийском стиле, да и она изменилась тоже. В 1973 году, у нее в постели, он скользил лицом вдоль ее тела, вверх, вниз, вглубь, а к ее щекам прикасался с настойчивостью, в которой, возможно, содержалось подсознательное понимание, что это никогда не повторится. Он насладился ею, будто последним пиршеством в жизни. Оба пропитались друг другом: он весь пропах «Шерше», а она – лаймом. Когда все закончилось, оба очнулись встрепанными, потрясенными. И он, по крайней мере, полностью потерял голову.

Со времен той давней ночи Фейт жила полной жизнью, сделала прекрасную карьеру, как, впрочем, и он: оба прокладывали новые пути, вгрызались в землю, смогли поменять столько судеб. И вот, после нескольких десятилетий прокладки путей, они снова вместе. Какая изумительная штука жизнь, с этими ее непредсказуемыми финалами. Впрочем, это еще не финал. Может, это только зачин. Он понятия не имел, что получится, что выйдет дальше. Знал одно: он хочет, чтобы она каждый день была рядом.

– Зачем ты меня позвал, Эммет? – спросила она в тот день, войдя в его кабинет. – У нас с тобой второе свидание?

Он взревел от радости.

– Ага, – подтвердил он. – Если не возражаешь.

– Обычно мужчина, который хочет пригласить даму на второе свидание – или она его – ждет меньше четырех десятков лет. Что-то мы припозднились.

– Ты уверена? Я могу тебе подарить букетик или шоколадную конфетку от Уитмена. Помнишь, были такие? И у каждой свое название. «Тягучая патока». «Бодрящая вишня». «Море миндаля». Отлично выглядишь, Фейт. Мне нравится твой стиль. Прямо элегантная европейская женщина-руководитель в местном варианте.

– В твоих устах это не похоже на комплимент.

– Тем не менее, это он.

– Ну, тогда спасибо, Эммет. Ты тоже прекрасно выглядишь. – Она закинула одну длинную ногу в сапожке на другую, потом переменила и произнесла: – Ладно, давай перейдем от того факта, что давным-давно у нас с тобой один раз было, к следующей стадии.

– Да, было всего раз, но с какими чувствами. И настоящая печаль в конце. Нас свели звезды, согласна?

Фейт улыбнулась.

– Согласна. А теперь поведай, пожалуйста, зачем я здесь.

Он изложил ей свой план, привел двух помощников, чтобы она поняла, какие перспективы открываются перед женским фондом, который он предлагает ей возглавить.

– Прежде всего он задуман как платформа для самых животрепещущих выступлений по женским вопросам, – произнес он.

У нее тут же возникли сомнения.

– Ты уж прости, но я плохо представляю себя в расфуфыренной фирме вроде твоей. Как меня воспримут? – спросила она.

– Как дальновидную женщину, – ответил он. – Все будут завидовать, потому что тебе не придется побираться – как приходилось во времена твоего журнала. «Кормер паблишинг» был мизерной лавочкой. Я посмотрел на цифры, у них ни один из журналов толком не встал на ноги. Все эти «Собиратели статуэток» и «Наши дети выросли». Кому это надо? Чушь полная.

Она отказалась, но потом выдвинула собственные условия, в том числе финансирование спецпроектов – и соглашение было достигнуто. Первое время «Локи» занимался тем, для чего и был создан, однако в последние годы другие сотрудники «Шрейдер-капитал» начали давить на Фейт, чтобы она изменила облик фонда – добавила ему сексуальности, как выразился кто-то из них. Тогда можно дороже продавать билеты, привлекать больше журналистов. Например, эта певица Опус – она, кстати, стала еще и кинозвездой – выступит на их ближайшем мероприятии. Эммет знал, что Фейт противно возиться с этими знаменитостями, маникюршами, ясновидящими – но что она могла поделать?

На последней конференции ясновидящая мисс Андромеда объявила, что видит в будущем женщину-президента. Толпа взревела от восторга. А потом ясновидящая вгляделась в свои карты, или таблицы, или хрустальный шар – что там у нее было в руках – и произнесла:

– Вижу, откуда… из Индианы.

– Блин, – не сдержался кто-то. Повисло угрюмое молчание – они представили себе будущее, в котором сенатор Энн Макколи, с виду этакая добренькая бабушка с хорошо подвешенным языком, выигрывает президентские выборы, и женщинам снова приходится делать подпольные аборты, врачей кидают в тюрьму, девочки-подростки рожают нежеланных детей, приводя их в бессердечный новый мир.

Когда Эммет впервые объявил о своем плане взять на баланс женский фонд, его финдиректор пришел в ужас от размеров предложенного бюджета. Тем не менее, все сработало. Скольким обиженным женщинам мы дали возможность заявить о себе публично – и смотрите, какие в результате на нас посыпались пожертвования. Все это пошло на пользу «Шрейдер-капитал» и его репутации, которая постоянно нуждалась в подправке, а также помогло и самому Эммету, который теперь каждый день встречался на работе с Фейт, после того как не видел ее так долго и тосковал по ней со странной, неизбывной печалью.

Выпадали за эти четыре года такие дни, когда она часов в пять поднималась к нему в кабинет – или он заходил к ней – и просто наслаждался тем, что она сидит напротив. Она снимала сапожки, растирала ноги, сидела и говорила тихонько, лучась своим привычным умом. Рассказывала ему, как у нее прошел день, он рассказывал, как день прошел у него. Они пили хороший «Мальбек», их обволакивало долгое уютное молчание. Иногда обсуждали детей, Линольна и Эбби, первый – серьезный и упорный, бесконечно дорогой матери, потому что он – ее сын; вторая – порывистая и очень многого достигшая. Он же все еще видел Эбби совсем маленькой, вспоминал ощущение ее откровенной, как из мифа об Электре, любви: девочка на коленях у отца, кринолин и горячая попка.

Иногда по ходу этих посиделок он заговаривал о той или иной женщине, с которой недавно переспал – как она помогла снять физическое напряжение, а это теперь, после выхода на пугающую арену старости, не так уж мало – виагра для него теперь поважнее лосьона от загара. Фейт чутко слушала, не судила, иногда сообщала какие-то мелкие подробности своей жизни, хотя по большей части эти вещи замалчивала. Они говорили про общих давних знакомых. Он выпускал накопившуюся ярость и раздражение.

А еще они всегда много смеялись. Смех у Фейт был изумительный. И шея неподражаемая. Просто полный набор, думал он иногда. И вот он сидит у нее в гостиной, утратив ее уважение, вызвав ее гнев и презрение – все из-за этой дурацкой истории в Эквадоре – и страшно мучается.

– Мне трудно поверить, что ты докатился до такой лжи лишь по той причине, что невнимательно слушал на заседании, – выговаривала ему она. – Ты и сам знаешь, что все не так просто. Сосредоточение – это дымовая завеса. Ты умеешь сосредотачиваться, видела своими глазами. Например, на моих словах.

– Я должен был внимательнее слушать на том заседании, не должен был позволять им заменить твою протеже, должен был закрыть фонд и публично во всем признаться. Накажи меня, Фейт. Только не обдавай холодом.

Фейт поджала губы, и на миг стала похожа на всех женщин в мире, когда они сердятся на мужчину.

– Я скажу, что я решила, – произнесла Фейт. – И отвечать ничего не надо. Просто выслушай.

Он кивнул, сложил руки на коленях и сделал вид, что весь внимание. Просто воплощение внимания, на такое способны только высшие существа, им он и попытался подражать.

– Я не собираюсь поднимать шум, – начала Фейт. – Это плохо отразится на фонде, перекроет нам возможности предпринять что-то еще. При том, что мне омерзителен нравственный вакуум, который, как мне представляется, царит наверху, в «Шрейдер-капитал», я не могу просто взять и бросить работу – чем я тогда стану заниматься? Я и дальше буду брать у тебя деньги, Эммет, но со внутренним неприятием. Буду брать и использовать, и внимательно следить за их расходованием, потому что особого выбора у меня нет. Все мы приходим на землю, чтобы совершать то, к чему предназначены, – продолжала она. – Я тружусь ради женщин. Это мое поприще. И я буду трудиться и дальше. Понятия не имею, просочатся ли слухи про эквадорскую историю за пределы нашего здания. Если просочатся, будет большой скандал, возможно, нас вынудят закрыться. Но основное мое решение состоит в том, что я все-таки остаюсь.

– Вот и хорошо. – Лицо его просто кричало о том, как велико было облегчение. – Не знаю, что бы я делал, если бы ты сказала, что уходишь.

– Прекрасно бы справился. Ты – один процент от одного процента.

– До твоего появления мне было очень скучно, Фейт, – признался Эммет. – В редакционной статье в «Уолл-стрит джорнал» меня как-то назвали «привилегированным нарциссистом». Порой мне кажется, что это правда.

Он подумал, хотя вслух и не сказал, что людям вроде него время от времени нужно напоминать, чтобы они не превращались в привилегированных нарциссов. А для этого им нужен человек вроде Фейт.

Эммет порывисто схватил Фейт за руку, несколько секунд она ее не отнимала. А потом подвинулась, руки разомкнулись.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Час уже поздний.

Она встала, поэтому он встал тоже.

– Так не знает никто, кроме Грир Кадецки? – уточнил он. – И того, кто ей это сообщил?

– В этом я не уверена.

Они помолчали.

– Грир ведь не станет болтать, да? – спросил он.

Фейт покачала головой.

– Вряд ли станет. При этом она уже уволилась. Была неприятная сцена. Мне она нравилась, я много в нее вложила.

– Да, как это у тебя принято. Ты с ними всеми нянчишься.

– Нянчиться – это только часть дела, – сказала она. – Их еще надо брать под крыло, если видишь, что им этого хочется. Но тут есть и другая сторона, и состоит она в том, что рано или поздно их надо отпускать. Раз – и отбросил от себя. Потому что в противном случае они так и не научатся управляться самостоятельно. Случается отбросить слишком резко. Тут надо проявлять осторожность, – она помолчала. – Но тебе тоже не помешает кое с кем понянчиться. С твоими с верхнего этажа.

– Сделаю, – пообещал он, воодушевившись: ему вдруг вспомнились двое молодых сотрудников, он и она, оба только со студенческой скамьи – они одновременно пришли в «Шрейдер-капитал». Оба – умные, хваткие, целеустремленные, у каждого свой, яркий талант. Оба многообещающие.

– Это совсем не обременительно, – сказала Фейт, – а они будут тебе очень, очень, очень признательны. И попытаются это тебе продемонстрировать. Есть доказательства, – добавила она, кивая на что-то, на что смотрела.

Эммет обернулся. На полу возле дивана стоял большой ящик без крышки, где лежали разные предметы – некоторые все еще в подарочных обертках, другие уже развернутые.

– Что это? – удивился он.

– Благодарственные дары, сентиментальные безделушки, милые розыгрыши. Личные воспоминания.

– От кого они?

– Много от кого. От людей, с которыми я общалась за долгие годы. Многих видела лишь единожды. Иногда присылают по почте, иногда передают на встречах и конференциях. И к каждому прилагаются слова, что я так или иначе помогла этому человеку, а если подарок присылают по почте, всегда есть записка, но иногда я знать не знаю, от кого дар – мне даже имя в записке ничего не говорит или вспоминается совсем смутно – но судя по записке, для человека эта встреча стала определяющей. Думаю, так и есть, потому что иначе она бы не запомнилась. Все эти вещи лежат тут слишком давно, покрываются пылью. И это не единственная коробка. Только верхушка айсберга. Дина на следующей неделе поможет мне их разобрать. В семьдесят один год начинаешь смотреть на материальные предметы по-иному. Прошло время собирать вещи. Пора их рассеивать.

Эммет наклонился, пододвинул ящик к себе, заглянул внутрь, порылся, вгляделся. На самом верху лежала кружевная подушечка, из тех, что очень милы женщинам: саше. Он поднес ее к носу, но запах уже выветрился.

Вот цепочка для ключей с маленьким сапожком – наверное, в память о сексуальных замшевых сапожках, которыми Фейт так знаменита.

Вот три баночки: одна пустая, в другой какое-то древнее темное варенье – а в нем, возможно, споры ботулизма, в третьей – драже. К той, где драже, прикреплена записка:

Фейт,

Понимаю, вам дарят много конфет, потому что вы и сама такая конфетка. Но я уверена, что ЭТИ вы обязательно сможете оценить! (Я вообще уверена, что вы можете абсолютно все!)

Целую,

Венди Сэдлер.

А вот футболка с изображением омара, а вот старая, дурацкого вида детская книжка под названием «Летние забавы близнецов из Брэдфорда». На обложке аляповатая картинка: мальчик и девочка пускают воздушного змея. Эммет открыл и увидел надпись:

Дорогая Фейт,

В детстве это была моя любимая книжка, мне очень захотелось вам ее подарить.

С любовью,

Дениза Мангузо (с того ужина в Чикаго!)

– И как прошел ужин в Чикаго? – поинтересовался он.

– Ты о чем?

– Об этой надписи. Кто такая Дениза Мангузо?

– Понятия не имею.

Эммет разглядывал дальше. Вот браслет из бисера на конопляной веревочке. Игрушечный пластмассовый космический корабль, на боку написано «НАСА», к нему приложена записка:

Дорогая Фейт,

Я теперь работаю в НАСА заместителем директора по инженерным вопросам, если приедете в Вашингтон, с удовольствием покажу вам город. Я бы ничего не достигла, если бы не вы.

С признательностью,

Олив (Митчелл)

Коробочка с домашней пастилой. Эммет открыл и увидел, что тут можно только зубы сломать – пастила давно высохла, покрылась блестящей коркой из сахара и орехов, полностью окаменела.

– А это какого года, Фейт?

– Мне-то почем знать?

– Хоть какого десятилетия?

Павлинье перо, перевязанное ленточкой, а вот изящная перьевая ручка со странной надписью: «Перо могущественнее пениса».

А вот – тоже странная штука – сковорода, ею никогда не пользовались, даже этикетка на месте. Что она в себе воплощает? Тоже какой-то милый розыгрыш, подумал он, про который Фейт то ли помнит, то ли нет, притом что даритель ведь специально пошел, купил и отдал ей в знак любви. Всем этим женщинам хотелось установить хоть какую-то связь с Фейт. Она для них была плазмой. Может, тоска по добренькой мамочке, подумал он, а может, и другое: хочу быть такой, как ты. Как же много этих женщин, как много. А Фейт только одна.

