Эйвери Бишоп

Школа безумия

Avery Bishop

GIRL GONE MAD

© Бушуев А.В., Бушуева Т.С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается всем, кого травили.

Всем, кто дал отпор обидчикам.

Эта книга – вам.

От палки или камня тело заболит, а слово не заденет и мимо пролетит.

Детский стишок

Она еще долго кричала, после того как они ее бросили – вкладывая в крик все свои силы, все, что у нее было, – но это не помогло. Ведь как можно кричать, когда вам в рот запихнули полотенце и обмотали его вокруг головы. У полотенца был затхлый привкус, как будто оно пролежало в ящике комода целый год. Она представила себе, как Маккензи, Элиза или кто-то еще из девочек нашли его в бунгало и засунули в ярко-розовый рюкзак. Вместе с веревками, которыми она теперь была привязана к дереву.

Она отчаянно пыталась освободиться от пут, но девочки связали ее крепко, чтобы не дать сдвинуться с места. Одна веревка была крепко затянута у нее под грудью. Другая – туго давила на голые бедра, больно впиваясь в мягкую бледную кожу.

Слезы прекратились, но лицо все еще было мокрым и зябло в весеннем ночном воздухе. Болел затылок – в том месте, где она ударилась им о дерево. Она знала, что разбила его до крови, потому что волосы уже слиплись коркой.

Сколько бы раз она ни билась головой о дерево, сколько бы ни плакала, девочки не знали жалости. Осыпали ее оскорблениями. Хохотали над ней. Даже плевали в нее.

Она на миг умолкла и прислушалась. Помимо звуков леса – стрекота насекомых и уханья далекой совы, – вокруг царила тишина. Даже приглушенные шаги девочек по тропинке, ведущей к домику, стихли.

До полуночи оставался еще час, и она понятия не имела, как долго они продержат ее здесь. Маккензи, конечно же, не сказала, как и остальные девочки. И поскольку ей не оставалось ничего другого – и горло еще не осипло, – она сделала единственное, на что была способна.

Она закричала.

Часть I. Призрак

1

Девочка наносила себе порезы.

Скорее всего, ножом – для резки овощей или для стейка, украденным из кухни, когда родителей не было рядом, – или, может быть, использовала ножницы, которые уже были спрятаны в спальне: раздвигала и впивалась кончиком одного из лезвий в кожу.

Мы еще дойдем до этого.

Сегодня был первый сеанс с этой девочкой. Точнее, первый прием. У меня имелось лишь направление, присланное из психиатрической клиники, где она находилась восемь дней. Информации в нем было мало.

Имя: Хлоя Киттерман. Возраст: тринадцать лет. Причина госпитализации: из-за суицидальных намерений порезала себе запястья. Рекомендация после лечения: продолжить медикаментозное лечение, начать амбулаторное наблюдение.

Именно это привело сегодня ко мне в кабинет Хлою и ее мать.

Но даже и без выписки из истории болезни нетрудно было предположить, что Хлоя имела склонность ранить себя. Это было видно по ней. Худая и миниатюрная. Длинные рыжие волосы. На лице россыпь веснушек. Выкрашенные в черный цвет ногти. Но ничто из этого еще не говорило о ее склонности к нанесению себе резаных ран.

Дело было в одежде. Она сидела на черном кожаном диване рядом с матерью, уставившись в свой телефон. В выцветших джинсах с заниженной талией, кроссовках и серой толстовке марки «Холлистер» с капюшоном.

Был конец апреля, и температура на улице поднялась выше восьмидесяти градусов по Фаренгейту[1]. Слишком жарко для толстовки. Она пыталась скрыть порезы на руках.

Ее мать, миссис Киттерман, похоже, довела до совершенства свою роль статусной жены. Ей явно было хорошо за сорок, но выглядела она намного моложе. Лицо гладкое и свежее, без единой морщинки. Песочно-каштановые волосы идеально уложены. Либо она почти ничего не ела, либо каждый день занималась фитнесом, вероятно, с дополнительным сеансом йоги. Бриллиант на ее пальце был таким огромным, что я удивилась, как ей удается поднимать руку без посторонней помощи. Вероятно, ее муж получал внушительное шестизначное жалованье. Одета она была так, будто купила всю свою одежду в «Нейман Маркус»[2]: хлопковые брюки, классические сандалии на платформе, хлопковая рубашка от «Хенли» – один только ее гардероб сегодня наверняка стоил больше, чем я зарабатываю за неделю, и это не считая кожаной сумки от «Эрме», которую она поставила между собой и дочерью.

Женщина не закрывала рта с того момента, как они вошли в мой кабинет. Она сказала, что все это для них в новинку. Сказала, что никто в ее семье раньше не нуждался в помощи психотерапевта. Должна ли ее дочь лежать на кушетке и рассказывать мне о своих чувствах, как это показывают по телевизору?

Она продолжала бесконечно сетовать на то, сколь ужасна сейчас жизнь из-за депрессии ее дочери, а Хлоя тем временем тихонько сидела рядом с ней. Ее взгляд был прикован к экрану телефона.

В какой-то момент миссис Киттерман остановилась на полуслове, как будто внезапно осознав, где она и кому сообщает столь личную информацию. Она обвела глазами тесную комнату – стены в основном голые, лишь несколько мотивационных плакатов в рамках, – а затем посмотрела на дочь. Заметив телефон, тяжело вздохнула.

– Хлоя, кажется, я сказала тебе убрать его.

Хлоя не ответила, продолжая таращиться в гаджет. Ее большие пальцы перемещались по экрану в странной стремительной хореографии, доступной только подросткам.

– Хлоя, не заставляй меня повторять.

Секунда прошла без ответа. Затем Хлоя тяжело вздохнула, резко положила телефон на подлокотник дивана и скрестила на груди руки.

Миссис Киттерман посмотрела на дочь, покачала головой и, закатив глаза, посмотрела на меня.

– Я совершенно серьезно. Понятия не имею, что происходит с этим ребенком. Ее просто… не узнать. Раньше она была веселая. Раньше я могла с ней разговаривать. Теперь же я получаю от нее только грубость.

Мой сотовый, лежавший на столе, завибрировал и пару раз коротко пискнул, сообщая, что пришло сообщение. Не обращая на него внимания, я кивнула миссис Киттерман, чтобы она продолжала.

Она нахмурилась.

– Вы моложе, чем я ожидала.

– Мне двадцать восемь.

– Значит, вы занимаетесь этим недавно.

Ее тон предполагал, что для работы с ее дочерью мне не хватает опыта. Что в некотором роде так и было. Я работала психотерапевтом всего четыре года. Некоторые из моих коллег по центру психологического здоровья «Тихая гавань» проработали здесь уже несколько десятилетий.

– Если вы хотите, чтобы Хлоя посещала другого терапевта, я, безусловно, могу передать ее. Однако, насколько я понимаю, вы обратились именно ко мне.

Ее идеальной формы нос сморщился.

– Не то чтобы конкретно к вам… В общем, да, вас порекомендовал терапевт в стационаре. Она тоже молоденькая, и ей казалось, что Хлоя сможет открыться кому-то, кто не настолько… старый.

Она сказала это пренебрежительно, как будто не могла понять, почему ее дочь не сможет найти общий язык с кем-то втрое старше ее.

Я заставила себя улыбнуться.

– Опять же, если вы хотите, чтобы Хлоя посещала сеансы у кого-то еще, я могу выписать ей направление.

– Нет, в этом нет необходимости. Просто… – Она умолкла, заметив на моем пальце кольцо. – Вы замужем?

– Помолвлена.

Сказав это, я посмотрела на свою руку. Мой бриллиант был намного меньше, чем у миссис Киттерман.

– Значит, у вас нет детей.

Она сказала это почти осуждающе, как будто ждала, что у меня их должно быть, по крайней мере, двое, под опекой няни-иммигрантки.

Я подтвердила, что детей у меня нет.

– Тогда как… – Она замахала руками, словно надеясь поймать в воздухе нужное слово. – Как вы собираетесь помочь моей дочери?

– Миссис Киттерман, с тех пор как я окончила колледж, я работала со многими девушками того же возраста, что и Хлоя.

– И вы им всем помогли?

– Нет.

Казалось, она вздрогнула от резкости моего честного ответа.

– Нет? Тогда зачем моей дочери тратить время на то, чтобы посещать вас?

Она вела себя агрессивно, что было вполне предсказуемо. Для нее это внове. Она была напугана и не знала, что будет дальше. Я не винила ее.

– Миссис Киттерман, вы должны понять: терапия – это не точная наука. Помимо меня и вашей дочери, здесь задействовано множество других факторов. Это вы и ваш муж, все ученики в школе Хлои и любые друзья, какие у нее могут быть вне школы. Я не могу обещать, что мы немедленно найдем с ней общий язык, и любой терапевт, который вам такое пообещает, не тот, кого бы я порекомендовала.

Женщина в упор посмотрела на меня, явно озадаченная моим ответом. Возможно, она ожидала, что я буду более раболепной, раз уж мне за это платят.

Мой телефон завибрировал снова: пришло еще одно текстовое сообщение. Я вновь проигнорировала его и сосредоточила все свое внимание на матери Хлои.

– Миссис Киттерман, считаю своим долгом заранее вас предупредить: моя роль здесь не в том, чтобы работать на вас или вашу дочь. Моя роль – работать с вашей дочерью. Вам понятна разница?

Она кивнула. Это был легкий, едва заметный кивок, и тем не менее.

– Это наш первый сеанс, – сказала я. – Фактически это даже не сеанс – первичный прием. Я слушаю и собираю информацию. Если вы хотите, чтобы Хлоя посещала меня, то сообщаю заранее: я обычно встречаюсь с пациентами только один на один.

Мои слова явно ее шокировали, но затем она покачала головой.

– Это все в новинку для нас. Я еще ни разу не видела никого, кому нужен психотерапевт, не говоря уже о собственной дочери.

А потом она снова заговорила о том, что не может поверить, что это происходит с ее семьей.

– Она сейчас принимает лекарства. Моя дочь принимает мозгоправные лекарства. Врачи говорят, что у нее депрессия. Я просто не понимаю. Откуда?

Обычно я имею дело с тремя группами родителей.

Теми, кто понимает, что что-то не так, и хочет сделать все возможное, чтобы помочь своему ребенку.

Теми, кому наплевать, что что-то не так, и кто не собирается прилагать никаких усилий, чтобы помочь своему ребенку.

И теми, кто отрицает, что что-то может быть не так. Их ребенок теперь стал неудобством. И в девяти случаях из десяти причиной проблемы является что-то дома. Нечто такое, о чем родители не хотят говорить, из-за чего лечение длится намного дольше, чем нужно.

Миссис Киттерман из этой последней группы. У Хлои кризис – Господи, ведь она порезала себе запястья! – но матери казалось, будто вся ее жизнь перевернулась.

Мой телефон завибрировал снова. На этот раз вместо того чтобы проигнорировать его, я протянула руку и нажала кнопку, чтобы его выключить.

И вновь заставила себя улыбнуться миссис Киттерман:

– Не будете возражать, если мы с Хлоей поговорим наедине?

В глазах женщины появился настороженный взгляд, подтвердивший мои подозрения.

– Но вроде вы сказали, что это первичный прием.

Она произнесла это холодно, спокойно, однако я почувствовала в ее голосе легкую нотку раздражения.

– Верно. По крайней мере, первая его часть. Нам все равно нужно будет составить план лечения, определить цели, к которым мы стремимся: например, как научиться справляться с депрессией. Но пока я хотела бы поговорить с Хлоей наедине.

Это предложение явно пришлось миссис Киттерман не по душе, однако она кивнула и встала с дивана. Прижав сумочку «Эрме» к плечу, как будто боялась, что я попытаюсь ее вырвать, она направилась было к двери, но затем повернулась к дочери и протянула руку.

Хлоя сидела неподвижно, глядя на свои колени.

Миссис Киттерман откашлялась.

Хлоя вздохнула и едва не швырнула телефоном в мать.

Миссис Киттерман бросила телефон в свою сумочку, напоследок посмотрела на меня, словно желая удачи, и вышла. Я закрыла за ней дверь. Развернулась. И улыбнулась Хлое, которая все сидела, впившись взглядом в колени. Затем подошла к столу, села, откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. В молчании прошла целая минута.

– Весело с твоей мамой, наверное.

Моя фраза рассмешила Хлою, она даже тихонько фыркнула. Во всяком случае, комментарий застал ее врасплох.

Не вставая с кресла, я подалась вперед и пристально посмотрела на Хлою.

Она в ответ посмотрела на меня.

– Ты боишься, не так ли? – спросила я.

В отсутствие матери ей больше не нужно было сохранять бдительность, и она позволила себе легкий кивок.

– Тебе требуется помощь?

Еще один легкий кивок.

– Хорошо. То, что ты это сейчас признаешь, особенно в твоем возрасте, просто невероятно. Но я буду честна с тобой – что бы ты ни пережила, потребуется время, чтобы во всем разобраться. Я здесь для того, чтобы слушать, и все, что ты мне скажешь, останется между нами. Но, пожалуйста, пойми одну вещь: я так называемый уполномоченный по проблемам детей. Если ты скажешь мне нечто такое, что заставит меня заподозрить, что ты подвергаешься насилию или если ты признаешься, что тебе хочется причинять вред себе или другим, я буду вынуждена сообщить об этом органам опеки. Ты поняла?

Еще один кивок.

– Хорошо. Итак, я здесь для того, чтобы тебе помочь, при условии, что ты будешь честной со мной. Договорились?

На этот раз кивок был едва заметным.

– Нет, Хлоя, так дело не пойдет. Мне нужно услышать либо да, либо нет.

Ее взгляд вновь переместился на колени. Она долго сидела неподвижно, но потом, наконец, подняла глаза.

– Да, – прошептала она.

Двадцать минут спустя, отправив Хлою и ее мать домой с назначением явиться на следующей неделе, я снова включила телефон. Потребовалась минута, чтобы поймать сигнал, после чего на экране начали всплывать пришедшие за это время сообщения. По какой-то причине я ожидала, что они будут от Дэниела, но все оказались от моей матери.

Позвони мне.

Ты помнишь Оливию Кэмпбелл?

Она ПОКОНЧИЛА С СОБОЙ!

2

Новой страстью моей матери был чай. Не коробки с пакетиками, какие можно купить в супермаркете – «Липтон» и «Селестиал Сизонингс», «Бигелоу» и «Стэш», – а развесные чаи. Те, что стоят в больших стеклянных банках на стеллажах чайного отдела, и их нужно насыпать в бумажный пакет и взвешивать. По мнению моей матери, чем дороже чай, тем он вкуснее.

– Чего бы ты хотела? – спросила она меня, проходя по кухне, пока на плите закипал чайник. Она деловито открывала и закрывала шкафчики и, наконец, достала две чашки и два маленьких блюдца.

Я сидела на табурете у кухонного стола-островка и смотрела на нее. Двадцать лет назад я сидела на этом же месте, а моя мать с торопливой грацией перемещалась с одного конца кухни в другой, готовя нам с отцом завтрак, прежде чем мне пойти в школу, а им двоим – на работу. В то время я думала, что у нее слишком много энергии. Теперь я понимала: у нее СДВГ[3].

– Ничего не надо, спасибо.

Мать замерла как вкопанная. Она умолкла, словно не знала что сказать, и с удрученным выражением лица повернулась ко мне.

– Ты уверена? На днях я купила четверть фунта рассыпного белого чая. Он называется «Серебряные жасминовые иглы». Девяносто девять долларов девяносто девять центов за фунт.

Я открыла рот, не зная что сказать, но это не имело значения, потому что мать снова повернулась к столу, поставила чашки и блюдца и начала рыться в корзине с чайными пакетиками.

– У меня есть «Сакура Сенча», это зеленый чай из Японии. И хризантемовый из Китая. И ромашковый из Египта.

– Меня устроит.

Она резко обернулась и быстро взглянула на меня.

– Что тебя устроит?

– Ромашковый.

Она поморщила нос.

– Не уверена, что тебе понравится.

Я вздохнула. У меня был долгий день, и этот разговор не помогал мне снять мой обычный ежедневный стресс.

– Ты попросила меня заехать к тебе после работы, – что, кстати, не ближний путь, – и вот я здесь. Я не хочу чая.

– А как насчет кофе?

– Мам.

– Тогда воды?

Я знала: она будет спрашивать до бесконечности, пока не уломает меня.

– Хорошо, воды. Я согласна.

Она повернулась к столу, схватила чашку и блюдце, вернула их на свои места в шкафчике и снова повернулась ко мне.

– В бутылке или из-под крана?

– У тебя есть вода из Японии?

Она замерла, как бы задумавшись.

– Мам, я шучу. В бутылке подойдет.

Она достала из холодильника бутылку родниковой воды. Между тем засвистел чайник. Мать заварила чай и наконец, подошла к столу и села.

Я выдохнула.

– Как Дэниел? – спросила она.

– У него все хорошо.

– Я давно его не видела.

– Он много работает. Как и я.

– Я не становлюсь моложе, Эмили. Хочется иметь внуков.

– Да, но сначала мы с Дэниелом должны пожениться.

Мать покачала головой и рассеянно заправила за ухо прядь седеющих волос.

– Не знаю, чего вы ждете. Вы помолвлены четыре года.

Если точно, то три с половиной, но я не винила ее за округление. Это была больная тема. Мой отец скончался за три месяца до того, как мы с Дэниелом должны были пожениться. Из-за его смерти, потому что нам внезапно вдобавок к свадьбе пришлось планировать похороны, я убедила Дэниела, что нам лучше немного подождать, и он, разумеется, согласился. А потом… мы просто так и не назначили новую дату.

Дэниел никогда не знал своих биологических родителей. Он вырос, кочуя из одной приемной семьи в другую, так что вряд ли кто-то дышал ему в затылок. У нас была только моя мать, и, следует отдать ей должное, примерно через год она перестала давить на меня, лишь время от времени поднимая эту тему, чтобы испытать мое терпение.

– Так что же именно случилось с Оливией Кэмпбелл? – спросила я, чтобы сменить тему.

Мать внезапно помрачнела и на миг закрыла глаза.

– Это ужасно, правда? Она ведь была твоего возраста.

Если я правильно помнила, Оливия была на пять месяцев меня старше. В седьмом классе, за год до того, как все изменилось, она отмечала свой день рождения на местном роликовом катке. Во время катания пар Джимми Клей пригласил ее покататься вместе с ним. Позже она рассказывала нам, что его рука была жутко липкой, и он постоянно вытирал ее о джинсы, когда они кружили под песню «Я хочу, чтобы это было так» группы «Backstreet Boys».

– Откуда тебе известно, что она умерла?

– Прочла в «Фейсбуке».

– А как ты вышла на эту запись?

– Бет Норрис прислала мне сообщение. Она вспомнила, что вы с Оливией были одноклассницами. Сказала, что ее дочь Лесли окончила школу в том же году, что и ты. Ты ее помнишь?

В моем выпуске было 119 учащихся. Имя Лесли Норрис мне ничего не говорило.

– Бет дружит с матерью Оливии в «Фейсбуке». Кстати, про «Фейсбук», я бы очень хотела, чтобы ты завела там себе страничку. Я хочу отметить тебя на старых фотографиях, которые загружаю.

– Мама, мы уже это обсуждали. Из-за моей работы…

– Да, да. Тебе нужна конфиденциальность, потому что ты работаешь с группой детей, которые будут пытаться подружиться с тобой или узнать о твоей личной жизни. Я понимаю.

Эту причину я называла всегда, когда меня спрашивали, и хотя какая-то доля истины в ней определенно была, истинная причина заключалась в том, что я не хотела засвечиваться в социальных сетях. Стоит это сделать, как люди попытаются установить с вами связь. Не только коллеги и семья, но и знакомые. Старые друзья. Друзья, которых вы, возможно, сто лет не видели и с которыми не общались годами. Друзья, которые могут напомнить вам обо всех ужасных вещах, которые вы когда-то совершили.

– Мама, расскажи мне про Оливию. Когда это произошло?

Она взяла свой «айпад» и коснулась экрана.

– Ты не знаешь, что случилось с твоими школьными ежегодниками? Я думала, они в подвале. Искала их раньше, но они как сквозь землю провалились.

– В последний раз я их видела, они были там, в каком-то ящике.

Вообще-то в последний раз я видела свои ежегодники, когда накануне отъезда в колледж тайком вытащила их из спальни и бросила в мусорные баки на улице. Прямо перед тем, как мусорщики приехали на своем грузовике. Но моей матери не нужно этого знать.

Мать кивнула, как бы сама себе, и протянула мне планшет. Не знаю, что я ожидала увидеть, но определенно не страницу матери Оливии Кэмпбелл в «Фейсбуке». Моим глазам предстало довольно краткое обновление статуса, сделанное пять дней назад. Мать Оливии писала, что Бог призвал ее маленькую девочку к себе и что, о господи, она не подозревала, что Оливии было так больно, однако она надеется, что теперь все страдания ее дочери позади.

На пост было более трехсот откликов, в основном сердечек и смайликов с грустными лицами, а также более ста комментариев с соболезнованиями.

Мать сделала глоток чая и осторожно поставила чашку на фарфоровое блюдечко.

– Сегодня утром я отправила матери Оливии запрос о дружбе и сообщение. Я написала ей, что соболезную по поводу случившегося. Я не была уверена, что получу ответ. Мы не общались с ней с тех пор, как вы с Оливией поссорились и они переехали в Гаррисберг, но она ответила через два часа и поблагодарила за соболезнования. Сказала, что прощание и похороны состоятся в эту субботу. Я ответила, что поговорю с тобой и, возможно, ты приедешь.

– Что? – Мой тон шокировал мою мать почти так же, как и меня. – Зачем ты ей это сказала?

– Что бы ни случилось в средней школе, когда-то вы с Оливией были подругами.

Я покачала головой, не находя слов. И вдруг мне в голову пришла одна мысль.

– Погоди, ты ведь сказала, что Оливия покончила с собой.

– Да, так и есть.

– Но в посте об этом не упоминается.

– Нет, конечно. Мать Оливии не хотела придавать это широкой огласке.

Терпение, напомнила я себе – это добродетель.

– Тогда откуда тебе об этом известно?

– Я же сказала тебе: от Бет Норрис. Она сказала мне, что Оливия покончила с собой. Это так… – она умолкла и вновь покачала головой, – так ужасно.

– Зря ты сказала миссис Кэмпбелл, что я приеду. Кажется, Дэниел уже что-то запланировал на эту субботу.

Вообще-то у Дэниела на эту субботу не было никаких планов, по крайней мере, насколько мне было известно, но я решила использовать его в качестве предлога.

– Я уверена, он поймет и изменит свои планы.

– Если честно, мам, я не хочу туда ехать.

– Будь все наоборот, разве тебе не хотелось бы, чтобы Оливия пришла на твои похороны?

– Знаешь, будь я мертва, думаю, мне было бы наплевать.

Мать снова сердито взглянула на меня. Этим взглядом она могла остановить дорожное движение в час пик.

– Если ты приедешь, это будет много значить для матери Оливии.

Упершись локтями в столешницу, я уронила голову на руки и попыталась не закричать.

Голос матери понизился до еле слышного шепота.

– Я знаю все, через что я прошла, когда умер твой отец, да благословит Господь его душу, но, по крайней мере, ему было под шестьдесят. А Оливии? Такая молодая женщина. Я не могу даже…

Она снова умокла. Я на миг подняла глаза и увидела, как она смахнула с глаза слезу.

– Но это не имеет значения. Если ты не хочешь ехать на похороны, Эмили, значит, тебе не нужно этого делать. Я не могу тебя заставить.

Замечательно. Она давит на чувство вины.

Словно почувствовав мои колебания, мать сказала:

– Если ты все же решишь поехать, мать Оливии дала мне адрес похоронного бюро. Это минут сорок на машине отсюда, в зависимости от пробок.

– Не думаю, что Дэниел захочет поехать.

– Тогда не бери его. К сожалению, на этот день у меня уже есть планы. Иначе я с радостью поехала бы с тобой. Кстати, если ты хочешь, я изменю их…

– В этом нет необходимости.

– А что насчет твоих школьных подруг? Когда ты в последний раз разговаривала с Кортни? Вдруг она захочет поехать.

– Может быть.

Я не хотела обсуждать это с матерью. Ей не нужно знать, что я утратила контакт с большинством людей, с кем училась в школе. Несколько друзей, которые у меня имелись, были из колледжа. Потому что в колледже я смогла заново обрести себя. Я могла вести себя так, будто той девочки, кем я была в средней школе, не существовало. Это облегчило мне жизнь.

Кортни… Как вам сказать… Кортни – одна из немногих девчонок нашей первоначальной школьной компании, с кем я дружила в старших классах. Даже когда она забеременела и бросила учебу, мы поддерживали связь. До того самого лета, когда я окончила школу и улетела в Калифорнию. С тех пор я с ней не общалась.

Мать покачала головой и вытерла очередную слезу. Затем взяла чашку и отпила из нее.

– Хорошо попить чайку. Ты уверена, что не хочешь?

И поскольку я не хотела расстраивать ее больше, чем уже расстроила, я заставила себя улыбнуться.

– Ладно, так уж и быть.

3

Предполагалось, что таунхаус, в котором мы жили с Дэниелом, – это временное решение. Возможно, так оно и было, но мы жили в нем уже три года и не похоже, что когда-нибудь переедем.

В выпускном классе я подала документы в колледжи как можно дальше от дома. Меня приняли в большинство из них, но в конце концов я остановила свой выбор на Калифорнии, в трех тысячах миль от моего прошлого. Я возвращалась домой на каникулы, навещала свою семью и улетала обратно. Я давно решила, какую карьеру я выберу, и поэтому не теряла времени зря. Определилась с нужными мне курсами, взяла необходимое количество кредитов и подала заявки на лучшую стажировку.

Я любила Калифорнию. Выросшая в условиях непредсказуемой погоды Восточного побережья, я наслаждалась постоянным солнцем и теплом. И задумала обосноваться здесь. Поступить в аспирантуру. Найти работу. Обустроиться. На протяжении всей учебы я встречалась с парнями, но ничего серьезного из этого не вышло. Как только все становилось серьезно, я тотчас разрывала отношения.

А потом мой отец заболел раком.

Я стала чаще ездить домой, но это было слишком дорого.

Пообещала перевестись куда-нибудь поближе, но родители ответили твердым «нет». Они хотели, чтобы я закончила тот колледж, в который поступила изначально. Они желали мне только добра. Тем не менее уже на последнем курсе я вернулась в родной город и смогла получить место в колледже в получасе езды от нас. Я жила дома и ездила на учебу.

Нередко я боялась столкнуться с бывшими одноклассниками, и хотя я видела некоторых из них, никто не был достаточно близок, чтобы мы могли считаться друзьями.

В период стажировки я работала кризисным сотрудником в местном отделении неотложной психологической помощи. Когда кто-то поступал сюда с мыслями о причинении вреда себе или другим, моя работа заключалась в том, чтобы оценить их состояние и определить, можно ли им вернуться домой, или требуется психиатрическая госпитализация.

Там я встретил Дэниела. Он только что закончил медицинский колледж и работал медбратом в отделении неотложной помощи. Сказать, что он красив, значит ничего не сказать. Темно-синие глаза, ровный загар, слегка взлохмаченные волосы и вечная легкая щетина – стоило мне впервые увидеть его, как меня тотчас же потянуло к нему. Было еще кое-что. Дэниел был терпелив с людьми, которые попадали в отделение неотложной помощи, даже с самыми вздорными и склочными. Он был само дружелюбие, особенно с детьми. Я узнала, что по выходным он волонтерит в клубе «Мальчишки-девчонки». Мы часто виделись на ходу, иногда останавливались поболтать. Однажды Дэниел пригласил меня на кофе, и я согласилась. Через год мы обручились.

К тому моменту у моего отца была ремиссия, и казалось, что он выздоравливает. Он был в восторге от нашей помолвки. Ему очень нравился Дэниел. Моей матери тоже. Он нравился всем.

Я стала проводить все больше и больше времени в квартире Дэниела, но там было тесно, поэтому через полгода после того, как он сделал мне предложение, мы решили вместе арендовать таунхаус. Это всего на пару лет, сказали мы друг другу, пока не поженимся и не начнем присматривать себе дом. При условии, что захотим остаться в этом районе. Я втайне мечтала вернуться в Калифорнию, но мне не хотелось бросать родителей, особенно когда заболел мой отец. У Дэниела не было семьи, которая бы привязывала его к одному месту, и он сказал, что будет счастлив везде, где бы мы ни оказались, главное, чтобы мы были вместе.

Мы назначили дату и приступили к планированию свадьбы, небольшой церемонии на открытом воздухе. Только несколько членов семьи и друзей. Ничего лишнего. Но потом отец скончался. С тех пор прошло почти два года, а мы все еще жили в таунхаусе.

Дэниела дома не было. Последние пару месяцев он работал в две смены. Деньги были хорошие, а Дэниел любил свою работу, хотя казалось, что теперь мы почти не виделись.

Я привыкла к пустому дому. Соседи по обе стороны были тихими. Джим и Том, пара слева от нас, всегда хватали пакеты, оставленные на крыльце, чтобы никто, проезжая мимо, не мог их украсть. У Эндрю и Барб, соседей постарше, что живут справа, был джек-рассел-терьер, который иногда слишком громко тявкал, но их самих обычно не было слышно.

Я переоделась в спортивный костюм и футболку и спустилась на кухню. В раковине скопилось несколько грязных тарелок. Я загрузила их в посудомоечную машину, протерла столешницу, проверила, нужно ли вынести мусор.

В гостиной я устроилась на диване с пультом в руке. И вскоре зевнула. Сражаясь с внезапной зевотой, я нажала на кнопку «Нетфликса», пролистала фильмы и телешоу, которые мы с Дэниелом добавили в плейлист. Ничего интересного.

Меня все никак не покидали мысли об Оливии. О том, что она покончила с собой. Я не думала о ней много лет. Не думала ни о ком из моих школьных подруг. О нашей компании. О популярных девочках.

Мы назвали себя гарпиями после того, как Кортни подслушала, что миссис Кокрейн, наша учительница английского языка в седьмом классе, назвала нас так в разговоре с другим учителем. Кортни, незнакомая с этим словом, немедленно заглянула в словарь и узнала, что гарпия означает «хищная птица с женским лицом».

Мы все считали, что это прозвище поможет нам казаться круче, чем мы были на самом деле, но Маккензи восприняла его почти что лично, так как ее фамилия была Харпер[4]. Миссис Кокрейн, рассудила Маккензи, явно имела в виду ее, потому что она была нашей заводилой.

Все остальные знали: Маккензи просто вела себя как типичная эгоистка, но это прозвище нам понравилось. Мы решили, что это круто, и мы стали гарпиями.

Я, конечно, помнила их имена – Элиза и Маккензи, Оливия, Кортни и Дестини, – но успешно выбросила их из головы. Или, по крайней мере, я открыла ящик, запихнула в него воспоминания, заперла и выбросила ключ.

Я перевернула левую руку и посмотрела на шрам на ладони. Такой тонкий, что если не знать, что он там, едва ли можно увидеть.

Дэниел однажды прокомментировал шрам, спросил, что случилось Я отмахнулась, сказав, что случайно порезалась, еще будучи подростком. Что в принципе так и было.

Я снова зевнула, уже сильнее, и этот зевок было труднее игнорировать.

Переключив канал на передачу по благоустройству дома, я уменьшила громкость, удобно устроилась на диване и, решив, что краткий сон мне не повредит, закрыла глаза. Всего несколько минут, чтобы очистить голову от призраков.

* * *

Звенит звонок, резкий, неприятный звук, и дети в коридоре расходятся по классам.

Я застыла посреди коридора, не в силах пошевелиться. С плеча свисает рюкзак. К груди прижат учебник. Страницы с запахом плесени подсказывают мне: это учебник естествознания для восьмого класса.

В коридоре воцаряется тишина. Двери классов закрыты.

Я опаздываю на урок, но все еще не могу пошевелиться.

Что-то громко падает на пол, громко, как грохот фейерверка. Что бы это ни было, оно сзади меня. Я хочу повернуться, но не могу.

Бум!

Мгновение тишины.

Бум!

Я оборачиваюсь.

В конце коридора спиной ко мне стоит девушка. Ее руки опущены вдоль боков. По запястьям к кончикам пальцев стекает кровь. Алые капли на мгновение замирают в подвешенном состоянии, а затем падают на линолеум.

Звук фейерверка – бум! – каждый раз, когда капля крови падает на пол.

Теперь, когда я снова могу двигаться, я спешу в класс. На урок географии мистера Баррета, через три двери слева. Мое место будет пустым. Я боюсь, что он отметит меня как опоздавшую. Три опоздания, и я получаю меру пресечения. Что означает, что на выходных я не смогу выйти из дома, чтобы тусоваться с подругами. Что, в свою очередь, означает, что большую часть этого времени они проведут, перемывая мне косточки за моей спиной.

Несмотря на все это, я прохожу мимо двери мистера Баррета.

К девушке, что стоит спиной ко мне.

Оливия?

Нет, это не Оливия. Конечно, нет. С какой стати это может быть Оливия?

Когда до нее остается всего несколько ярдов, кровь с запястий девушки начинает литься быстрее. Теперь капли крови падают как капли дождя. Бум-бум-бум-бум! У ее ног уже натекли две лужи крови.

Девушка не двигается.

Я всего в нескольких шагах от нее. Я не хочу здесь находиться. Я хочу быть на уроке географии мистера Ф. Баррета, слушать, как он с воодушевлением рассказывает про дрейф континентов, расширение морского дна и теорию тектонических плит.

Но в этом сне – кстати, теперь я знаю, что это сон, кошмар, – мое тело неподвластно мне, поэтому я поднимаю руку и тянусь к девушке.

Кончики моих пальцев в нескольких дюймах от нее.

Все, что мне нужно сделать, – еще один шаг.

Еще один шаг…

Я вырвалась из сна так быстро, что мне показалось, будто я ударила ту девушку. Не только ударила, но и услышала ее крик:

– Боже мой!

Правда, это не было похоже на крик девушки, которую ударили. Мужской голос, причем довольно знакомый. Секундой позже я почти пришла в себя. Постепенно до меня дошло, где я. Дома, в гостиной. Телевизор включен. Держась за лицо, Дэниел отшатнулся от меня.

Я села прямо, затем вскочила на ноги.

– О боже! Ты в порядке?

Он поднял другую руку, удерживая меня.

– Да, я в порядке. Просто не ожидал. Похоже, это был безумный сон.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Обвела взглядом гостиную, как будто где-то в углу скрывался нужный ответ.

Дэниел все еще был в коричневой больничной униформе. Должно быть, он только что вернулся с работы и застал меня на диване в гостиной.

– Эмили, с тобой все в порядке?

Я сглотнула и заставила себя кивнуть.

– Да, в полном порядке. Как ты сказал, просто безумный сон.

– Похоже на кошмар.

Я пропустила мимо ушей его слова и сделала шаг вперед.

– Дай посмотрю на твое лицо.

Я хотела осторожно убрать его руку, но он покачал головой и отступил.

– Со мной все в порядке.

– Дэниел.

– Я сказал: со мной все в порядке. Приму душ.

Он повернулся и направился к лестнице. Я беспомощно смотрела на него, не зная, что сказать или сделать.

Он уже почти поднялся по лестнице, когда я спросила:

– Что бы ты хотел на ужин?

Он остановился и пожал плечами.

– Мне все равно.

– Заказать готовую еду?

– Я не против.

Я даже не успела спросить его, какую именно. Прижав ладонь к щеке, он вновь снова начал подниматься по лестнице.

* * *

Дэниел спустился вниз как раз в тот момент, когда я взяла у курьера пакет с китайской едой и закрыла дверь.

В первый год нашей совместной жизни мы с Дэниелом частенько ходили в ресторан. Теперь же было достаточно открыть на телефоне приложение, нажать пару-тройку кнопок, и вуаля: еда с доставкой на дом. Курица с кунжутом для меня, му-гу-гай-пан[5] для Дэниела плюс два яичных ролла.

Дэниел взял свой контейнер, достал из холодильника бутылку с водой и, сев за стол, уткнулся в телефон. Я села напротив него и рассеянно потыкала вилкой еду.

Должно быть, Дэниел почувствовал, что я наблюдаю за ним, потому что он оторвался от телефона, выдавил улыбку, а затем снова впился глазами в экран.

– Нормальное лицо, – сказала я.

Он снова, нахмурившись, взглянул на меня.

– Э-э-э… ну спасибо.

– Я имею в виду твою щеку. По которой я тебя ударила. С того места, где я сижу, она выглядит неплохо.

Он пожал плечами и откусил еще кусок. За окном свое ежевечернее тявканье начал джек-рассел-терьер наших соседей, Эндрю и Барб.

Я снова посмотрела на свой ужин. Из-за графика работы Даниэля мы теперь редко ели вместе. Обычно я разогревала себе в микроволновке готовое блюдо из супермаркета или делала бутерброд, а иногда просто съедала тарелку хлопьев.

Несколько лет назад мы с Дэниелом приняли решение, что, когда мы вечером вместе дома, то будем ужинать, сидя за кухонным столом, как взрослые люди, и, хотя эта традиция продолжалась, я начала задаваться вопросом, в чем ее смысл. Дэниел редко спрашивал меня, как прошел мой день, поскольку знал, что я не могу распространяться о пациентах. Мы оба работали в сфере медицины и потому знали, как работает закон о неразглашении медицинской тайны.

Раньше Дэниел иногда рассказывал мне про свой день, про людей, с которыми имел дело в отделении «Скорой помощи», порой даже делился сплетнями, услышанными от его коллег, но потом все это сошло на нет. Теперь мы разговаривали друг с другом только в крайних случаях, пара-тройка реплик с каждой стороны, но никогда ничего серьезного.

Я не валила всю вину на Дэниела. Раньше он был открытым, теплым и любящим. Порой меня мучил вопрос, какими были бы наши отношения, если бы мой отец не умер. Если бы мы поженились и переехали из таунхауса в другое место. Возможно, тогда все было бы иначе, и мы с Дэниелом не проводили бы так много времени, играя в молчанку.

– Моя подруга Оливия покончила с собой.

Я сказала эти слова, сама не зная почему. Просто хотела нарушить царившее молчание. Дэниел поднял глаза, перестал жевать и снова посмотрел на меня.

– Это случилось пару дней назад. Узнала только сегодня. Мать сообщила мне.

Дэниел проглотил кусок, положил телефон на стол и вытер салфеткой рот.

– Кто такая Оливия?

– Старая подруга. Еще по школе. Когда-то мы были близки, но я не разговаривала с ней много лет.

– Сочувствую.

Я понятия не имела, почему я не закрывала рта.

– Похороны в субботу.

– Поедешь?

– Еще не решила.

Дэниел смотрел на меня еще мгновение, ожидая, что я скажу что-то еще, а когда я промолчала, сказал:

– Черт. Сочувствую. Ужасно.

В альтернативном мире я бы представила себе совершенно другую реакцию. В этом мире мой отец все еще жив. Мы с Дэниелом женаты уже два года. Мы покинули таунхаус и переехали в собственный дом. Возможно, у нас есть собака. В хорошую погоду мы все еще ходим в походы. Зимой ездим на север покататься на лыжах.

Мы ходим с друзьями Дэниела в бары, на их кулинарные и прочие вечеринки. Иногда я даже сопровождаю Дэниела в клуб «Мальчишки-девчонки», где он до сих пор волонтерит.

Да, даже в этом альтернативном мире у нас нет собственных детей. У нас это больная тема, и она нередко становится причиной ссор.

Но эти ссоры длятся недолго. Мы всегда миримся. Мы обнимаемся, целуемся и заканчиваем ночь в одной постели, наши тела соприкасаются под простынями, мы чувствуем, что в безопасности и любимы.

В том альтернативном мире, если бы Дэниел только что узнал, что одна из моих старых подруг умерла – более того, покончила жизнь самоубийством, – он немедленно встал бы, чтобы обнять меня. Он сказал бы мне, что все будет хорошо, что он поедет со мной на похороны. Даже если бы ему пришлось для этого взять отгул или пропустить волонтерство, он был бы рядом, чтобы поддержать меня.

Но то альтернативный мир, а это – настоящая жизнь. Здесь, в ней, Дэниел взял вилку и телефон и снова ушел в тот кокон, в котором он всегда всем доволен, в свой собственный маленький мирок.

А я? У меня тоже свой замкнутый мирок. Я взяла вилку и вновь потыкала в мясо с кунжутом. Дэниел сидел напротив меня, тупо глядя в телефон. Соседский пес Эндрю и Барб продолжал тявкать, тявкать и тявкать.

4

– Вы хоть раз видели ее лицо?

– Нет.

– Вы хоть раз подошли достаточно близко, чтобы потрогать ее?

– Нет.

– Как вы думаете, кто это был?

Готового ответа у меня не было. Я села на кожаную кушетку – настоящую кожаную кушетку, а не какой-то дешевый кожзам, как в моем кабинете – и посмотрела на тонюсенький шрам на моей левой ладони.

Когда молчание затянулось, я взглянула на Лизу. Скрестив тонкие ноги, она сидела на сетчатом эргономичном кресле рядом с рабочим столом и смотрела на меня. Ей было под пятьдесят. Стройное телосложение, волевой подбородок. Насколько я знаю, она никогда не была хиппи, но обожала одеваться в их стиле – в красочные цветастые платья и топы. Когда же она двигала руками, браслеты на запястьях тонко звенели.

Лиза была вторым терапевтом, которого я посещала после окончания школы, и я приходила к ней последние два года. Как и все хорошие мозгоправы, она никогда не говорила мне того, что я хотела услышать, и всегда подталкивала меня дальше, чем мне самой хотелось бы идти.

Она наклонила голову и приподняла безупречно ухоженную бровь.

– Итак?

Я промолчала.

Лиза сняла с колен блокнот, бросила его на стол и скрестила руки.

– Почему вы сегодня такая упрямая?

– Я не упрямая.

– Вы не отвечаете на мой вопрос.

– Может, я не знаю ответа.

– Вы отлично его знаете.

Лиза была тем, кого называют психотерапевтом частной практики. Она не имела отношения к государственной медицинской помощи, поэтому клиенты были вынуждены либо иметь частную страховку, либо платить из своего кармана. Благодаря этому кабинет Лизы был намного уютнее кабинетов большинства психотерапевтов. У нее был большой дубовый стол, на котором стоял навороченный «Макинтош». Дорогой коврик защищал паркетный пол. Кожаная кушетка плюс кожаное кресло. Возле двери висели настенные часы ручной работы с римскими цифрами по кругу, добавлявшие обстановке изысканности.

Когда я не ответила, Лиза обернулась на своем сиденье, взглянула на часы и снова повернулась ко мне.

– У нас осталось двадцать минут. Вы хотите закончить прямо сейчас или вы намерены и дальше сидеть и упираться?

– Я не упираюсь.

– Конечно, упираетесь.

– Я знаю, что вы делаете.

Она снова выгнула бровь.

– Уверены?

– Да, вы намеренно вынуждаете меня защищаться. Вам кажется, что это поможет мне понять мой сон.

– Почему вы так считаете?

– Потому что я иногда делаю то же самое. И научилась этому у вас.

Она улыбнулась моим словам, но не рассмеялась. С тех пор как я начала ее посещать, я всего несколько раз слышала, как она смеется, и задалась целью попытаться рассмешить ее на каждом сеансе. Расколоть профессиональный фасад было нелегко – самое большее, что у меня получалось, это заставить ее улыбнуться, – и все же было приятно поговорить с кем-то, у кого не было каких-то тайных мотивов, с кем-то, кто не осуждал вас, когда вы ляпнули или совершили какую-то глупость.

Мой взгляд упал на фотографию Лизы и ее мужа в рамке на столе. Я уже не в первый раз задавалась вопросом, какие у них отношения. Делятся ли они за ужином чем-то важным или позволяют молчанию перерасти в стену между ними.

Мне нравилось думать, что у них хорошие отношения – хорошие, крепкие отношения, такие, которые никогда не дают трещину. Бывали времена, когда я думала, что все, что нам с Дэниелом нужно, – это дружба с парой постарше, которая умеет вместе разбираться в личных проблемах и которая помогла бы нам увидеть то, чего можно добиться.

Но этого, конечно, никогда не произойдет, по крайней мере, пока я пациентка Лизы; и даже если бы я подняла эту тему в разговоре с Дэниелом, я уверена, что он бы от нее отмахнулся.

Лиза вновь взглянула на часы.

– Пятнадцать минут.

В моей сумочке загудел телефон. Я вытащила его.

– Разве вам нравится, когда телефоны ваших пациентов звонят во время сеанса? – спросила Лиза.

Не обращая на нее внимания, я проверила, кто звонит. Номер был местный, но незнакомый. Я нажала кнопку «отклонить звонок», затем зажала кнопку сбоку и выключила телефон. Как только экран погас, я показала его Лизе.

– Вот, я его выключила. Довольны?

– Я была бы довольна, если бы вы ответили на мой первоначальный вопрос.

– А каков был ваш первоначальный вопрос?

– Не притворяйтесь, Эмили.

Я вздохнула и отвернулась.

– Не знаю.

– Чего именно вы не знаете?

– Я не знаю, кто эта девушка.

Лиза скептически посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Я привстала на кушетке.

– Не могу вспомнить, когда мне в последний раз снился кошмар.

– А прошлой ночью у вас был один и тот же кошмар дважды.

– По крайней мере, я так помню. Сначала, когда я вздремнула, а потом позже… Я едва могла уснуть. Как тут уснешь, когда рядом храпит Дэниел.

– Не хотела ничего говорить, но вы выглядите потрепанной. – Лиза сказала это с серьезным лицом, но, посмотрев на меня, улыбнулась. – Это шутка, Эмили. Как дела у вас с Дэниелом?

Я не хотела говорить сегодня про Дэниела – как не хотела говорить о нем в большинство других дней, – но я знала, что если не отвечу, Лиза будет копать дальше.

– Все то же самое.

– Как это понимать, «все то же самое»?

– Просто… все так же.

– Вы как будто отдаляетесь друг от друга?

– Да.

– Когда вы в последний раз были близки?

– Проехали.

Лиза улыбнулась.

– Ладно, не будем. Ваш распорядок дня сильно изменился за последнее время?

– Нет, он почти тот же самый. Я иду в спортзал, ем йогурт и батончик с мюсли, затем еду в офис. То же самое сегодня утром. За исключением того, что сегодня пятница, единственный день в неделю, когда я могу удостоить вас своим присутствием, поэтому я поспешила сюда в обеденный перерыв, чтобы вы могли помучить меня.

Лиза снова улыбнулась, но ничего не сказала. На пару мгновений воцарилось молчание, и я снова тяжело вздохнула.

– Думаю… возможно, это Оливия.

Лиза смотрела на меня, ожидая, что я скажу дальше.

– А вы так не думаете, – сказала я.

– Меня в том сне не было. Я не видела того, что видели вы. Но ваша мать рассказала вам о смерти Оливии только вчера. Тот факт, что вам так быстро приснился такой яркий сон… Возможно, самоубийство вашей подруги подстегнуло то, что вы долгое время носили глубоко в себе.

Я покачала головой и провела рукой по волосам.

– Нет, дело не в Грейс. Мы это уже обсудили. Я вам все рассказала. Я бы не стала ничего скрывать.

– Может быть. Или же утаили что-то бессознательно. Возможно, в мыслях вы рассказали мне все, но что-то еще осталось.

– Например?

– Это я спрашиваю вас, Эмили. Вы стали психотерапевтом из-за этой девочки. Вся ваша жизнь пошла по иному руслу из-за вашего чувства вины. Это очень важно.

– Я знаю.

– Вы так ее и не нашли.

– Я пыталась.

– Может, вы недостаточно старались.

– Вы шутите, что ли? Я наняла частного детектива. Потратила триста долларов. Когда она и ее мать уехали, она, по сути, исчезла.

От отчаяния в собственном голосе я внутренне съежилась.

– Никто просто так не исчезает, – сказала Лиза. – Вы пробовали искать ее в Интернете? Может, она есть в «Фейсбуке».

– Я не пользуюсь «Фейсбуком».

– Рада за вас. Но, возможно, Грейс им пользуется.

– Не думаю, что Грейс – причина того, что мне приснился кошмар.

Лиза взглянула на часы.

– У нас мало времени, так что давайте закругляться. Эмили, будьте со мной честны. Скажите, вас раздражает, когда вы точно знаете, что нужно вашей клиентке, чтобы помочь себе, но она упорно отказывается это видеть?

Я не ответила.

– Думаю, именно это здесь и происходит. Как психотерапевты, мы хорошо видим, что происходит с другими людьми, когда же дело касается нас самих, мы становимся на редкость не сообразительны.

– Так что, по-вашему, мне нужно делать?

– Вы отлично знаете, что вам нужно делать.

Я на миг задумалась, затем покачала головой.

– Это было бы неловко. Я много лет не видела Оливию и не разговаривала с ней. И вдруг появлюсь неизвестно откуда…

– Позволю себе откровенность. – Лиза впилась в меня серыми, как океан, глазами. – Дело не в Оливии. Дело не в семье Оливии, хотя я уверена, они будут признательны, если вы приедете на похороны. Речь идет о том, чтобы поставить в этой истории точку.

– Какого рода точку я поставлю, если поеду на похороны Оливии?

– Вам это лучше знать. Это вам снилась девушка, у которой кровоточат запястья.

Я снова села на кушетке, так резко, что Лиза вздрогнула.

– Черт, не могу поверить, что я не соединила точки.

– Какие точки?

– Моя новая пациентка. Ее зовут Хлоя. Я видела ее только вчера, прямо перед тем, как встретилась с мамой, и она рассказала мне об Оливии. Ей тринадцать, и она режет себя.

Лиза промолчала.

– Неужели вы не видите? Хлоя порезала себе запястья. Возможно… возможно, встреча с ней прямо перед тем, как я узнала о самоубийстве Оливии, и стала причиной того, что мне приснился этот сон.

Лиза ничего не сказала, просто встала со стула, разгладила складки на юбке и направилась к двери.

– Вам не кажется, что я права?

Лиза умолкла и повернулась ко мне.

– Это зависит от обстоятельств. Вам когда-нибудь снился кошмар о ком-то из ваших пациентов?

Мне не нужно было даже думать. Я покачала головой.

Лиза понимающе улыбнулась.

– Увидимся на следующей неделе, Эмили.

5

Кто бы ни звонил с неизвестного номера, он оставил сообщение на голосовой почте. Идя по парковке к своей машине, я прижала телефон к уху и включила сообщение.

– Привет, Эмили, это Кортни. Сколько лет, сколько зим. Твоя мать связалась со мной и сообщила об Оливии. Даже не верится, правда? Она сказала, что похороны завтра, в Гаррисберге, и я подумала, может, ты тоже планируешь поехать? Я подумала, что мы могли бы поехать вместе. Позвони мне, когда будет возможность.

Я проскользнула за руль и уставилась на телефон. Мне почти хотелось вновь прослушать голосовую почту – голос Кортни, такой знакомый и одновременно такой чужой, – потому что я наверняка неправильно ее расслышала, что моя мать якобы связалась с ней.

Оставить это. Вот что я решила сделать. А в следующий раз, когда я увижу мать, поговорю с ней о том, кто дал ей право раздавать посторонним людям мой номер.

Мы не разговаривали уже много лет.

* * *

От кабинета Лизы до центра «Тихая гавань» было пять миль.

Поездка обычно занимала десять минут; пятнадцать, если движение было интенсивным. В те дни, когда я посещала Лизу, я всегда следила за тем, чтобы мое расписание в первый час после обеденного перерыва оставалось открытым. Это означало, что когда я вернусь на работу, у меня еще будет запас времени. Обычно я оформляла документы, но сегодня никак не могла сосредоточиться.

Когда я добралась до кабинета, в вестибюле со своим сыном, который играл с игрушечными кубиками в углу, уже ждала какая-то женщина. Я их не знала – мальчик не был моим пациентом, – но я улыбнулась женщине и направилась к двери, которая вела к кабинетам и запиралась на кодовый замок.

Клэр, наша секретарша, сидела за стеклянной перегородкой. Когда я открыла дверь и вошла внутрь, она одарила меня ярчайшей улыбкой.

– Вкусный был ланч?

Я кивнула, улыбнулась в ответ и уже собиралась пойти по коридору к своему кабинету, когда Клэр окликнула меня:

– Я запостила новую фотографию Тедди в «Фейсбуке» на случай, если вы ее пропустили.

Тедди, насколько я помню, был внуком Клэр. Или внучатым племянником. Точно не помню. Она показала мне фотографию на своем телефоне и упомянула «Фейсбук», но я уже устала напоминать моим коллегам, что в социальных сетях меня нет. Они либо хмурились, либо спрашивали, не шучу ли я. Так что я просто кивнула, улыбнулась и сказала, что посмотрю.

«Спасибо, Клэр!» – и пошла дальше по коридору.

Сидя в тишине своего кабинета, я вытащила из сумки телефон и положила на стол. Я знала, что мне нужно делать, но не стала. Я слишком много трудилась над тем, чтобы забыть свои юные годы.

Менее чем за двадцать четыре часа большая часть этого тяжкого труда начала сходить на нет. Сначала известие о смерти Оливии, теперь голосовое сообщение от Кортни.

Две из моих лучших подруг по средней школе. Два человека, которые несли то же бремя, что и я.

Я перевернула левую руку и посмотрела на шрам на ладони.

– Черт.

Затем взяла телефон и ответила на последний номер. Линия прогудела три раза, и с каждым гудком я думала, что нужно разорвать соединение, выключить телефон и никогда больше не включать его снова. Я могла бы купить новый с новым номером. Новый номер, которым я не поделилась бы даже с матерью, потому что, очевидно, ей тоже нельзя доверять.

После четвертого гудка звонок был переадресован на голосовую почту. Голос Кортни сообщил, что сейчас она недоступна, но, пожалуйста, оставьте имя и номер, и я перезвоню.

Еще до того как раздался звуковой сигнал, я отключила соединение и обхватила голову руками.

Что, черт возьми, я делаю? Да, Оливия мертва, и это ужасно, но какое мне до этого дело? Я не видела ее и не разговаривала с ней много лет. Да, когда-то мы были подругами, но это была совсем другая жизнь. Я сожалела о случившемся, но зачем мне ехать на ее похороны? Это ничего не изменит.

Телефон завибрировал на столе.

Я открыла глаза. Посмотрела на экран.

Кортни.

Я просто не могла ответить. Пусть снова войдет в голосовую почту. Отключу телефон на остаток дня. Но слова Лизы продолжали вертеться в глубине моего сознания. Она сказала, что это поможет мне поставить точку в этой истории.

Я ответила на звонок.

– Алло?

– Эмили, приятно слышать твой голос!

– Привет, Кортни, как дела?

– Нормально. Но, черт возьми, ты слышала про Оливию? Это же вынос мозга! Я перерыла весь «Фейсбук», пытаясь понять, как это произошло. Я имею в виду, я первым делом подумала о…

– Так в чем дело? – перебила ее я.

– Ты слушала мою голосовую почту?

– Да.

– И?

– Что «и»?

– Ты поедешь на похороны? Насколько я могу судить, это примерно сорок-сорок пять минут езды отсюда. Если хочешь, чтобы мы поехали вместе, я не против.

– Если честно, я не помню, когда я в последний раз разговаривала с Оливией.

– Я тоже. Но что из этого? Она была нашей подругой.

Кортни сказала это так просто, так сухо, что я поняла: мне должно быть стыдно. Но ее упорство победило.

– Говоришь, ты узнала от моей матери?

– Да, она отправила мне сообщение в «Фейсбук».

– Вы с ней дружите в «Фейсбуке»?

– Она попросилась ко мне в друзья. Я приняла запрос. Так принято. Ты сама-то есть там? Не смогла тебя найти.

Я проверила на компьютере время. Мой следующий пациент прибудет через десять минут.

– Мой перерыв почти закончился. Мне нужно вернуться к работе.

– Вот как? Что ты вообще сейчас делаешь?

– Я психотерапевт.

– Круто. И ты можешь прописывать лекарства и все такое прочее?

– Нет, это делает психиатр. Послушай, Кортни, мне нужно идти.

– Понимаю. А как насчет завтра?

Я заколебалась.

– Еще не знаю, каковы мои планы.

– Ладно, но ты можешь дать мне знать, как только, так сразу? Я отправила Элизе сообщение, чтобы узнать, пойдет ли она, но она еще не ответила.

Услышав имя Элизы, я вздрогнула. Я вспомнила, что видела ее менее года назад, всего одно мгновение. Тогда я так смутилась, что опустила голову, лишь бы она меня не увидела.