– Тяжело, наверное, быть особенно важным человеком для людей, которые для тебя не имеют никакой важности, – заметил он.

– Я вряд ли соглашусь с твоим толкованием. Не забывай, они мне тоже очень многое дают.

– И что именно? – поинтересовался он. – Мне любопытно.

– Ну, только ради них я все еще здесь, – ответила она, и добавлять что-либо еще не захотела.

Он подумал: интересно, перед кем Фейт Фрэнк раскрывает душу. У нее есть подруги – все эти старушки из старых времен, в том числе Бонни, лесбиянка с курчавыми патлами, и Эвелин, светская дама в костюмах карамельных цветов. Он знал, что они – конфиданты Фейт, у них есть общие фотографии из самых разных времен. Эммет внезапно вспомнил фотографию, на которой Фейт и другие лежат, растянувшись на полу какого-то офиса. Все сумбурно, неупорядоченно, деятельно. Но отчетливее всего он вспомнил, какой счастливой выглядела Фейт в окружении этих женщин, какой раскованной и довольной.

Эммет внезапно подумал: почему за все эти годы Фейт не нашла мужчину, который был бы с ней рядом? Ведь она овдовела совсем молодой. Почему сильная женщина обязана сама служить себе щитом? Или, может, Фейт просто так хотела, потому что мужчины отвлекают, требуют слишком много заботы. А может, мужчина в жизни – дополнительное обременение. Они с Фейт могли стать возлюбленными, подумал он сейчас – когда было уже совсем, совсем поздно.

– Я все сделал не так! – произнес он, не сдержавшись.

– Что именно? – Фейт, похоже, напугал такой всплеск эмоций.

– Я мог бы тебя любить, – сказал он. – Мог бы, Фейт. Мы бы с тобой дополняли друг друга. Оба мы живем такими непомерными, даже нелепыми жизнями. Секс стал бы для нас высвобождением и откровением. Как и разговоры потом. Я жарил бы тебе яичницу среди ночи. Я хорошо жарю яичницу среди ночи – спорим, что ты об этом не знала. Но я все пустил коту под хвост, а теперь ты считаешь меня сволочью.

Она стояла к нему лицом, потрясение понемногу проходило, одной рукой она некоторое время слегка массировала себе шею. А потом произнесла коротко:

– Не считаю.

Час был поздний, скоро ему пора домой. Водитель ждет в машине, и потом они с Фейт лягут каждый в свою постель, где, если бы им того захотелось, вполне хватило бы места двоим, но сегодня так не будет. Они уже немолоды и близостью должны распоряжаться рачительно. Эммет поставил ящик на прежнее место – ящик с подарками, присланными Фейт людьми, которых она знала, встречала, чью жизнь изменила, просто оказавшись поблизости – многие из этих людей исчезли из поля ее зрения, но это не имело особого значения, потому что ко всем она испытывала благожелательное расположение, и они это знали.

Эммет попытался вообразить, что бы он подарил Фейт, чтобы выразить свои чувства. Ему ничего не приходило в голову – ничего, что было бы и осмысленным, и запоминающимся. А потом он вдруг понял, что уже сделал ей такой подарок. Этим подарком был фонд.

Глава тринадцатая

Идея своей видеоигры пришла к Кори Пинто не одномоментно, она зрела много лет. Все это время он не отдавал себе отчета, что создает видеоигру, просто считал себя человеком, который много играет в видеоигры и по ходу дела мучительно, исступленно думает о своей утрате. Это исступление по ходу игры в итоге открыло ему то, что всегда таилось внутри. Так что, проявившись, наконец, в сознании, сюжет игры был полностью готов.

Кори долгое время посещала одна и та же мысль: утратив любимого человека, можно потом посвятить всю оставшуюся жизнь его поискам, но не найти его или ее никогда, совсем никогда, какие труднодоступные места ни посещай, в какие пещеры ни забирайся, какие завесы ни приоткрывай, в какие дома ни заглядывай. Умершего на самом деле больше нет, но, хотя с научной точки зрения факт этот выглядит очень простым, принять его оказывается непостижимо трудно, если речь идет о любимом человеке.

Но есть и другое: когда умирает близкий тебе человек, люди, которых ты продолжаешь видеть – сиречь живые – иногда начинают очень сильно напоминать того, по кому ты тоскуешь. Внезапно проявившееся сходство, знакомая форма головы или перелив смеха – и ты кидаешься в погоню, только чтобы обнаружить, что гнался за незнакомцем, который не имеет ничего общего с тем, кого ты искал. После этого ты начинаешь гадать: почему парнишка, что стоит перед тобой, этот неведомо кто с очень неприятным смехом и невыразительным лицом, жив, а твой братишка – нет?

И все же мысль не уходит: если искать очень упорно, в самых дальних уголках, в результате можно найти того, кого ищешь. Может быть – может быть, Альби все еще где-то на этом свете, хотя и умер три года назад. Может, истинная загадка смерти состоит в том, что мертвых выхватывают из их текущей жизни и вынуждают переселиться в другое место – этот процесс похож на реинкарнацию, но происходит не в будущем, а прямо сейчас. Своего рода программа защиты свидетелей, основанная на понятии смертности. Если их отыскать, выглядеть они будут так же, как и всегда. Нужно лишь разобраться, где их искать. Нужно лишь разобраться, куда смотреть.

На этом и основывалась игра Кори. Он ощущал, что, отказываясь принимать факт гибели Альби, он ведет себя как ребенок. Да, он принял его во всех важных смыслах, потому что, в отличие от мамы, был психически крепок: он общался с другими людьми, мог с ними выпить и поговорить на разные темы, не про одну только смерть, он прекрасно справлялся с работой и ладил с другими сотрудниками в «Вэлли-тек» в пижонском Нортгемптоне, в двадцати пяти минутах от Макопи. Магазин, с виду скромный, требовал полной самоотдачи. Клиенты были фанатично, первобытно привязаны к своим компьютерам. Они влетали в зал с ноутбуками в руках, как вбегают к ветеринару с больным или раненым животным.

– Чем я могу вам помочь? – участливо интересовался Кори.

– Выключился и не включается! А у меня страшно важная работа!

– Вы бэкап создавали?

– Э-э, ну, в последнее время чего-то нет. – Потом с обидой: – Я же не знал, что он выключится!

– Давайте посмотрим.

Кори отправлялся в мастерскую, расположенную за торговым залом, и уносил с собой покорную работящую машинку, у которой никто не спрашивал ее собственного мнения. В итоге всегда оказывалось, что беда именно в том, что это машинка. Ее можно оживить несколько раз, даже много раз, но при этом тебе понятно, что рано или поздно клиенту придется махнуть на нее рукой и заменить ее другой, причем содействовать ему в этом придется тебе.

Именно в магазине Кори познакомился с членами онлайн-сообщества геймеров – которое на деле было никаким не сообществом, а поразительно многочисленным и разномастным сборищем людей, обитавших в разных домах и часовых поясах по всему миру, при этом всем им нравилось днем и ночью играть в видеоигры. Иногда несколько его коллег составляли команду и играли в «Дота-2», каждый из своего дома. А раз в неделю работники «Вэлли-тек» собирались неподалеку от магазина, в квартире угрюмого Логана Берримана тридцати лет от роду, который был не только старшим техником в «Вэлли-тек» и программистом, но еще и членом достаточно известного сообщества контрданса, которое недавно зародилось в Пионер-вэлли.

Логан и его подруга Джен жили на верхнем этаже дома на Фрут-стрит в компании скрипок, кошки и баночек пчелиной пыльцы, тускло поблескивавшей на кухонной полке каждой гранулой. По вечерам сотрудники «Вэлли-тек» – Логан, Хэлли Битти, Питер Вонг, а теперь еще и Кори – расслаблялись там: пили пиво, прямо зубами выщелкивали молодые соевые бобы из ворсистых стручков, а потом пару счастливых часов вместе резались в «Контрстрайк».

Реальный, физический мир Логана и Джен, прогрессивный мир города Нортгемптона в штате Массачусетс, где находился Смит-колледж, состоял из преподавателей, психиатров и всевозможных лесбийских пар, а также кофеен, собак неопределенных пород в банданах и детей, похожих на беспризорников, хотя половина из них была детьми преподавателей и психиатров – бесприютных подростков, которые возвращались в свои набитые книгами дома только ближе ко сну. То был мир сексуально просвещенный и с виду эгалитарный. В квартире Логана и Джен, на закате, женщины и мужчины свободно и азартно предавались игре. Это выглядело как сон о равных возможностях, при том что Кори знал: мир интернет-игр буквально утопает в оголтелой ненависти. В этом мире женщины постоянно подвергались домогательствам и угрозам – то была миниатюрная копия реального мира. Кори сам видел безграмотные записи, которые тролли вывешивали в комментариях: «БОШКУ БЫ ТЕБЕ ОТАРВАЛ ШОЛАВА». Давным-давно Грир сказала Кори – после того, как познакомилась с Фейт Фрэнк и увлеклась феминизмом: «Я часто говорю себе, что, если человека тянет на членовредительство, он просто хочет сказать: „Я страшно зол и не знаю, что с этим делать“».

Он нередко представлял себе, что сидит в этой квартире, а с ним рядом – Грир: само ощущение, что все остальные воспринимают их как пару, его бы сильно будоражило. Тут ему внезапно по ассоциации пришла в голову другая мысль: если у Грир сейчас в Нью-Йорке есть пара, то есть, она с кем-то встречается, или состоит в длительных отношениях, или как там она это для себя формулирует – возможно, партнер завлек ее историями собственной борьбы с женоненавистничеством. Безотказный способ привлечь к себе Грир. Мысль эта немного покрутилась у Кори в мозгу, потом исчезла. Ему сейчас до Грир не добраться, ей до него тоже. Чем дольше длится разрыв с человеком, тем сильнее расходятся ваши пути. Кори с трудом понимал, как могут люди, не знавшие друг друга в ранние годы, превратиться в пару. Чем старше становишься, тем больше у тебя возникает всевозможных странностей. Ему нужна была подруга, которая с пониманием отнеслась бы к его жизненным обстоятельствам. Ведь он был взрослым мужчиной, который жил с матерью.

Если Кори спрашивали, с кем он живет, он никогда не отвечал: «Живу с мамой» – в этой фразе было что-то от Нормана Бейтса[24]. Вместо этого он говорил: «Живу дома». В 2014 году экономика более или менее восстановилась, и то, что человек живет дома, совершенно не обязательно свидетельствовало о чем-то плохом или хорошем.

Сегодня он не мог задержаться с друзьями допоздна: нужно было ехать домой, подать маме ужин, подготовить ее ко сну – впрочем, сообщать о причинах своего ухода он не собирался. Пусть думают, что у него дела, например, встреча с женщиной. Он – мужчина привлекательный, это он про себя знал. Но последние отношения с женщиной были у него уже довольно давно. Этой женщиной, как ни удивительно, оказалась Кристин Веллс. Кристин так давно была для него частью привычной обстановки Вобурн-Роуд, что он перестал воспринимать ее как личность. Так, существо, которое они с Грир всегда считали ниже себя. Она всегда играла невнятную роль Тупой Девицы С Нашей Улицы. Но потом Грир исчезла из жизни Кори, а Кристин все еще жила дома и работала в «Пай-лэнд»: Кори иногда заходил в это кафе ближе к вечеру, когда день растворялся в серовато-лиловых сумерках.

Он входил, брал кусок пиццы, и, если Кристин в тот день работала, между ними завязывался односложный разговор, которому случалось (или не случалось) перерасти в многосложный. Однажды он оказался там перед закрытием, они с Кристин ушли вместе, брели вдвоем по улице, и то, что тела их оказались так близко друг к другу, будоражило своей новизной. У Кристин Веллс было ладное тело, от него веяло запахом теста, как веет душистым ветерком от открытого окна.

– Хочешь зайти? – без обиняков обратился он к этой женщине, которая когда-то отставала от него на уроках чтения на целых три ступени. Прелесть взрослой жизни состоит в том, что уроки чтения больше ничего не значат! А говоря точнее, больше ничего не гарантируют. Даже если ты был в наипервейшей группе во всем мире, этакая альфа-пума среди «Пум», это все равно не защитит тебя от смерти брата, от ухода отца, от того, что любимой больше нет в твоей жизни.

Кристин впервые вошла с Кори в его дом, при том что они почти всю жизнь прожили по соседству. Он вспомнил тот день – почти два десятка лет назад – когда к нему впервые заглянула Грир. Войти в чужой дом – все равно что внедриться в чужое тело. Видишь, из чего человек состоит, в чем он всю жизнь варился.

Когда они с Кристин вошли, мама его сидела перед телевизором.

– Мам, тебе нужно чего-нибудь? – спросил он, она же подняла глаза из большого кресла, в котором часто сидела днем.

– Нет, спасибо, Кори, – сказала она, а потом прищурилась, смущенно разглядывая Кристин. – А кто эта девушка?

– Я Кристин из соседнего дома, – пояснила Кристин. – Где Веллсы живут, знаете?

– Там еще садовые гномы?

– Точно. Хотя, на самом деле, уже нет. Их довольно давно сперли.

Кори отвел Кристин наверх, к себе в комнату, закрыл дверь. Оказавшись с ней наедине, он невольно сравнил ее с Грир. Женщина на замену – мобильник, выданный на время ремонта обычного: модель куда менее продвинутая, однако ведь тоже женщина, душистая и мягкая, знающая, какова жизнь здесь, в Макопи, – она не станет спрашивать у Кори, почему он «застрял в этой дыре». Кроме того, у нее были податливые губы, а нижняя оказалась рассечена на две подушечки. Они выкурили косячок, чтобы хоть как-то приглушить неловкость момента. Травка стала для него своего рода приправой к существованию – он открыл ее вскоре после краткого приключения с героином, в которое его втравил братец Саб. Выкурил косячок – снесло все преграды, а вот понюхал героина – и у тебя снесло крышу, будто торнадо прошел: спасибо, больше не надо.

Кори и Кристин курили вместе в полном молчании, потом он поднял глаза и вдруг увидел, что она возвышается над ним, будто строительных кран. Он медленно поднялся к ней навстречу, лица их встретились. Из ее приоткрывшегося рта шел дымный, ржавый запах, как будто где-то внутри запеклась кровь. Целуя Кристин Веллс, Кори осознал, что сексуальное возбуждение бывает разной силы и концентрации, но, если не считать этого, телу все равно, кого ты целуешь. Он так давно вообще никого не целовал.