– А что насчет Маккензи?

Кортни презрительно фыркнула.

– Помнишь, какой Маккензи была в средней школе? Сейчас она еще хуже. Живет в шикарном доме недалеко от Филадельфии. Вышла замуж за нейрохирурга, ты не поверишь.

– Если мы с Элизой не сможем приехать, ты все равно пойдешь?

– Я попытаюсь.

– Могу я спросить почему?

На другом конце линии на пару секунд воцарилось молчание.

– Потому что Оливия была моей подругой, – сказала она.

Зазвонил настольный телефон. Я попросила Кортни подождать секунду, затем схватила трубку и прижала ее ко второму уху. Клэр сказала, что мой пациент, назначенный на час дня, пришел рано и уже ждет в вестибюле.

– Кортни, мне пора, – сказала я, кладя трубку настольного телефона. Ее голос тотчас изменился.

– Понимаю. Дай знать, если передумаешь.

– Обязательно.

– Спасибо. Позвони или напиши, когда будешь знать наверняка.

– Нет, я хочу сказать, что приеду на похороны.

– Правда? – В ее голосе послышалась нотка надежды.

– Да.

Кортни взволнованно сказала, что пришлет мне сообщением свой адрес и увидится со мной завтра. Потом она отключилась, а я осталась сидеть, прижав телефон к уху.

Я снова закрыла глаза. Я видела Оливию такой, какой она была, когда мы учились в средней школе. Подбородок с ямочками. Безупречная улыбка.

Тонкий шрам на моей ладони как будто пульсировал. Я помнила то утро: мы все в спальне Маккензи. Блеск ножа для чистки овощей, который Маккензи тайком пронесла наверх. Как мы все ахнули, когда она порезала себе ладонь и спросила, кто следующий.

6

Сначала нас было двое.

Элиза Мартин – карие глаза, заплетенные в косички ярко-рыжие волосы – была бойкой девчушкой, которая могла разговаривать с кем угодно, включая взрослых. Я была застенчивой, в джинсовом комбинезоне, с хвостиком каштановых волос; я часто плакала, когда родители высаживали меня возле школы.

Это был подготовительный класс, и нашей учительницей была миссис Миранда. В классе было около двадцати других детей, которых я раньше никогда не видела, но с которыми я теперь должна была дружить.

Лишь на переменке – когда все по очереди качались на качелях, съезжали с горки и карабкались на лазилки – Элиза подошла к углу детской площадки, где пряталась я, и сказала мне, что мы с ней должны быть лучшими подругами.

– Лучшими подругами?

По какой-то причине это понятие было мне чуждо.

– Лучшие подруги, – повторила она с улыбкой. – Твое имя Эмили. Меня зовут Элиза. Наши имена начинаются с одной буквы.

Конечно, эти рассуждения были в высшей степени нелепыми, но мы были подготовишками, и мне требовалась подружка, кто-то, кому я могла бы доверять. Кроме того, это было правдой: мы были единственными девочками в нашем классе, чьи имена начинались с буквы Э.

В нашей школе был еще один подготовительный класс, который вела мисс Гринхэм (большая поклонница книги «Зеленые яйца и ветчина»[6] доктора Сьюза), и именно в ее классе училась Маккензи Харпер. Бойкая белокурая девчонка с ярко-голубыми глазами; она выиграла бы все конкурсы красоты в штате, если бы ее мать волновали столь тривиальные вещи, о чем Маккензи однажды и заявила. Помнится, позже тем вечером я спросила у матери, что значит «тривиальные».

В течение следующей недели или около того Элиза ввела Маккензи в наши ряды.

Так у меня появились две лучшие подруги.

Кортни Салливан тоже училась в классе мисс Гринхэм. У нее были зеленые глаза и пепельные волосы. Между передними зубами небольшая щель, которую со временем ей исправили с помощью брекетов. Она подружилась с Маккензи, и довольно скоро у меня стало трое лучших подруг.

Оливия Кэмпбелл пришла в четвертом классе, ее родители переехали в Лэнтон из Гаррисберга, и Элиза, и Маккензи сразу решили, что она идеально подходит для нашей компании. То же самое и с Дестини, когда она пришла в восьмом классе. Нас уже тогда называли гарпиями, и как только она была принята в наши ряды, наша клика сложилась окончательно.

Была ли у нашей дружбы глубокая причина? Оглядываясь назад, сложно сказать. У родителей Маккензи имелась куча денег (реально много). По всему ей полагалось пойти в частную школу, но отец в свое время окончил государственную и сумел-таки выйти в люди, и не хотел, чтобы Маккензи выросла избалованной – вернее, избалованной больше, чем уже была, – поэтому родители сначала отдали ее в начальную школу имени Линкольна, а потом в среднюю школу имени Франклина. Лишь в конце восьмого класса родители Маккензи забрали ее оттуда и заставили пообещать никогда больше ни с кем из нас не разговаривать.

У родителей Элизы тоже водились деньги, ведь ее отец был судьей округа Лэнтон. Родители Кортни были обеспеченными, как и родители Оливии и Дестини. Оглядываясь назад, можно сказать, что деньги были их общим знаменателем, тем, что выделяло их среди других детей в школе.

И только моя семья была из тех, кого принято называть «средним классом». У нас был двухэтажный домик в унылом пригороде, мои родители покупали только подержанные машины, у которых уже было более ста тысяч миль пробега, а мать вырезала скидочные купоны из воскресной газеты.

В конце концов, мне стали выделять карманные деньги – десять долларов в неделю, – но половина их немедленно переводилась на мой сберегательный счет.

– Потом поблагодаришь, – сказала мне мать, когда я пожаловалась.

Для меня же была важна осязаемость. Ощущение пятидолларовой купюры всегда доставляло мне прилив удовлетворения, осознания того, что деньги есть и что они у меня в руках. Увы, моя радость длилась недолго. Все заканчивалось тем, что я понимала: по сравнению с карманными деньгами других девочек это ничто. Однажды в торговом центре Маккензи показала нам хрустящую стодолларовую купюру, которую дал ей отец. Мы все уставились на нее, разинув рты, как будто это драгоценный клад.

Было почти противно, как девочки хвастались своими деньгами, хотя, оглядываясь в прошлое, должна признать: на самом деле они вовсе не совали свое богатство мне в лицо, не кичились им, даже если мне так казалось. Просто Маккензи или Элиза покупали все, что им хотелось, в магазинах или в фуд-корте, вынимая из кошельков наличные, как будто это катышки ворса, мне же приходилось экономить те небольшие деньги, которые у меня были.

Именно из-за этого начала накапливаться обида на моих родителей. Неужели им непонятно, как это унизительно? У других девочек всегда была самая красивая одежда и дорогая косметика, мне же приходилось довольствоваться вещами, которые мать покупала мне в «Уолмарте»[7].

В глубине души я опасалась, что моя бедность – мы иногда чувствовали себя бедными, ожидая, что банк заберет дом и выставит нас на улицу, – однажды вытеснит меня из школьной компании. В начальной школе популярность никогда не была проблемой, по крайней мере, для тех из нас, кто уже был там, но как только мы перешли в среднюю школу, я поняла, что должна приложить все усилия к тому, чтобы остаться в числе избранных.

Потому что если меня выкинут, куда я пойду? Спорт меня не интересовал – как, впрочем, и остальных, – поэтому я не могла дружить с девочками, которые играли в хоккей на траве, баскетбол или футбол. У моих родителей не было лишних денег, чтобы записать меня на гимнастику, даже если бы я и хотела. Мои оценки были приличными, но не впечатляющими, поэтому я не могла дружить с ботаниками. Мысль о том, чтобы пополнить компанию лузеров, была мне невыносима. Возможно, я стала бы этаким кочевником, одной из тех неприкаянных душ, которые ни с кем не дружат, растут в одиночестве и умирают без семьи или друзей.

Конечно, мелодраматично, но в то время я так думала.

Только в средней школе до меня дошло, что я не имею на своих подруг никакого влияния. Когда мы решали, чем нам заняться или куда пойти – в торговый центр, в кино или к кому-то домой, – идею всегда выдвигали Элиза или Маккензи. Иногда Кортни. Даже Оливия, хотя и изредка.

Но ни разу я.

Нет, я тоже что-то предлагала, но вскоре стало ясно: мое мнение никому не интересно. Я могла удостоиться улыбки или кивка, но это все. Довольно скоро я вообще перестала высказывать свое мнение.

Это усугубилось, когда в восьмом классе появилась Дестини. Я дружила с Элизой и Маккензи с подготовительного класса, так что можно подумать, что к моему голосу должны были прислушиваться. Но нет. То ли из-за того, что у родителей Дестини было больше денег, чем у моих, то ли из-за того, что она была красивее меня, ее голос имел больший вес. Большую власть. Большее влияние.

Вскоре я поняла: я должна сделать все возможное, если хочу и дальше оставаться гарпией.

Даже если это означало нарушение закона.

* * *

Трудно определить момент, когда началось наше преступное поведение. Называть его преступным – большая натяжка, по крайней мере, по сравнению с реальными преступлениями. Худшее, что мы когда-либо себе позволяли – подворовывать в магазине.

Думаю, назвать это легкомысленным не совсем правильно, но именно так нам казалось. Когда мы воровали, то не с каким-то преступным умыслом. Просто, чтобы чем-то заняться.

Но до этого мы начали соперничать. По крайней мере, Маккензи, Элиза и Кортни начали соперничать.

Некоторые вещи были вне нашего контроля: например, чей отец заработал больше всего денег (Маккензи). Другие зависели от природы: например, у кого раньше всех начались месячные (у Кортни к концу пятого класса, хотя Маккензи отказалась поверить, и Кортни повела нас в туалет, чтобы это доказать. От вида крови меня чуть не вырвало, и я с ужасом ждала того дня, когда у меня тоже начнутся месячные).

Но, конечно, были вещи более или менее полностью в нашей власти. Например, у кого первой появился парень (Маккензи), кто первая проколола уши (Элиза), кто первая поцеловалась (Маккензи), кто первая отдрочила парню (Элиза), кто сделала первый минет (Кортни) и кто первой занималась настоящим сексом (Маккензи со своим тогдашним парнем Билли Мэддоксом во время рождественских каникул в восьмом классе).

В какой-то момент наше превращение из маленьких девочек во взрослеющих подростков превратилось в очевидный процесс.

Маккензи, которая годами была миниатюрной, выросла на несколько дюймов. Она всегда была красива, но теперь ее красота стала более явной, более ощутимой, но это была искусственная красота, напоминавшая о кукле Барби. Все в ней было идеально – нос, щеки, подбородок, уши, не говоря уже о гладких шелковистых светлых волосах. Глядя на нее, можно было подумать, что она каждое утро проводила по несколько часов перед зеркалом, причесываясь, выщипывая волоски, исследуя кожу лица на предмет предательских следов угревой сыпи.

Если подумать, в средней школе я ни разу не видела, чтобы у Маккензи хотя бы раз выскочил прыщик.

Элиза была другой. Она была так же красива, как и Маккензи, но ее красота была более естественной, более здоровой. Клянусь, бывали дни, когда она даже не красилась, но выглядела безупречно.

К тому же Элиза всем нравилась, особенно мальчикам, но также и большинству девочек, даже учителям. У нее была медленная очаровательная улыбка, от которой вам тоже хотелось улыбаться.

В отличие от Маккензи, которая была популярна из-за своих денег и внешности, а также из-за того, что она буквально источала уверенность в себе и надменность, Элиза со всеми ладила. Когда мы гуляли по коридорам между уроками, казалось, все горели желанием поздороваться с ней. Элиза всегда с искренней улыбкой отвечала на приветствия.

А вот Оливии не хватало хладнокровной уверенности, присущей любой красоте. С седьмого класса она начала бороться с лишним весом. Как говорила моя мать, она была сладкоежкой. Ее главной слабостью было печенье «Орео» – грызть печеньки было ее нервной привычкой. Оливия часто держала пачку в своем шкафчике, чтобы «похомячить» между уроками.

На самом деле у нее не было лишнего веса, но Маккензи постоянно третировала ее: иногда протягивала руку, чтобы ущипнуть ее за живот в раздевалке после спортзала. Не единожды, пока Оливия была в пределах слышимости, называла ее Хомячихой, и, хотя мне это совсем не нравилось, я хихикала вместе с остальными, радуясь тому, что в том, что касалось сладостей, я умела проявлять бо́льшую выдержку и что на этот раз издёвка Маккензи направлена на кого-то еще.

И все же издёвки доводили Оливию до слез. Бывали времена, когда она пыталась морить себя голодом или вызывала рвоту после ланча, стремясь достичь заветного значения веса, установленного где-то в голове.

У Кортни всегда было гибкое тело, но в средней школе оно стало еще более гибким, особенно после того как она начала заниматься гимнастикой (у ее родителей, конечно же, были деньги, чтобы записать ее в секцию). Еще до того, как она научилась делать сальто, ходить по бревну и крутиться на брусьях, она двигалась с грацией гимнастки, плавно петляя между учениками в коридоре, выполняла на улице после школы стойку на руках и не раз говорила о том, что мечтает попасть в олимпийскую сборную.

Хотя я и была частью популярной компании, все равно оставалась застенчивой. В средней школе у меня было несколько парней (Мэтт Кэллоу, Питер Лайонс и Эдриан Фицсиммонс), но эти отношения длились недолго. Парни вскоре понимали, что я не собираюсь им давать или даже дрочить.

Я тискалась с ними, не обращая внимания на жар у себя между ног, позволяла им тереться об меня, и все. И не потому, что я была ханжой, хотя моя мать, воспитанная набожной католичкой, не раз наставляла меня, что я должна «сохранить себя» для брака, потому что «так делают хорошие девочки». Просто я чувствовала себя некомфортно и побаивалась, что могу только все испортить, если дело зайдет слишком далеко.

Однажды Элиза застала меня в туалете, когда я плакала, потому что Джейк Рейнолдс сказал мне, что я ему больше не нравлюсь.

– Я слышала, что случилось, – сказала она, мягко кладя руку мне на спину. – Джейк просто мудак.

Я вытерла глаза. Была готова придушить Элизу за то, что она увидела мои слезы. Из-за этого я почувствовала себя слабой. Уязвимой.

– Он хотел, чтобы я…

Я не договорила, устыдившись того, чего Джейк хотел от меня, и обеспокоившись тем, что Элиза подумает обо мне из-за отказа.

Она покачала головой, отмахиваясь от моих слов.

– Я же сказала, что он мудак. Ты не должна позволять Джейку или любому из этих парней принуждать тебя делать то, чего ты не хочешь. Так мне сказала мама.

Меня шокировала сама мысль о том, что мать Элизы знала, чем занимается ее дочь. Я бы умерла, узнай моя мать хотя бы половину того, во что я вляпывалась.

– А твоя мама… она знает о…

Элиза снова покачала головой, и серьги в форме сердечек вспыхнули в свете флуоресцентных ламп туалета.

– Она сказала мне, что когда-то тоже была молодой и поэтому знает, что происходит. Просто посоветовала быть осторожной. Особенно на Ферме.

Ферма – так мы называли небольшой двухэтажный дом на краю поля для гольфа при загородном клубе. Это был старый дом, частично каменный, частично деревянный. В любое время года здесь пахло влажной землей. Судя по тому, что я слышала, ему было не менее ста лет. Он считался историческим сооружением, и поэтому загородный клуб оставил его как есть. В клубе знали, что местные подростки ходят туда поздно вечером – выпивать, принимать наркотики или заниматься сексом, но родители этих местных подростков были членами загородного клуба и платили огромные взносы, поэтому сотрудники службы безопасности закрывали глаза на их проделки и реагировали, только если вечеринка перерастала в пьяный дебош.

Ферма – именно там мы все впервые выпили бутылку водки «Смирнофф», которую Кортни стащила из бара своего отца, и впервые выкурили сигареты, которые Оливия украла из отцовской заначки.

И именно там с Грейс Фармер случилось нечто ужасное.

В ту ночь меня там не было, но я узнала об этом позже. Впоследствии сама идея провести время на Ферме вызывала у меня отвращение. Мне было противно возвращаться туда, но мой голос никогда не принимался в расчет, когда речь шла о том, где нам болтаться.

В любом случае это не имело значения, потому что вскоре несколько десятиклассников угодили в неприятности из-за того, что подожгли это место.

Но воровство… Не знаю, когда оно началось. Помню лишь, как однажды на выходных мы всей компаний нагрянули в торговый центр. Мы заглянули в магазин «Навсегда 21», и там был серебряный браслет со стразами, на который я положила глаз, но он стоил десять долларов, а у меня в кармане было только семь.

– Я заплачу остаток, – сказала Элиза, подходя ко мне сзади, чтобы посмотреть, что привлекло мое внимание.

Я почти сдалась. Я действительно хотела этот браслет, но это было похоже на благотворительность, как будто Элиза – а в ее лице и остальные – смотрит на меня свысока.

– Нет, как-нибудь обойдусь.

Я не покривила душой. Это был симпатичный браслет, но он не мог изменить мою жизнь. Я выбросила его из головы и продолжила бродить следом за другими девочками по магазину, а потом и остальному торговому центру.

Потом мы оказались в фургоне миссис Салливан – он всегда сверкал чистотой, потому что каждые выходные она отвозила его на автомойку, где его мыли, натирали воском и пылесосили – и по дороге домой Элиза вытащила из кармана браслет и сунула его мне в руку.

Я посмотрела на него, не сразу поняв, что это. Затем я взглянула на Элизу. Та довольно ухмылялась мне.

– Я же сказала, что мне он не нужен, – прошептала я.

Она пожала плечами.

– Да, но ты его хотела.

– Спасибо. Я верну тебе деньги.

– Зачем? Я не платила за него.

Мне потребовалась дополнительная секунда, чтобы понять, что она говорит. Мои глаза, должно быть, полезли на лоб, потому что Элиза снова ухмыльнулась.

– Успокойся, – прошептала она. – Мы делаем это постоянно.

– Правда?

– Да, але!

В этот момент Маккензи наклонилась из заднего ряда вперед и сунула голову между нами. Ее пахнущее жевательной резинкой дыхание обжигало мое ухо.

– Малютка Эмили, тебе лучше не визжать.

Малютка Эмили. Так называла меня Маккензи, когда хотела унизить, как и все еще иногда называла Оливию Хомячихой, хотя та утверждала, что отказалась от «Орео». В средней школе на смену Малютке Эмили пришла моя фамилия.

– Я не буду.

– Ты знаешь, что ей нужно сделать, – сказала Маккензи, направляя пахучее дыхание на Элизу. – Она должна доказать, что она настоящая гарпия.

Элиза снова улыбнулась мне и быстро подмигнула. На миг я увидела ту Элизу, которая была моей первой и самой лучшей подружкой.

– Тогда в следующие выходные. Эмили определенно одна из нас. Так ведь, Эмили?

Что мне оставалось делать? Я кивнула, сунула браслет в карман и прошептала слова, ставшие нашим девизом:

– Гарпия навсегда.

* * *

После случая с Грейс наши пути разошлись.

Некоторых из нас забрали из школы. Маккензи отправили учиться в частную школу, Дестини забрали потому, что ее отец нашел новую работу на юге, Оливию – потому, что ее семья вернулась в Гаррисберг, но несколько человек остались. Например, Элиза и Кортни. Но Элиза начала тусоваться с другой компанией, и хотя я много лет называла ее своей лучшей подругой, больше почти не видела.

Мы с Кортни мало общались в девятом классе, но в десятом снова начали вместе тусоваться, и она стала моей лучшей (возможно, единственной настоящей) подругой.

В предпоследнем классе она забеременела от какого-то парня из технического училища. Она серьезно ни с кем не встречалась, просто болтала и тусовалась со случайными парнями, а потом однажды отвела меня в сторону в туалете и сказала, что последние два утра ее рвало и что… – Кортни умолкла, сглотнула, ее лицо было нехарактерно бледным –… она думает, что беременна.

Накануне вечером она взяла тест, но слишком нервничала, чтобы сделать его самостоятельно, поэтому мы улизнули после ланча и вернулись ко мне домой.

Проверив результат – мы были в моей спальне, в доме было тихо, потому что родители были на работе, – она расплакалась, хотя я не знала, были это слезы радости или горя. Она просто сидела на ковре, прислонившись к моей кровати, подтянув колени к груди, и рыдала.

Я опустилась на колени рядом с ней, обняла ее и прижала к себе. Кортни снова и снова шептала одно и то же:

– Ну все, ну все, ну все, – но было непонятно, что она имела в виду.

Невысказанный вопрос заключался в том, хочет ли Кортни сделать аборт. В соседнем округе была клиника. Съездить туда проще простого. Я предложила забрать ее. Сказала, что мы можем на один день пропустить уроки. Кортни ответила, что подумает. Обняла меня и промолвила, что я ее верный друг.

– Все будет хорошо, – заверила ее я.

Она покачала головой, и я почувствовала, как ее бьет дрожь.

– Нет, не будет, – дрожащим шепотом сказала она.

– Откуда ты знаешь?

И она посмотрела на меня со слезами на глазах и спросила:

– Помнишь Тайлера Маршалла?

Тайлер был старшим братом Дестини. Он учился на год старше нас – атлетичный, симпатичный, приветливый всякий раз, когда видел нас. Особенно Кортни. Тайлер пригласил ее быть его девушкой на зимнем балу, что было большим событием, потому что Тайлер был старшеклассником, и эти танцы устраивались для старшеклассников. Кортни пришла в восторг, но как будто слегка нервничала, что не имело для меня смысла до того дня, когда она сказала нам, что у нее нет иного выбора, кроме как рассказать об этом своим родителям.

Она пригласила нас с Элизой. Сначала сказала об этом матери, и та, похоже, тоже пришла в восторг, хлопала от радости в ладоши и даже спросила о Тайлере, потому что не слышала о нем раньше, но довольно скоро стало ясно, что тут что-то не так.

Мы с Элизой сидели рядом на диване, наблюдая, как разыгрывается драма, и в какой-то момент Элиза прошептала:

– Вот дерьмо.

Я не осознавала этого до того дня, но Дестини ни разу не пригласили в дом Кортни. Насколько я могу судить, родители Кортни так и не узнали, что Дестини была одной из подруг дочери. Но теперь мать поспешила схватить последний выпуск школьной газеты – Кортни проговорилась, что Тайлер член школьной баскетбольной команды, – и как только пролистала ее, чтобы найти Тайлера, улыбка на ее лице начала меркнуть.

Отец Кортни был дома, но находился в другой комнате.

– Ты не можешь поступить так со своим отцом, – сказала мать Кортни, понизив голос.

Кортни, как я поняла, уже была на грани слез, и слова матери отнюдь не помогли.

– Мама, – настойчиво прошептала она.

– Ему надо сказать.

– Но, мама…

Мать Кортни повернулась ко мне и Элизе:

– Мне очень жаль, девочки, но, думаю, вам лучше пойти домой. Мне вас подвезти, или вы сможете дойти до дома Элизы пешком?

Элиза жила недалеко. Может, в полумиле от них. Мы могли быстро пройти прямиком через поле. Это заняло бы всего несколько минут. Но просьба была необычной, такую не каждый день услышишь от чьей-то матери, и Кортни тотчас заплакала. Элиза встала с дивана.

– Пойдем пешком.

Мы вышли за дверь, но далеко не ушли. Элиза провела меня вокруг дома и остановилась под окнами гостиной. Нам был слышен голос отца Кортни. Громкий, угрожающий.

– Даже не думай. Я не позволю, чтобы моя дочь пошла на танцульки с черным.

Голос был не только угрожающим, он дышал злобой, о существовании которой я никогда не догадывалась. После того дня я никогда не могла смотреть на родителей Кортни, не вспоминая слова ее отца.

Очевидно, все это было на уме у Кортни в тот день в моей спальне: положительный тест на беременность лежал на ковре рядом с нами. Тайлер Маршалл переехал три года назад вместе с Дестини и их семьей, но эпизод, когда отец орал на нее за то, что она согласилась пойти на танцы с Тайлером, все еще был свеж в ее памяти. Ей было страшно, что может сделать родитель теперь, когда узнает, что отец ребенка черный.

В конце концов Кортни отказалась от аборта. И рассказала родителям. Судя по словам Кортни, мать проявила понимание и была готова сделать все, что требовалось, но отец даже слышать не хотел. Он наорал даже громче, чем в тот день в восьмом классе. Позже Кортни призналась мне, что она часто боялась отца, но никогда не боялась за свою жизнь так, как в тот момент.

Отец выгнал ее из дома, а мать, которая, по словам Кортни, всегда немного боялась мужа, пальцем не пошевелила, чтобы его остановить.

В конце концов Кортни бросила школу. Бабушка по материнской линии, которая ненавидела расизм зятя, взяла Кортни и ребенка к себе и помогала ей растить его, точнее ее.

Красивую маленькую девочку по имени Терри. Кортни однажды сказала мне, что у нее карие глаза, совсем как у ее отца. После этого она больше ни разу не обмолвилась о Тайлере. Он решил не участвовать в жизни своей дочери, и Кортни это устроило. Его имя даже не было внесено в свидетельство о рождении.

У бабушки с деньгами было негусто, поэтому Кортни была вынуждена работать. Однако она получила аттестат, и в последний год я часто навещала ее. Я была ее единственным переходным звеном из старой жизни в новую. Она расспрашивала меня о школе, о подругах, с которыми когда-то болтала каждый день. Некоторые из них по-прежнему поддерживали с ней связь, но большинство жили своей жизнью.

Думаю, именно тогда я поняла, что это правда: многие друзья по школе станут теми, кого вы больше никогда не увидите. Единственное, что удерживает вас вместе – это гигантское здание. Стоит вам выйти из него, как невидимые путы лопнут, и вы окажетесь на свободе.

В последний раз я видела Кортни летом после выпуска, прямо перед отлетом в Калифорнию. Ее бабушка позвонила мне поздно вечером, потому что Кортни была пьяна. Я отправилась прямо к ним и пробыла там несколько часов, пока не смогла уложить Кортни в постель, но не раньше, чем были сказаны слова, которых уже не вернуть назад.

После этого я перестала отвечать на ее звонки и электронные письма. Она даже позвонила моей матери, спросила, все ли со мной в порядке и не обижаюсь ли я на нее. Я пообещала матери, что свяжусь с Кортни и скажу, что со мной все в порядке, что между нами все прекрасно.

Но это не так. И для меня никогда не будет.

7

«Хайленд-Эстейтс» был из разряда жилых комплексов, которые пытаются обмануть вас, заманить в ловушку. Пафосное название, некачественное жилье, близость к шумной автодороге.

Кортни и ее дочь жили в корпусе E. Я припарковалась на открытой площадке перед домом и, держа машину на холостом ходу, написала ей, что уже здесь.

Прошла пара секунд, и затем последовал ее ответ.

Иду!

Что-то в восклицательном знаке вызывало у меня раздражение. Я понимала: вероятно, Кортни ничего не имела в виду, но воодушевление в этом простом знаке ранним субботним утром казалось неуместным, особенно принимая во внимание цель поездки.

Когда Кортни вышла из корпуса E, я ее не узнала. Подумала, что это какая-то другая жилица. Сделав несколько шагов вперед, она поднесла руку ко лбу, прикрывая от солнца глаза. Наконец заметила меня. Наши взгляды встретились, и в ту секунду, когда я поняла, что передо мной Кортни, оказалась в шоке.

В старших классах Кортни была худой, но это была здоровая худоба, хотя она и бросила заниматься гимнастикой. После рождения ребенка ей удалось сохранить форму. Теперь же… она выглядела худющей. И худоба эта была отнюдь не здоровой.

Хотя мы с ней об этом не договаривались, я увидела, что на Кортни костюм, похожий на мой собственный: темная юбка, серый топ и балетки. Подойдя к моей машине – двигаясь, как всегда, грациозно, словно скользя по тротуару, – она наклонилась, и ее осунувшееся лицо заполнило открытое боковое окно.

– Эмили?

– Привет, Кортни.

От волнения Кортни едва не оторвала дверь. Она запрыгнула на пассажирское сиденье и, наклонившись над центральной консолью, обняла меня, обдав ароматом шампуня и духов.

– Как же давно это было! Не могу вспомнить, когда видела тебя в последний раз!

Ее объятия застали меня врасплох. Я никогда не была большой любительницей обнимашек.

По крайней мере, после окончания школы. А в школе обнимашки были нашим любимым занятием: мы обнимали друг дружку в коридоре, чмокались в щеки, но после всего, что случилось, от одной только мысли о том, чтобы кого-то обнять, у меня оставался дурной привкус во рту. Нет, у меня не было проблем с тем, чтобы обнять мать или Дэниела (в те редкие нынче случаи, когда мы с Дэниелом обнимались), но подруги, особенно те, кого я не видела годами – это совсем другая история.

Когда Кортни откинулась на спинку сиденья, она заметила на моем пальце бриллиант и даже схватила меня за руку, чтобы рассмотреть его ближе.

– Господи, какой огромный! Я не знала, что ты помолвлена. Поздравляю!

Я было подумала, что она снова обнимет меня, но Кортни продолжала пожирать взглядом камень. Тот был большим, но отнюдь не огромным. Когда мы еще только встречались с Дэниелом и начали обсуждать возможность брака, я сказала ему, что меня не волнует размер бриллианта, и сказано это было не для красного словца. Я была бы так же счастлива, если бы никакого бриллианта вовсе не было. Не уверена, что Эмили из средней школы одобрила бы это, но, возможно, я сказала это в пику ей.

Я убрала руку и положила ее на руль.

– Спасибо. И прежде чем ты спросишь, его зовут Дэниел, и он работает в неотложке.

– Круто. У тебя есть его фотка?

Прежде чем я успела ответить, Кортни вытащила свой телефон и показала мне экран. Там была изображена маленькая девочка. Очевидно, Терри, и ей на вид было лет десять. Черные волосы собраны в пучок. Ямочки на щеках. Карие глаза, такие же, как и в младенчестве. Сходство с Кортни было очевидным.

– Красивая, – сказала я.

Кортни наклонила телефон, чтобы посмотреть на экран, и ее улыбка засияла еще ярче. Я заметила на внутренней стороне ее левого запястья татуировку: имя «Терри» курсивом.

– Еще бы! А какая она умница! И я говорю это не только потому, что она моя дочь. Она прямо суперумная. Отличница в школе. Читает пару книг в неделю. Она потрясающая.

– Похоже на то. Где она сейчас?

– С няней. Ты должна как-нибудь зайти. Она будет рада увидеть свою тетю Эмили.

Тетя Эмили. Я не слышала этих слов много лет. Кортни начала меня так называть после того как родила Терри. Всегда говорила, что у ее ребенка нет бабушек и дедушек, зато у нее есть мать, прабабушка и тетя Эмили. Тогда это было мило, но сейчас уже все не так.

Все еще улыбаясь мне, Кортни сунула телефон в сумочку. Сидя с ней рядом, я смогла рассмотреть ее ближе. Ее светлые волосы были собраны в хвост, но я заметила розовый подкрас и то, что она была почти без косметики.

– Что? – спросила я.

Зеленые глаза в упор смотрели на меня.

– Ну? Разве ты мне ничего не покажешь?

Понимая, что мы не уедем, пока я не сдамся, я вытащила телефон и прокрутила галерею, чтобы найти фотографию Дэниела. Пришлось прокрутить дальше, чем следовало бы, хотя фоток у меня было не так уж и много. В прошлом году, да и потом я не чувствовала потребности документировать время, проведенное вместе. Как, впрочем, и Дэниел.

Наконец я дошла до снимка, сделанного в походе примерно год назад. Дэниел был в шортах и футболке, через плечо перекинут рюкзак. Лицо закрывали солнечные очки, но он улыбался, и я была вынуждена признать, что это милая фотка. Кстати, интересно, а какие мои фотки все еще могут быть на его телефоне?

Кортни громко присвистнула.

– Да он красавчик.

Я сунула телефон обратно в сумочку, радуясь, что этот спектакль закончился.

– Спасибо. Нам пора. Мы ведь не хотим опаздывать.

8

Траурный зал Грейсона представлял собой большую комнату с обоями темных успокаивающих тонов. Цветочные композиции, главным образом на небольших столиках, добавляли необходимую яркую нотку.

В зале стояли складные стулья, где-то четыре десятка, и большинство уже были заняты.

Впереди к гробу выстроилась короткая очередь. С того места, где мы стояли, мне была видна голова Оливии: закрытые глаза, умиротворенное лицо.

Родители Оливии встречали приехавших. Как и сестра, чье имя внезапно вылетело у меня из головы. Она была на два года младше нас, и я мало общалась с ней, разве что иногда видела ее в их доме. Отец Оливии работал в банке, кажется, занимался ссудами, мать была бухгалтером. Или, по крайней мере, так было, когда мы учились в средней школе.

Кортни взяла инициативу на себя. Взяв в одну руку программку, она наклонилась, чтобы быстро обнять миссис Кэмпбелл. Та сначала растерялась, не понимая, кто эта молодая женщина, но затем, судя по ее лицу, все же узнала Кортни.

Она выдавила грустную улыбку.

– Кортни Салливан, верно?

Кортни с серьезным лицом кивнула и взмахом руки указала на меня.

– Мы приехали вместе. Я была потрясена, услышав о случившемся. Примите наши глубочайшие соболезнования.

Взгляд миссис Кэмпбелл упал на меня.

– Привет, Эмили.

Она сказала это тихо, почти равнодушно, и я почувствовала, как глубоко внутри меня что-то увяло.

Я поспешила изобразить печальную улыбку:

– Здравствуйте, миссис Кэмпбелл.

Она протянула руку, давая понять, что вторые объятия ей ни к чему. Ее рука была худой, кожа похожа на бумагу.

– Мы ценим твое участие, – сказала мисс Кэмпбелл. – Когда твоя мать сказала мне, что ты можешь приехать, я не знала, чего ожидать.

А я не знала, как на это ответить, поэтому просто кивнула, пожала руку мистеру Кэмпбеллу и встала в очередь к сестре Оливии, Карен.

– Ты помнишь Эмили Беннет? – спросила у нее Кортни. – Эмили, ты помнишь Карен?

У Карен было то же круглое лицо, что и у Оливии. Она была в черном облегающем платье, длинные каштановые волосы ниспадали на плечи. В левой руке она сжимала скомканный носовой платок и, шмыгнув носом, улыбнулась нам.

– Спасибо вам обеим, что приехали. Я не уверена, что кто-то еще из школы это сделал.

Беглый взгляд показал, что большинство присутствовавших в траурном зале были старше нас – возраста родителей покойной – и в строгих деловых костюмах. Большинство, как я поняла, были сослуживцами Оливии или людьми, которые работали с мистером и миссис Кэмпбелл.

Карен указала на первый ряд, на мужчину и мальчика в серых костюмах. Это были ее муж Джерри и их сын Даллас. Джерри, в очках в роговой оправе, держал Далласа на коленях, поставив перед ним сотовый телефон, чтобы как-то отвлечь.

Карен вытерла глаза.

– Думаю, Оливия была бы очень признательна, что вы двое приехали. Для нее это значило бы все на свете.

Кортни взяла Карен за руку, ободряюще пожала ее и подошла к гробу.

Я последовала за ней, чувствуя, как у меня скрутило живот. Не то чтобы я боялась покойников. Просто Оливия была моей подругой… ну, или бывшей подругой. Мы сплетничали о мальчиках. Делились секретами. Красили друг дружке ногти.

А теперь она мертва.

По крайней мере, в гробу Оливия выглядела умиротворенной. Хотя бы это. Я вспомнила, что говорилось в посте ее матери в «Фейсбуке» о том, как сильно она страдала. Каким образом и по какой причине Оливия покончила с собой, оставалось загадкой, но она выглядела так, словно сейчас отдыхала, и это казалось самым большим, о чем только можно мечтать.

* * *

Секреты.

Одна из самых ценных валют для девочки в средней школе.

Нечто такое, что способно укрепить или разрушить дружбу. Нечто такое, чем мы все были одержимы. Мы обожали сплетничать, однако собственные секреты старались держать при себе. Что было особенно странно, когда Маккензи потребовала, чтобы мы дали клятву на крови, пообещав, что никогда никому не расскажем о том, что сделали с Грейс Фармер.

Для гарпий секреты были источником жизненной силы. Они нас питали. Делали нас сильными.

Помню, как однажды в восьмом классе – в начале учебного года, за несколько месяцев до того, как появилась Грейс, когда мне казалось, что меня вот-вот лишат статуса, – я застала Оливию в туалете рядом со спортзалом. Она заперлась в одной из кабинок и плакала так тихо, что ее плач напоминал кошачье мяуканье.

Я постучала в дверь кабинки.

– С тобой все в порядке?

Тихие рыдания прекратились, но ответила она не сразу:

– Да, все в порядке.

– Оливия.

Еще секунда молчания, затем щелкнул замок и дверь открылась. Оливия стояла передо мной и вытирала глаза.

– Эмили?

– Что случилось?

– Ничего.

– Скажи мне.

– Я же сказала, ничего.

Я скрестила на груди руки, пытаясь одарить ее взглядом, которым в совершенстве владела Элиза, когда она хотела, чтобы кто-то прекратил маяться ерундой. Элиза научилась этому взгляду у отца, который имел дело в суде с преступниками и адвокатами, пытавшимися втюхать ему всякий вздор.

Оливия снова вытерла глаза и громко шмыгнула носом.

– Просто оставь меня в покое, хорошо?

В иной ситуации я бы ее послушала, кивнула головой, извинилась, выскочила из туалета и вела бы себя так, как будто всего этого никогда не было. Но Оливию что-то явно беспокоило, и я сочла своим долгом вмешаться, как обычно это делали Элиза или Маккензи.

Сначала я подумала, что, возможно, это связано с едой – я видела накануне, как Оливия таскает из рюкзака печенье, – но страдание на ее лице было другим, поэтому я задала первый вопрос, который пришел в голову:

– Тебя кто-то обидел?

– Нет! Никто меня не обижал, – поспешно ответила она и сделала большие глаза.

– Тогда в чем дело?

Должно быть, Оливия поняла, что я не собираюсь уступать, или же ей действительно хотелось кому-нибудь рассказать, потому что она вздохнула.

– Просто… – начала она, сдерживая слезы. Ее взгляд метался по туалету, лишь бы не смотреть на меня. – Мои родители…

– Что твои родители?

– Я подслушала их вчера вечером. Они ругались. Они… – ее голос сорвался, и она снова расплакалась. – Думаю, они разведутся.

Я не знала, что сказать. В нашей школе были и другие девочки, чьи родители развелись, но из наших родителей этого пока никто не сделал. До того момента мне и в голову не могло прийти, что мои родители могут расстаться. Да, они иногда ссорились, иногда весь семейный ужин могли не разговаривать друг с другом, но их любовь была настолько чистой, что сама мысль о разводе разбила бы мне сердце.

Я представила себе, что узнай я, что мои родители говорят о разводе, я бы тоже заперлась в туалетной кабинке и тоже разревелась.

– Только никому не говори, – сказала Оливия, в упор на меня глядя. – Карен не знает, и я не хочу, чтобы она знала. Обещай мне, что ты не скажешь другим девочкам. Пожалуйста, пообещай.

Секрет. Только наш вдвоем секрет.

– Обещаю.

И я сдержала свое обещание, гордая и верная, пока через две недели мы все не оказались в доме Маккензи. Оливия еще туда не приехала, и Маккензи огляделась по сторонам так, будто в ее спальне собралась толпа, затем подалась вперед и понизила голос:

– Она взяла с меня обещание никому не рассказывать, но угадайте, что происходит с родителями Оливии.

– Что? – спросила Дестини.

– Они разводятся!

Маккензи почти взвизгнула, как будто не могла сдержать возбуждения, а остальные девочки ахнули, даже я, так как знала, что обязана это сделать.

Как оказалось, это было неправдой. Хотя родители Оливии обсуждали такую возможность, в конце концов они решили остаться вместе. Но в тот день я изобразила удивление, как будто ничего не знала. Как будто это не было секретом, которым Оливия поделилась со мной. и только мы двое знали о нем, и никто другой.

Потому что оно и не было.

* * *

Суматоха началась в середине церемонии. Карен рассказывала историю о своей свадьбе, о том, как Оливия, будучи подружкой невесты, страшно нервничала, боясь произносить речь, но в конце концов прекрасно с ней справилась, заставив всех смеяться и плакать.

Когда Карен дошла до той части, где Оливия читала написанное для молодоженов стихотворение, в коридоре послышались голоса, напряженные и сердитые. Дверь в задней части зала открылась, и внутрь шагнул крупный мужчина лет тридцати с небольшим. Он был лыс, с густой бородой, в темных брюках, рубашке и галстуке. Как только он появился, мистер Кэмпбелл вскочил и грозно указал на него пальцем.

– Тебе здесь не рады.

Он не повысил голоса, но холодная ярость его слов заставила всех обернуться на дальний конец комнаты.

Подняв руки в знак капитуляции, мужчина сделал несколько шагов вперед.

– Я хочу увидеть ее в последний раз.

Молодой человек, раздававший похоронные программки, поспешил к двери и встал между мужчиной и передней частью зала.

– Сэр, я же сказал вам: вы не можете здесь находиться. Отец вызовет полицию.

Мистер Кэмпбелл уже шагал по проходу к незваному гостю. Он не торопился, шагал размеренным шагом, лицо его было бесстрастным.

– Филип, тебе лучше уйти.

Филип покачал головой, на его глаза навернулись слезы.

– Но…

– Никаких «но»! – Мистер Кэмпбелл вновь поднял руку и ткнул в него пальцем. – Не здесь. Не сегодня. Ты проявляешь неуважение к ее памяти.

Муж Карен, Джерри, передал Далласа миссис Кэмпбелл и уже торопился по проходу, чтобы поддержать тестя.

Дверь снова открылась. Мимо Филипа внутрь прошел новый мужчина и повернулся, чтобы встать рядом со своим сыном. Он был старше на вид. На нем был темный костюм. Похоже, это был распорядитель похорон.

– Полиция уже в пути, – сообщил он.

Филип замер, глядя в зал на лежащую в гробу Оливию. По его лицу катились слезы. Так прошло несколько секунд, затем его плечи поникли. Он склонил голову, развернулся и вышел.

Потребовалось несколько минут, чтобы все успокоилось. Кэмпбелл и Джерри вернулись на свои места, распорядитель похорон извинился за причиненные неудобства. Все это время Карен не сдвинулась со своего места в передней части зала. Она стояла, все еще сжимая в руке скомканный платок, до тех пор, пока не стало ясно, что все улеглось и она может продолжить свою речь.

– Я… Не помню, где остановилась. Так что я, пожалуй… – она умолкла и облизнула губы, – пожалуй, я начну с самого начала.

* * *

Кладбище было в десяти минутах езды. Здесь уже поставили белый шатер, а под ним – несколько стульев. Там сидели миссис Кэмпбелл и Карен. Карен держала на руках сына, а мистер Кэмпбелл, Джерри и еще несколько человек помогали перенести гроб с катафалка. Мы с Кортни встали вместе с остальной толпой. Небо было ярким, и почти все были в солнечных очках. Я была рада, что надела балетки, иначе каблуки постоянно проваливались бы в землю.

Как только все было готово, гроб установили на подставку. Члены семьи заняли свои стулья, и пастор начал заупокойную службу.

В середине его речи Кортни ткнула меня в руку.

Я посмотрела на нее. Ее лицо было наклонено ко мне, но из-за ее солнечных очков я сначала не поняла, что она имела в виду. Затем она слегка приподняла подбородок, и я взглянула в противоположном направлении.

На другом конце кладбища, ярдах в пятидесяти, прислонившись к пикапу, стоял Филип.

Пастор только что закончил молитву. Мистер Кэмпбелл поднялся со своего стула и посмотрел через кладбище, через все надгробия, на Филипа. Не говоря ни слова, он прошел вперед, пока не достиг края толпы, и встал руки в боки.

Филип даже не пошелохнулся, остался стоять, прислонившись к машине. В конце концов, он покачал головой и забрался внутрь. Через несколько секунд его пикап уже катился вниз по склону, к выходу с кладбища.

Мистер Кэмпбелл не сдвинулся с места, пока авто не скрылось из вида. Затем он повернулся и снова опустился на свой стул.

– Извините, пастор Генри. Пожалуйста, продолжайте.

* * *

Когда все закончилось – гроб опустили в землю, и стало ясно, что можно расходиться, – я тотчас повернулась, чтобы пойти к машине. Кортни могла оставаться и болтать сколько угодно. Я подожду, когда она закончит.

Но прежде чем я успела сделать два полных шага, к нам подошла Карен.

– Мы собираемся на поминки. Вы двое не хотите приехать?

Я обернулась. Мои губы уже приготовили отговорку, но Кортни опередила меня:

– Конечно, Карен. Еще как хотим!

9

Блюдо с мясным ассорти и овощами выглядело неаппетитным, как и следовало ожидать на поминках, но это не помешало Кортни наброситься на него. Она с горой загрузила свою маленькую пластиковую тарелку морковью и сельдереем, взяла булочку, нашпиговала ее нарезанной индейкой и добавила ломтик сыра. Она остановилась только тогда, когда заметила, что я наблюдаю за ней.

– Разве ты не голодна?

– Нет.

– Умираю с голоду. Не ела весь день.

Она вернулась к своей тарелке, умяла еще одну булку – на этот раз с ветчиной, – затем кивком дала мне понять, что закончила.

Я отступила, повернулась к остальной части дома, но не знала, куда идти.

Повсюду были незнакомые люди. Старше нас, моложе, нашего возраста. Никто не говорил громче шепота, как будто нормальный тон был бы неуважением к памяти Оливии.

– Пойдем, – легонько подтолкнув меня, прошептала Кортни.

Я последовала за ней сквозь толпу, радуясь, что мы не стоим на месте. Миссис Кэмпбелл я заметила несколько минут назад – она шла через весь дом и благодарила каждого, кто пришел. Я надеялась по возможности не попасться ей на глаза. Несмотря на холодный тон, каким она разговаривала со мной, в целом держалась дружелюбно… Возможно, лишь потому, что ее мертвая дочь лежала всего в нескольких ярдах от меня, и приличия требовали держать свои чувства в узде.

Может, она и даст им выход, но не здесь, не сегодня, в собственном доме, на глазах у всех гостей. Но четырнадцать лет назад, когда я видела ее в последний раз, ее недовольство было очевидным. По мнению миссис Кэмпбелл, ее дочь никогда бы не сделала того, что она сделала, если бы несколько дурных девчонок не подбили ее на это.

Оливия, рассудила миссис Кэмпбелл, милая, невинная девочка, которая просто попала в плохую компанию.

Забудьте о том, что миссис Кэмпбелл любила нас в средней школе, что приглашала оставаться переночевать у них, всегда добровольно сопровождала нас в торговый центр или в кино. Она хотела быть крутой матерью, той, на кого мы могли положиться, с кем мы могли, не стесняясь, делиться своими секретами, но как только все развалилось, она отлучила нас от своей церкви.

Мы с Кортни оказались на заднем дворике с десятком других людей, которые, хотя и находились снаружи, вели все разговоры тоже шепотом.

Здесь стояло несколько новеньких садовых стульев – с некоторых еще даже не успели снять ценники. Кортни села на один из этих стульев, я на другой. Мы сидели молча: я смотрела на толпу, Кортни с аппетитом принялась за сэндвичи.

Чтобы отвлечься, я вытащила телефон. В другом, альтернативном мире, я могла бы получить сообщение от Дэниела с вопросом, как дела, пару строк о том, что он скучает по мне, возможно даже, смайлик-поцелуй, но в этой реальности ничего такого не было.

Сунув телефон обратно в сумочку, я поймала на себе взгляд Кортни.

– Смотришь, нет ли сообщения от жениха?

По какой-то причине мне не хотелось признаваться, что я не получила никаких сообщений ни от Дэниела, ни от кого-то еще, поэтому я кивнула и сказала «да».

– Кстати, забыла, как его зовут?

– Дэниел.

– И ты сказала, что он якобы врач?

– Медбрат неотложной помощи.

Кортни жевала сэндвич.

– Блин, довольно напряженная работенка, – сказала она между укусами. – И когда дата свадьбы?

– Мы ее еще не назначили. Кортни, что мы здесь делаем?

Похоже, она почувствовала нетерпение в моем голосе. Жуя последний кусок, она несколько секунд пристально смотрела на меня, а проглотив его, сказала:

– Мы провожаем жизнь Оливии.

Я в упор посмотрела на нее.

– Мы сделали это раньше. Сначала в траурном зале, потом на кладбище.

Кортни пожала плечами и откусила кусок от полоски сельдерея.

– Какие у тебя еще планы на сегодня?

Я открыла рот, чтобы ответить. Мое раздражение нарастало, но затем внезапно все стало предельно ясно.

Сплетни. Вот зачем мы здесь. Кортни всегда любила посплетничать, наверное, больше, чем все остальные девочки. Что там она сказала вчера? Что часами копалась в «Фейсбуке», пытаясь выяснить, как умерла Оливия? Ей не терпелось получить ответ на этот животрепещущий вопрос, хотя он не имел к ней никакого отношения.

Судя по выражению ее лица, она увидела, что я это поняла. Она как будто колебалась, не зная, как я отреагирую. Но затем отвела взгляд, улыбнулась, отложила тарелку и встала со стула.

Карен вышла вперед и обняла Кортни. Когда они разомкнули объятия, Карен повернулась и наклонилась, чтобы быстро обнять и меня.

– Еще раз спасибо вам обеим за то, что пришли. Мои родители этого не скажут, но это очень многое значит.

– Конечно, – сказала Кортни. – Мы рады.

Карен обновила макияж, тушь больше не растекалась. Она оглядела задний двор, где все еще слонялось несколько людей, и вздохнула.

– Боже, я бы не отказалась выпить. Сказала родителям, что нам здесь нужно что-то из спиртного, хотя бы вино, но они наотрез отказались.

Поскольку они обе все еще стояли, я тоже поднялась.

– Можно у тебя кое-что спросить? – сказала Кортни.

– Попробую угадать, – сказала Карен. – Вы хотите спросить про того мужчину на похоронах.

– Он как-то виновен в смерти Оливии?

Не знаю почему, но прямота Кортни шокировала меня. Я бросила ей предостерегающий взгляд, но она проигнорировала меня, сосредоточив внимание на Карен.

Та снова вздохнула и покачала головой.

– Вы ведь не знаете, что случилось? Конечно, нет. Мои родители неохотно рассказывают об этом. Вообще-то это было в новостях, но они попросили СМИ не разглашать имя Лив.

– Что случилось? – спросила Кортни как можно более невинным тоном.

Карен еще раз оглядела патио, чтобы убедиться, что никто не слушает.

– Лив покончила с собой, – прошептала она. – Она спрыгнула с моста в реку Саскуэханна.

Кортни прикрыла ладонью рот и сделала большие глаза.

– О, мой Бог! Какой ужас.

Карен кивнула. Ее нижняя губа дрожала.

– Это все ужасно. Моя семья уверена, что виноват Филип.

– Как же так? – спросила я.

– Он был ее женихом. Полтора года. В первые два месяца, когда они были вместе, он ей изменил. Если спросите меня, у него всегда был вид любителя сходить налево. Понимаете, о чем я? – Она подождала, когда мы кивнем, чтобы доставить ей удовольствие, показать, что мы поняли, что это за подонок, а затем продолжила: – Я никогда ему не доверяла. Он казался милым и всегда был вежлив с родителями, даже со мной, но была в нем… какая-то гнильца.

Карен снова обвела глазами патио, желая убедиться, что нас никто не слушает, затем схватила один из садовых стульев, перетащила его к нашим и села. Подавшись вперед, она заговорщическим шепотом рассказала нам о том, как однажды вечером Филип пошел выпивать со своими приятелями. Сильно набрался и вновь загулял со своей бывшей подружкой, а потом пару дней ждал, чтобы рассказать об этом Оливии.

Когда он, наконец, это сделал, то заявил, что ему было очень стыдно, и поэтому он не сказал ей раньше, и умолял ее простить его.

– И знаете, что? – покачала головой Карен. – Она его простила. Я сказала ей, что она ненормальная, что ей следует бросить это ничтожество, но она сильно на него запала. Сказала, что понимает, что он был пьян, и такая дурацкая хрень случается. Я сказала ей, что она сошла с ума. На что она ответила, что ей все равно, что она любит его.

После этого, продолжила Карен, целый год ничего не происходило. Филип вел себя безупречно. Он сделал предложение, и они назначили дату свадьбы на осень. Такой счастливой Оливию Карен еще не видела. Она явно была влюблена в Филипа, постила в «Фейсбуке» его фотки, отмечала места, куда Филип приглашал ее на свидания, обильно снабжала обновления статуса их отношений с Филипом сердечками-смайликами. Она даже призналась Карен, что ей не терпится родить ребенка. Все шло отлично, а потом – здесь Карен умолкла и покачала головой – Филип сделал это снова.

Кортни сделала большие глаза.

– Он снова ей изменил?

– Да. Но на этот раз этому засранцу даже не хватило совести признаться.

Мне захотелось заткнуть уши, чтобы ничего не слышать. Это были просто сплетни, и мне казалось, что они оскорбляют память Оливии. Но эта последняя фраза вызвала у меня любопытство.

– Тогда как она узнала?

– Эта сука прислала ей фотографии!

Последнюю фразу Карен почти выкрикнула, чем привлекла внимание сидевших во внутреннем дворике. Люди обернулись на нас, но она смерила их таким разъяренным взглядом, что они поспешили отвернуться, после чего она вновь переключила свое внимание на нас.

– Девушка, с которой изменил Филип, отправила снимки? – переспросила Кортни.

– Да. Нет, вы можете в это поверить? Кто вообще так поступает?

Что-то не складывалось, и я покачала головой.

– Погоди минутку. Ты говоришь, что Оливия покончила с собой, потому что Филип изменил ей во второй раз?

Карен выглядела разъяренной, как будто все это происходило снова. Я представила себе, что если бы Филип решил сорвать поминки, она бы набросилась на него с бейсбольной битой.

– Именно это я и говорю. Я это к тому, что Лив постоянно страдала депрессией. Она могла регулировать свое состояние с помощью лекарств, но когда эта сука прислала снимки, это ее сломало. Она позвонила мне вся в слезах и сказала, что он сделал это снова. Я же просто… – Карен умолкла внезапно как будто пристыженная. – Я сказала ей: мол, чего ты еще ожидала? Кто изменил хоть раз, изменит снова. Наверное, я ляпнула это зря. После того как ее нашли, первое, что я подумала: возможно, если бы я не…

Она умолкла, к глазам подкатились слезы, тушь снова растеклась по лицу.

– Ты же знаешь, что ты здесь совершенно ни при чем, – мягко сказала Кортни, протягивая Карен бумажный носовой платок.

Карен вытерла глаза и шмыгнула носом.

– Знаю. Просто я… Я была так бездушна с ней. Мне следовало проявить участие. Понимание.

– Зачем той девушке было присылать Оливии эти снимки? – спросила я.

– Бог знает. Как я уже сказала, она гребаная стерва.

– И все равно я не понимаю. Как она вообще узнала, кто такая Оливия?

Карен пожала плечами. Она призналась, что сама снимков не видела. Оливия сказала ей, что они были отправлены через «Фейсбук», и пока никому еще не удалось угадать пароль Оливии. Семья даже связалась с администрацией «Фейсбука» по поводу удаления ее аккаунта, но пока безрезультатно.

– И люди продолжают постить что-то у нее на стене, сообщают ей, как им ее недостает, как будто она когда-нибудь это прочтет. Все это сводит меня с ума.

– Филип, наконец, признался? – спросила Кортни.

– Не думаю. Возможно, она пыталась поговорить с ним, не знаю. Лично я отказываюсь с ним разговаривать. Он несколько раз пытался связаться со мной. Мне пришлось забанить его во всех социальных сетях.

Карен снова умокла, глядя на смятую салфетку в руке.

– Поймите, той ночью Лив спрыгнула с моста. Она позвонила мне, очень расстроенная, я же повела себя как последняя бессердечная сука. Вместо того чтобы ее утешить, я бросила упрек ей в лицо. Я… Мне следовало проявить большее понимание. Возможно, тогда бы она не прыгнула.

Я переглянулась с Кортни. И прочла в ее глазах раскаяние.

Ей хотелось посплетничать, и она, безусловно, добилась своего, но в ходе этого она заставила сестру Оливии заново пережить ту жуткую ночь. Мне было больно видеть Карен такой. Хотелось протянуть руку, обнять ее, сказать, что это не ее вина, но затем Карен вновь вытерла глаза и покачала головой.