– А ты в школе таким был, блин, задавакой, – сказала Кристин, когда поцелуй завершился, они отстранились и поглядели друг на друга. – Так всегда одевался аккуратненько. Тебе что, мамаша все рубашки гладила? Выглядел вечно прямо с иголочки. Чистенький – аж жуть. Чистой воды маменькин сынок.

– Угу. Зато я теперь глажу ее одежду. Quid pro quo[25].

– Чего?

– Ничего.

Придумать других тем для разговора ему не удалось, а потому он без лишних слов лег на нее сверху, боясь расточить и так довольно скудные силы и интерес.

Связь их продолжалась целый месяц – за это время они потратили ошеломительное количество часов на то, чтобы курить травку и валяться в постели. Там они и лежали, когда в один прекрасный день комнату вдруг озарил свет, раздался гулкий хлопок двери, Кори поднял глаза и увидел, что на пороге стоит его миниатюрная мама.

– У меня запор, – объявила Бенедита.

– Ну охренеть теперь, – тихонько пробормотала Кристин.

– Кори, дай мне, пожалуйста, «дулколакс»[26]. Я искала и не нашла.

– Да, мам, сейчас, минутку, – сказал он.

Бенедита удалилась, шаркая ногами. За прошедшие годы у нее выработалась такая походка: Кори уже так привык к шарканью ее розовых домашних туфель по всем комнатам дома, что звук этот его почти что успокаивал, будто потрескивание поленьев в очаге. Но Кристин глянула на Кори с праведным гневом, он впитал его и ощутил прилив встречного гнева, потому что Кристин не имела на него никаких прав, и с какой это радости она считает иначе?

– Фу, гадость какая, говорить вслух такие вещи, – заметила она.

– Ну, ей просто больше некому про это сказать.

– Я тоже с матерью живу, но она со мной всяким говном не делится. И меня это устраивает.

Кори передернул плечами – хотелось, чтобы она ушла. Забота о матери стала для него и работой, и сутью существования. Он распоряжался ее жизнью, стараясь делать так, чтобы боли она испытывала не больше необходимого. Ему не хотелось, чтобы Кристин вторгалась в эту епархию, ей полагалось ее игнорировать и не высказываться по этому поводу. А она позволяет себе возмущаться, указывать, иметь собственное мнение, и вот все, что в Кристин Веллс мимолетно представилось ему эротичным – крошечная собачья будка, вытатуированная на лодыжке, длинные ухоженные волосы и податливый рот – внезапно сделалось отвратительным. Кори полностью потерял интерес ко всему, что было связано с этим существом, потому что оно пересекло установленные для него границы, да еще и оскорбило его мать. Хуже того – оскорбило и его мать, и его. Оскорбило то, чем они с матерью были друг для друга. Нет, оно оскорбило только его.

– Кристин, я встану, – сказал он. Рядом с ней он начинал говорить в непривычной для себя манере. «Я встану» вместо «Мне нужно встать».

– Кори, ты че, окрысился на меня за то, что я офигела от твоей мамаши с ее запором?

– Типа того.

– Пошел ты в жопу, Пинто.

– Да, ладно, хорошо, очень мило с твоей стороны.

Он встал, отыскал брюки, потом рубашку – никогда еще он не одевался с таким облегчением. Кристин, однако, не двигалась. Она лежала в его постели и никуда не спешила. Выкурила сигарету, пощелкала пультом телевизора и в результате остановилась на новом варианте сериала «Юноша познает мир» – того самого, из которого он когда-то позаимствовал свое имя. Эту серию, в которой Кори отказывается участвовать в школьной постановке «Гамлета», когда узнает, что на сцену ему придется выйти в колготках, он в детстве смотрел много раз, отчетливо осознавая, насколько она типично американская, и именно из-за этого проявляя особый интерес. Теперь ему хотелось сменить имя Кори обратно на Дуарте: он готов был к этому преображению, хотя, конечно, имя его отца тоже было Дуарте, и это привносило в ситуацию неоднозначные ощущения. Кристин взяла пульт, увеличила громкость. Он знал: она теперь станет смотреть серию до конца.

Ладно, Кристин, можешь никуда не спешить, подумал он и пошел искать слабительное. Оно оказалось именно там, где он его себе и представлял: на полке в ванной, полускрытое древней мутной бутылочкой с какой-то фигней под названием «Лосьон после мытья Жан Нате». Он взял микстуру, отнес матери.

После того, как Кристин в этот день ушла, они с Кори превратились в молчаливых врагов. Если он встречал ее на улице, когда она шла в «Пай-лэнд», он неохотно махал ей рукой, но она ограничивалась горловым звуком, означавшим вроде: «Че надо?» – и шла дальше. Вскоре он перестал махать. В жизни не стало не только Грир, но и Кристин.

В итоге, когда еще сколько-то времени кануло в никуда, он, помимо забот о матери и уборки в двух чужих домах, начал самостоятельно учиться чинить компьютеры и разрабатывать игры. Обучался Кори всегда легко, его взяли на работу в «Вэлли-тек» в Нортгемптоне, подготовили, и он с невероятной, будто врожденной ловкостью стал угадывать слабости разных машин. Ему нравилось находиться вместе с коллегами в безопасном, минималистическом, тесном помещении магазина. Вечером он шел домой, делал уборку, готовил ужин, а потом играл в видео-игры, устроившись с подобранными ногами на кровати Альби и посадив Тиха неподалеку. Через несколько месяцев он начал общаться с геймерами, работавшими в магазине. Логан проявлял к нему особый интерес и, похоже, даже оказывал покровительство. Часто предлагал придумать концепцию игры, чтобы он, Логан, ее потом разработал. Кори пытался придумать.

Однажды, в конце вечера у Логана и Джен, Логан вышел с ним на улицу и, задержавшись на крыльце, спросил:

– Как, придумал чего?

– Вроде того.

– Хорошо. Буду считать твой ответ за положительный. Я и сам разрабатываю одну игру, – продолжал он. – Мне очень нравится придумывать системы и механику игр. Об этом ты не волнуйся, я справлюсь. Дело вот в чем: я через друзей вышел на одного просто отличного инвестора. Живет в Ньютоне, приедет сюда вечером в среду обсудить детали.

– А чем он занимается?

– Богатенький хирург-стоматолог. Сам геймер, но говорит, ему воображения не хватает, вот и решил нас подключить. Ему нравятся инди-игры, своего рода произведения искусства. Считает, что если сможет вернуть вложенные деньги, уже хорошо. Мы встречаемся в «Хопс», местечке на Мейсоник, где наливают крафтовое пиво. Хочешь – приходи тоже.

– Ну, я пока, пожалуй, не готов, – возразил Кори.

– До среды еще есть время. Уверен, ты до тех пор что-нибудь сваришь.

Вернувшись с работы домой, Кори уселся за стол в гостиной – мама мирно сидела напротив. В одной из многочисленных тетрадок Альби он начал писать читабельные заметки по поводу игры, которая в последнее время сложилась у него в голове – вернее, на самом деле, сложилась гораздо раньше. Вечером в среду он вошел в улей из лакированного дерева, который представлял собой «Хопс» в центре Нортгемптона. Кори чувствовал себя неуютно в этих модных заведениях, поскольку они напоминали о том, что у него было когда-то, пусть и недолго: о богатстве, которое окружало его в Принстоне, а потом – в Маниле, до того, как он от всего этого отказался.

Доктору стоматологических наук Уильяму Кронишу было тридцать пять лет: челюстно-лицевой хирург со вздернутым подбородком, изо всех сил старавшийся выглядеть аристократом.

– Я подростком был чем-то вроде гота, мне жутко нравились всякие фриковые игры. Но и отец, и дед у меня дантисты, так что, когда пришло время решать, чем в жизни заняться, я позволил подтолкнуть себя в эту сторону, поскольку вещами, которые меня действительно интересовали, на пропитание на заработаешь. Теперь у меня отличная практика, но я никак не могу забыть того, другого себя. Страшно хочется поучаствовать в создании какой-нибудь крутой игры. Сколотить на этом состояние я не рассчитываю, у меня и так с деньгами порядок. Здорово будет послушать, чего вы там придумали.

Логан отчитался первым.

– Охота на ведьм, – произнес он медленно, веско подчеркивая каждое слово. – Ролевая игра. Твой аватар – девочка, которая живет в Салеме в 1692 году. Обычная девочка. Подросток в шапочке.

– Обязательно девочка? – спросил Крониш. – Может, например, кто из деревенских жителей?

– Молодая крестьяночка, – предложил Кори.

– И верно, – согласился Логан. – Ладно, давайте расскажу, какую среду я собираюсь создавать.

Крониш поднял руку.

– Знаете, – сказал он, – пожалуй на этом и остановимся. На мой взгляд, немножко слишком стандартно. Более того, уже существует несколько игр на тему Салема. Кроме того, как я уже говорил, мне бы хотелось, чтобы это было своего рода искусство.

Взгляд челюстного хирурга переметнулся на Кори, и он опасливо поинтересовался:

– Может, ваша идея больше в этом направлении?

Кори было неудобно затирать Логана, который проявил к нему такую доброту, пусть и с оттенком жалости (он так и видел, как Джен жалостливо спрашивает Логана на кухне, за ужином из местных продуктов: «Можешь чем-нибудь помочь этому славному Кори Пинто?»).

– У нас с Логаном это общая задумка, – начал он. – Идея моя, я напишу сценарий, а он будет заниматься дизайном и программированием. В этом я совсем не разбираюсь.

Логан добавил:

– Я могу изложить свой план. Когда Кори расскажет, вы, может, подумаете: ни фига себе, как же это осуществить, столько нужно создавать сред, но…

– Погодите, – остановил его Крониш. – До этого еще доберемся. Может быть. – Потом он обратился к Кори: – Сначала расскажите мне свое видение.

И Кори начал излагать свою «идею», но не так, как, по его представлениям, дизайнеры игр излагают свои идеи, а так, как это виделось ему самому.

– Представьте, что вы отправились на поиски умершего человека, которого любили, – обратился он негромко к двум своим слушателям. – Вам прекрасно известно, что ваш любимый человек мертв, а значит поиски не имеют смысла, но у вас все равно возникло неодолимое желание его искать, потому что вы не можете поверить в то, что этого человека больше не существует. В смысле, умом вы в это верите, однако не верите в глубине души. Сами того не сознавая, вы все ищете и ищете, пытаясь обрести этого человека в снах, в других людях, в бесконечных приступах тоски, может, через прием наркотиков или через мимолетные сексуальные увлечения теми, с кем в противном случае никогда на свете не легли бы в постель. Используете все мыслимые средства. Но ничего не получается. Совсем. Да и как может получиться? Человек, которого вы любили, мертв. Его тело перестало функционировать, сердце перестало биться, в мозг перестала поступать кровь. Его не существует – и точка. Но в игровой реальности – в нашей реальности, которую я пока буду называть «Ловец душ», – у вас есть шанс его вернуть.

Кори сделал паузу, но слушавшие не остановили его, не стали задавать вопросов, кивать и вообще как-то выражать свои эмоции – было непонятно, провал это или победа. Кори, за неимением другого выхода, продолжил:

– Игра будет очень, очень трудной. В смысле, достигнуть цели удастся только считаным игрокам. В этом будет часть ее привлекательности. Большинство пользователей так и не получат того, ради чего они игру купили. Но некоторым, пусть совсем редко, удастся дойти до конца. Другие захотят знать: «Как у тебя это получилось? Как ты нашел своего человека?» На это не будет простого ответа. Игра будет… в большой степени завязана на чувства и интуицию. И одновременно на контринтуицию. Люди, которым удалось обрести своих умерших, превратятся в знаменитостей игрового мира, потому что дадут другим понять: результата все-таки можно добиться. Главное – проявить усердие и терпение в поисках того, кого утратил, а в итоге это свое упорство можно будет превратить в навык. Разумеется, в большинстве индивидуальных игр даже не будет подходящего софта, чтобы отыскать своих умерших. Но в некоторых будет, и если вам такая достанется – это будет подобно золотому билетику Вилли Вонка. Узнать это можно будет только после многих месяцев использования. Но даже если вам такая досталась, все равно многое будет зависеть от того, правильно вы действуете или нет.

– Откуда вы взяли такую идею? – спросил Крониш: голос его был лишен всяческого выражения.

Кори не собирался об этом говорить, однако натянуто объяснил:

– Погиб мой маленький брат. Попал под машину, и это фактически стало концом нашей семьи. С тех пор я навеки запомнил одну вещь. – Кори продолжил стремительно, не сделав паузы, в которой принято выражать приличествующее сочувствие. – Все, что угодно может произойти в любой момент. Для разработчика видеоигр это неплохая философия. Смысл многих игр, по крайней мере, тех, в которые играем мы с Логаном, и сводится к этому эффекту неожиданности, верно? Валун свалился. Молния ударила. Засада. Игры подготавливают вас ко всем тем валунам, молниям и засадам, которые… приукрашивают наше реальное существование.

Откуда брались эти слова? Он сообразил мигом. Из помпезной реальности «Армитейдж и Рист», его краткого в ней пребывания. А потом вдруг случился поворот дороги. Крутой, серьезный изгиб, и вот он преодолел его, изменившись по ходу дела. Он больше не консультант. И никогда не станет партнером стартапа микрофинансовой организации.

– Когда умирает близкий, принято говорить «мы его потеряли», – продолжил Кори. – Мы потеряли Альби. В этом слове есть такой подтекст: получается, что где-то он все-таки существует? Не может быть, что нигде. Это непредставимо.

Кори засунул руку в рюкзак и осторожно вытащил тетрадку Альби, положил ее на стол, слегка переживая за то, что столешница может оказаться влажной.

– Я подготовил много заметок, – сказал он. – Можете посмотреть прямо здесь, но дать вам насовсем я не могу, потому что это тетрадка моего брата.

Крониш начал перелистывать страницы – будто бы изучал рентгеновский снимок чьей-то челюсти. Повисло долгое молчание. Такое долгое, что Логан встал, ушел в угол, где висела мишень, и начал метать в нее дротики.

Кори подошел к нему и прошептал:

– Лично мне идея с охотой на ведьм очень нравится. Я согласен в это играть.

– За нее не переживай, старик, – сказал Логан – крупный мужчина, все энергия и внимание которого сейчас полностью сосредоточились в кончиках пальцев, сложенных щепотью.

Через некоторое время подошел и Крониш, в руке он держал тетрадку Альби.