– Я не знаю, кто была эта девушка, но Лив знала. В смысле, она ни разу не назвала ее имени и не сказала чего-то еще, но говорила о ней так, как будто знала. Она не называла ее ни сукой, ни стервой, ни шлюхой, ничем из того, кем, черт возьми, назвала бы ее я.

Кортни еще раз взглянула на меня, затем подалась вперед и утешительно взяла Карен за локоть.

– Но как-то она ее называла?

Взгляд Карен заметался между нами.

– Это самое странное. Она называла ее призраком.

10

Мы не пробыли в машине и полминуты. Дом Кэмпбеллов все еще маячил в зеркале заднего вида, пока мы катили через тихий пригород, но Кортни больше не могла сдерживаться.

– Твою мать! Твою мать!

Мои пальцы стиснули руль, но я ничего не сказала. Кортни поерзала на сиденье и повернулась ко мне.

– Как ты думаешь, это была она?

Я изо всех сил старалась сосредоточиться на встречной полосе движения и маячившем впереди знаке «стоп», но ее взгляд прожигал меня, словно вспышка солнца. Тем не менее я ничего не сказала.

Что не помешало Кортни снова задать свой вопрос:

– Эмили, ты думаешь, это была она?

Я раздраженно взглянула на Кортни. Меня так и подмывало сказать ей, чтобы она заткнулась, перестала говорить глупости: конечно же, это не так. Вместо этого я покачала головой и сосредоточила внимание на дороге.

Кортни наблюдала за мной. Я видела ее краем глаза. Через минуту это начало действовать мне на нервы, и я снова взглянула на нее.

– Что такое?

Кортни ничего не сказала. Я отвернулась и еще сильнее сжала руль.

– Ты когда-нибудь думаешь о ней? – спросила Кортни.

Я отлично знала, кого она имела в виду, но все равно притворилась непонимающей.

– О ком?

– Ты знаешь, о ком.

Я остановилась на светофоре, глядя на проезжающие машины.

– Прошло много времени. А ты?

Кортни поерзала на сиденье, откинулась назад и посмотрела в окно.

– Кстати, я вспомнила о ней на днях, когда услышала об Оливии… Ну, что она покончила с собой. Боже, как же мы были жестоки с этой девочкой!

Целая минута прошла в молчании, единственный звук – радио на малой громкости и шорох шин по дороге, пока мы приближались к шоссе. День клонился к закату, и на горизонте начали сгущаться темные тучи.

– Это была не она, – сказала я, в конце концов.

Кортни снова поерзала на сиденье.

– Но Карен сказала, что Оливия говорила ей: это призрак. Призрак, Эмили. Почему она сказала это, если не имела в виду Грейс?

– Я не знаю. Может, Карен ослышалась. Или же Оливия имела в виду кого-то другого из своего прошлого.

Кортни фыркнула.

– Не пойму, ты наивна или просто не хочешь признать правду.

– Зачем Грейс было присылать Оливии такие фотки?

– Почему бы нет? Мы практически угробили ее жизнь. Вдруг она жаждет мести.

– Не смеши меня.

– Разве это смешно? Грейс сделала то, что сделала… из-за нас. Из-за того, что мы сделали с ней. Честно говоря, я бы не стала винить ее за желание отомстить.

Я повернула голову вбок так быстро, что едва не свернула себе шею.

– Как ты можешь такое говорить?

Кортни приподняла бровь.

– Почему нет? Поставьте себя на ее место. Новая девочка в школе. Ей просто хотелось подружиться с популярными девчонками. А мы обращались с ней как с последним дерьмом. Как с рабыней. Разве ты не затаила бы обиду?

Я ничего не сказала. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что я не хотела услышать, как соглашусь с Кортни. Конечно, если бы со мной поступили так, как мы поступили с Грейс, я бы затаила обиду. Со мной тоже не церемонились, но никогда до такой степени. Для меня это в основном было чувство бессилия. Другие девочки вечно шептались за моей спиной. Иногда они давали мне унизительные поручения, как будто я была у них на побегушках – выбросить за них мусор или принести напитки, – но до того, чтобы дать мне почувствовать себя их рабыней, ни разу не доходило.

Иногда я задавалась вопросом, насколько далеко я позволила бы им зайти. Если бы, не появись Грейс, мне было бы так же плохо, как и ей?

– А кто вообще придумал это имя? – спросила Кортни.

– Я не помню.

– Призрак, – прошептала Кортни и покачала головой. – Грейс-Призрак. Господи, какими же мы были гадинами, верно?

Не то чтобы мы с самого начала решили, что Грейс не достойна быть нашей подругой. Мы старались быть с ней вежливыми. По крайней мере, я. Но Маккензи тотчас же поняла, какой податливой была Грейс. Как легко ее можно было превратить во все, что захочет Маккензи. И Грейс, возможно, чувствуя, что у нее нет выбора, сделала то, что Маккензи, а позже и все мы, велели ей сделать.

Но этим все не закончилось. Нам понадобилось отобрать единственное, что у нее было, что делало ее той, кем она была, – имя. Она имела очень бледную кожу, как будто никогда не выходила на улицу больше чем на пять минут, и длинные темные волосы.

Призрак, так называли мы Грейс, когда ее не было рядом.

Вы видели, в чем сегодня была Призрак?

Вы видели волосы Призрака? Жирные и немытые!

А как от Призрака пахнет! Ффууу!

Кортни снова поерзала на сиденье и вытащила телефон.

– Знаешь, что нам нужно сделать, чтобы это подтвердить? Найти эти снимки! Нет, я знаю, прошло четырнадцать лет, но ведь мы наверняка узнаем ее, правда?

Мы были на шоссе, примерно в получасе езды от Лэнтона. В том направлении тучи на горизонте были еще темнее.

– Нет, – сказала я, глядя на них.

Кортни хмуро посмотрела на меня.

– Что нет?

– Просто нет. Мы поставили точку. Оливия мертва. Мы были на похоронах, а теперь едем домой. Вот и все.

– Но Карен сказала, что Оливия говорила ей…

– Мне все равно. Это нас не касается.

– Ты издеваешься? Если Грейс хочет отомстить, это очень даже нас касается.

– Прекрати, Кортни. Ничего она не хочет. Она просто… живет своей жизнью. Нам нужно оставить ее в покое.

– Если она вернулась, чтобы отомстить Оливии, что помешает ей прийти за одной из нас? Или за нами обеими?

Я бросила на нее быстрый взгляд.

– Не будь сукой, Кортни.

– Сукой?

– Мне осточертел этот разговор.

– Какого хрена…

– Я сказала, мне осточертел этот разговор.

Я подалась вперед и увеличила громкость радио, не обращая внимания на взгляды-кинжалы, которые Кортни метала в меня.

Остаток пути мы ехали молча, навстречу надвигающейся грозе.

11

Грейс Фармер так или иначе всегда преследовала меня.

В колледже мы обычно обсуждали на занятиях последствия издевательств или же я присутствовала на сеансах, где дети рассказывали своим психотерапевтам о травмах, полученных в результате жестокого обращения со стороны сверстников или членов семей. И мне не давал покоя вопрос о последствиях трех месяцев, проведенных Грейс в нашей школе. Была ли у нее возможность рассказать кому-то о том, что с ней случилось.

Однако чаще всего, когда я думала о Грейс Фармер, я думала не о той Грейс, какой мы ее знали – тихой, безропотной девочке с носом-пуговицей и застенчивой улыбкой, – а о Грейс, какой она была до того, как вошла в нашу жизнь.

К этой Грейс Фармер я возвращалась снова и снова. К Грейс, которую еще не осквернило наше прикосновение. Той, что еще не вышла на сцену в нашей школьной мелодраме, причинившей ей столько страданий.

Нет, эта Грейс Фармер была счастлива. Жизнь все еще была интересна ей. А сколько прекрасных возможностей ждали ее впереди!

Даже сейчас я могу представить себе ее и мать, как они едут на юг от того места, которое они раньше называли домом. Кстати, Грейс нам о нем почти ничего не рассказывала, но, если честно, вероятно, потому, что нам всем было на это наплевать.

Я толком не могу представить себе ее мать, потому что никогда не видела, за исключением одного короткого момента, когда она высадила Грейс в начале того рокового уик-энда в День поминовения. Она водила старый красный хэтчбек. У нее были вьющиеся волосы. Вот и все, что я запомнила.

А вот лицо Грейс в моем сознании гораздо четче и ярче. Бледная кожа. Пронзительные темные глаза. Длинные темные волосы. На носу россыпь бледных веснушек.

Я представляю, как она сидит на пассажирском сиденье, ее окно чуть приоткрыто. Ветер залетает внутрь и бешено треплет ей волосы.

Они направляются на юг, подальше от того места, которое они когда-то называли домом. Красный хэтчбек набит всеми их вещами или, по крайней мере, лишь самым необходимым; вещами, которые помогут им начать новую жизнь.

Всегда ли Лэнтон был их конечным пунктом назначения? Или они просто ехали, пока не заметили что-то, что им понравилось, место, которое они были готовы назвать своим домом?

Так или иначе они оказались в Лэнтоне. Они не поехали дальше, в один из городков южнее. Будь это так, возможно, для Грейс все сложилось бы иначе. Возможно, их жизнь не была бы разрушена.

Я представляю Грейс. Как и любая четырнадцатилетняя девочка, она взволнована, отправляясь в то первое утро в среднюю школу имени Бенджамина Франклина, хотя и немного нервничает: кто знает, как в классе примут новенькую?

Она надевает новые вещи. Не очень красивые, не самые модные, но это нормально, ведь она никогда особо не заботилась о шмотках. Мать уже приготовила завтрак. Грейс быстро глотает его, не желая опаздывать, и все равно они приезжают в школу через пару минут после звонка.

Мать не заходит с ней внутрь. Когда-то она была ровесницей Грейс и знает, как думают подростки. Она ставит машину на стоянку и ждет, когда Грейс наклонится, чтобы быстро обнять ее и поцеловать в щеку, а затем наблюдает, как дочь спешит к школьным дверям, а ее розовый рюкзак «ДженСпорт» свисает с ее плеча.

Я представляю улыбку миссис Харрингтон, секретарши из приемной, как она лучезарно улыбается, когда входит Грейс.

– Привет, дорогая. Вы Грейс Фармер?

Грейс прикусывает губу, внезапно нервничая, и кивает.

– Прекрасно, – говорит миссис Харрингтон. – Сейчас я сообщу вам ваше расписание. Потом кто-нибудь проводит вас в класс. Нет, не кто-нибудь, а… Директор Акерман?

В школьную канцелярию влетает мужчина в костюме, но тотчас же останавливается, улыбается секретарше и лишь потом адресует улыбку Грейс.

– Это наша новая ученица, Грейс Фармер, – сообщает миссис Харрингтон.

Директор Акерман включает весь свой шарм, как он обычно делает в отношении новых учеников. Он уверяет, что взволнован тем, что Грейс пришла учиться в его школу, и что ей здесь наверняка понравится, и что он будет рад проводить Грейс на ее первый урок в ее самый первый день. Еще как рад!

И Грейс следует за директором Акерманом на пару шагов позади, слушая, как он рассказывает ей о различных кружках и внеклассных занятиях, которые есть в школе имени Бена Франклина. К тому времени уроки уже начались, и коридор пуст. Мокасины директора Акермана скрипят по только что натертому линолеуму. Грейс начинает бить легкая дрожь, у нее ощущение, будто бабочки трепещут крыльями в ее животе. Не одна, и не две, и даже не десятки; их там порхают сотни. Пытаясь успокоить нервы, она издает медленный, ровный вдох. Директор Акерман замедляет шаг, из чего она делает вывод, что они почти у цели.

– Вот мы и пришли, – говорит он, указывая на одну из десятка дверей в коридоре. «Класс миссис Гэллоуэй», гласит ламинированная табличка, приклеенная скотчем к стене рядом с дверью. Всего одна дверь из десятка, всего одна классная комната из нескольких. Как бы мне хотелось, чтобы Грейс неким чудом зачислили в другой класс!

В другую школу. Чтобы они с мамой оказались в другом городе. Но все это альтернативные реальности, а в истинной – той, которая скоро станет мрачнее для всех нас, – директор Акерман улыбается Грейс в последний раз, потом стучится и тянется к дверной ручке.

– Готова? – спрашивает он.

12

Когда мы въезжали в «Хайленд-Эстейтс», по крыше машины уже стучал легкий дождик. Я проехала сквозь жилой комплекс к корпусу E и притормозила у входа.

Кортни уже рылась в сумочке. Сначала я подумала, что она ищет ключи, но потом она вытащила мятую десятидолларовую купюру.

– Надеюсь, этого хватит за бензин. Это все, что у меня есть прямо сейчас.

– Не надо.

Опустив глаза, она протянула мне смятую купюру. После моей вспышки она умолкла и с тех пор не разговаривала, просто поерзала на своем сиденье и уставилась в окно. Я тоже не потрудилась нарушить молчание.

– Возьми, Эмили.

– Оставь себе.

Она уронила деньги на консоль и повернулась, чтобы отстегнуть ремень безопасности.

Я подняла купюру, пару мгновений смотрела на нее и нахмурилась.

– Если это все, что у тебя есть в данный момент, то чем ты собираешься заплатить няне?

Кортни замерла и, прежде чем открыть дверь, посмотрела на свои колени.

– Я заплатила няне перед тем как уехать, – сказала она, не глядя на меня, и поставила ноги на тротуар. Ее голос был одновременно близок и далек. – Еще раз спасибо, что подвезла.

– Погоди.

Я вложила в это слово больше силы, чем хотела. Мой тон шокировал даже меня. Но это сработало. Сидя ко мне спиной, Кортни застыла как статуя.

– Нет никакой няни.

Я не стала задавать ей вопрос, так что, наверное, именно поэтому она не видела смысла отвечать на него.

– До свидания, Эмили.

Она хотела вылезти из машины, хотела выпрямиться, но я протянула руку и схватила ее за локоть.

– Кортни, только не говори мне, что все это время ты оставляла свою одиннадцатилетнюю дочь одну.

Кортни не ответила, только сердито взглянула на меня.

– Знаешь, кем я работаю?

– Ты психотерапевт, – хрипло сказала она и облизнула губы.

– Верно. А знаешь кто еще? Уполномоченный по проблемам детей. Что означает, что если я всего лишь подозреваю жестокое обращение с детьми со стороны родителей или пренебрежение своими обязанностями, мой долг сообщить об этом куда следует.

Она неуверенно посмотрела на меня, но потом ее лицо превратилось в маску. Зеленые глаза потухли.

– Делай, что считаешь нужным, Эмили. Это будет не первый раз, когда тетки из опеки нагрянут ко мне, и, вероятно, не последний. А сейчас идет гребаный дождь, и я не хочу промокнуть сильнее, чем уже промокла, если ты не возражаешь.

Она вырвала руку и захлопнула дверь.

Уезжай. Такова была моя первая мысль. Просто уезжай, вернись домой и прими душ. После разговора с Карен я чувствовала себя грязной, как будто правда о смерти Оливии была пятном, которое впиталось в мою душу и никогда уже не исчезнет.

Я выключила двигатель, открыла дверь и вышла под дождь.

– Я должна проверить ее.

У входной двери Кортни обернулась и посмотрела на меня.

– Что?

– Я должна проверить Терри. Убедиться, что она в безопасности. Тогда мне не придется стучать на тебя.

Ее лицо вновь напряглось, она прищурилась.

– Я неплохая мать.

– Я не говорю, что ты плохая. Но, как я уже сказала, я уполномоченный по проблемам детей. У меня нет выбора. Я должна убедиться, что с ней все в порядке. Кроме того, я не видела ее много лет.

Я заставила себя улыбнуться в надежде, что это поможет загладить мой резкий тон, но под дождем чувствовала себя нелепо. Волосы промокли, и улыбка быстро погасла.

Кортни вздохнула, ее лицо все еще было напряженным.

– Как хочешь. Мы на втором этаже, квартира номер три. Я оставлю дверь открытой.

* * *

Я не плохая мать.

Я уже слышала от Кортни эти слова, хотя и не ожидала, что она скажет их снова.

В ту ночь перед отъездом в колледж, в пятницу или субботу в конце июля, мне позвонила бабушка Кортни, позвонила уже далеко за полночь. У Джейн – она всегда настаивала, чтобы я называла ее по имени, – был номер моего мобильного телефона. На случай чрезвычайной ситуации.

Должно быть, она ждала, глядя в окно, потому что открыла дверь еще до того, как я успела подняться по ступенькам крыльца.

– Извини, что позвонила тебе. Спасибо, что приехала.

Ее голос был подобен хриплому шепоту, и она выглядела измученной. Я знала ее уже два года и ни разу не видела ее такой. Я вошла внутрь, вдыхая запахи ароматических свечей, которые Джейн жгла по всему дому, а она закрыла за мной дверь.

– Что случилось?

– Она снова напилась. Хуже, чем раньше. Не знаю, что с ней делать, когда она в таком состоянии.

– Она приехала домой сама?

– Подвез какой-то парень. Никогда его раньше не видела. Он тоже выглядел пьяным. Боже, ей уже восемнадцать лет! Она должна понимать, что так нельзя.

– Где Терри?

– Спит в своей кроватке.

– А Кортни?

– Она внизу, в подвале, все еще пьет.

Это меня удивило. Я взглянула на дверь в подвал и глубоко вздохнула.

– Я посмотрю, что смогу сделать.

Еще до того, как я открыла дверь, я услышала телевизор. Он орал на всю катушку – MTV, из динамиков гудело музыкальное видео. Кортни сутуло сидела на диване, зажав между ног бутылку водки. Ее голова подергивалась в такт музыке. Она пыталась подпевать, но, будучи пьяной в стельку, едва ворочала языком.

Она заметила меня, лишь когда я встала в нескольких футах от нее, и даже тогда она лишь покосилась в мою сторону, возможно, решив, что я плод ее воображения. Ее веки были полуопущены. Не открывая глаз, она поднесла бутылку к губам и сделала глоток.

– Думаю, с тебя достаточно.

Мой голос напугал ее. Она вскрикнула и чуть не вскочила с дивана. Но поняв, что это я, усмехнулась и протянула мне бутылку.

– Эмили! Выпей со мной!

Я и раньше видела Кортни пьяной, но никогда в таком удручающем состоянии. Она едва ворочала языком, ее слова было трудно понять.

Я взяла бутылку и поставила на стол.

– С тебя достаточно.

– Заткнись.

– Кортни.

– Ты мне не начальница.

– Ты перепила.

Она фыркнула.

– Кто бы говорил! Ты могла бы пойти со мной, но захотела остаться дома и собирать вещи.

Она особо подчеркнула последние слова, и я поняла, что она намекает: дело во мне. Причина, почему она напилась сегодня вечером, заключалась в том, что я уезжаю. Невероятно, но неудивительно.

– Ты не можешь так продолжать, Кортни. Это опасно.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Что, если с тобой что-то случится, что-то плохое? Кто будет присматривать за Терри? Джейн не будет жить вечно.

Она вскочила на ноги, шатаясь, раскачиваясь взад и вперед, как на палубе корабля.

– Я не плохая мать.

Впервые ее слова прозвучали внятно и даже резко. Она стояла, глядя на меня колючим взглядом, и вдруг вся поникла.

– Да, я плохая мать. Я ужасная мать, верно?

Я протянула руку, чтобы утешить ее, но она оттолкнула меня.

– Я совершила ошибку. Я не должна была… Мне не следовало рожать Терри. Я не могу быть матерью. Это не мое. Может… может, для Терри было бы лучше, если бы я умерла. Может, мне стоит сделать ей одолжение и убить себя.

И она понесла всякую хрень. Ее глаза были как два блюдца, и я, не раздумывая, врезала ей по лицу. Это удивило нас обеих. Глаза Кортни сделались еще больше, теперь уже от шока.

– Прекрати, – сказала я. – Ты ведь так не думаешь.

– Я никудышная мать. Я не могу этого сделать.

– Нет можешь. Ты сильнее, чем ты думаешь.

– Нет, я…

Выражение ее лица изменилось. Я обвела взглядом подвал, заметила в углу пластиковое мусорное ведро и сумела вовремя его достать.

Потребовалось почти два часа, чтобы убедиться, что алкоголь вышел из ее организма, помочь ей привести себя в порядок и уложить ее в постель. Я проверила спавшую в своей кроватке Терри, а затем вернулась к входной двери. Уже была готова уйти, когда Джейн, теперь одетая в халат, вышла и обняла меня.

– Еще раз спасибо, что приехала. Ты настоящая подруга. Не знаю, что бы она без тебя делала.

Я ничего не сказала. Еще не пришла в себя. Уже решила, что это последний раз, когда я видела Кортни. Но как я могла объяснить это Джейн? Я не могла. Она не поймет. Да и я сама этого не понимала.

Слова Кортни звучали в моих ушах. Я видела ее, склонившуюся над мусорным ведром в ожидании очередного приступа рвоты и спрашивающую про Грейс.

Она спросила:

– Ты когда-нибудь думаешь о ней? Когда-нибудь чувствовала себя виноватой за то, что мы сделали?

И сказала:

– Если кто-то и должен чувствовать себя виноватой, так это ты. Если бы не ты, ничего бы не случилось.

13

Несмотря на обещание Кортни, дверь была закрыта, и я не чувствовала себя вправе открыть ее самостоятельно. Я постучала и подождала, возможно, секунд десять, прежде чем услышала внутри какое-то движение. Затем ручка повернулась. Передо мной с бесстрастным лицом стояла Кортни.

– Я же сказала, что дверь будет открыта.

Как будто мы с ней перестали быть хорошими подругами, какими были, пока ехали в Гаррисберг. Что имело смысл. Так обычно бывает, когда вы называете кого-то стервой и угрожаете вызвать службу опеки.

Кортни жестом пригласила меня войти. Я замешкалась. Не потому, что не хотела увидеть Терри – я всегда любила малышку, – а потому, что боялась того, что увижу внутри. Свинарник. Небезопасную среду. Терри в грязной одежде, не мытую больше недели. Никакой еды в кухне.

Возможно, я преувеличивала, но слышала о подобных домах. И будь это так, у меня не было бы иного выбора, кроме как уведомить Службу защиты детей. Что, вероятно, означало бы, что Терри заберут из дома.

– На лестничной клетке нет света.

Я сказала это лишь бы что-то сказать, нарушить гнетущее молчание, и мне тотчас стало неловко.

– Знаю. Его нет уже несколько недель. Я жаловалась домовладельцу, но тот даже пальцем не пошевелил. Вот что бывает, когда у тебя социальное жилье. Так ты идешь со мной или как?

Я вошла внутрь. Кортни закрыла дверь и направилась вглубь квартиры. Здесь стоял отчетливый запах, что-то вроде вездесущего запаха плесени. Квартира не блистала чистотой, но и грязной ее тоже нельзя было назвать.

Скорее захламленной.

Я свернула за угол в маленькую гостиную и обнаружила там Терри. Задрав вверх ноги в носках, она лежала на животе на ковре и цветными карандашами рисовала что-то на большом листе бумаги.

– Терри, это мисс Эмили, – сказала Кортни.

Теперь я была мисс Эмили, а не тетей Эмили.

Терри оторвалась от рисунка. Темные волосы были заплетены в косички, обрамляя красивое личико. Работал телевизор, шло какое-то шоу на «Диснее», и свет экрана отражался на ее розовых очках в прямоугольной оправе.

– Привет.

– Ты наверняка меня не помнишь. В последний раз, когда я видела тебя, тебе едва исполнился годик. Я ходила в школу с твоей мамой.

– Терри, не хочешь показать мисс Эмили, что ты рисуешь? – сказала Кортни.

Девочка отложила карандаши, поднялась на ноги и поднесла лист бумаги, держа его так, чтобы мне было видно, над чем она работала.

Я был ошеломлена. Картинка была хороша. По-настоящему хороша. Она выглядела почти так, как если бы Терри нашла ее где-то, обвела ее и таким образом скопировала на чистый лист; но я не заметила никаких глубоких следов карандаша.

Это была черепаха, стоящая на двух ногах, с рюкзаком на панцире. На черепахе были очки в прямоугольной оправе, как и у Терри, только черепашьи очки были черными.

– Это выглядит потрясающе, Терри.

– Спасибо. Это Джефферсон. Он главный герой моей книги.

Терри посмотрела на картинку, как будто видела ее впервые, и сморщила нос.

– Пока еще черновик. Мне нужно сделать еще пару страниц. Но в этой истории у Джефферсона первый день в школе.

– Как называется книга?

Терри смущенно улыбнулась.

– «Первый школьный день Джефферсона».

Я восхищенно кивнула и взглянула на Кортни. Та стояла в дверях, сложив на груди руки. Я вспомнила, как всего несколько часов назад она говорила о том, какая умная и талантливая ее дочь, как она читает по паре книг в неделю. Но тогда эти ее слова не отложились в моей памяти.

– Жду не дождусь, чтобы прочесть ее, когда будет готова.

Смущенная вниманием к своей персоне, Терри отвела глаза.

– Спасибо. Мама поможет мне опубликовать ее.

Я вопросительно посмотрела на Кортни. Та развела руками и откашлялась.

– Ранее в этом году несколько учеников из класса Терри вызвались читать подготовишкам. Одной девочке, которой читала Терри, не понравилась ни одна из книг, поэтому Терри сказала, что придумает свою. Она начала работать над ней и спросила меня, как ее можно опубликовать. Я сказала, что сначала она должна закончить.

Я снова улыбнулась Терри.

– Потрясающе.

Она с довольной улыбкой отвернулась.

– Спасибо.

– Продолжай работать над картинкой, детка, – сказала Кортни. – А я очень быстро покажу мисс Эмили нашу квартиру, хорошо?

Терри кивнула и протянула мне свободную руку.

– Приятно познакомиться.

Я пожала ее маленькую нежную ручонку.

– Мне тоже было приятно снова увидеть тебя, Терри.

Терри вернулась на свое место на ковре, а мы с Кортни вышли в коридор.

– Она невероятная, – прошептала я.

Кортни кивнула.

– Единственная в своем роде.

В квартире была только одна спальня. Кортни зажгла свет. Если честно, я ожидала увидеть большую кровать, но там стояла двойная. У стены – два книжных шкафа и в каждом высокие стопки книг для среднего и юношеского возраста.

– Это спальня Терри?

Кортни молча кивнула.

– А где спишь ты?

– Видела диван в гостиной? Он раскладывается.

– Почему бы тебе не снять квартиру побольше?

Не успел этот вопрос сорваться с моих губ, как я пожалела о нем.

Лицо Кортни вновь напряглось, взгляд потух.

– Будь я в состоянии позволить себе это, я бы давно это сделала.

Уезжай, тотчас сказала я себе, точно так же, как когда мы были на автостоянке. Но я не могла уехать. Пока.

– Значит, только ты и она.

– Да.

– А как насчет Джейн?

– Она умерла.

Хотя я много лет не видела и не разговаривала с бабушкой Кортни, эта новость меня потрясла.

– Извини, я не знала. Когда?

– Три года назад.

– А твои родители?

– Отца тоже больше нет, и он до самого последнего дня не хотел иметь ничего общего со мной и с внучкой-полукровкой.

Это слово заставило меня поморщиться, что, казалось, придало Кортни дополнительную власть.

– Полукровка. Он так и сказал. Так назвал Терри. И когда он это сделал, я пообещала себе, что больше никогда не заговорю со своими родителями.

– Ты ведь работаешь, верно?

– Да, кассиршей в «Уолмарте», Эмили. Здесь платят голую минималку, но при этом ровно столько, что я не имею права на продуктовые талоны. Пойми, все, что я делаю, я делаю для Терри. Еда, которую мы можем себе позволить, достается ей. Я видела твое лицо, когда я накладывала себе с горкой тарелку в доме родителей Оливии. Ты осуждала меня.

– Неправда.

– Правда. Я это видела. Как ты думаешь, я когда-нибудь скажу Маккензи или Элизе, где я живу или работаю? Конечно, нет. Я всегда буду переживать по поводу того, что они думают обо мне, даже спустя столько лет. Но я думала, что ты другая.

– Я другая.

– Неправда. Да, ты стала старше, но ты такая же вредная девчонка, как и тогда. Ты по-прежнему всего лишь гарпия.

Кортни прищурилась и впилась взглядом в мое лицо. Она сделала шаг вперед, и я поймала себя на том, что отпрянула.

– Почему ты не хотела поехать на похороны Оливии? Потому что ты думаешь, что ты лучше всех. Считаешь, что старых друзей можно списать со счетов, как будто их не существует. Если честно, Эмили, мне тебя жаль. У тебя устроенная жизнь, красивый жених, большое кольцо на пальце, и все равно нет счастья. Ты производишь жалкое впечатление.