– Понял вашу задумку, – сказал он Кори. – Когда мне было девятнадцать, дед мой умер от обширного инсульта, и это было страшное горе. Я бы что угодно отдал, чтобы его отыскать, показать ему, каким стал.

Глаза его сияли от возбуждения.

Они вернулись в свою кабинку и принялись обсуждать подробности. Каждый игрок сможет создать собственную «утраченную душу». Для этого будет множество опций – не только пол, раса и возраст, но еще дополнительные черты характера, интересы. Будет сцена, в самом начале новой игры, в которой игрок сможет пообщаться с любимым человеком: в рамках игровой реальности, тот на данном этапе еще будет живым.

– Словом, по сути, игра будет делиться на «до» и «после» смерти, – заметил Крониш. – Вы так это себе представляете?

Кори кивнул.

– Сцену смерти мы включать не будем, потому что ее придется сделать опорной, а я не хочу такой опорной сцены. Кроме того, она сделает игру шаблонной, не говоря уж о ненужной реалистичности. Игрок должен погрузиться в воспоминания, к которым он сможет в любой момент возвращаться с помощью функции буферного файла, но в основном игра будет посвящена поискам так называемой утраченной души. Если вздумается, можете искать хоть по всему миру. Или сосредоточиться на конкретном месте, с которым у вас связаны особые ощущения. Пусть это будет хоть ваш собственный чердак.

– Очень странная задумка, – высказался Крониш. – Но и многообещающая.

Ни к чему, за что брался Кори, уже очень давно не применяли определение «многообещающее», однако были времена, когда он слышал это слово постоянно – в отношении себя и Грир; они частенько употребляли его сами применительно к себе.

– Главный вопрос, – сказал Крониш, – и тут, наконец-то, слово нужно передать вам, Логан: это вообще осуществимо?

Логан поставил стакан с пивом и ответил:

– Попробую объяснить простыми словами. Нам понадобится дизайнер игровой среды, не исключено, что и два. Уверен, что мы сумеем создать множество разных локаций из достаточно небольшого набора шаблонов. Мне очень нравится создавать системы, способные обучать компьютер делать всякие хитрые штуки. Это задачка такого плана. Кори напишет метатекст, его можно адаптировать под разных игроков. В него нужно будет включить разные афоризмы, которые будут прочитываться по-разному в зависимости от того, кто их читает.

– Судя по всему, игра будет во многом напоминать иммерсивный театр, – заметил Корниш. – Мне это очень интересно. Кстати, вы согласились бы как-нибудь приехать в Нью-Йорк и посмотреть иммерсивный спектакль? На Рузвельт-Айленд как раз дают «Волшебную гору», отзывы, как я слышал, очень хорошие.

Кори тут же вспомнилось недавнее приглашение Грир. «Можешь остановиться у меня», – сказала она, и он почувствовал прилив радости. Впрочем, возможно, будет очень тягостно увидеть эту ее квартирку в Бруклине, в которой они планировали жить вдвоем, но где он за все эти годы не побывал ни разу.

Хотя потенциальный инвестор, судя по всему, нашелся, это еще не значило, что Кори мог рассчитывать на «успех» – ведь этот термин имеет столько разных смыслов в зависимости от контекста. Добились ли вы успеха, если кто-то согласился вложить деньги в вашу видео-игру – или для успеха нужно, чтобы у нее появилось множество пользователей? Сколько именно пользователей нужно, чтобы игра принесла вам успех? Сочтут ли ваше достижение успехом люди, которые твердо убеждены, что видеоигры – это дурацкая трата времени или, хуже того, что они частично виноваты в гибели чтения и крахе цивилизации?

Кори было безразлично, добьется он успеха или нет. Однако, когда в жизнь его пришла сосредоточенная работа над игрой, начались и другие перемены. Однажды вечером, у Логана и Джен, его коллега Хэлли Битти посмотрела на него и улыбнулась так, как не улыбалась раньше.

– Хочешь потом заглянуть ко мне? – прошептала она.

Хэлли была необычайно бледнокожей и веснушчатой: веснушки были у нее даже на веках, что он заметил, когда лежал с ней в постели в фермерском домике, который она снимала в Гринфилде.

В этих отношениях не было враждебности, которая существовала между ним и Кристин Веллс. Не было ощущения напрасной траты времени, когда тиканье часов в комнате делается все громче. После гибели Альби Кори вернулся к неуемному просмотру порнографии, чего не делал со времен ранней юности. В порнографии было что-то уютно-знакомое, одновременно приятное, доступное и мерзкое, напоминавшее теплый пакетик с обедом, который тебе выдают в забегаловке из окошка прямо в машину.

Тайно дергая себя за конец в комнате, при том что мама находилась в соседней, Кори будто бы снова становился подростком: по ходу дела он непрерывно смотрел на картинку на экране компьютера и думал: этой женщине я сто лет не нужен. Эту порнозвезду я не интересую, она даже испытывает ко мне легкое презрение. Его это, впрочем, не останавливало. Случайных связей в его жизни было всего ничего. Первые – Клоув Уилберсон, потом Кристин – вызвали у него сильнейшее омерзение к самому себе; недавняя, Хэлли, его приободрила, пробудила от спячки, напомнила, что набор разрозненных запчастей, которые он постоянно таскает с собой, по-прежнему можно сложить в молодое мужское тело.

Однажды в четверг Кори собрался ехать на уборку в дом Элейн Ньюмен и увидел, что мама ждет его на кухне, полностью одетая.

– Можно я с тобой? – спросила она.

– В смысле?

– Можно я тоже к ней поеду? Давно не была. Вдруг смогу помочь.

Кори решил скрыть свое удивление. Да, мама перестала расцарапывать руки и рассказывать, что видела Альби, но она уже много лет никуда не ходила и ничего не делала – он и не думал, что это когда-то изменится.

– Конечно, – сказал он. – У меня вон там все подготовлено.

Они в молчании доехали до места, а когда они вошли в дом Ньюманов, мама постояла, оглядываясь, вгляделась в обстановку. Провела пальцем по скамье в прихожей, палец не запачкался, она посмотрела на Кори с одобрением.

– Хорошо, – отметила она. – Ты же пользуешься качественным средством, не какой-нибудь дешевкой? – Он кивнул. – Отлично. Так правильно.

Она осмотрела все комнаты, которые в прошлой жизни содержала в чистоте, а потом он вытащил из кладовки ведро для уборки, выдал маме резиновые перчатки, и они принялись за дело.

Он давным-давно не видел, чтобы Бенедита проявляла к чему-то интерес, принимала какие-то решения или полностью отвлекалась от своего горя; так же давно он не видел, чтобы она занималась каким-то физическим трудом. А теперь она стояла на четвереньках у Ньюманов на кухне и оттирала кафель, который раньше драила каждую неделю. Можно сказать, что наводить чистоту в чужом доме – паршивая работка. Противно внедряться в чужие привычки и образ жизни, отыскивать ногти, состриженные с пальцев рук и ног, пушистые комочки волос, полупустые тюбики из-под кортизоновой мази или даже лубрикантов – все те следы существования, о которых и думать-то не хочется.

Можно сказать себе: это просто работа. А работа – вещь достойная, даже если она тяжелая, неприятная и недооцененная, равно как и недооплаченная, если речь идет о женщине, – об этом ему раньше часто напоминала Грир. Мать его не гнушалась такой работой. Может, раньше она ее не слишком любила, но теперь именно работа помогла ей утешится и воспрянуть. Она все утро показывала ему разные мелкие уловки: как хитрым образом использовать белый уксус. Как аккуратно сложить постельное белье, чтобы оно поместилось на полку в шкафу. Они распахнули окна, в комнаты хлынул свежий воздух.

– А ты молодец, – заметила она.

Именно с этого дня его мать пошла на поправку. Он понял это именно тогда, а впоследствии, ретроспективно, осознал еще отчетливее. Работа вообще бодрит, а для его матери стала своего рода витаминным коктейлем. Или, как минимум, – поскольку способность работать она утратила после гибели Альби – работа стала мерилом ее выздоровления. Если ты опять в состоянии трудиться, вне зависимости от того, что это за труд, значит, тебе полегчало.

Она захотела поехать с ним в следующий раз, и в следующий тоже. Мирно трудясь бок о бок, сметая пыль с книг Элейн Ньюман по искусствоведению и отмывая ее полы специальным средством для паркетов – в воздухе постоянно витали синтетические запахи – Кори наблюдал, как мать его выкарабкивается из колодца. Торопить ее он не хотел: даже не спрашивал каждую неделю, хочет ли она с ним поехать. Но вскоре она уже ждала его в назначенный час, надев то, в чем всегда ездила на уборку чужих домов: старую рубашку, спортивные штаны и кроссовки.

Кори постепенно вошел во вкус этих совместных занятий – мирная поездка на машине, потом долгие часы вдвоем в викторианском особняке – они включали навороченную стереосистему и слушали то, что поставлено. Ньюманам явно нравился Сондхайм. Две строки, «Вот красота / А то мы не пара?» навели его на мысль, что они, Кори и Бенедита Пинто, действительно пара. Он – сын иммигрантов, которому полагалось бы вырасти и превзойти родителей, а вместо этого он теперь на одном уровне с матерью: воистину пара.

Бенедите становилось все лучше, она с большим тщанием принимала лекарства. Однажды Кори сидел в машине и дожидался, когда Бенедита выйдет от своего соцработника, но та подошла к дверям и махнула, чтобы он зашел в здание. Удивившись, Кори проследовал вовнутрь и сел на стул в крошечном кабинетике Лизы Генри, корпулентной и терпеливой дамы, которая уже много лет занималась Бенедитой.

– Мы с твоей мамой решили – сегодня самый подходящий день, чтобы обсудить с тобой одну вещь, – начала Лиза. – В последнее время мы с ней задумались о том, не стоит ли предоставить ей побольше самостоятельности.

Мама бросила на Кори встревоженный взгляд, кивнула, но ничего не сказала. Он понял, что теперь его черед что-то сказать.

– Ясно, – начал он. – Я только за. Самостоятельность – дело хорошее. А о какой самостоятельности идет речь?

– Ну, например, – сказала его мама, – я могла бы жить у тети Марии и дяди Джо.

– В Фолл-Ривер?

– У них есть свободная комната, Саб-то съехал.

С братцем Сабом действительно произошло малое чудо: он исправился при содействии «Анонимных наркоманов» и теперь работал помощником шеф-повара в ресторане «Эмберс» в Дирфилде. Руки, которые так ловко резали и крошили героин и кокаин, теперь исполняли те же виртуозные пассы над базиликом и брюнуаз из моркови, сельдерея и лука. Сама мысль о том, что Саб способен выучить такие сложные французские слова, казалась удивительной. У Саба завелся собственный набор ножей, которые он носил с собой на работу: изумительный «Вюстхоф» и дорогущий «Шун» – ночью он держал дома в запертом ящике стола, точно пистолеты. Несколько месяцев назад он женился на кондитерше из «Эмберс», разведенной, старше него, с двумя дочерями. Эпоха героиновых уколов и торговли всякой дрянью ушла в прошлое вместе с последними обрывками отрочества. Точно поросль первых усиков, ее сбрили, и Саб начал жизнь сначала.

– Твоя тетя уже довольно давно обсуждает с твоей мамой такую возможность, – пояснила соцработница. – Она знает, что мама опять помогает тебе с уборкой у бывшей нанимательницы. Знает, что мысли ее прояснились, лекарство действует, она стала ответственнее относиться к собственному состоянию. Похоже, ситуация улучшается.

– Мне тоже так кажется, – сказал Кори, несколько ошарашенный. – Но если так, – продолжил он, – что будет с домом?

– Дом можно продать, – предложила Бенедита. – У него довольно приличная рыночная стоимость.

Кори вгляделся ей в лицо:

– Кто тебя научил этой фразе?

– Твоя мама звонила в агентство по недвижимости, – объяснила соцработница.

– А еще, – смущенно пояснила Бенедита, – по четвергам в десять вечера я смотрю программу «В дом пришел покупатель».

И вокруг него, и прямо у него под ногами что-то происходило. Песок зыбился, сдвигался: Кори вспомнил свои ощущения, когда впервые понюхал героина с Сабом. Пол размяк и куда-то провалился – сейчас с ним происходило то же самое.

А как же я? – мелькнула у него мысль.

Лиза Генри знала, о чем он думает.

– Кори, – сказала она, – хотите прийти ко мне как-нибудь в другой раз, обсудить все более конкретно?

Он посмотрел на мать.

– Я не хочу ей ни в чем мешать, – сказал он, однако она только отмахнулась. И вот через неделю он вернулся в одиночестве в кабинет Лизы Генри, и говорили они не про конкретику, а про его собственную жизнь. Голос у Лизы Генри был настолько мягким, что одни ее интонации едва не довели его до слез.

– Кори? – начала она. – Расскажете мне, как вы восприняли новости о планах вашей мамы?

Он немедленно, неожиданно разозлился на нее за ее мягкость, доброту – они будто выбили почву у него из-под ног, заставили расчувствоваться. Он не знал, есть ли у нее самой дети и какого возраста, или, может, она просто хороший психолог и со всеми разговаривает вот так – обращается к детям, которыми когда-то были ее клиенты. Кори, здоровенный мужик двадцати шести лет от роду, сидевший на стуле, который был ему маловат, почувствовал почти нестерпимый всплеск чувств.

– Нормально воспринял.

– Мне кажется, вы эмоционально перегружены. После того несчастья вы полностью перестроили свою жизнь, а теперь вам, видимо, кажется, что придется перестраивать ее снова.

Горло у него сжалось – и даже не от того, что именно она говорила, а оттого, что она готова была вкладывать время и душу в такие слова, заботливо склонив голову на сторону. Называть его вот так вот, Кори. Голос ее звучал будто бы издалека. Кори, повторяла она снова и снова. Кори? Казалось, что его окликают из какого-то очень дальнего закоулка. Внезапно накатила ностальгия по детским годам, которая затаилась в таком же дальнем закоулке, в глубинах его души. А потом – она все говорила и говорила – он вдруг понял, что тоскует не по детству, не по тому маленькому мальчику, а по близости с женщиной. Которой у него больше не было.