Кортни вывела меня обратно в коридор.

– Я могу провести оставшуюся часть тура по квартире, но смотреть больше не на что. У нас на кухне мало еды, а большую часть той, что есть, я беру в пункте раздачи продовольствия. Я стараюсь, чтобы Терри по возможности ела здоровую пищу, но иногда это просто невозможно.

– Как ты добираешься до работы?

– Езжу на автобусе. Я не могу позволить себе машину, не говоря уже о страховке. Теперь ты видела жизненные условия Терри. Если ты думаешь, что со мной ей плохо, делай то, считаешь нужным, позвони в службу опеки. В противном случае, думаю, тебе пора уходить.

Кортни в упор посмотрела на меня, ожидая, что я скажу еще что-нибудь. Я молчала. Не сказав ни слова, я вышла в коридор и направилась обратно к входной двери. Проходя мимо гостиной, я на минутку остановилась, чтобы попрощаться с Терри.

– Была рада увидеть тебя снова, Терри. Не могу дождаться, чтобы прочитать твою книгу, когда та будет готова.

Девочка расплылась в довольной улыбке.

– Спасибо! А я не могу дождаться, когда ее уже закончу!

На ходу я скользнула рукой в сумочку. Кортни подошла ко мне сзади. Ее голос был резким шепотом:

– Не надо.

Нащупав пальцами мятую десятидолларовую купюру, я медленно повернулась.

– Сказала же, – прошептала она. – Это деньги за бензин.

Я в упор посмотрела на Кортни, а она – на меня. Я поняла: победительницей мне не выйти. Как я ни поступлю, сделаю только хуже.

Словно читая мои мысли, Кортни холодно посмотрела на меня.

– Нам не нужна твоя жалость. Нам от тебя ничего не нужно.

Я еще мгновение смотрела на нее, надеясь увидеть в ее лице хоть малейший признак слабости, нечто, что могло бы облегчить этот момент. Но ничего не увидела.

Оставив смятую купюру в сумочке, я вышла в коридор и направилась к лестнице.

Как только они вошли в квартиру, мать схватила телефон.

В машине она была взбудоражена – ее пальцы практически душили руль, сердитый голос срывался, когда она ругала этих маленьких сучек. Как только на другом конце линии ей ответили, она пришла в еще большее возбуждение.

– Шейла, ты не поверишь. Эти маленькие сучки зашли слишком далеко. Что такое? Нет, точно не знаю, Грейс мне не говорит, но у нее на затылке кошмарный синяк. Родители той богатой девчонки, той самой, что привезла их на озеро, вели себя так, будто понятия не имели, что случилось. Я должна подать на них в суд. Как ты думаешь, я должна подать на них в суд? Может, стоит нанять адвоката.

Она оставила мать в гостиной. Телефонный шнур был туго обмотан вокруг руки. Мать всегда машинально наматывала его на руку, когда бывала взволнована.

Квартирка была маленькой, всего две крошечные спальни и одна ванная.

– Грейс, дорогая, – крикнула ей вслед мать, – ты куда?

Она услышала в голосе матери тревогу. Ее взгляд переместился со спальни на дверь справа.

– В ванную.

Ее мать ничего не сказала, лишь подождала, а затем возобновила телефонный разговор. Ее голос был полон исступления.

– Говорю тебе, Шейла, это место ничем не лучше, чем дом. Наверное, нам не следовало уезжать. Я думала, что дети здесь будут лучше. Но они настоящие животные.

Она вошла в ванную и включила свет. Одна из лампочек над зеркалом несколько раз мигнула и погасла. Ничего страшного, были еще две лампочки и светили достаточно ярко.

Она посмотрела на себя в зеркало, на свое маленькое бледное лицо, на длинные темные волосы. Затылок пульсировал от боли.

Как только девочки вернулись, развязали ее и отвели обратно в хижину, она приняла душ. Вымыла большую часть крови из волос, но не всю, потому что мать заметила это почти сразу, когда забрала ее. Другие девочки выглядели напуганными, боясь, что Грейс настучит на них. Страх был ощутимым, хотя и длился недолго, по крайней мере у Маккензи и Элизы. Они знали: Грейс никому не скажет.

И она не сказала. Она не сказала ни слова, хотя помнила, что сказали они. Что она лохушка. Ничтожество. Что мир был бы лучше, если бы она вообще не родилась.

Скрипнув металлическими кольцами по карнизу-штанге, она отдернула занавеску душа, наклонилась, вставила в слив пробку и полностью открыла оба крана.

В гостиной мать все так же сидела на диване, телефон был все так же прижат к уху, шнур еще крепче обвивал руку.

– Я не знаю, что с ней творится. Последние пару месяцев она ведет себя странно. Молчит. Ничего мне не рассказывает.

Ее голос был приглушенным шепотом, и как только она поняла, что дочь вернулась в комнату, она тотчас умолкла, посмотрела на Грейс и выдавила неловкую улыбку.

Не обращая на нее внимания, Грейс прошла на кухню. Солнечный свет падал в окно, сползая на дешевый линолеум. Она открыла ящик рядом с микроволновкой.

У них было мало посуды. Их было только двое. Несколько вилок. Несколько ложек. Несколько ножей для масла. Только один нож для стейка.

Грейс вытащила его, попробовала пальцем острое лезвие.

– Грейс, дорогая, – снова окликнула ее мать, – ты уверена, что с тобой все в порядке?

Она замешкалась, не зная, что сказать. В конце концов, она решила не отвечать, вернулась в ванную и закрыла за собой дверь. Повернула ручку, чтобы запереться изнутри.

Положив нож на край ванны, она начала раздеваться. Сначала кроссовки. Затем носки, футболка, шорты. В последнюю очередь она сняла бюстгальтер и трусы и встала перед зеркалом.

Призрак. Так ее называли девочки. Думали, что она не знает, но она знала. Она знала больше, чем они думали.

Ванна была почти полной, крохотный бурный океан в фаянсовых берегах. Грейс опустила руку в воду, чтобы проверить температуру, покрутила один из кранов и, подождав еще минуту, перекрыла оба.

Она слышала далекий голос матери. Слышала, как в ушах стучит кровь. Слышала насмешки и хохот девочек прошлым вечером, гулким эхом звучавшие в ее голове. Грейс заставила себя не слышать и шагнула в воду.

Часть II. Веспер

14

– И никаких кошмаров?

– Никаких.

– Это хороший признак, правда?

– Пожалуй.

– Эмили, на прошлой неделе вы сказали мне, что вам дважды снился один и тот же кошмар. Прошла целая неделя, а кошмаров больше не было. Я бы сказала, что это хороший признак.

Была вторая половина дня пятницы. Это означало, что мы являли собой ту же картину, что и каждую неделю: облаченная в очередное яркое богемное платье, Лиза, скрестив ноги и выпрямив спину, сидела перед столом на сетчатом эргономичном кресле с блокнотом на коленях. Я же сидела с правой стороны кожаного дивана, поставив рядом с собой мою сумочку. При этом я старалась не чувствовать себя такой маленькой и ничтожной, как то обычно бывало во время сеансов терапии.

– Ваша пациентка когда-нибудь убивала себя? – спросила я, глядя на часы ручной работы на стене.

Лиза молчала.

Я снова переключила внимание с часов на Лизу. Она все еще смотрела на меня, но ее лицо было другим. Оно как будто окаменело, чего я за ней раньше не замечала.

– Извините. Это не мое дело. Просто… Сестра Оливии сказала, что у той была депрессия. И она принимала лекарства. Она не упомянула психотерапию, но меня всю неделю мучил вопрос, помогло бы ей это или нет. Возможно, она обращалась к психотерапевту, и та пыталась помочь ей справиться с депрессией. Возможно… возможно, они приложили мало усилий. Или же наоборот, терапевт сделала все, что могла. Возможно, она подталкивала Оливию изо всех сил, но это уже не имело никакого значения.

Я умолкла, покачала головой и снова взглянула на настенные часы.

– Мне интересно, как бы я поступила, будь Оливия моей пациенткой. Нет, я понимаю, что она не могла быть ею, потому что у нас общая история, но допустим, мог быть кто-то в психическом состоянии Оливии. Зная то, что я знаю сейчас… Интересно, как сильно я бы подталкивала ее, чтобы добраться до первоисточников депрессии? Я задаюсь вопросом… обо многих вещах, потому что это мой самый большой страх: пациент кончает жизнь самоубийством, а я знаю, что я могла бы это предотвратить.

Лиза поерзала на кресле и мягко откашлялась.

– Все терапевты, кого я знаю, боятся одного и того же, Эмили. Увы, они не боги и потому не всесильны. У вашей подруги мог бы быть лучший терапевт в мире, она могла бы посещать лучшего психиатра, который прописал бы ей самое лучшее лекарство, но все это могло бы не сыграть никакой роли. Наша работа – помогать людям, но в конечном итоге люди сами должны хотеть помочь себе в первую очередь.

– Вы думаете, что Оливия не хотела помочь себе?

– Я не знала ее. Знаю лишь то, что мне рассказали вы.

Я снова уставилась на часы, не зная, что еще сказать. Обычно мне нравились эти сеансы – само присутствие Лизы часто успокаивало меня, – но сегодня быть здесь мне не хотелось.

Всю неделю я думала о том, как Карен наверняка неправильно расслышала Оливию, когда та назвала женщину, которая спала с ее женихом, призраком. Скорее всего, я поделилась бы этим с Лизой – она бы выслушала и дала мне совет, – но я уже успела многое испортить.

Потому что я солгала ей. Мне все еще снился кошмар. Я видела себя в коридоре школы. Мне навстречу шла девушка, с запястий которой стекала кровь. Каждый раз, когда я закрывала глаза, она была там.

Лиза продолжала наблюдать за мной, ожидая, что я заговорю. Когда же я не заговорила, она тихонько откашлялась.

– У ваших пациентов все хорошо? В прошлый раз вы упомянули новую пациентку. Ту, что режет себя.

– Хлоя. Видела ее буквально вчера. Половина сеанса была потрачена на ее мать. Все пыталась завершить официальную часть, чтобы поговорить с девушкой наедине.

– И каковы ваши первоначальные мысли?

– Во время нашего вчерашнего сеанса у меня появилось ощущение, что, возможно, она лесби. Или, по крайней мере, колеблется. И дома из-за этого напряженная обстановка. Мать обмолвилась, что они каждую неделю ходят в церковь. Возможно, Хлоя боится открыться своим родителям и режет себя, чтобы уйти от этого разговора.

Я не стала говорить, как все время думала о Грейс. Как в Хлое мне мерещилась тень Грейс. Как она, ссутулив плечи, сидела на кушетке. Как всякий раз, когда Хлоя говорила, я слышала эхо голоса Грейс.

– Как ваш сон в последнее время?

– Отлично.

– А ваши отношения с Дэниелом?

– Не хочу говорить о Дэниеле.

Лиза продолжала сверлить меня глазами. Добрая минута прошла в молчании, мы обе смотрели друг на друга. Затем Лиза, которая никогда не отступала, улыбнулась.

– Напомните мне, как долго вы с ним помолвлены?

– Я сказала, что не хочу говорить о Дэниеле.

– Лет пять, если не ошибаюсь?

Она знала, что преувеличивает временные рамки. Она делала это нарочно. Чтобы спровоцировать меня.

– Если бы вы сегодня пришли домой и сказали бы Дэниелу, что хотите, чтобы свадьба состоялась в следующем месяце – или, черт возьми, на следующей неделе, – как вы думаете, что он ответил бы? В конце концов, вы сообщили мне, что он всегда торопил вас назначить дату свадьбы, всегда говорил, как сильно хочет детей. Но недавно я заметила, что вы его почти не упоминаете. Прошел как минимум год. Вы все еще вместе?

Я не хотела играть в ее интеллектуальные игры. Не сегодня. Не в этой ситуации. Поэтому я сидела на своем месте на кушетке и, держа рот на замке, просто смотрела на нее. Всем своим видом давая понять, что не позволю одержать надо мной победу.

Лиза поерзала на стуле и заново скрестила ноги.

– Вам знакома история про лягушку в медленно закипающей воде? Если лягушку опустить туда…

– Знакома, и это глупый пример. Он даже не имеет отношения к реальности. Я где-то читала, что один ученый решил проверить это на практике, и лягушка выпрыгнула, а не сварилась заживо.

Я сказала это с ноткой язвительности в голосе, в надежде задеть Лизу, но она, даже глазом не моргнув, продолжила:

– Я это к тому, Эмили, что вы с Дэниелом вместе уже несколько лет. Вы собирались пожениться, но потом скончался ваш отец. Поверьте, я знаю, какой сильной это может быть душевной травмой. Я потеряла мать, будучи подростком, и до сих пор думаю о ней.

– Вы к чему клоните?

– Раньше вы все время говорили о Даниэле. Даже после того как отложили свадьбу, все равно говорили о нем, и когда это делали, были счастливы. Теперь я упоминаю Дэниела и смотрю, как там у вас.

– Так вы считаете, что я лягушка? Или вода? Или кастрюля?

Я намеренно упрямилась, пытался спровоцировать Лизу, но та продолжала гнуть свою линию.

– Возможно, у вас с Дэниелом самые лучшие отношения в мире. Я очень надеюсь, что это так. Но с того места, где я сижу, кажется, что вы оба уже некоторое время сидите в этой фигуральной кастрюле. Вода становится все горячее и горячее, а вы оба как будто ждете, что другой выскочит первым.

Я молча посмотрела на Лизу. Она в ответ посмотрела на меня. Я подумала, она снова попытается дождаться, когда я заговорю первой, но она откашлялась и сказала:

– Очевидно, я вас сейчас раздражаю, так что не буду ходить вокруг да около. Я давно кое о чем думаю.

Я облизнула губы, но выдержала ее взгляд.

– И о чем же?

– Что на самом деле сдерживает вас с Дэниелом. У меня сложилось впечатление, что вы больше не хотите выходить за него замуж, но все еще любите. Иначе вы бы давно с ним расстались. А Дэниел, насколько я помню, из тех парней, которые никогда не бросят девушку первыми. Он хороший парень, но эмоционально недостаточно силен, чтобы постоять за себя. И вы застряли. И, может быть, вы этого хотите. Я всегда думала, что вам кажется, что после того, что вы сделали с Грейс, не заслуживаете быть счастливой. Это как будто некое вечное покаяние. Вот почему до Дэниела у вас никогда не было серьезных отношений.

– Неправда. В старшей школе у меня был серьезный парень.

– Ах да. Бен, если не ошибаюсь? Если я правильно помню, он заговорил о браке, детях, и вы внезапно расстались. Вы бы сказали, что это совпадение?

Я не ответила.

– Возможно, вы решили, что быть счастливой – это нормально, и были готовы выйти за Дэниела, заново начать жизнь вместе с ним. Но когда ваш отец скончался, увидели, как сильно утрата повлияла на вашу мать. Какая-то часть вашего «я» испугалась одиночества. Вам нравится, что у вас есть постоянные отношения. Нравится, что рядом с вами всегда кто-то есть, но в то же время другая часть вашего «я» решила, что вам все еще не позволено быть счастливой, поэтому части продолжают тянуть вас в разные стороны. Этакое нескончаемое перетягивание каната.

Сумочка рядом со мной на диване завибрировала: пришло сообщение. Я восприняла это как долгожданную возможность переключиться на что-то другое. Чтобы Лиза перестала ковырять рану, которая покрылась корками, но так и не зажила.

Я вытащила телефон и взглянула на экран.

– Что-то случилось? – спросила Лиза.

Мое лицо, должно быть, выдало меня, но я покачала головой и поднялась на ноги.

– Мне пора.

Лиза подалась вперед на своем стуле.

– Все в порядке?

Телефон завибрировал снова. Я бросила его обратно в сумочку, перекинула ремешок через плечо и направилась к двери.

– Все в порядке. Увидимся на следующей неделе.

Выйдя на автостоянку – под теплое и яркое полуденное солнце, – я вытащила из сумочки телефон.

Это была моя мать. На этот раз она прислала мне только два сообщения.

Помнишь Дестини Маршалл?

Я только что узнала, что она умерла. (

15

Положите лягушку в кипяток, и она тут же выпрыгнет. Поместите лягушку в прохладную воду, медленно увеличивайте огонь, и лягушка сварится заживо.

Я заставила Лизу помучиться со мной, но я точно знала, что она имела в виду. Я сама много раз думала о том же. Не о моих отношениях с Дэниелом, а о дружбе с девочками в начальной и средней школе. Особенно в средней, когда ситуация начала накаляться. Когда милые, симпатичные девочки стали более манипулятивными. Начали думать о том, что им сойдет с рук, какой властью они могут обладать.

Будь Эмили Беннет в средней школе новенькой, почувствовала бы она исходящую от этой клики токсичность, держалась бы от них подальше?

Мне хочется так думать. Потому что если бы она не росла рядом с Элизой Мартин и Маккензи Харпер в качестве подруг, у нее развилось бы здоровое чувство собственного достоинства. Она была бы довольна своей жизнью, довольна тем, кем была, и была бы приветлива со всеми, с кем сталкивалась.

В то же время она бы знала, что от популярных девушек следует держаться подальше. Она бы почувствовала, что с ними что-то не так. Нет, они не были плохими, так сказать, но и хорошими тоже не были.

К сожалению, этой версии Эмили Беннет никогда не существовало. Вместо этого она в первый же день подготовительного класса встретила Элизу Мартин, и они стали лучшими подружками. Именно тогда, когда маленькой Эмили было всего шесть лет, ее поместили в прохладную воду. И с того дня начали постепенно увеличивать температуру.

* * *

Средняя школа имени Бена Франклина располагалась в зажиточном пригороде Лэнтона, поэтому большинство ее учеников были белыми. Это означало, что когда осенью восьмого класса в нашу школу пришла Дестини Маршалл, все обратили на нее больше внимания, чем обычно.

Одна из наших учителей математики – миссис Гэллоуэй, хрупкая темноволосая женщина, которая одевалась так, будто на дворе все еще были 1970-е годы, имела неприятную привычку заставлять новичков в их первый день вставать перед классом, чтобы рассказать о себе. Расписание было составлено так, что наша компания часто делилась пополам, поэтому именно Маккензи и Оливия сидели на уроке математики в то утро, когда миссис Гэллоуэй заметила в классном журнале новое имя.

Опустив голову так, чтобы можно было смотреть поверх роговых очков, пожилая учительница оглядела класс. И тут ее взгляд упал на новенькую. Она улыбнулась – «Была похожа на акулу», скажет позже Оливия – и попросила Дестини выйти к доске.

Дестини, похоже, совсем не нервничала, когда вышла к доске. Более того, по словам Маккензи, новенькая была даже рада тому, что ей дали слово. У нее были длинные черные волосы и темная кожа, и на ней был такой же стильный прикид, как и на Маккензи и Элизе – джинсы «Келвин Клайн» и толстовка «Ральф Лорен». Позже Маккензи призналась, что в первые мгновения она ощутила укол ревности, что Дестини автоматически стала для нее – и, следовательно, для всех нас – врагом, но эта ревность тотчас улетучилась, как только Дестини улыбнулась классу.

– Привет, меня зовут Дестини, и, по-моему, со стороны миссис Гэллоуэй довольно жестоко заставить меня вот так сразу выйти сюда, ну да ладно.

Несколько человек громко ахнули. Суровое выражение лица миссис Гэллоуэй стало еще суровее, но Дестини как ни в чем не бывало затараторила дальше.

– Мой отец работает районным менеджером в «Мейсиз»[8], и его недавно перевели сюда, вот поэтому мы и переехали. Моя мать была актрисой в бродвейских мюзиклах, но никогда не играла крупных ролей, а вечно была в массовке. Однажды она встретила моего отца, они поженились, у них родился старший брат, и она решила уйти из театра. Через год родилась я. Благодаря маме я люблю играть на сцене. Я с начальной школы участвовала в школьных играх, и я надеюсь попробовать свои силы и здесь. Еще я люблю животных, особенно лошадей. Брала уроки верховой езды, и когда мои родители найдут где-нибудь недалеко приличную конную школу, надеюсь продолжить обучение.

Не добавив ни слова, Дестини направилась на свое место. Во внезапно наступившей тишине подошвы ее белых кроссовок «Майкл Корс» гулко шлепали по полу.

Миссис Гэллоуэй все это время наблюдала за ней. Позже Маккензи скажет нам, что у нее имелись сомнения по поводу истории Дестини.

– Районный менеджер «Мейсиз»? – произнесет она со смесью восторга и скептицизма. Но было что-то в том, с какой легкостью говорила Дестини, с какой прямотой, что заставляло предположить: новенькая говорит правду.

Маккензи подождала, когда Оливия, сидевшая на два ряда впереди от нее, оглянулась и еле заметно кивнула.

Решение было принято без учета мнения остальных. Дестини станет гарпией.

* * *

Дестини моментально стала частью нашей компании. Она была тем недостающим фрагментом, который окончательно завершил пазл. К тому моменту я уже начала чувствовать, что мое время как гарпии подходит к концу. Я начала чрезмерно анализировать разговоры, даже быстрые фразы в коридоре, пытаясь разгадать некий скрытый смысл чьей-то шутки или тона. Стоило мне увидеть, как девочки во время урока передают друг другу свернутую записку, как я тотчас думала, что это касается меня, что они высмеивают мои поношенные кеды, выцветшие джинсы «Джордаш» или прыщик, который мне не удалось должным образом замазать тональным кремом.

Возможно, поэтому поначалу я старалась избегать Дестини. Я была приветлива с ней, когда она была рядом, но это была фальшивая приветливость, подобная той, какой в совершенстве овладела Маккензи. Может, Дестини это чувствовала, а может, и нет. Мне было все равно. Не скажу, что до ее появления все было идеально, но я чувствовала, что ее присутствие неким образом сделало меня слабее в глазах группы. И из-за этого я точила на нее зуб.

Мое мнение изменилось за неделю до Рождества. Мы все были в фудкорте торгового центра. Из динамиков под высоким потолком доносилась праздничная музыка, стоящий у красного ведра Армии спасения[9] парень безостановочно звонил в колокольчик.

Соперничающая клика – на сей раз во главе с Дениз Браун, которую мы знали уже много лет, в некотором роде двойником Маккензи – сидела на другой стороне фудкорта. Они все время косились на нас, одаривая колючими взглядами, потому что парень, с которым встречалась Дениз – Билли Мэддокс, – расстался с ней и в настоящее время встречался с Маккензи. (Отчасти потому, что мы пустили слух, будто прыщик в уголке рта Дениз был вызван венерическим заболеванием.) Если верить Маккензи, этот парень ей совсем не нравился, но она согласилась встречаться с ним лишь затем, чтобы насолить ДБ.

Мы все время называли Дениз так – ДБ. Для учителей или кого-то еще, кто был не в курсе, это были просто ее инициалы. Мы же имели в виду совсем другое: доску в бассейне для прыжков в воду. Нам нравилось говорить, что у Дениз такая плоская грудь, как будто она засунула себе под тренировочный бюстгальтер доску из бассейна. Дениз, конечно же, знала об этом, но ни она, ни остальные участницы ее клики ничего не могли с этим поделать.

Когда мы учились в шестом классе, одна компания восьмиклассниц перессорилась между собой, и одна из девочек, чтобы отомстить остальным, украла их общий альбом – дневник, в который они записывали все гадости о других учениках в школе, – сделала копии и раздала их всем в столовой во время ланча. Вот это был скандал так скандал! Несколько учеников не приходили в школу в течение недели. В конце концов, директор Акерман созвал общешкольное собрание, где говорил о недопустимости издевательств.

После этого Маккензи и Элиза поняли: если мы не хотим на свою голову неприятностей, мы должны проявлять осторожность. Дважды подумать, кого высмеиваем, чтобы не оставлять никаких улик, которые впоследствии могли быть использованы против нас. Это особенно сработало в нашу пользу, когда мы, просто прикола ради, распустили ужасный слух про Элизу – идеальную цель, по нашему мнению, потому что Элиза была любимицей школы. Причем сделали это так, чтобы все улики указывали на ДБ и ее команду, которые, разумеется, категорически отрицали распространение таких грязных слухов. Но чем больше они это отрицали, тем более виноватыми выглядели, и их взяли на крючок: они были вынуждены написать Элизе письма с извинениями.

В общем, ДБ и остальная часть ее клики сидели на другой стороне фудкорта и бросали на нас колючие взгляды. Мы в ответ смотрели на них точно так же, хотя наши взгляды были еще колючее.

Время от времени мелькал средний палец, и я начала опасаться, что дело кончится дракой, особенно когда Маккензи жестами изобразила минет, адресуя свою пантомиму ДБ.

Я представила себе потасовку, которая за этим последует: визг ножек отодвигаемых стульев, когда все вскочат на ноги, летящие по воздуху пластиковые подносы с едой, накрашенные ногти, впивающиеся в лица. Но затем ДБ театрально фыркнула, встала и, громко топая, направилась прочь. Подруги-приспешницы поспешили за ней, а все остальные засмеялись.

Внезапно Маккензи посмотрела на меня, и улыбка соскользнула с ее лица.

– Знаете, до меня тут только что кое-что дошло, – сказала она. – По-моему, Беннет еще ни разу ничего не заимствовала.

Заимствовать. Элиза однажды сказала мне, что они использовали это слово потому, что не воровали. Воруют плохие люди, а гарпии – хорошие. Если бы мы хотели заплатить за все, что мы взяли, мы бы это легко сделали – то есть все, кроме меня. Мы заимствовали ради прикола. Расширяли границы. Однажды Элиза «позаимствовала» тюбик с помадой и, выходя из торгового центра, выбросила его в мусорное ведро, как будто в этом не было ничего особенного. Для нее и других девчонок так и было. Это была просто игра. Способ убить время. Пощекотать нервы. Чтобы увидеть, как далеко они могут зайти и избежать наказания.

Что касается меня… до сих пор я продержалась, ничего не воруя. До сегодняшнего дня. Шесть дней до Рождества. Торговый центр набит битком. Повсюду родители и дети, молодые и пожилые пары. А также охранники – в серой форме, с рациями и бейджиками. Из-за праздничного сезона их больше, чем обычно.

– Конечно, Эмили заимствовала, – сказала Элиза, делая глоток своей диетической «колы». – Помните, я рассказывала вам, как мы с ней были в «Сирсе»? Она там взяла кулон и цепочку из розового золота.

Хотя мы с Элизой в прошлом вместе бывали в «Сирсе», я никогда ничего не брала, и Маккензи это знала.

– Ну-ну, – сказала она, сверля меня глазами, – но меня-то там не было. Хомячиха, ты была?

– Нет, – тихо сказала Оливия.

– А ты, Кортни?

Прежде чем Кортни успела ответить, я посмотрела Маккензи прямо в глаза и сказала:

– Что, если я не хочу ничего заимствовать?

– С чего ты взяла, что это решать тебе? – спросила она.

Все тотчас стало ясно: у меня нет выбора. Элиза пыталась за меня заступиться, но бесполезно. Даже если бы я что-то и взяла, Маккензи ни за что не поверит, пока не увидит собственными глазами.

Я представила себе, как Маккензи принуждает других девочек поклясться, что те никогда не будут со мной разговаривать. Она обладала такой властью. Единственный, кто проигнорирует ее, это Элиза, и хотя я все еще считала Элизу своей лучшей подругой, я не хотела, чтобы меня выгнали из компании. Что угодно, только не это.

– Ладно. Что вы хотите, чтобы я позаимствовала?

Маккензи пожала плечами и принялась рассматривать свои ярко-красные ногти, как будто я зря тратила ее время.

– Что угодно. Мне все равно.

– Как насчет «Хот топик»[10]? – спросила Кортни.

Оливия расплылась в улыбке.

– Или магазина «Дисней».

– Только не «Дисней», – возразила Элиза. – Что она может там взять? Плюшевого Микки-Мауса?

Маккензи посмотрела на меня с гадкой улыбочкой в глазах.

– Нет, мне нравится идея с «Хот топик». Возьми что-нибудь крутое. Что-то в духе панк-рока.

Я знала: с ней лучше не спорить. На ватных ногах встала со стула. Такой мандраж меня не колотил еще ни разу в жизни.

К моему удивлению, Дестини тоже встала.

– Я пойду с ней, – сказала она.

Маккензи поморщилась.

– Зачем?

– Я черная. – Она хитро улыбнулась. – Все сотрудники будут наблюдать за мной.