Он вспомнил, как впервые провел ладонью по волосам Грир, – им обоим тогда было по семнадцать. Изумился, какие они мягкие. Как будто дотронулся до чего-то воздушного, травянистого. Видимо, волосы Грир весили меньше мальчишеских волос – наверняка тому есть какое-то научное объяснение. Несказанно мягкими оказались и ее груди. Не говоря уж о коже и губах. Но мягкость была не только в ощущениях, была еще и мягкость ее голоса. Она могла говорить в полный голос, но у него все равно получалось громче. Если они состязались, кто кому согнет руку, он всегда побеждал, при этом она не была слабой. Девочки не слабые. Они бывают податливыми, но не всегда. В любом случае, их свойства – дополнения его свойств.

А вот в тот момент, когда он расставался с Грир, она представлялась ему клубком спутанной проволоки. Куда подевались те ее свойства, которые он так любил? Некоторые из них он даже позаимствовал. Потому что, разумеется, в любом человеке есть и твердость, и мягкость. Скелет и кожа. Просто женщины объявляют себя мягкими, а мужчины отрекаются от этого свойства. Наверное, говорить, что это свойство тебе нравится только в женщинах, элементарно проще. А на деле тебе хочется обладать им и самому.

Кори одну за другой вытаскивал салфетки из коробки, которая была вставлена в другую, декоративную коробку из покрашенного под золото металла. Какая грустная штуковина, придуманная, чтобы прятать салфетки, которыми клиенты Лизы Генри пользуются напропалую. Им достаточно оказаться с нею лицом к лицу, чтобы окончательно расклеиться. Увидев нежность, они сами разнеживаются и в результате ударяются в слезы. Кори громогласно высморкался, будто пытаясь взять себя в руки. Раздался немелодичный звук, напоминавший гусиный гогот.

– Похоже, вы не привыкли говорить о себе, – заметила Лиза.

– Да. Не привык. Как-то перестал этим заниматься.

– А почему?

Он пожал плечами.

– Тяжелое расставание. Но это было уже давно.

Она прикрыла глаза, открыла снова. Ему тут же вспомнился Тих – он часто так делал. Интересно, в такие минуты Тих что-то крепко обдумывал или просто отвлеченно болтался в своем рептильем пространстве-времени?

– Даже время не всегда позволяет смириться со случившимся, – заметила Лиза. – Вы все еще думаете об этом человеке?

– Да. Ее зовут Грир.

– И с Грир вы как раз говорили о себе, в смысле, о своих чувствах. А теперь для вас это утрачено.

– Да. Как, по сути, и все остальное.

Слово «утрачено» заставило вспомнить про «Ловца душ». Вот только никогда он не отыщет Альби. Грир он утратил более обыкновенным способом: расставание. Люди редко говорят о расставаниях как о трагедии: скорее, расставание – часть повседневной жизни. Но ведь расставшись с человеком, можно потом искать его повсюду – можно даже найти физически, но, пусть он и остался прежним, он все равно уже не для тебя; он больше не твой. Исчезновение любви – тоже своего рода смерть. Лиза Генри это, похоже, понимала. Она посмотрела на него с таким искренним состраданием на лице, как будто его прямо у нее на глазах пронзила тысяча стрел.

Время приема закончилось. Она встала, встал и он, они кивнули друг другу, она открыла дверь. Он понял: ему хватит одного этого сеанса. Встреча с Лизой пошла ему на пользу, однако одной достаточно. Кори вышел на улицу, где день переходил в сумерки: казалось, свет слегка приглушили по ходу их разговора. Юноша познает мир, подумал он и зашагал к машине.

Глава четырнадцатая

Если у тебя нет работы, дневные часы – это время, которое не нужно заполнять спешкой, можно им насладиться. Безработная Грир узнала, что такое пятна солнечного света и дуновения ветерка, что такое кофейни в Бруклине, где уютно сосуществуют болтовня и покой. Она подолгу сидела в таких местах и читала – так же, как и когда была девочкой, когда у нее не было никаких других занятий, никаких других обязанностей, когда никто ее не отвлекал. Про нее, наверное, можно было сказать, что она «отрешалась» от реальности, но на самом деле, читая, ты ни от чего не отрешаешься, скорее, видишь мир только отчетливее. После драматического расставания с «Локи» и Фейт книги никуда не делись. Она читала Джейн Остин и «Джейн Эйр» – двух тезок, которых когда-то перепутала Зи. Читала современный французский роман, в котором все персонажи пребывали в полном отчаянии, а еще там не было кавычек, одни дефисы, и для Грир это выглядело полным сумасбродством, но одновременно очень по-французски.

Она сидела в кофейне, и никуда не спешила, и думала: ей вот всегда было интересно, что это за люди сидят в кофейнях в середине дня – а теперь она знает ответ на этот вопрос. Были среди них такие, как она: безработные, потерянные. Она сидела там, чувствуя себя совсем другим человеком. Денег у нее оставалось месяца на два, спешить с поисками работы не приходилось. С «Локи» было покончено, а главное – было покончено с Фейт Фрэнк. Зи вернулась лишь наполовину: в последнее время они несколько раз обменялись электронными письмами, в которых Грир опять пресмыкалась, сперва искренне, потом с умыслом, Зи же отвечала короткими приветливыми записочками – похоже, лед тронулся.

В один из таких дней – она была дома, дремала на диване – позвонил Кори.

– Грир, – сказал он, – это Кори Пинто.

– В отличие от какого другого Кори?

– Вдруг ты еще какого знаешь, – пояснил он. – Мало ли. Помнишь, ты как-то сказала, что я могу у тебя остановиться, если приеду в Нью-Йорк?

– Конечно.

– Можешь взять свои слова назад. Но я тут собрался приехать на один спектакль. В иммерсивном театре. Инвестор предложил, даже купил мне билет. Удобно будет у тебя остановиться на пару ночей?

Кори приехал из Макопи на машине и явился к ней вечером в четверг, с рюкзаком. Они скованно обнялись на пороге. Грир тут же заказала еду из тайского ресторанчика, зная, что еда всегда помогает преодолеть неловкость. Они сидели и ели за столиком в гостиной у Грир. В полумраке, над повсюду расставленными коробочками с едой, он рассказал ей про медленный, скрупулезный процесс создания видеоигры, про своего партнера – приятеля из «Вэлли-тек», про нанятых ими дизайнеров, про инвестора, который все это оплачивает.

– Нет никаких гарантий, что у нас что-то получится, – заметил Кори. – Игра совсем не массового порядка, а рынок перенасыщен. Но – не знаю, может, я слишком заношусь, – и все же скажу, что питаю некоторые надежды.

– Мне кажется, это просто замечательно, – ответила она.

– Что касается мамы, я не ждал, что после стольких лет будет улучшение, но оно наступило. Я больше не нужен ей до такой степени.

– И это замечательно. А что именно это для тебя означает?

– Я и сам задаюсь этим вопросом, – сказал Кори. – Все со мной будет хорошо, Грир, можешь не переживать.

– Я и не переживаю, – сказала она и тут же вспомнила, что после смерти Альби постоянно за него переживала. Очень переживала, что он потеряет себя, а она потеряет его. Но он себя не потерял. Он всегда будет человеком, который остается там, где нужен, и помогает другим. Она этого раньше не понимала. – Прости меня, – сказала она, – за то, как я с тобой поступила.

– Ну, я и сам хорош. В смысле, тогда был хорош. – Он улыбнулся. – Знаешь, никогда не слышал, чтобы люди говорили настолько обобщенно и невразумительно.

– Странная история, – сказала она, – иногда ты как бы находишься внутри своей жизни, а иногда смотришь на нее со стороны, будто зритель. И все время переходишь от одного к другому, от одного к другому.

– А потом умираешь.

Она усмехнулась.

– Да. Потом умираешь.

– Знаешь, а я видел твое выступление, – сказал он внезапно.

– Правда? – Она опешила, напряглась: выходит, его все еще можно найти в сети.

– Ты хорошо говорила, – добавил он. – Молодец, что сумела это сделать вот так, перед всеми.

– Я говорила своим внешним голосом, не внутренним, – торопливо вставила Грир. А потом: – В любом случае, с этим покончено. Со всем, что связано с «Локи».

Упоминая о «Локи», она, поверх привычного раздражения и недовольства, всегда ощущала глубоко запрятанное горе. Его нельзя было сравнивать с горем Кори – совсем не тот масштаб – но горе существовало. Причем горевала она не по своей работе – от потери работы можно оправиться. Может, она когда-нибудь еще будет выступать публично, там, куда устроится в следующий раз, пусть это будут небольшие выступления перед дюжиной сотрудников. И, наверное, у нее еще будет работа, где она станет ощущать, что приносит пользу; будут кабинеты, и собственные столы, и запах минестроне или му-шу в обед, и коллеги, у которых иногда светлое настроение, а иногда вздорное. Люди, чье дыхание отдает кофе, с собственными привычками, которые ты постепенно узнаешь, как будто вы – любовники, а не просто сослуживцы.

Горе, которое всколыхнулось в ней сейчас, как это часто бывало, когда она думала про прежнюю работу, было связано с Фейт. Фейт, которая не раскрылась Грир до конца как человек. Грир почувствовала, как к глазам подступают слезы, и подумала: ну вот, опять.

– Есть одна вещь, связанная с Фейт Фрэнк, – сказала она Кори.

– Я про это постоянно думаю. Она ведь, в принципе, так и не стала мне другом. Она, безусловно, была моей начальницей, но и этим дело не исчерпывалось. Кем она была? Я разделяла ее убеждения. Мне тоже хотелось их отстаивать. А потом все развалилось, и она на меня вызверилась. Возможно, у нее было на это право. Возможно, пусть она даже и Фейт Фрэнк, ей тоже не запрещено срываться и в эти минуты говорить другим не слишком приятные вещи. Меня просто задело, что этим другим оказалась я. Но я не имею никакого права так рассуждать. Я очень некрасиво поступила с Зи. – Кори посмотрел на нее с удивлением. – Да-да, – продолжала она, – знаю, тебе в это трудно поверить. Но иногда ты поступаешь с другими вопреки собственной воле. Мы с Зи постепенно с этим разбираемся, но медленно. Хотя подвижки есть. А Фейт… Стоит мне подумать о Фейт, у меня что-то мучительно сжимается внутри – и мне кажется, это не пройдет никогда.

– Пройдет, – обнадежил ее Кори. – Уж поверь опытному человеку.

Тут он зевнул и, смутившись, попытался спрятать зевок.

– Ты устал, – заметила она.

– Ничего страшного. Можем говорить дальше.

Грир подошла к шкафу, достала полотенце.

– Вот, держи, – сказала она. – Сейчас тебе постелю.

Он забрал свою сумку с туалетными принадлежностями в ванну, а она расстелила простыню на раскладном диванчике. То была эпоха, когда диваны часто складывали и раскладывали: люди все еще перемещались в пространстве, нигде не вставая на прикол, иногда им требовалось место, чтобы переночевать. Они делали все, что могли: прибивались к чужому берегу, падали в безвременье. Скоро времени предстояло ускориться, а жизни отлиться в твердые формы. И тогда диваны перестанут раскладывать.

Кори вышел из ванной, когда Грир расстилала плед поверх простыни. На нем была другая футболка, спальная, от него пахло незнакомым мылом или лосьоном: привычки изменились, подумала она с налетом грусти, как будто ее полагалось бы поставить в известность об этих переменах. Но, конечно же, прошло слишком много времени с тех пор, когда они следили, кто какими пользуется косметическими принадлежностями. Личное и повседневное, в совокупности равняющееся близости. Кори подошел к разложенному дивану, лег – длинные ноги пришлось поджать, чтобы уместиться; она услышала страдальческую воркотню пружин, а потом выключила свет и легла в свою кровать на другой стороне комнаты.

Шторы были опущены, квартира заперта во тьме, и ни он, ни она больше не думали о своих будущих планах. Вместо этого их обуяла мучительная неловкость, каждый звук, раздававшийся в комнате, бил по нервам, заставлял вздрогнуть. Им совсем не хотелось напугать друг друга, сделать что-то неподобающее, вот они и лежали, смирно и уважительно, как будто ночной порой оказались соседями по больничной палате.

– Тебе там удобно? – спросила она.

– Отлично, – ответил Кори. – Спасибо за приглашение, Космический Кадет.

Было так темно, что поначалу ей было не разглядеть его через комнату, она только слышала, как он передвигает ноги, потом зевает – челюсть опускается с тихим щелчком, остается, помимо воли, открытой, потом встает на место. Он где-то там – вот и все, что она знала. Поначалу она его совсем не видела, но потом глаза привыкли, она разглядела.

Глава пятнадцатая

Это была одна из тех вечеринок, где пальто свое потом не разыщешь никакими силами. Что, впрочем, не так уж плохо, потому что никому не хотелось уходить и отправляться в мир, изменившийся столь невообразимым образом. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, привыкнуть к этому было невозможно, и разговоры на всех вечеринках постоянно крутились вокруг одного: как же мы не заметили, что надвигается. Поверить в то, что произошло со страной, было невозможно.

– Беспросветная жуть, – заявила долговязая энергичная женщина, директор онлайн-маркетинга в издательстве, которое устраивало вечеринку. Она стояла в прихожей, прислонившись к стене под несколькими фотографиями Дианы Арбус, и вещала. – Сильнее всего меня пугает то, – продолжала она, – что это мужчина самого худшего типа, из тех, с которыми ни под каким видом нельзя оставаться наедине, потому что это элементарно опасно, а мы остались с ним наедине все сразу.

Все мрачно рассмеялись – группка женщин и пара мужчин, отхлебнули из бокалов и ненадолго затихли. Одно безобразие следовало за другим, удары наносились по самым дорогим для них вещам, они устраивали марши, протесты и демонстрации, однако защитные инстинкты часто призывали прибегнуть к самоуспокоению – этому они предавались уже много лет. Частью самоуспокоения стал алкоголь. Другой – всякие празднества, иногда даже оправданные. Опять же, создавалось впечатление, что именно безнадежность обозначила со всей четкостью, какой ценностью всегда оставалась борьба.

– Мне-то казалось, что постоянно будет небольшой прогресс, потом небольшой откат – понятно, о чем я? А потом снова прогресс. Вместо этого у нас отобрали саму идею прогресса, а уж этого-то никто не мог предположить, верно? – заявила та же многословная дама.

Сегодня они отмечали то, что книга Грир Кадецки «Внешние голоса» уже целый год продержалась в списке бестселлеров. Целый год, который стал своего рода тычком в глаз беспросветной жути. Книга была, понятное дело, не первым в своем роде, но при этом живым и жизнеутверждающим манифестом, призывавшим женщин не бояться, не молчать – при этом заглавие намекало на то, что женщины так и остались вне пределов главного.

Грир, которой уже исполнился тридцать один год, совершила с книгой лекционное турне по всей стране. Она посещала женские тюрьмы, корпорации, колледжи, библиотеки, наведывалась в государственные школы, где ученицы набивались ее послушать в спортзалы, и говорила им: «Пользуйтесь своим внешним голосом!» Они испуганно поглядывали на учителей, стоявших вдоль стен. «Можно», – шептали те одними губами, а ученицы орали, вопили – поначалу неуверенно, потом оглушительно.

Разумеется, «Внешние голоса» часто навлекали на себя критику. Грир упрекали в том, что она говорит от лица не всех женщин. Многие женщины – по сути, большинство, – лишены тех привилегий и той публичности, которые были теперь в распоряжении Грир Кадецки. И все же она получала письма от женщин и девушек по всей стране – они слали ей искренние, трогательные, взволнованные послания, – на ее сайт и на страничку «Внешних голосов», рассказывали, чем для них стала эта книга. Поговаривали о создании фонда «Внешние голоса», но до конкретики пока не дошло. Книга призывала женщин быть сильными и красноречивыми. А сила и красноречие сделались очень насущными вещами.

Несколькими годами раньше, в самом начале беспросветной жути, еще до того, как они с Кори стали жить вместе, еще до рождения Эмилии, Грир, освободившись от «Локи», пошла в Вашингтоне на Марш женщин. Она шагала в колонне из полумиллиона и чувствовала воодушевление, восторг, исступление. Эндорфины летели в кровоток, точно воздушные шарики в небо. Душевного подъема хватило на все четыре с половиной часа дороги домой в раскаленном автобусе и еще на много недель, но это была смесь эндорфина с отчаянием. Они с Кори виделись каждые выходные, то в Бруклине, то в Макопи, где он продолжал жить, помогая маме с продажей дома и переездом, а Грир все это время работала в кофейне, вдыхая пар, пену и корицу – «у меня полные легкие корицы», пожаловалась она Зи; а по ночам, в свободное время, она писала книгу.

И сейчас случалось, что Грир падала духом от изнеможения, скуки, перспективы того, что мантры из книги придется повторять снова и снова, – и тогда ей начинало казаться, что книга эта, при всем успехе, достаточно нелепа. В конце концов, можно пользоваться своим внешним голосом и кричать хоть до упаду – иногда создается впечатление, что никто все равно не слышит.

Сегодня, в сырой, промозглый вечер издательница Карен Нордквист устроила вечеринку в своем образцово-показательном доме, где потолки в гостиной были высотой вдвое больше обычных, а у книжных полок, занимавших всю стену, стояла стремянка. Несколько раньше Карен влезла на эту стремянку, чтобы провозгласить тост в честь Грир. Все смотрели не без испуга, как она карабкается на самый верх с бокалом мартини в руке, но Карен была совершенно бесстрашна. Встав на верхнюю ступеньку и окинув взглядом комнату, она произнесла слегка нетрезвым голосом:

– Ого, я вижу у всех в волосах проборы. Аккуратненькие. – Раздался смех. – Гляжу, вы воодушевленно за собой следите. Но главное – я вижу ваше воодушевление по поводу этой великолепной книги, этого феномена, «Внешних голосов». Я сама полна воодушевления. Грир, мы тебя любим!

Грир, стоявшая внизу, бессмысленно откликнулась:

– Я вас тоже люблю!

А потом огляделась по сторонам, и на нее нахлынуло. Дело было не в любви, хотя были здесь и те, кого она действительно любила, – например, Кори с Эмилией на руках, а еще вокруг было много добрых друзей – но дело было в другом. Ее поразило, что все смотрят на нее выжидательно. Все ждали, что кто-то за них что-то сделает. Скажет слово, которое они смогут осмыслить и превратить в нечто другое. Вдруг слово окажет определенное воздействие – может, это будет даже не слово. Может, жест, или момент напряженного внимания. Книга Грир, эта платформа, такая добросовестная, ободряющая, подстегивающая не была – и Грир это знала – ни оригинальной, ни блистательной. Платформа, вне всякого сомнения, не являлась совершенной. А Грир не была вожаком. И никогда не смогла бы им стать.

– Я скажу кратко, – произнесла она и увидела на некоторых лицах откровенное облегчение. Никто не любит, когда писатель на вечере в свою честь разливается соловьем. – Мы собрались здесь в очень странное время. Странное и затянувшееся. Каждое новое событие, которое повергает нас в шок, именно шоком и является. Но в этом нет ничего удивительного. Успех моей книги именно в такое время, – продолжала Грир, – вызывает растерянность. Однако и радость. Хотя, конечно, бедным моим барабанным перепонкам здорово достается. Сегодня утром я выступала в школе, перед третьеклассниками, и девочки принесли дудки! До сих пор больно. – Раздался смех. – Сама я никогда не умела говорить громко, – продолжала Грир. – Вы это уже знаете. Да вы про меня давно уже все знаете. – А потом она добавила: – Я вам прочитаю из книги малюсенький отрывок. Для затравки. – Она взяла в руки книгу в яркой обложке, с уже давно узнаваемым рисунком – раскрытым ртом – и читала ровно минуту и сорок секунд, на том и закруглилась. Все похлопали и вернулись к своим тревожным разговорам, к бокалам со спиртным. Лицо у Грир раскраснелось и засияло, как это всегда случалось, когда она говорила публично, даже теперь.

Подошел Кори, вокруг шеи у него обвилась Эмилия – глаза у нее были перевозбужденные. В ее год и три месяца ей давно уже полагалось спать, впрочем, ничего страшного: все-таки мамино имя уже год в списке бестселлеров. Эмилия топала по чужому дому всю ночь, одурев окончательно. До того она успела забраться на две ступеньки лестницы, прежде чем няня поймала ее за воротник и стащила вниз. Теперь няня, Кей Чанг, шестнадцатилетняя, в этом году заканчивавшая школу – она жила с родителями в Шипсхед-Бей – стояла по другую сторону от Кори, положив руку Эмилии на голову. Кей была низенькая, неуемно-энергичная, в толстом скандинавском свитере и короткой юбочке. Грир наняла ее по рекомендации подруги, оказалось, что нянька из Кей так себе, но в целом она совершенно прелестна. Кей была – так она говорила сама, без тени иронии или самолюбования – радикальна почти во всех своих взглядах, и всех предупреждала: это не значит, что она согласна хоть с какими-то ортодоксальными мнениями.

– Что именно ты хочешь этим сказать? – спросила у нее Грир однажды поздним субботним вечером. Они с Кори только что вернулись с официального ужина, и все трое стояли в прихожей таунхауса, где Грир с Кори теперь жили, и ждали, когда приедет такси и увезет няню домой.

– Наверное, я просто скептик по природе, – сказала Кей. Чувствуя, что этого недостаточно, она объяснила подробнее: – Я хочу, Грир, чтобы вы знали, что я вами восхищаюсь. Невероятно. Мы с подружками все прочитали вашу книгу, и они мне страшно завидуют, что я у вас работаю, – добавила она милостиво. – Безусловно, все мы должны самоутверждаться, тут не поспоришь. Но я вот смотрю на все то, что женщины говорили и делали в недавние времена, и мне кажется, что мы недалеко ушли от пещерного человека. Предпринятых действий совершенно недостаточно, потому как все структуры на прежнем месте, верно?

Кей не задавала Грир вопрос, она высказывала свое мнение. Кей постоянно что-то организовывала в школе, устраивала собрания, и мини-демонстрации, и, как она это называла, «Твиттер-бомбардировки», в которых изъяснялась совершенно безжалостно, а потом никогда не извинялась. Им с подругами, презрительно объявляла она, плевать на знаменитостей, на всяких там вождей, которые были в прошлом. В таких персонажах нет необходимости, да и вообще они – фикция.

– Не нужно никого возводить на пьедестал, – заявляла она. – Лидером может стать любой. Кто угодно может присоединиться.

Эти взгляды она подавала как безусловно-новаторские: удовольствие и азарт в ее голосе завораживали. Грир могла бы ответить ей: «Да, я все про это знаю. Фейт утверждает, что женщины говорили то же самое и в семидесятые», но это было бы жестоко.

Не должно быть никаких иерархий, объясняла Кей, потому что в иерархии кто-то обязательно оказывается внизу, а такого в истории уже было предостаточно, больше не надо, кроме того, в иерархии считается, что бинарный взгляд белых цисгендеров на все подряд – единственно правильный, а на деле это не так. С этим покончено навеки, заявляла она. Да и вообще, продолжала Кей беззаботным, непривычно доверчивым тоном, дело-то не в людях, а в идеях.

Грир не знала, как ответить на монолог своей няни, – оставалось лишь повторить то, что она недавно уже высказала в своей книге, тоном одновременно и гневным, и воодушевляющим – «гневодушевляющим», как она сама это называла. Поскольку Кей сидела с Эмилией все выходные, Грир подарила ей все, связанное с «Внешними голосами»: экземпляр в твердом переплете, практическое пособие, настольный календарь и даже – так говорил Кори – сувенирные шоколадки. А еще Кей часто произносила: «Если у вас есть что почитать…» – и Грир с Кори давали ей книги, много книг, романы и сборники статей, и даже старые учебники из колледжа, с многочисленными подчеркиваниями, плюс книгу, которую Грир когда-то взяла у своего преподавателя Малика и забыла вернуть. Грир с книгой так и не справилась, зато Кей говорила, что ей очень интересно и очень смешно читать про это устаревшее мировоззрение.

– Наша няня умнее нас, – любила говорить Грир. – Намного. Говорю тебе, она далеко пойдет.

Проблема заключалась в том, что няньку не понянчишь, не запеленаешь, не дашь ей «Внешние голоса» вместо соски. Скромный триумф – то, что написанный из лучших побуждений феминистский призыв к действию оказался в списке бестселлеров – ничем не помогал этой девочке, знавшей, что впереди у нее настоящее будущее, и очень боявшейся, что мир будут снова и снова разбивать на мелкие осколки.

Настало время покинуть издательскую вечеринку в честь Грир, – пускай торжество продолжается без главной его виновницы. Те, что постарше, уходили, молодые оставались. Грир и Кори предложили подвезти Кей домой, но она сказала: спасибо, не надо, ничего, если я еще тут побуду? Няня успела познакомиться с парочкой стажеров. Она торопливо чмокнула Эмилию в макушку, сказала: «Пока, заяц», а потом вернулась к кружку стажеров, которые тут же втянули ее внутрь.

– Как же меня достало выражение «внешние голоса», – сказала Грир в машине по дороге домой.

– Это ты запустила его в большой мир.

Грир прижалась к нему в тесноте – детское кресло занимало много места. Эмилия уже закрыла глаза, потная головка склонилась под неудобным углом. Машина катила по тихим улицам, пересекала мост. Практически сразу на въезде в Бруклин шли дорожные работы. Здесь всегда дорожные работы. Их таунхаус находился на Кэрролл-Гарденс: они поселились тут после первых продаж книги, за которыми немедленно последовали продажи международных прав. У Кори и Грир внезапно завелись деньги, обоих это ошарашило и выбило из колеи. Они собирались сделать в доме ремонт, но тут Кори пришло в голову, что не надо: жить можно и так, а что до денег, то лучше каждый месяц выделять ощутимые суммы его маме и родителям Грир – это будет кстати. А после того самым простым и естественным показалось оказывать помощь и другим людям, не родственникам. Ни он, ни она не знали, сколько протянется их благосостояние: самовоспроизводиться оно точно не будет. Грир написала всего-то один бестселлер – она не менеджер хедж-фонда, может быть, второго бестселлера не будет, но у них хоть останется осознание, что они сделали все возможное.

«Ловец душ» в итоге все же выпустили в продажу, больших денег игра не принесла, хотя и заняла свое скромное, но достойное место в мире инди-видеоигр – скорее в качестве развлечения перед сном. Но тем, кто в нее играл, она очень нравилась. Кори сейчас работал над второй игрой, тот же инвестор уже согласился ее поддержать. Одно время Кори подумывал заняться микрофинансами – лучше поздно, чем никогда – но ситуация изменилась, он отстал от жизни, заработки в этой области были ненадежные, он боялся подвести семью. Он так и не «утвердился» в профессии и трудно было сказать, утвердится ли вообще, но даже если нет – ничего страшного. Кори работал, работа его увлекала; кроме того, он вел хозяйство, готовил Эмилии домашние рыбные котлетки, а Грир – вегетарианские блюда, заведовал их общим расписанием. У него возникла мысль научить Эмилию говорить по-португальски. Он даже купил ей диск с португальскими детскими песенками и стишками. Диск заставлял его думать про маму – она так и жила в Фолл-Ривер и процветала – но вызывал мысли и об отце, оставшемся в Лиссабоне; а может, он в первую очередь думал именно про отца, поэтому и купил этот диск через Интернет. Кори поговаривал, что хотел бы как-нибудь съездить в Лиссабон повидать Дуарте, несмотря на его некрасивый поступок. Повидать отца, а потом показать жене и дочери страну – хотя это может и подождать, пусть Эмилия подрастет, тогда сможет больше понять.

Вернувшись домой, они уложили Эмилию в кроватку – она даже не шелохнулась. Сегодня не понадобится ни сказки, ни водички, ни вращающегося детского ночника, от которого пятна света пляшут по потолку, ни еще сказок и водички. Грир посмотрела в телефон и увидела эсэмэску от Зи, из Чикаго. «Отправила тебе ссылку, – писала Зи. – Позвони. Мне нужна твоя реакция в реальном времени».

Грир ушла в маленькую комнату и набрала номер Зи; они сидели, каждая перед своим компьютером, Грир открыла ссылку – там оказалось видео, снятое на вздрагивающий мобильный телефон. Какое-то тропическое место. Лысеющий жирный мужик открывает полуподвальную дверь. Открывает – и в лицо ему тут же летит полное ведро мусора, камера, дернувшись, останавливается на лице нападавшей – молодой женщины, которая громко кричит: «Ты, дерьмо вонючее, и не такое заслужил!» – а мужик стоит, облепленный мусором, на пороге собственного дома, выглядит опешившим, говорит: «Эй, эй, че за хрень», а через несколько секунд вдруг начинает громко хохотать. «Правильно, – говорит он, смахивая со щеки какую-то дрянь, – продолжай и дальше, пойдет как нападение, так что давай».

Грир остановила просмотр, картинка застыла.