И мы пошли, Дестини и я, пробираясь сквозь толпу, мимо семей, пар и охранников. Кровь шумела у меня в ушах. Я задыхалась.

Дестини наклонилась и прошептала мне на ухо:

– Расслабься. Все будет хорошо.

Ничего хорошего не было. Я бродила по залам «Хот топик», как будто понятия не имела, куда иду. Мне казалось, что все сотрудники смотрят на меня, хотя это было не так. Я продолжала искать глазами скрытые камеры, записи с которых докажут моим родителям, какой преступницей выросла их дочь.

Я обвела взглядом магазин в поисках вещей, которые можно легко положить в карман – брелок, бижутерию, – но каждый раз стоило мне что-то взять в руки, как я оглядывалась через плечо, чтобы убедиться, что за мной никто не следит, чем еще больше привлекала к себе внимание.

Наконец, Дестини подошла ко мне. Из-за оглушительной рок-музыки, гремевшей из динамиков, ей пришлось едва ли не крикнуть мне в ухо, чтобы быть услышанной.

– Пойдем.

Поняв, что мое время истекло, я запаниковала еще больше. Девочки будут ждать нас у магазина. Маккензи была уверена, что я ничего не возьму, и ее ожидания ее не подведут.

– Еще нет.

Дестини схватила меня за руку и потащила к выходу из магазина.

– Пойдем.

Кого я хотела обмануть? Я не собиралась ничего «заимствовать». Я знала: воровство – это дурно и не могла этого сделать. Позволила Дестини утащить меня. Она же наклонилась, чтобы меня обнять, и заверила, что все будет хорошо.

Эти объятия удивили меня. Зачем они? Все стало понятно лишь когда мы вышли из магазина и заметили остальных девочек, стоявших возле стойки «Викториас сикрет». Именно тогда Дестини прошептала мне:

– Левый карман.

Нахмурившись, я потрогала карман. Там действительно что-то лежало.

Маккензи стояла, вызывающе скрестив на груди руки.

– Ну и?

Я кивнула. Меня переполняла гордость, какой я раньше никогда не испытывала.

Маккензи прищурила голубые глаза.

– Покажи.

– Не здесь, – сказала Элиза. – Давайте вернемся в фудкорт.

– Хорошо.

Шагая позади Маккензи, я незаметно вытащила предмет из кармана. И сама поразилась, увидев, что это: браслет из черного шнура с четырьмя белыми бусинами. На каждой бусине была буква, и эти буквы вместе составили слово, от которого я чуть не расхохоталась. Но я с невозмутимым лицом вручила браслет Маккензи.

Бусины складывались в слово «сука».

Элиза и Оливия захихикали. Кортни поднесла ладонь ко рту, чтобы скрыть улыбку.

А вот Маккензи, похоже, не увидела ничего смешного.

– Забавно, – сказала она. Затем взяла браслет, провела большим пальцем по бусинам и бросила его в ближайшую урну.

* * *

Я так и не поблагодарила Дестини. На следующей неделе нам ни разу не удалось остаться наедине, а по прошествии времени было бы странно поднимать эту тему. Но она, похоже, не возражала. Это был наш маленький секрет.

Тем не менее я чувствовала, что должна проявить себя, особенно после того, как появилась Грейс Фармер. Как и у Дестини, у Грейс не было комплексов по поводу воровства. Когда в торговом центре она передала украденную вещь Маккензи, та одарила меня многозначительной улыбкой. Как будто знала, что я ее обманула, и просто ждала подходящий минуты, чтобы использовать это знание против меня. Не думаю, что Дестини ей сказала. Тем не менее я подумала, что Маккензи не в последний раз пыталась выставить меня перед остальными полной идиоткой. И я решила попрактиковаться. Присмотреть вещь и прикарманить ее. Чтобы выяснить, как далеко я смогу зайти, не будучи при этом пойманной за руку.

Это была первая неделя марта, и я была с матерью в «Уолмарте».

Мы пришли купить кое-что из одежды. Мать толкала тележку. Когда она не смотрела – когда никто не смотрел, – я схватила со стойки пару жемчужных сережек и сунула в карман жакета. Стоили они меньше десяти долларов. Не настоящий жемчуг. Просто подделка. Имитация. Насколько я могла судить, это был дешевый хлам и никто не станет переживать, если его украдут.

Но кто-то все равно заметил. Охранник без формы по имени Грегг. Он дождался, пока мы с мамой дошли до стеклянных дверей, и внезапно шагнул вперед, перегораживая нам дорогу.

– Юная леди, – его басок преследовал меня в течение многих лет, – будьте добры, следуйте за мной.

16

Во время своего еженедельного похода в «Здоровую пищу» мать купила еще больше чая.

Она со странной гордостью в голосе перечисляла экзотические названия. Ни одно из них не впечатлило меня, но я знала, что чем раньше сдамся, тем скорее смогу получить ответы.

– Сколько ты за них выложила? – спросила я, глядя на пакеты. И тут же покачала головой. – Ладно, неважно. Не хочу знать, как быстро ты транжиришь мое наследство.

Моя мать включила конфорку, затем повернулась и оперлась спиной о стол. По ее лицу расползлась медленная улыбка.

– Кто сказал, что ты вообще в завещании?

– Я твой единственный ребенок.

Она пожала плечами.

– Нет внуков, нет наследства.

Мать считала себя бунтаркой.

Я поерзала на табурете и уперлась локтями в стол-островок.

– Итак, как ты узнала про Дестини?

Улыбка погасла.

– Когда ты в последний раз говорила с ней? Ты когда-нибудь видела ее после средней школы?

Нет, не видела. Родители забрали ее сразу после инцидента с Грейс. Месяцем ранее отец Дестини получил перевод и уехал в Южную Каролину, а Дестини, Тайлер и их мать остались в Лэнтоне. Учебный год близок к завершению, рассудили они, какой смысл вырывать детей из школы? Недостатка в деньгах их семья не испытывала, и они вполне могли позволить себе жить на два дома. Помню, Дестини сказала, что это дало матери больше времени на упаковку вещей, хотя позже я узнала, что они наняли профессиональных грузчиков, чтобы те все сделали.

– Эмили? – спросила мать, видя, что я в подобии транса.

Я моргнула и посмотрела ей в глаза.

– После того как она сменила школу, я никогда ее больше не видела.

Мать поджала губы и кивнула. Воспоминание было ей явно неприятно. Позор, который ее единственный ребенок навлек на ее семью. И не один раз, а дважды. И второй раз – последний – был намного хуже, чем первый.

* * *

Когда мы, наконец, вышли из «Уолмарта» – проведя час в душном кабинете без окон со столом и четырьмя пластиковыми стульями, пока охранник Грегг читал мне лекцию о том, почему воровать нехорошо, а мать сидела и молча кипела, – уже начало смеркаться.

Не проронив ни слова, я поплелась следом за матерью на автостоянку. Я молча села в машину и застегнула ремень безопасности. Мать вставила ключ в замок зажигания, но не повернула его. Она просто сидела, сгорбившись, глядя на руль.

– Мама? – прошептала я.

Но она даже не взглянула на меня.

Большую часть времени в душной комнате без окон я проплакала, раз за разом прося прощения. Грегг несколько раз повторил, что должен позвонить в полицию, предъявить обвинения, отправить меня к судье, но ничего такого не сделал. Вместо этого он сфоткал меня, сказав, что повесит этот снимок на пробковую доску в офисе менеджера.

Зачем? Что ж, все просто, юная леди: отныне доступ в этот магазин вам запрещен.

Все это время мать ни разу не взглянула в мою сторону.

Я попробовала еще раз, уже громче.

– Мама?

– Молчи, – процедила она сквозь зубы.

– Мама, прости. Я не хотела…

Таких стремительных движений я за ней не помнила: она резко повернулась на сиденье и влепила мне пощечину. До этого мать ни разу не поднимала на меня руку – сторонником жесткой дисциплины был мой отец. Это он шлепал меня, когда я была младше, хотя и без особого усердия, скорее для галочки, чем в качестве реального наказания. В это мгновение я увидела в ее глазах то же потрясение, какое, я не сомневалась, было и в моих собственных.

Впрочем, в ее глазах оно оставалось недолго. Взгляд тотчас сделался каменным.

– Не пытайся ничего объяснять. Мне не нужны твои оправдания. Мне не нужны твои извинения. Ты отдаешь себе отчет, как это унизительно? Я делала там покупки почти всю мою жизнь и теперь больше никогда не смогу показать нос. Если ты хочешь знать мое мнение, ты еще легко отделалась. Я была бы счастлива, если бы он позвонил в полицию.

Не говоря больше ни слова, она завела машину и поехала к шоссе. Мы молчали всю оставшуюся часть пути. Она не сказала мне, чего ожидать, когда мы приедем домой. Как она расскажет моему отцу, что случилось. Как меня посадят на две недели под домашний арест, а значит, по выходным мне не разрешат ходить в торговый центр. Или домой к кому-то из девочек. Или даже запретят говорить по телефону.

Я снова расплакалась – от смеси гнева и разочарования на лице моего отца, когда он услышал, что произошло. Он не орал на меня, просто покачал головой и велел идти в мою комнату.

Прошло два часа, прежде чем мать пришла за мной, чтобы позвать меня на поздний ужин. Открыв дверь, она увидела, что я лежу на кровати, сжимая в кулаке комок мокрых салфеток. Сев на край кровати, она коснулась моей руки.

– Извини, что дала тебе пощечину. Мне не следовало этого делать. Но и тебе не следовало делать того, что ты сделала. Понимаешь?

Я кивнула, но ничего не сказала.

– Не знаю, что случилось с тобой, Эмили. Ты… ты не такая, какой была раньше.

Я хотела спросить ее, что это значит, но так и не спросила. А ведь, возможно, это изменило бы ситуацию. Возможно, ее ответ перенаправил бы меня в ином направлении.

Но я всегда поступала по-своему. В конце концов, я была той, кем была, и этого уже нельзя было изменить.

В тот вечер в моей комнате мать наклонилась, чтобы обнять меня.

– Я люблю тебя, Эмили.

Я обняла ее в ответ. Прижала ее к себе. Не хотела отпускать.

Но пришлось. Мы всегда должны отпускать друг друга. Даже когда не хочется. Это истину я усвоила еще в раннем детстве.

Позже, после того как стало известно о попытке самоубийства Грейс и все узнали, что мы с ней сделали, реакция моей матери была не такой эмоциональной, как на автостоянке «Уолмарта». Как и реакция моего отца. На этот раз они посмотрели на меня не с разочарованием или гневом, а с отвращением.

* * *

Стоя спиной к кухонному столу в ожидании, когда закипит чайник, мать серьезно кивнула.

– Да, похоже, Дестини тоже скончалась. Полгода назад, согласно некрологу.

– Как ты о нем узнала?

– От Анны Вольф.

– Кто это?

– Мать Дженнифер Вольф. Ты помнишь Дженнифер? Кажется, она на год моложе тебя. Ее мать несколько месяцев назад отправила мне запрос о дружбе. Если бы твои ежегодники не пропали, я могла бы найти ее и показать тебе. Разве ты не помнишь Дженнифер?

Я не помнила имен большинства моих одногодок из нашей параллели, не говоря уже о тех, кто учился классом младше, но не хотела обсуждать это с матерью.

– Имя кажется знакомым.

– В любом случае, Анна сказала, что на днях наткнулась на некролог Дестини и решила переслать его мне. И сказала, что вроде вы с Дестини дружили в средней школе.

Я собралась было расценить это все как некое вторжение в мое личное пространство. Мать девочки, которую я не помнила, общалась с моей матерью, говорила обо мне, как будто неким образом меня знала. Но таковы были все родители, когда я училась в школе. Они постоянно хотели знать, что происходит. Вот почему они становились членами родительских комитетов, сопровождали экскурсии и, словно надзиратели, сидели в зале во время школьных балов. Некоторые из них были обыкновенными сплетниками, как родители Кортни. И, похоже, этот зуд не исчезал, даже когда их дети заканчивали школу.

– У тебя есть некролог?

Мать утвердительно кивнула и указала на айпад, лежащий на кухонном столе. Но прежде чем она успела сделать к нему шаг, засвистел чайник.

– Взгляни. Я оставила открытым в браузере.

На экране была страница местной мэрилендской газеты «Маяк» от 12 октября. Некролог Дестини был первым на странице. Со снимка на меня смотрела женщина примерно моего возраста. Темная кожа. Длинные черные волосы. Широкая улыбка. Прошло четырнадцать лет с тех пор, как я видела ее в последний раз, но я узнала Дестини моментально.

Пробежала глазами некролог. Дестини окончила Колледж ветеринарной медицины штатов Вирджиния-Мэриленд и работала в ветеринарной клинике в Берлине в Мэриленде. Неудивительно. Она всегда любила животных, особенно лошадей.

Что касается обстоятельств ее смерти, тут некролог был расплывчатым. Причина не называлась, но фраза «ушла из жизни» внезапно подняла в сознании красный флажок.

Мать принесла одну из чашек, поставила рядом с айпадом и, сев на табурет рядом со мной, покачала головой.

– Кошмар, не правда ли? Я имею в виду, каковы шансы на совпадение? Две твои старые школьные подруги ушли из жизни с разницей в полгода. Просто ужас.

Да, просто ужас. А что касается шансов, то они мне совсем не нравились. Я вспомнила, как Карен прошептала:

– Это самое странное. Она назвала ее призраком.

17

Кортни заметила меня лишь тогда, когда я оказалась следующим покупателем в очереди к ее кассе. Ее внимание было сосредоточено на покупательнице передо мной, немолодой латиноамериканке в очках с толстыми линзами. Улыбаясь и болтая, она сканировала ее покупки и складывала их в пакет. Светлые волосы Кортни с прокрашенными розовыми прядями были забраны в хвост, а мешковатый синий жилет выглядел недавно выстиранным. Поймав себя на том, что таращусь, я отвернулась.

Обведя взглядом магазин, я внезапно поняла, что я здесь впервые с восьмого класса. После школы я забыла про свой пожизненный бан, но ни разу не заглянула сюда за покупками – жила на другом конце города. Интересно, Грегг все еще работает здесь? И если да, узнает ли он меня?

Закончив складывать в пакет последнюю пару покупок, Кортни взглянула на своего следующего покупателя. Наши взгляды встретились. Она замерла и, прежде чем отсчитать сдачу, на миг нахмурилась.

Я оглянулась. Женщина средних лет с двумя детьми и нагруженной с горой тележкой уже выгружала свои покупки на ленту. Каждые пару секунд она бросала на меня любопытный взгляд, как будто ожидала, когда я, наконец, возьму хотя бы что-то с прикассовой полки.

Мое внимание привлекла полка с жевательной резинкой. Не долго раздумывая, я схватила желтую пачку «Джуси фрут», подошла к кассе и положила ее рядом со сканером.

Кортни с энтузиазмом приветствовала каждого покупателя словами «Добрый день, как дела?», но при виде меня ее вечная улыбка потухла, голос стал глухим.

– Что ты здесь делаешь?

– Я зашла к тебе в квартиру, узнать, дома ли ты. Постучала, но мне никто не ответил.

– Терри никому не открывает.

– Я пыталась позвонить тебе на мобильный. Но он как будто отключен.

– Закончились тарифные минуты. Послушай, моя начальница не любит, когда мы отвлекаемся, особенно когда наплыв покупателей.

Сказав это, она скользнула глазами мимо меня, на крупную кудрявую женщину, которая стояла в стороне, зорко обозревая все работающие кассы.

– Дестини умерла, – прошептала я, обернувшись к ней.

Кортни сделала большие глаза.

– Что? Когда?

– Полгода назад.

– Как?

– Точно не знаю. Некролог какой-то туманный.

Кортни мгновение помолчала, затем схватила пачку «Джуси фрут» и провела ею по сканеру. Тихий писк влился в десяток других по всей линии касс.

– Моя смена заканчивается через полчаса. Подвезешь?

Я кивнула. Кортни нажала кнопку на кассе. Внезапно на ее лицо вернулась вечная улыбка, а голос снова стал бодрым.

– С вас доллар. Хотите заплатить наличными или картой?

* * *

Кортни сидела на пассажирском сиденье, впившись взглядом в экран моего мобильника. Перед тем как уйти от матери, я скопировала веб-страницу некролога, и пока выезжала со стоянки на главную дорогу, Кортни внимательно его изучала.

– Господи, – прошептала она, качая головой. – Как ты его нарыла?

– Одна из подруг моей матери по «Фейсбуку» прислала ей ссылку. Мать Дженнифер Вольф. Тебе это имя что-то говорит?

– Она училась с нами в одной школе?

– Очевидно, классом младше.

– Возможно. Я помню нескольких Дженнифер. Погоди, Господи, неужели и Дестини тоже?

– Это еще ничего не значит. Я к тому, что между Дестини и Оливией может не быть никакой связи. В некрологе говорится, что Дестини «внезапно ушла из жизни». То есть ее смерть могла быть результатом несчастного случая.

– Или самоубийства.

Это не было сказано с уверенностью, но в тоне Кортни мне послышалось легкое рвение, как будто это придавало больше смысла тому, что произошло с Оливией.

После нашей ссоры на прошлой неделе было странно находиться с ней в одной машине.

В глубине души думала, что я больше никогда ее не увижу. Теперь же я везла ее с работы домой, как будто мы неразлучные подруги.

– Да, но, может, и нет, – сказала я. – Тем не менее, когда я услышала, что случилось, я вспомнила наш разговор на прошлой неделе.

Кортни молчала, глядя в окно. Было чуть больше семи, и солнце уже начинало садиться. Небо залилось оранжевым и пурпурным светом.

– Ты имеешь в виду Грейс? – спросила она, не глядя на меня.

– Я пока не готова поверить в то, что Оливия имела в виду Грейс, когда говорила про призрака. Думаю, есть только один способ узнать это наверняка.

Кортни повернула голову.

– Как?

– Спросить жениха Оливии.

– Ты думаешь, он согласится поговорить с нами?

– Не знаю. Но сначала нам нужно его найти.

Кортни повернулась ко мне с хитрой улыбкой.

– Что такое? – спросила я.

– Я уже его нашла.

* * *

Мы поднялись по лестнице на второй этаж корпуса E. В подъезде все еще было темно, сильно воняло плесенью. Кортни поднималась по ступенькам почти вприпрыжку.

– Терри удивится, что я вернулась рано. Представляю выражение ее лица! Обычно на автобусе у меня уходит минут сорок пять, а то и час.

Она полезла в сумочку и вытащила ключи. Затем дважды легонько постучала костяшками пальцев по верхней части двери, дважды по низу и один раз по центру.

– Это наш условный знак, – пояснила она, заметив мое замешательство. – Так Терри знает, что это я. Время от времени мы его меняем, чтобы соседи не разгадали. Не то чтобы я не доверяла нашим соседям, но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Она открыла дверь. Коридор был пуст. В гостиной на низкой громкости работал телевизор. Кортни, нахмурив брови, оглянулась на меня и медленно, почти на цыпочках, вошла в квартиру. Пройдя пять шагов, она почти добралась до гостиной и двери в кухню.

– Бу! – это из кухни, изобразив пальцами рога, выскочила Терри.

Кортни наклонилась, схватила дочь и принялась ее щекотать. Терри запищала от восторга. Я вошла внутрь, закрыла за собой дверь и несколько секунд наблюдала за тем, как они борются друг с другом. Вскоре Кортни выдохлась и встала прямо.

– Терри, ты помнишь тетю Эмили? Она была у нас на прошлой неделе.

Я снова стала тетей Эмили.

Терри помахала мне. Сегодня ее волосы были заплетены в симпатичные французские косы.

– Привет.

– Это я стучалась раньше.

Терри взглянула на мать и робко улыбнулась.

– Я не должна никому открывать.

– Верно, никому, – сказала Кортни. – Ты примерная девочка. Может, пока я переодеваюсь, ты покажешь тете Эмили свой новый рисунок?

Кортни направилась в спальню, а Терри жестом пригласила меня в гостиную. На полу были разложены ее альбом и цветные карандаши. Она опустилась на колени, схватила один лист и протянула его мне.

Черепаху Джефферсона окружили три более крупных зверя.

Один был кроликом. Второй енотом. Третий – опоссумом. Все три зверюшки выглядели угрожающе. Черепаха выглядела напуганной.

– Это ученики из школы Джефферсона, – сказала Терри.

– Они выглядят злобно.

Не сводя глаз с картинки, Терри кивнула.

– Обидчики? – спросила я.

Терри снова кивнула и опустила глаза.

– С тобой иногда так бывает в школе? Кто-нибудь из детей задирает тебя?

Ее взгляд упал на ковер. Она сложила руки перед собой и пожала плечами.

– Иногда.

– Ты ведь знаешь, что нужно сказать учителю, если кто-то обижает, верно?

Она снова кивнула, но ничего не сказала.

Прежде чем я смогла продолжить – психотерапевт во мне начал импровизированный сеанс, – в комнату вошла Кортни. Она сменила рабочую форму на джинсы и футболку и несла ноутбук, уже открытый. Экран подсвечивал ей лицо.

– Терри, хочешь есть?

Девочка вновь улыбнулась и кивнула.

– И что бы ты хотела съесть?

Терри на мгновение задумалась и посмотрела на потолок.

– Рыбные палочки и макароны с сыром.

– Отлично. Иди, включи духовку и приготовь все, хорошо?

Терри вскочила и направилась в кухню.

– Ей запрещено пользоваться духовкой или плитой, если меня нет дома, – пояснила Кортни. – Но она умеет готовить. Я всегда предлагаю ей что-нибудь приготовить или хотя бы помочь, но она говорит, что справится сама.

Кортни подняла ноутбук и жестом пригласила меня сесть на диван.

– Я даю своему соседу двадцать долларов в месяц, и он позволяет нам пользоваться его паролем. Что весьма любезно с его стороны. Ты в курсе, сколько в наши дни дерут за Интернет?

Она быстро взглянула на меня, как будто я непременно должна знать, сколько стоит Интернет, и я снова поразилась тому, насколько сильно Кортни упала в финансовом отношении. Было время, когда она получала все, что хотела, без исключения. Ее родители купили ей на ее шестнадцатый день рождения новенький «Фольксваген Джетта». Они даже сумели достать гигантский бант, какие можно увидеть в рекламе автомобилей.

Кортни повернула ноутбук экраном ко мне и открыла профиль жениха Оливии в «Фейсбуке».

– Как ты его нашла?

– В два счета. Кажется, я уже говорила тебе, что по ночам, когда не могу уснуть, я зависаю в «Фейсбуке»? Так вот, после похорон я проверила стену Оливии и увидела, что ее статус отношений с Филипом все еще помечен как «помолвлена». Помнишь, что сказала Карен? Что они не смогли удалить ее учетную запись? Многие писали на ее стене, как сильно им ее недостает. Мне было так плохо, что я тоже написала пару слов.

На аватарке Филипа по-прежнему были изображены он и Оливия. Похоже, снимок был сделан летом: оба в футболках и шортах, они стояли на фоне реки Саскуэханна, и за их спинами виднелся Городской остров. Я была вынуждена признать, что оба выглядели счастливыми, особенно Оливия. Но затем вспомнила, что две недели назад Оливия прыгнула в эту же реку и утонула, и у меня защемило сердце.

– В любом случае, – сказала Кортни, – я смогла найти страницу Филипа, и у него там указаны два работодателя. В течение недели он работает озеленителем – как я поняла, косит траву, подстригает кусты и деревья, – а по выходным подрабатывает в «Гриль-баре Хьюи». Погуглила: это на другом берегу реки, в округе Камберленд, примерно в часе езды отсюда.

Кортни взглянула на меня, и я поняла по ее глазам, что у нее на уме. Я увидела это, потому что сама подумала то же самое.

– А как же Терри? – прошептала я.

– С ней все будет в порядке. Она умная самостоятельная девочка. И может сама позаботиться о себе.

Мне это не понравилось, но я знала: Кортни права. Терри была очень зрелой для своего возраста. Поработать лишнюю пару часов в одиночестве над своими рисунками не будет для нее проблемой.

– У тебя с твоим женихом на сегодня нет никаких планов? – спросила Кортни.

– Он работает в две смены. И вернется домой довольно поздно.

Я не знала этого наверняка, но мой ответ прозвучал правдоподобно.

– В таком случае, никаких планов у нас нет, – подвела итог Кортни.

Я снова посмотрела на экран ноутбука. На фото на страничке Филипа. Я вспомнила, как на прошлой неделе он ворвался в похоронное бюро, как его глаза были полны слез, потому что он просто хотел попрощаться с Оливией.

– Мы действительно собираемся это сделать? А если он ничего не знает?

– Тогда, по крайней мере, мы будем уверены. И сможем исключить версию о том, что, возможно, это…

Кортни покачала головой, не желая до конца озвучивать эту мысль. Я прекрасно ее понимала. Было странно думать, что девочка из нашего прошлого – призрак – могла неким образом быть причастна к жизни Оливии до такой степени, что та покончила с собой.

На мгновение я представила себе это: Оливия взбирается на перила моста, балансирует, чтобы встать прямо, заглядывает через край. Рассчитывает в уме расстояние между собой и водой. Как быстро достигнет воды, когда спрыгнет.

Оливия, которую я помнила, никогда не казалась мне склонной к депрессии, но подчас люди хорошо скрывают свое состояние. Они знают, когда улыбнуться. Когда рассмеяться. Умеют в нужный момент сказать нужные вещи. До того дня, когда депрессия станет настолько невыносима, что бороться с ней будет выше их сил.

Терри вошла в гостиную.

– Мам, еда готова.

Кортни улыбнулась дочери и сказала, чтобы та подождала ее в кухне.

Когда Терри ушла, она снова взглянула на меня и тихо сказала:

– Не знаю, что из этого выйдет. Возможно, его там нет. Не возражаешь, если я снова воспользуюсь твоим телефоном?

Я выудила телефон из сумочки, разблокировала экран и протянула ей. Ноутбук все еще лежал у нее на коленях. Кортни открыла «Гугл» и вбила «Гриль-бар Хьюи». Через несколько секунд, приложив телефон к уху, она уже набирала номер заведения.

– Да, привет, меня зовут Мэри. Я сегодня вечером хочу заглянуть к вам с моими друзьями, и хотелось бы надеяться, что будет работать хотя бы один из наших любимых барменов. Да-да. Дайте подумать… Или Джон, или Филип. Да. Правда? Замечательно. Огромное спасибо.

Она повесила трубку. Я улыбнулась ей.

– Мэри?

Она пожала плечами.

– Зачем мне было использовать свое настоящее имя?

– А кто такой Джон?

– Без понятия. Но сдается мне, что в каждом баре непременно работает какой-нибудь Джон.

– Они сказали, что Филип сегодня работает?

– Да. – Кортни закрыла ноутбук, отложила его в сторону и встала.

– Сейчас посмотрю, что там у Терри с ужином, а затем мы можем отправиться в путь. Кстати, не хочешь рыбных палочек?

18

«Гриль-бар Хьюи» перешел границу между забегаловкой и уже не забегаловкой. Это определенно не был элитный ресторан, но и не дешевое заведение, куда учителя заглядывают после школы, чтобы сэкономить в «счастливый час», или родители, желающие отдохнуть от шумных отпрысков, приходят пропустить бокал-другой.

Автостоянка была заставлена всевозможными седанами, пикапами и мотоциклами. На окнах тихонько гудели неоновые пивные вывески. Внутри зал был разделен тонкой стеклянной перегородкой: обеденная зона с одной стороны, бар, где разрешалось курить – с другой.

Мы с Кортни миновали кассу у двери и направились прямо к бару. В воздухе висел густой табачный дым, и я знала: к тому времени, когда мы уйдем, волосы и одежда провоняют им. Вокруг вразброс стояли высокие столы, половина из них уже была занята. В самом баре было всего несколько посетителей, в основном пожилые мужчины, склонившиеся над бокалами пива.

Мы забрались на два табурета в конце стойки, в самом углу. Бармен, высокий, подтянутый, с татуировками на руках, встретил нас быстрой улыбкой и сказал, что сейчас нас обслужит.

Кортни наклонилась ко мне и прошептала:

– У меня нет денег.

– Не бери в голову. Я заплачу.

Мы заказали напитки: Кортни – диетическую газировку, я – «Миллер лайт»; и как только бармен отошел, Кортни пообещала вернуть мне деньги. Я снова велела ей не брать в голову и посмотрела на стакан содовой на картонном кружке перед ней.