– Ну и зачем мне это смотреть? – поинтересовалась она.

– Поставь полноэкранный режим, – посоветовала Зи.

Грир увеличила изображение, придвинулась ближе – ее лицо фактически соприкоснулось с остановленным кадром. Изучила туповатую физиономию, ленивую улыбку, широко посаженные глаза – было в этом что-то знакомое, но очень смутно. Если начать вдумываться, все кажется знакомым. У каждого сюжета есть предшественники, как и у каждого человека. Смех, мужик, перепачканный мусором, разъяренная женщина – оба запечатлены на рядовой улице в каком-то месте, где всегда тепло. В первый момент знакомого в этом была только знакомая ситуация, потому что кто же такого не видел: разъяренная женщина и пренебрежительно-равнодушный мужчина. История древняя как мир, Грир слышала такие и в «Локи», и во время турне с «Внешними голосами», а другие такие же знала еще и раньше. Из древнегреческих трагедий, из своего собственного детства. Важнейшая информация будто возвращалась из далекого, мучительного прошлого. Грир позволила ей подступить ближе, терпеливо ждала ее прибытия, разглядывая замершее лицо. И наконец вспомнила.

– Тинзлер? – спросила она – от изумления голос стал писклявым.

– Ага.

– Даррен Тинзлер? Не может быть. Где ты это откопала? О чем речь?

– Кто-то переслал Хлое Шанаган, а она – мне, – пояснила Зи. – Даррен Тинзлер – владелец порнографического сайта, на котором мужики могут сквитаться с женщинами, называется «Получисука». Публикует фотографии и видео женщин, дает ссылки на их страницы в Фейсбуке, заставляет платить кучу денег за то, чтобы их убрать. Деньги поступают на счет какой-то адвокатской конторы в Чикаго, которой на самом деле не существует. Эта женщина попыталась с ним судиться, но проиграла, потому что на сайте его имени нет. Да и вообще закон – говно. Тогда она его выследила, подкараулила и шваркнула ему мусор в лицо, а подруга ее сняла это видео. План состоял в том, чтобы вывесить ролик в сеть – они собирались его пристыдить и уничтожить. И ты прикинь: Даррен Тинзлер его ретвитнул. Такого не пристыдишь и не уничтожишь. Он решил, что это жуть как смешно.

Обе ненадолго примолкли, осмысляя. Тринадцать лет назад Грир и Зи носили футболки с портретом Даррена Тинзлера, смотрели в упор в его широко расставленные глаза. Он не сильно изменился, только лицо расплылось, а еще он лишился волос, равно как и бейсболки. Их кампания с портретом на футболках ни к чему не привела, и в тот вечер в туалете колледжа Фейт предупредила их, что если травить Даррена Тинзлера, «симпатии постепенно перейдут к нему» – возможно, она была неправа. Может, подумала Грир, если бы они не отступились, его в итоге все-таки попросили бы из колледжа, и на нем осталось бы пятно, которое не отмоешь годами. Может, его поместили бы под наблюдение, и он не гулял бы по свету без присмотра, не занимался всякими гадостями.

– Мы раз за разом пытались использовать одни и те же правила, – сказала Грир, – а эти люди нам постоянно твердили: «Вы что, не поняли? Не буду я жить по вашим правилам». – Она перевела дыхание. – Им всегда разрешают ставить свои условия. В смысле, они просто приходят и ставят их сами. Не спрашивают, просто делают. Ничего не изменилось. Мне обидно будет повторять это всю свою жизнь. Обидно будет всю жизнь жить в построенных ими зданиях. В очерченных ими кругах. Я, наверное, слишком окольно выражаюсь, но смысл тебе, думаю, внятен.

– Назови свою следующую книгу «Очерченные ими круги».

– Я, между прочим, не шучу. Это не просто слова или умные рассуждения. Не знаю, откроем мы фонд «Внешние голоса» или нет, не знаю, каким он будет. Но он явно будет существовать не для того, чтобы радоваться жизни даже в ситуации противостояния.

– Ну не знаю. Фонды? Разве это выход? Вон, посмотри на «Локи».

– Нет, как «Локи» он точно не станет, – сказала Грир. – Не будет зависеть от чужих денег. Теперь другая обстановка. А ты можешь мне помочь с этим разобраться.

– А как же. Прямо вот решу все проблемы разом.

– Ты в Чикаго получила самый что ни на есть практический опыт, – стояла на своем Грир. – И у тебя хорошо получается. Ноэль могла бы открыть здесь школу, правда? Знаю, это звучит немножко как «Давайте устроим показуху». Я ничего такого не предлагаю. Просто считаю, что, если дело пойдет, ты должна в нем участвовать. Кроме всего прочего, я задолжала тебе место работы, – добавила она небрежно.

– Вовсе нет, – возразила Зи. – Вот этого ты мне точно не задолжала. – Она примолкла. – И вообще, Грир, мне очень нравится моя работа.

– Я знаю.

Они притихли, обе думали про Даррена Тинзлера. Человек, который унижает и развращает женщин, вызывает желание противостоять ему всеми силами. Орать, вопить, выходить на демонстрации, говорить речи, круглыми сутками звонить в Конгресс, влюбиться в приличного человека, показать молодой женщине, что не все пропало, хотя с виду так и есть, переустроить мир, чтобы женщина, которая идет вечером по улице в любой части мира, – или девочка, которая выходит с мороженым в руке из магазина в городке Макопи, штат Массачусетс, – чувствовала себя не так, как сейчас. Чтобы не тревожилась, как там у нее грудь – вырастет ли, и если да, то достаточно ли пышная. Ей вообще не нужно будет думать о своей внешности и сексуальности, если ей того не захочется. Она сможет одеваться, как ей заблагорассудится. У нее будет ощущение уверенности, безопасности и свободы – ведь именно этого всегда хотела для женщин Фейт Фрэнк.

Фейт в такие минуты появлялась из небытия, внезапно вплывала в разговор. Иногда Грир краем глаза замечала в городе элегантную пожилую женщину, порой в окружении других женщин, и ускоряла шаги, чтобы ее нагнать. Но женщина поворачивалась в профиль, и выяснялось, что она не просто не Фейт – в ней нет ничего общего с Фейт. Ей всего тридцать лет. При этом Грир все чаще смутно напоминала Фейт и могла бы стать ее дублершей: обаятельной, уверенной в себе. Во время Марша женщин, когда всех подстегивало осознание собственной правоты, Грир думала, что Фейт где-то рядом – в числе выступавших ее не было – и, возможно, они увидятся. Хотя отношения их закончились более чем прискорбно, лед наверняка уже успел тут и там треснуть, случившееся тогда явно не имело больше никакого значения. Иногда нужно отступиться от собственных убеждений или хотя бы дать слабину – пусть тебе и кажется, что ты не в состоянии. Она окликнула бы: «Фейт?» – и Фейт, шагавшая в толпе восторженно восклицающих женщин, обернулась бы и увидела ее. Период отчуждения завершился бы. Фейт вернулась бы к Грир, как утраченная душа в игре Кори. Хотя, как однажды отметила Зи, в «Ловце душ» ты сам должен отправиться на поиски того, кого утратил.

Фейт уже было далеко за семьдесят. Она продолжала работать в фонде, хотя тремя годами раньше Эммет Шрейдер умер от обширного инфаркта. Смерть его сама по себе стала значительным событием, которое освещалось в колонках новостей всех газет и перетекало в разделы, посвященные деловой жизни, сопровождаясь панегириками и некрологами: впрочем, в печать просочились и слухи о причине его смерти. Он, как говорили, умер в постели, которую делил с молодой женщиной, приняв перед тем лекарство от эректильной дисфункции. Нет, никто ему не говорил, что принимать это лекарство нельзя, но его предупреждали, что ему нельзя заниматься сексом – по крайней мере, тем сексом, который Эммету, судя по всему, нравился: бурным, атлетическим, с полной самоотдачей, пока не зайдется сердце.

В завещании он указал, что фонд должен существовать и дальше, хотя не потрудился прописать подробно, в каком виде, поэтому сотрудники с верхнего этажа постепенно все урезали и урезали бюджет «Локи», пока фонд не выродился в довольно скромный форум для дебатов. Он занял в мире почти такое же место, какое занимал в конце своей долгой жизни «Блумер».

Тем не менее, он продолжал существовать, а Фейт Фрэнк продолжала им руководить, хотя число сотрудников у нее сильно сократилось и теперь они занимали куда менее просторный офис на одном из нижних этажей в Строд-Билдинг. Что касается программы наставничества, подробности так и не просочились наружу. Бен, по-прежнему работавший в «Локи», рассказал Грир, что Фейт часто засиживается на работе допоздна, а поскольку новый кабинет у нее совсем маленький, пришлось отпилить несколько дюймов от ее «суфражистского» стола, чтобы он туда влез. Грир вообразила себе, как Фейт сидит и угрюмо наблюдает за человеком, который пришел с пилой и укоротил стол.

«Локи» больше не проводил масштабных конференций, ограничиваясь небольшими собраниями на двадцать пять – тридцать человек, примерно в том же формате, что и речи за обедом, которые когда-то служили затравкой к конференциям. Фейт писала – но совсем редко – статьи для «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост», а вот публичные выступления прекратила. Грир время от времени попадались фотографии Фейт: если точнее, она разыскивала их в сети. Да, это была Фейт, несмотря на более глубокие морщины на лице – как у рыбачки на гравюре по дереву. Фейт с ее улыбкой, умом и ее неизменными сексуальными сапожками. Оказавшаяся в тесном пространстве, на маленьком бюджете, в безумные, неопределенные времена. Фейт продолжала работать. Женоненавистничество брало мир нахрапом, наступая со всех сторон.

Место Энн Макколи в Сенате (уйдя в отставку, она придумала себе хобби: консервирование слив) заняла ее дочь Люси Макколи-Гевинс: ее взгляды на репродуктивные права женщин были даже радикальнее, чем у ее матери, при этом ей была обеспечена широкая поддержка и щедрое финансирование. «Локи» был мал, сенатор Люси Макколи-Гевинс становилась все влиятельнее; «Фем-фаталь» в последние пару лет несколько сник, однако на его место пришли другие сайты – новее, свежее, со злободневными комментариями, остроумием – мишени для разнузданной ярости; милая пьеска «Регтайм» все еще ставилась в любительских и школьных театрах по всей стране, а «Внешние голоса» прочно заняли место в списке бестселлеров.

А еще старый хит Опус «Сильные» сопровождал теперь знаменитую телевизионную рекламу: под него две женских руки растягивали бумажное полотенце, а оно не рвалось и не растягивалось. Кто-то поддерживал решение Опус, объявляя, что искусство должно идти в массы – тогда, по крайней мере, мысль твоя окажется в общих водах культуры. Все знали, что отдыхать некогда, нельзя терять бдительности, и хотя просто делать свое дело уже оказывалось недостаточно, позволить себе роскошь остановиться никто не мог. Фейт сидела за столом в своем кабинетике допоздна, при свете лампы, разложив кучу бумаг.

Грир много думала о том, что, если они с Фейт опять начнут общаться, она представит краткий отчет о своей жизни. Напишет она следующее:

«Вот что я вам скажу, Фейт. Я в итоге все же вышла замуж за своего школьного друга, по которому когда-то плакала у вас в кабинете. Поначалу я сомневалась, нужно ли мне замужество: чувства у меня по этому поводу были смешанные. Но мы с ним оба знали, что хотим детей, так что с чисто житейской точки зрения это было разумно. Я знала, что люблю его, но, на мой взгляд, любовь совершенно не обязательно должна вести к браку. Я долго колебалась, потом приняла решение.

Свадьба наша состоялась на холме рядом с тем местом, где мы оба выросли. Мама устроила для маленьких гостей клоунское представление. Папа стоял и пялился на долину – похоже, он был за меня очень рад, но, возможно, дело в небольшой дозе травки. А моя подруга Зи заключила брак со своей давней партнершей. Мы много шутили по поводу того, что у нее куда более однозначные взгляды на замужество, чем у меня. Ей страшно хотелось узаконить отношения, и брак принес ей счастье. Не только из-за того, что они с Ноэль имели на это право – что это позволено законом, стало делом обыденным, в этом смысле достигнут колоссальный прогресс – но прежде всего потому, что это вообще состоялось. Ей доставляло огромную радость планировать все подробности церемонии. Девичник. Рассадку гостей. Песню, под которую пройдет первый танец. Очень ей это нравилось. За столом председательствовали ее родители, они оба судьи. Все плакали.

У нас с Кори родилась дочка Эмилия – ее назвали в честь бабушки Кори. Схватки у меня длились двадцать три часа, на свет появилась точная копия Кори, как будто я тут и вовсе ни при чем. Только сейчас в чертах ее лица начинает проступать что-то мое.

Главное в моей жизни – почти не проходящая усталость. Устаю я отчасти потому, что рекламировать книгу приходится практически непрерывно. В тот день, когда ее приняли к публикации, когда мне позвонили из издательства, я страшно радовалась. Иногда я думаю о том, как вы всегда радовались, когда в жизни другого происходило что-то значительное. Вы всегда говорили: очень хорошо, когда женщины получают возможность заниматься тем, что им нравится. Думаю, вы бы за меня порадовались. Так я для себя решила. Впрочем, я знаю, что у вас есть и другие заботы, другим людям требуется ваше внимание – и я понимаю, что раздавать его вам приходится рачительно, оберегая себя. Оберегать себя так же важно, как проявлять щедрость. (Об этом немного сказано в моей книге.) Ведь если не оберегать себя, разбрасываться, то и отдавать будет нечего.

А вы заметили, что в перечне благодарностей ваше имя стоит первым? Я все гадала: вдруг вы заметите и, может быть, позвоните мне, или пришлете записку с одним словом: „Молодчина!“ То, что без вас я бы книгу не написала, истинная правда, надеюсь, вы это понимаете. Несмотря на то, что между нами произошло. (Иногда я думаю: может, вы жалеете о том, что сказали мне тогда у себя в кабинете. Мне нравится думать, что немного жалеете.)»

Впрочем, в последнее время Грир хотелось сказать Фейт совсем другое.

В студенчестве вы меня как обухом по голове ударили, сказала бы она. Потом много лет я следила за тем, как вы брали все, что у вас было – силу, убеждения, щедрость, влияние и, разумеется, возмущение несправедливостью, все вместе – и изливали на других людей, по большей части женщин. Вы никогда не говорили этим женщинам: а теперь ваша задача – передать дальше. Но часто именно это и происходило: разворачивалась масштабная и долгая история передачи от одной к другой. То был рефлекс или, возможно, чувство долга: но все считали это своей обязанностью.

А в конце письма Грир сказала бы: а что касается той последней встречи у вас в кабинете, когда вы так на меня рассердились и пристыдили за мое поведение – даже этот тяжелый момент сделал свое дело. Из-за вас я вынуждена была извиниться перед лучшей подругой, рассказать ей правду: сама не понимаю, почему я до того не сообразила, что по-другому поступить нельзя. Долгие годы я этого не понимала.

Но даже когда Грир представляла себе, как расскажет все это Фейт, ее не покидали сомнения, стоит ли. Может, новостей окажется слишком много. Или они придутся некстати. Возможно, они с Фейт долго и неспешно шли к неизбежному разрыву, и в конце концов он случился. Возможно, в тот миг, когда старшая дает ценные наставления младшей, старшая уже знает, чем это закончится. Старшая знает – а младшая понятия об этом не имеет в своей чистой радости. На место одного человека приходит другой, подумала Грир. Так все устроено, так мы и поступаем, раз за разом.

Кто придет на мое место? – подумала она: в первый момент мысль эта ее ошарашила, а потом позабавила и даже принесла облегчение. Ей представилось, как разные женщины бродят по ее дому, вполне бесцеремонно, точно полицейские с ордером на обыск, чувствуют себя своими, переворачивают все вверх дном. Она выбрала для себя повзрослевшую Кей Чанг, как та роется в ее вещах. Кей бродит по дому Грир, любознательная, взбудораженная, пролистывает книги на полках, отыскивает те, которые Грир ей читать не давала, но с виду они интересные, потом ест кешью из вазочки, засовывает в рот парочку мультивитаминок из янтарной бутылки на кухонном столе – как будто они придадут ей энергию, силу и достоинство, необходимые, чтобы двигаться вперед. Кей заходит в маленькую комнату, смотрит на мягкое кресло, торшер, придвинутый к нему.

Садись в кресло, Кей, мысленно командует Грир. Откинься на спинку, закрой глаза. Вообрази, что ты – это я. Ничего в этом особенно хорошего нет, но ты все-таки вообрази.

В «Локи» они часто рассуждали о власти, о главенстве, посвящали этому целые конференции – как будто это количественно исчислимая вещь, которая будет в мире всегда. Но она будет не всегда, хотя в начале пути ты этого и не знаешь. Грир представила себе Кори, как он сидит в спальне своего брата, где главенствовать невозможно, да и не над кем, достает из коробки Тиха, кладет рядом с собой на синий ковер. Тих моргает, двигает лапой, вытягивает шею. Вот главенству и конец, думает Грир. Люди делают все, что в их силах, пытаясь достичь главенства, – а потом силы кончаются. Времени у нас в запасе не так уж много. В итоге, думает она, может, черепаха всех нас переживет.

Благодарности

За помощь, поддержку и мудрые оценки я бесконечно признательна изумительному редактору Саре Макграт, неутомимой рекламщице Джин Мартин и моему неизменному издателю Джеффри Клоске. Я многим обязана Сюзанне Глак, литературному агенту без страха и упрека.

Большую и малую помощь мне оказали многие, вам – слова благодарности и восхищения, Дженнифер Баумгарднер, Элли Бринкли, Джейн Гамильтон, Дженнифер Гилмор, Адам Гопник, Джесс Грин, Дженн Дейли, Сара Джеффрис, Джен Долл, Карла Зимонья, Джулия Клам, Лора Крам, Эмма Кресс, Даня Кукафка, Сандра Леонг, Сара Литл, Клэр Макгиннис, Джоанна Макклинтик, Лора Мармор, Линдси Минс, Марта Пакер, Энн Пакер, Глория Энн Плата, Ката Полит – блестящая писательница-феминистка, которая очень мне помогла своей поддержкой и разговорами про эту книгу, Рут Розен, Саззи Рош, Кортни Салливан – неиссякаемый источник прекрасных мудрых советов, знаний и бодрости, Клио Серафим, Мариса Сильвер, Сюзан Скарф-Меррел с ее неподражаемыми добротой и чуткостью, Дженни Скотт, Питер Смит – прекрасный наблюдатель, читатель и друг, Джулия Страус-Гейбел, Ребекка Трейстер – за правильные слова, устные и письменные, Элисон Фейрбразер с ее невероятной щедростью и энциклопедическими познаниями, Шири Фитч, Лиза Флигель, Кэти Хартман, Лидия Хирт, Кортни Шейнмел – за мозговые штурмы по ночам и дружбу, Кэтлин Шин, которая прочла текст острым писательским взглядом, Делия Эфрон.

И, разумеется, как всегда, я благодарю моих родителей, а также Нэнси и Кэти, и еще Ричарда, Габриэль, Девона и Чарли.

От автора

Нет ничего удивительного в том, что молодые авторы часто пишут про молодых персонажей. Принято говорить: пиши о том, о чем знаешь – или хотя бы о том, с чем имеешь дело каждый день. Однако в зрелом возрасте горизонты того, что ты знаешь и с чем имеешь дело каждый день, постепенно расширяются, а кроме того, многогранные представления о молодости – а потом, неизбежным образом, уже и не первой молодости – никуда не деваются из памяти. Напротив, ты носишь их внутри в этаком писательском узелке, который в результате вешаешь на палку и закидываешь за спину, чтобы таскать всю свою творческую жизнь.

Я довольно долго таскала этот свой писательский узелок, отмахивала с ним годы и десятилетия, собирая туда опыт и наблюдения, кое-что выбрасывая, другое бережно сохраняя – намеренно или нет. Мне представляется, что автор художественных книг запоминает определенные вещи небеспричинно: голова заранее соображает, что вещи эти когда-то пригодятся, пусть и в видоизмененной форме. И наоборот – то, что забывается, наверное, просто невозможно осмыслить и превратить в литературу.

В самом начале «Женских убеждений» главная героиня Грир Кадецки – восемнадцатилетняя первокурсница. Я до сих пор помню, как была первокурсницей, как помнят почти все, кто учился в колледже, вне зависимости от того, сколько им теперь лет. Это очень важное время, многие его подробности мы бережно храним в памяти, как храним диплом об окончании школы – он висит на стене в давно покинутой детской спальне. Грир Кадецки – не я, мы совсем не похожи, ее студенчество пришлось на совсем другие годы. Я начала писать еще совсем молодой (в колледже). Это был очень насыщенный период моей жизни: до того я никогда не жила самостоятельно, единственные имевшиеся у меня за спиной этапы развития представляли собой огороженные пастбища детства и несколько хуже огороженные пастбища отрочества.

Конечно, я могла оказаться одной из тех башковитых молодых писательниц, которые сходу берутся за романизированное описание, скажем, Бабушки Мозес. Но я такой не оказалась. Вместо этого я интересовалась трудами и подвигами персонажей примерно моего возраста, с редкими отсылками к жизни людей постарше. Много десятилетий спустя в романе «Исключительные», где в начале речь тоже идет о молодых персонажах, я обратилась к вопросам возраста. Начинается действие в компании пятнадцатилетних подростков в летнем лагере, потом прослеживается их взросление, в конце они – люди среднего возраста.

Но в отличие от «Исключительных», где пристально рассматриваются молодые, а потом, со временем, уже не очень молодые люди, «Женские убеждения» – это иной взгляд на возраст, здесь речь идет о взаимоотношениях между двумя женщинами, молодой и постарше, о том, как эти отношения влияют на обеих. Это роман, если угодно, межпоколенческий. Фейт Фрэнк – та, что постарше, – воплощает в себе именно то, чем не является Грир Кадецки: она мудра, знаменита как феминистка, уверена в себе, она уже прожила большую жизнь. Она замечает в Грир нечто многообещающее, приглашает ее на работу, и Грир постепенно начинает понимать, что Фейт из незнакомки превратилась в наставницу, а сама Грир стала ее (восторженной) протеже.

Описывая взаимоотношения двух этих женщин – одна еще не оформившаяся, в начале пути, другая уже многое повидавшая, имеющая свои понятия о жизни и о том, как помогать другим строить свои судьбы – я нашла двухсторонний подход к рассмотрению того, как меняются люди и меняется мир.

Каждая из двух женщин (равно как и второстепенные персонажи, которые играют в романе важную роль) раскрылась передо мной в те особые моменты, когда, по собственному мнению, проявила всю совокупность своего характера. Мне необходимо было учитывать одну вещь – я часто ее теперь учитываю, когда даю советы своим сыновьям, им немного за двадцать, они только вступают в жизнь: нынешний мир разительно отличается от того, в котором начиналась мое взрослое существование. «Женские убеждения» – это роман о женском, о главенстве и амбициях, о том, каково это – пытаться наполнить свою жизнь смыслом.

За работой я часто вспоминала свою маму: она не получила официального образования, ее никто не подталкивал «на большие дела», но за счет таланта, генетики, целеустремленности и везения – она жила в эпоху второй волны феминизма – она нашла свой путь в жизни. В те времена основные положения феминизма были несколько иными, да и обсуждались они в иных словах. Но мне представляется, что упования тогдашних женщин имели очень много общего с упованиями женщин, которые родились гораздо позже.

Мама наделила меня уверенностью в себе, которой в итоге обзавелась и сама, и мне хочется верить, что иногда мне удается наделять той же уверенностью молодых женщин – участниц литературных семинаров, которые я провожу. Однако, связь поколений не бывает односторонней. Не будем съезжать до клише «ребенок – будущий взрослый» или «я тогда была старше, а теперь помолодела», но поскольку по ходу работы над этим романом я часто возвращалась мыслями к своему студенчеству и третьему десятку жизни, я поняла, что помимо собственных воспоминаний, собственной трактовки истории (в одной из глав подробно рассказывается о молодости Фейт Фрэнк – задолго до моего рождения), мне пришлось заняться тем, к чему моя душа романистки никогда не лежала: сбором фактов. Некоторые факты я почерпнула из чтения, но гораздо больше – из разговоров: с людьми, которые повзрослели еще до меня, и с теми, что повзрослели позже. В результате я выслушала множество диалогов между людьми помоложе и постарше – и надеюсь, что роман стал продолжением таких разговоров.

Об авторе

Мег Вулицер – одна из крупнейших современных писательниц. Ею восхищаются критики, ее книги входят в списки бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» и перечни самых востребованных в книжных клубах; ее считают мастером художественной прозы, романы ее сочетают в себе обаяние, проникновенность, юмор, задор и душевность. Вулицер создает хроники современной жизни, проявляя удивительную проницательность и понимание, она зорко подмечает процессы, происходящие в культуре, и обладает тонким чувством юмора. Чувства и побуждения ее персонажей всегда строго обоснованы, при этом книги ее – это, безусловно, романы идей.

О чем бы Вулицер ни писала – о мужчинах, женщинах, семьях, отношениях полов, дружбе и целеустремленности, как бы ни представляла читателю изменчивый ландшафт американской жизни и итоги сексуальной революции, она неизменно возвращается к сложным и важным темам, которые у нее звучат свежо, остро, обнадеживающе – а текст сохраняет при этом свою занимательность.

Примечания

1

Трет-бутилгидрохинон – ароматическая пищевая добавка.

2

Селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС) – эффективные и сравнительно безопасные современные антидепрессанты.

3

Прием первой помощи при попадании инородного дела в дыхательные пути.

4

Добрый вечер, девушки (исп.).

5

Спиртное тайком? (исп.)

6

Умница (исп.).

7

Крав-мага – разработанная в Израиле система рукопашного боя, использующаяся в армии.

8

Пурпурная лихорадка – острое инфекционное заболевание, вызванное стрептококковой инфекцией, сопровождающееся сильной интоксикацией и осложнениями.

9

YMCA, ИМКА – молодежная волонтерская организация, целью деятельности которой является развитие молодежи в трех основных аспектах: здоровое тело, здоровый дух, развитый интеллект.

10

«Лига плюща» – ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США: Брауновский университет, Гарвардский университет, Йельский университет, Колумбийский университет, Корнеллский университет, Пенсильванский университет, Принстонский университет и Дартмутский колледж.

11

«Неоспорин» – антисептическая мазь.

12

Chalupas – мексиканское блюдо, обжаренная тортилья с разнообразными начинками.

13

Агентство национальной безопасности (США)

14

«Ксанакс» – анксиолитик, препарат, использующийся для лечения тревожных расстройств, неврозов, социофобии и панических атак.

15

Икабод Крейн – персонаж «Легенды о Сонной Лощине» Вашингтона Ирвинга, долговязый, худой и крайне суеверный школьный учитель.

16

Роу против Уэйда – историческое решение Верховного Суда США (1970 г.) относительно законности абортов, указывающее, что женщина имеет право прервать беременность по собственному желанию до тех пор, пока плод не станет жизнеспособным.

17

Бетти Купер и Вероника Лодж – персонажи из популярного комикса о дружбе.

18

Шерпы – народность Восточного Непала; из-за того, что шерпов часто приглашают проводниками или носильщиками в горные походы, в английском сленге слово «шерп» часто обозначает того, кто переносит тяжести.

19

Миссис Смит (Саманта Смит) и Сара Ли – общественные и политические активистки.

20

«AquaNet» – торговая марка косметики для волос.

21

Езиды – народность, проживающая на севере Ирака, субэтнос курдов, монотеисты, исповедующие езидизм, возникший на основе зороастризма.

22

Акушерский свищ – родовая травма вследствие не проведенного вовремя кесарева сечения, при которой из-за длительного давления головки ребенка на тазовую область возникает омертвение и отторжение мягких тканей влагалища и прямой кишки либо мочевого пузыря, вследствие чего женщина страдает от постоянного недержания мочи или кала, проходящих через влагалище.

23

«Аддералл» – препарат, использующийся для лечения нарколепсии и синдрома дефицита внимания и гиперактивности.

24

Норман Бейтс – вымышленный персонаж из романа «Психо» Роберта Блоха, психопат, убийца, страдающий раздвоением личности; его альтер-эго – собственная мать, ранее им же и убитая.

25

Услуга за услугу (лат.)

26

«Дулколакс» – слабительное средство.

Content

Мег Вулицер
Женские убеждения
Роман

Часть первая Сильные

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая Два космических корабля

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья Только мне решать

Глава восьмая

Глава девятая

Часть четвертая Внешние голоса

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Благодарности

От автора

Об авторе

Примечания