– Можешь заказать что-нибудь покрепче.

Кортни отпила газировку и покачала головой.

– Не пью алкоголь уже много лет. – Она обвела взглядом зал и вновь наклонилась ближе. – Я его не вижу.

– Я тоже.

– Может, мне наврали по телефону?

В этот момент дверь за стойкой распахнулась, и появился Филип. Как и бармен, подавший нам напитки, он был в джинсах и черной футболке с логотипом бара на спине. Он и наш бармен стукнулись кулаками, после чего Филип принялся открывать холодильники, проверяя, запасы какого пива нужно пополнить.

Мы молча наблюдали за ним. Должно быть, он заметил, что мы на него смотрим, потому что в какой-то момент поднял глаза и одарил нас улыбкой, после чего продолжил загружать холодильники.

Кортни отпила еще глоток.

– Что будем делать?

Я медленно повернула голову и в упор посмотрела на нее.

– Думала, у тебя есть план.

– С чего ты взяла? Это была твоя идея.

Я сжала бутылку и снова оглядела бар.

– Мы не можем разговаривать с ним, сидя здесь.

– Почему нет?

– Потому что он на работе.

– Но в том-то и вся фишка. Он здесь работает. И поэтому мы тоже здесь.

Я не знала, что сказать. Сделала глоток пива и поставила бутылку на стойку. Внезапно пожалела об этой дурацкой затее. Боже, какая наивность! На что мы надеялись?

– Ну и? – спросила Кортни.

Я на миг задумалась, наблюдая, как Филип общается с какими-то стариками на другом конце стойки.

– Давай подождем.

Долго ждать не пришлось. Примерно через полчаса Филип вытащил из пачки на задней стенке бара сигарету. Я подумала, что он собрался дать сигарету одному из стариков, но вместо этого он направился к двери, сказав нашему бармену, что вернется через минуту. Кортни уже слезала с табурета.

– Расплатись и встречай меня за углом.

* * *

Выйдя на улицу, я увидела, что Кортни стоит спиной к стене и выглядывает из-за угла. Я пугливо оглянулась через плечо на автостоянку, но вокруг никого не было. Я подошла к Кортни и, понизив голос до шепота, спросила:

– Что ты делаешь?

– Жду тебя, – прошептала она в ответ. – Смотри, он почти закончил.

Согнув колено и упираясь ногой в стену, Филип стоял рядом с мусорным баком и смотрел в телефон. Кортни была права: он почти докурил.

Я посмотрела на Кортни. Она – на меня. В ее глазах читалась неуверенность, сомнение. Какого черта мы здесь забыли? Мне хотелось сказать ей, что нам пора отсюда сваливать. Юркнем обратно в машину и вернемся в Лэнтон. Я высажу ее возле дома, а потом поеду к себе.

Но потом я представила себе лежащую в гробу Оливию и то, что, по словам Карен, сказала ей сестра. В общем, собралась с духом и вышла из-за угла.

В первое мгновение Филип не заметил меня. Мягкое свечение экрана отбрасывало на его лицо блики. Сделав последнюю затяжку, он раздавил окурок каблуком. И лишь тогда заметил, что я направляюсь к нему. Здесь, за углом, было темно, светило лишь несколько тусклых фонарей, да и те были направлены на припаркованные машины, и все равно я заметила, как в его глазах промелькнула паника.

– Что вам нужно?

Меня застал врасплох не его вопрос, а его тон. Неуверенный, почти испуганный.

Его взгляд переместился с меня на Кортни, которая шла за мной, отставая на несколько шагов, а затем снова остановился на мне.

– Какого хрена вам нужно?

Улыбающийся добродушный бармен испарился на глазах. Теперь он напоминал напуганное, загнанное в угол животное. Его взгляд устремлялся то на меня, то на Кортни. Он сделал шаг к двери.

– Филип?

Я попыталась сказать это как можно приветливее, но услышав из моих уст свое имя, он вздрогнул, и его глаза вспыхнули паникой. Казалось, он был готов броситься в бегство, чего я никак от него не ожидала.

– Филип, мы лишь хотим задать тебе несколько вопросов. Мы дружили с Оливией.

Паника в его глазах ослабла, но ненамного. Было видно, что он все еще напуган, хотя я не могла понять почему.

– Я раньше никого из вас не видел.

– На прошлой неделе мы были на похоронах Оливии.

– И?

– Мы выросли с Оливией. Были подружками в начальной и средней школе. Мы…

Заметив новое выражение лица, я осеклась. Он все понял.

– Мать вашу! – воскликнул он. – Так это вы? Гарпии? Оливия рассказала мне, что вы сделали с той девочкой.

«Той девочкой». Услышав это из его уст, я вздрогнула. Моего позвоночника как будто коснулся ледяной палец.

– Оливия рассказала тебе о том, что произошло в средней школе?

– Да. Почему ты так удивлена?

Потому что лично я этого никому не рассказывала – ни своему жениху, ни кому-либо, кроме психотерапевта, и никогда не собиралась этого делать.

– Просто удивлена, что она рассказала тебе о том, что произошло столько лет назад.

Он пожал плечами, как будто это не имело большого значения.

– Мы были помолвлены. Мы любили друг друга. Мы все друг другу рассказывали.

– Но ты ей изменял, – сказала Кортни. Ее слова прозвучали резче, чем ей самой, вероятно, хотелось.

Взгляд Филипа сделался ледяным.

– Откуда вам об этом известно?

– Сестра Оливии сказала, – ответила я.

Он стиснул зубы, покачал головой и поддал ногой небольшой камень. Тот полетел в кусты.

– Карен меня ненавидит. Она думает, что Оливия покончила с собой из-за меня. И, черт побери, это правда. Оливия покончила с собой из-за меня. Из-за того, что, как она думала, я сделал. Но я этого не делал.

Я переглянулась с Кортни, затем снова сосредоточилась на Филипе.

– Мы тоже думаем, что ты не делал.

Напряжение в его теле, похоже, ушло. Он расслабился, его взгляд смягчился.

– Вы… думаете?

– Вот почему мы здесь. Мы пытаемся выяснить правду.

Филип снова оглянулся на дверь. С минуту он смотрел на нее, потом снова повернулся к нам.

– Что еще вам сказала Карен?

– Она сказала, – ответила Кортни, – что однажды вечером ты напился со своими приятелями и завалился к своей бывшей подружке.

Он отвернулся и кивнул.

– Да, было такое.

– Но Оливия приняла тебя обратно.

– Тоже верно. И я пообещал ей, что больше никогда этого не сделаю.

– Так что же случилось несколько недель назад? – спросила я.

Филип пожал плечами и обвел глазами задний двор.

– В том-то и дело. Я понятия не имею.

– Карен сказала, что ты снова изменил Оливии.

– Похоже на то – Оливия прислала мне снимки, – но я не помню, чтобы я это делал.

– Ты был пьян? – уточнила Кортни.

– Нет, ничего подобного. Честно говоря, я вообще не помню, чтобы такое имело место.

Мы с Кортни недоуменно переглянулись.

– Это как понимать? – спросила я у Филипа.

Он посмотрел на часы.

– Послушайте, у меня нет времени. Меня ждет работа.

Он собрался уйти. Мы с Кортни переглянулись. Я не знала, что подумала Кортни, но сама не сомневалась: второго раза не будет. Это последний шанс поговорить с Филипом, и поэтому решила: единственный способ удержать его здесь – это ударить в самое уязвимое место.

– Ты вообще любил Оливию?

Его как будто ударило током. Он замер, стоя спиной к нам, затем медленно повернулся и с прищуром посмотрел на нас.

– Что, черт возьми, ты сказала?

Возможно, связываться с парнем, который только что потерял невесту, было не лучшей идеей. Насколько я могла судить, он был из тех мужчин, которым ничего не стоит поднять руку на женщину. Но я даже не шелохнулась и выдержала его взгляд.

– Филип, мы были на похоронах. Мы знаем, что ты любил ее. Мы видели. Все, что тебе хотелось, – это попрощаться с ней, взглянуть на нее в последний раз.

Напоминание о похоронах стало для него последней каплей. Он плотно сжал губы. На глаза навернулись слезы. Но он не заплакал и не стал вытирать их.

– Что вам от меня нужно?

– Мы хотим знать, что случилось. Кто та девушка, которая прислала Оливии эти снимки? Ты ее знал?

– Нет.

– Ты когда-нибудь видел ее раньше?

– Нет.

– Как ты с ней познакомился?

Филип оглянулся через плечо на кухонную дверь, затем снова повернулся к нам.

– Ладно, так и быть. Я мало что помню. Две недели назад у меня была поздняя смена. У стойки сидела эта девушка – я никогда ее раньше не видел, – и она все время пыталась заигрывать со мной, но такое случается часто, и в этом нет ничего такого. За этим не следует ничего серьезного. Обычно я просто улыбаюсь, угощаю девочек напитками и стараюсь не слишком сорить деньгами. Во всяком случае, следующее, что я помню – девушка ушла, испарилась. Я больше не думал о ней, пока не вернулся той ночью домой, где она уже поджидала меня.

Я взглянула на Кортни, затем, насупив брови, на Филипа.

– Кто?

– Девушка из бара. Она была там, когда я вылез из машины, а потом… Это все, что я помнил, когда на следующий день проснулся поздно в постели с жуткой головной болью. Я был полностью голый, а мои простыни – он смутился и на миг умолк, – ну, вы знаете, местами были заскорузлыми.

– Где была Оливия?

У себя дома, сказал Филип. Она обычно ночевала там, когда он работал допоздна. И Филип подчеркнул, что никогда не спал голым. Никогда. И никогда не выключал телефон – на случай, если Оливии понадобится ему что-то сообщить, – но в ту ночь телефон был выключен.

Когда он его включил, его ждали три голосовых сообщения и деяток текстовых, все от Оливии. В первых двух она просила перезвонить ей. Когда он не ответил, она разозлилась, и сообщения стали более агрессивными. Она обозвала его ублюдком. Обозвала лжецом. Сказала, что он пообещал, и она поверила, но больше никогда не совершит эту ошибку.

– Она… она прислала мне фотографии. Меня и этой девушки в постели – в моей постели, – где мы занимались сексом. Она сказала, что девушка прислала их ей на «Фейсбук». Фотографии… – Он покачал головой и сжал кулаки. Она делала селфи, пока мы этим занимались. Зачем ей это понадобилось? Кто, черт возьми, так делает?

Он смотрел на нас, в отчаянии ожидая ответа. Ему срочно требовался ответ. Без сомнения, все это преследовало его с тех пор, как произошло, особенно после того как стало ясно: Оливия сделала то, что сделала, из-за злосчастных снимков. Из-за того, в чем участвовал Филип.

Только ответов для него у нас не было. Более того, теперь у нас появилось еще больше вопросов.

– У тебя еще есть фотографии? – спросила я. Он дернулся, как будто я только что влепила ему пощечину.

– Это еще что за вопрос?

– Мы с подругой думаем, что, возможно, знаем девушку, которая сделала это. Нам кажется, это могла быть та девочка из средней школы. О которой Оливия тебе рассказывала.

В его глазах вспыхнула искра надежды.

– Вы серьезно? Думаете, это возможно?

Он попытался вытащить телефон из кармана, затем остановился.

– Я пытался перезвонить Оливии, но ответа не было. Только когда я позвонил Карен, я узнал, что случилось.

Сжимая телефон в руке, он покачал головой.

– Я пытался изложить свою версию, но Карен и родители Оливии даже слушать меня не захотели.

Я осторожно протянула руку. Филип несколько раз постучал пальцем по экрану телефона, прокрутил экран и умолк.

– Надо найти фото, на котором видно ее лицо.

– Сколько их прислала Оливия? – спросила Кортни.

– Шесть. Несколько, где эта девушка обнимает меня, а я ее как будто фотографирую, а затем пара снимков с ней сверху. Вот смотрите.

Филип повернул телефон, чтобы нам было видно, и увеличил масштаб так, чтобы в кадре осталось только лицо девушки, а не то, что она делала ртом. Верхняя часть лица, чуть выше носа.

В комнате был полумрак, но света оказалось достаточно, чтобы увидеть ее серые глаза. Ее бледную кожу. Темные волосы.

Кортни сжала мою руку. Она тоже увидела. Но прежде чем она успела что-то сказать, я покачала головой.

– Мне очень жаль, Филип. Но это не она.

19

– Почему ты солгала ему?

Мы только что отъехали от гриль-бара и теперь направлялись к шоссе, которое приведет нас обратно в Лэнтон. Кортни сразу взяла быка за рога.

Вопрос вопросов. И почему же я солгала?

Я не ответила, и Кортни попробовала еще раз.

– Эмили, прекрати. Ты наверняка узнала ее. Вне всякого сомнения, это Грейс.

Поначалу я не отреагировала – мое внимание было приковано к дороге, пальцы сжимали руль, в ушах пульсировала кровь. Затем я покосилась на Кортни. Поерзав на сиденье, она повернулась ко мне.

– Я знаю, что она.

– Тогда почему ты солгала? – Кортни поморщилась. – Погоди. Ты пытаешься ее защитить?

Ее слова задели меня за живое. Я нахмурилась.

– Нет. Это просто… сложно.

– Грейс выследила Оливию. Она последовала за женихом Оливии к нему домой, неким образом отключила его и затащила в квартиру, где оттрахала и сфотографировала.

Было странно слышать, что Филипа оттрахали, но если его история была правдой, то именно так и было. Теперь стало понятно, почему он выглядел таким напуганным, когда мы впервые подошли к нему. В некотором смысле он, вероятно, страдал от посттравматического стрессового расстройства.

Настойчивость в голосе Кортни сделалась на тон выше.

– Что мы будем с этим делать? Может, стоит позвонить в полицию?

– И что мы им скажем, Кортни? Насколько нам известно, преступления не было.

– Грейс накачала Филипа какой-то гадостью и занялась с ним сексом!

– Во-первых, мы не знаем, накачала она его или нет. И даже если бы знали, как мы это могли бы доказать? Есть фотографии, на которых они занимаются сексом. Даже если Филип в этот момент был без сознания, сомневаюсь, что на фото это видно. Иначе Оливия не отреагировала бы так болезненно.

Кортни несколько секунд молчала, сверля меня взглядом.

– Ты пытаешься защитить Грейс?

– Нет, Кортни, вовсе нет. Чувствую ли я свою вину за то, что произошло в средней школе? Да. Оправдывает ли это то, чем она занималась с тех пор? Абсолютно нет. Но если бы мы подтвердили Филипу, что на фотографии изображена Грейс, как ты думаешь, что бы он сделал?

– Не знаю.

– Я тоже не знаю, но в тот момент мне показалось, что его лучше не втягивать в это дело.

Кортни промолчала. Теперь мы были на шоссе. Я ехала по правой полосе, причем на разрешенной скорости. Я едва допила второе пиво, но после нашего разговора с Филипом я все еще была настолько взбудоражена, что не хотела гнать машину и привлекать внимание полицейских.

Кортни тихо откашлялась.

– Мы должны выяснить, что именно случилось с Дестини, не так ли?

– Так.

– Нам также следует связаться с Маккензи и Элизой.

– У тебя есть их номера?

– Нет, но я пошлю Элизе еще одно сообщение в «Фейсбуке». Кстати, она ответила на мое первое сообщение. Забыла тебе сказать. На следующий день после похорон. Что касается Маккензи… – Губы Кортни скривились. – Она забанила меня.

Я удивленно взглянула на нее.

– Маккензи забанила тебя в «Фейсбуке»?

Кортни кивнула и ссутулилась на сиденье.

– «Фейсбук» предложил ее, потому что у нас были общие друзья, и я отправила ей запрос. Должно быть, ее профиль был общедоступным, поэтому я смогла его посмотреть. Там были выложены фотки детей – похоже, у нее близнецы, два мальчика – и мужа. Я думаю, она домохозяйка, хотя, судя по размеру их дома, я бы не удивилась, если у них там есть домработница.

– Но ты сказала, что она забанила тебя.

– Верно. Мой запрос о дружбе так и не был принят, и когда я снова заглянула в ее профиль, не смогла его найти.

– Возможно, она удалила свою страничку.

– О нет, она забанила меня. Это не очень красиво, но у меня есть фальшивый профиль, чтобы следить за некоторыми людьми, с которыми работаю. Знаю, ты подумаешь, я любительница сплетен, но иногда полезно знать, чем занимаются мои коллеги, не будучи у них в друзьях в «Фейсбуке». Как бы то ни было, я использовала этот профиль для поиска Маккензи, и она тотчас нашлась. Следовательно, эта сука забанила меня.

– А что насчет Элизы – она часто зависает в «Фейсбуке»?

Я не могла себе это представить. С другой стороны, прошло много лет с тех пор, как я ее видела. Когда-то она была моей лучшей подругой. Интересно, приняла бы она мой запрос о дружбе или отправила бы мне такой запрос, наткнись она случайно на мой профиль. А я? Как бы поступила я сама?

– Я ни разу не видела, чтобы она что-нибудь постила, но некоторые люди жутко скрытные, не так ли? У них есть страничка, но они почти никогда там не бывают, а если и бывают, то ни с кем не общаются, лишь тайно подглядывают. Вдруг у Элизы будет способ связаться с Маккензи? Может, она и сука, но имеет право знать, что происходит.

Кортни постучала пальцами по двери и посмотрела на меня.

– Ты поддерживала связь с Элизой после окончания школы?

– Нет. Вот только, погоди-ка, видела ее однажды пару месяцев назад.

– Где?

– В кабинете моего психотерапевта.

– Мне казалось, психотерапевт – это ты.

– Так и есть. Это не значит, что я сама не могу посещать психотерапевта.

– Так что случилось?

– Ничего такого. Обычно по пятницам у меня встречи в полдень, но в тот день мне нужно было прийти пораньше. Я сидела в фойе, листая журнал, когда из-за моей спины неожиданно вышла Элиза. Я сразу узнала ее, но не думаю, что она меня заметила. Она направилась прямо к двери.

Я не стала добавлять, что буквально застыла на своем стуле. Мне было так стыдно, что Элиза может увидеть меня, что я поспешила опустить голову. Даже в двадцать восемь лет я вновь ощутила себя гарпией, переживая о том, что девочки думают обо мне, о чем они шепчутся за моей спиной.

– Как ты думаешь, вы обе посещаете одного и того же терапевта?

– Без понятия. Там есть еще двое. Возможно, Элиза посещала одного из них, но через пять минут мой терапевт пригласила меня к себе.

– Без обид, но мне кажется странным, что ты сама мозгоправ и ходишь к мозгоправу.

– Мне нужно говорить с кем-нибудь о том, что происходит в моей жизни.

– Помогает?

– Иногда. – Я умолкла, не зная, сколь многое я готова раскрыть, а затем сказала: – Я посещаю своего нынешнего психотерапевта уже почти два года. После того как умер мой отец, мне было просто дерьмово, и я подумала, что будет полезно выговориться.

– Два года – это много.

– Это да. После того как мы проработали все о моем отце, я говорила с ней о Дэниеле, о работе… обо всем. Скажу честно: в моей жизни не так много людей, с которыми можно поговорить о личных проблемах.

– Ты сказала, твой нынешний. Раньше уже был другой?

Я кивнула.

– Да, недолго, еще в старших классах.

– Когда? Не помню, чтобы ты когда-нибудь мне об этом рассказывала.

– Это потому, что я никому не говорила, даже Бену. Чувствовала себя виноватой за то, что мы сделали с Грейс. – Я умолкла и посмотрела на Кортни. – Можно вопрос? Почему ты больше не пьешь?

Кортни не ответила, продолжая смотреть в окно на темные здания и поля у шоссе. Я решила, что задела оголенный нерв, но потом она шумно вздохнула и откинула голову назад на подголовник.

И рассказала мне, что это было пару лет назад, когда Джейн была еще жива и могла присматривать за Терри. Кортни поскользнулась на работе и сломала руку. Пару месяцев ходила в гипсе. Врач прописал ей от боли оксикодон. Лекарство действительно помогло. Но потом она продолжила принимать его просто так. Даже когда боль была вполне терпимой, она говорила врачу, что та не проходит. Он продолжал выписывать рецепты, не задавая вопросов.

По выходным Кортни по-прежнему ходила в клуб. Будучи под кайфом от оксикодона, она пила и танцевала, а потом… вырубалась. Часто она не могла вспомнить, что случилось потом. Однажды проснулась голой в постели случайного парня. В другой раз проснулась позади здания закусочной «Вендис», и на ней не было трусов.

Она поняла, что у нее проблема, что нужно остановиться, но не хотела ложиться в реабилитационный центр. Ей надо было работать. Она должна была заботиться о Терри. Поэтому она перестала выходить из дома по выходным. Что было не так уж сложно.

Прекратить пить и глотать оксикодон было труднее. Но она нашла в себе силы. Но, завязав с алкоголем, она пообещала себе, что никогда больше не будет этого делать. И вот уже почти четыре года не брала в рот ни капли спиртного.

– Поздравляю, – сказала я. Кортни выдавила улыбку и вытерла с глаз несколько слезинок.

– Спасибо. Но я кое-что не договариваю.

– Что именно?

– То, что касается тебя.

Я вновь недоуменно посмотрела на нее, и она вымучила еще одну улыбку.

– Я так и не поблагодарила тебя за ту ночь, когда ты пришла ко мне. Накануне твоего отъезда в Калифорнию. Я знаю, что тебе позвонила Джейн. Я мало что помню, но хорошо запомнила, как сказала что-то действительно глупое. Мол, для Терри было бы лучше, если бы я убила себя, а затем ты дала мне пощечину. Ты сказала мне, что я могу быть хорошей матерью. Что я сильнее, чем я думаю. Ты помнишь это?

Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

– Да, я помню, я сказала это за пару секунд до того, как тебя вырвало. К счастью, успела вовремя подставить тебе ведро.

Кортни тихонько усмехнулась.

– Мне было так стыдно. Я не знала, что скажу тебе в следующий раз, когда мы с тобой увидимся. Но потом… ты не отвечала на мои звонки. Ты просто куда-то пропала.

Это задело меня сильнее, чем я ожидала, ведь, по правде говоря, у меня не было веской причины перестать общаться с Кортни. Вдруг она бы вновь завела разговор о Грейс, сказала бы, что это я виновата в том, что произошло? В тот раз Кортни была пьяна, и в каком-то смысле она была права. Просто тогда я отказывалась это признать.

– Извини. Просто так получилось.

Кортни лишь махнула рукой.

– Не извиняйся. Друзья расходятся. Такое случается.

Как-то уж слишком легко она простила меня. Мне вновь захотелось извиниться, попытаться все объяснить, но я сомневалась, что оно того стоит. Кортни, вероятно, даже не помнила, что она тогда сказала.

Она снова похлопала по дверной ручке и поерзала на сиденье.

– В любом случае, я никогда не забывала, что ты мне сказала. Что я сильнее, чем думаю. Нет, я знаю, так всегда говорят тем, кто находится в кризисе, но эти слова и вправду застряли в моей памяти. Даже когда я реально подсела на «окси», я продолжала твердить себе, что я сильнее, чем я думаю, потому что ты так сказала. Вряд ли тогда я действительно хотела завязать. Но однажды я посмотрела на Терри и вспомнила ужасную вещь, которую я когда-то сказала, и решила доказать, что и вправду сильнее.

Я молчала, не зная, что сказать. Кортни слишком хорошо обо мне думала. Из нас двоих именно она доказала, насколько она сильна. Я не имела к этому никакого отношения. Я уже было открыла рот, чтобы промолвить это, когда она спросила:

– Так что нам делать с Дестини?

– Пока не знаю.

– Я могу попытаться найти больше информации. Не хочу расхваливать себя, но я неплохо научилась копаться в «Фейсбуке» и прочем. Назови имя, и я почти гарантирую, что отыщу этого человека в социальных сетях. Если только он не установил настройки конфиденциальности так строго, что профиль будет виден только семье и друзьям. Я уже сталкивалась с этим раньше. Он есть, но ты его не видишь.

Кортни умолкла, задумчиво насупив брови.

– Вообще-то Грейс тоже может быть такой. Я пыталась найти ее после похорон Оливии, но не смогла. Даже «Гугл» ничего не нашел. В смысле, там было несколько Грейс Фармер, но не оказалось нашей. В любом случае, в сообщении, которое ты показала, сказано, что Дестини жила недалеко от Оушен-Сити, штат Мэриленд. Возможно, ее семья все еще там.

– Да, может быть.

Я произнесла эти слова машинально, думая о том, насколько иной была бы жизнь, будь у нас в средней школе социальные сети. Я знала, насколько серьезной проблемой стал кибербуллинг, агрессия в Интернете. Половина моих пациентов сталкивалась с ним ежедневно. Мне было страшно представить себе, какой жуткий вред мы могли бы нанести, будь у нас экран, за которым можно было бы спрятаться. При мысли, насколько хуже мы могли бы быть в иных обстоятельствах, мне стало дурно.

– Не знаю, смогу ли я поехать с тобой в Мэриленд, если это станет на повестке, – сказала Кортни. – Я не могу надолго оставлять Терри одну.

Она снова ссутулилась на сиденье, глядя в окно.

– Хотя было бы здорово взять ее. Терри еще ни разу не видела океана, – добавила она, разговаривая скорее сама с собой, чем со мной.

Я прикусила язык и сосредоточилась на шоссе. Какая-то часть меня не хотела раскрывать то, что Терри сказала мне сегодня вечером – я чувствовала, что это ее секрет, некая связь между нами обеими, – но другая часть понимала: ее мать должна это знать.

– Кортни?

– Да.

– Я думаю, что над Терри издеваются в школе.

– Знаю.

Ее ответ, то, как просто она это сказала, стало для меня полной неожиданностью.

– Ты в курсе?

– Конечно, в курсе. Она же моя дочь. Она рассказывает мне все. Я уже говорила об этом в школе, но издевательства – настоящая проблема. Там показушно рассуждают, что дети не должны третировать друг друга, но это все равно продолжается. Будь у меня возможность забрать ее оттуда, отдать в лучшую школу, я бы сделала это, не задумываясь.

Кортни замолчала, снова посмотрела в окно и покачала головой.

– Впрочем, это не должно тебя удивлять. Ты помнишь, как было у нас в школе. Любители поиздеваться над слабым есть везде.

20

Когда я приехала домой, Дэниел дремал на диване. Телевизор был включен, повторно показывали сериал «Офис», и, пока я не закрыла входную дверь, он даже не шелохнулся. Когда дверь закрылась, Дэниел открыл глаза и сел на диване.

– Добро пожаловать домой. Как прошел ваш вечер?

– Довольно скучно.

– Встретили горячих парней?

Дэниел улыбнулся, говоря это, но в его голосе не было улыбки. Как будто он меня проверял.

Посмотрите, как крошечные пузырьки кружатся вокруг пары, пока температура воды продолжает подниматься.

Я ничего не ответила, просто стояла с сумкой в одной руке и шоколадным батончиком в другой. Взгляд Дэниела переместился на батончик, и его улыбка дрогнула.

– Это то, что я думаю?

– Точно.

– Ты… купила его для меня?

Очевидно, да. Я не люблю шоколадные батончики. Дэниел любит, по крайней мере, именно этот.

Батончик «Уачамаколлит» компании «Херши». Когда Дэниел в тринадцать лет ездил в Херши-парк со своей приемной семьей, он впервые попробовал его. И, возможно, из-за того, что тот отличался от любых других батончиков, которые он когда-либо ел, или же потому, что эта поездка произвела на него такое огромное впечатление, «Уачамаколлит» стал его любимым батончиком на все времена.

Дэниел поделился со мной этой историей после первого месяца нашей совместной жизни, и я сделала мысленную заметку. Фактически это была крупица информации, которую я всегда использовала на Рождество, чтобы засунуть несколько батончиков в его чулок – хотя, если подумать, прошел как минимум год, если не два, с тех пор, как мы в последний раз обменивались настоящими подарками на Рождество.

Не говоря ни слова, я положила батончик на журнальный столик и повернулась к шкафу, чтобы повесить сумку.

Дэниел взял его.

– Давненько не ел их. Спасибо, – сказал он.

Я не стала рассказывать ему, что когда меня осенила идея – после того, как я высадила Кортни и поехала домой, – я сначала остановилась на одной заправке, чтобы купить батончик, но там его не оказалось.

Поэтому я остановилась на другой заправке, но там тоже таких батончиков не было, так что искомое я купила лишь на третьей, всего в двух милях от нашего таунхауса.

Вместо этого замечание Дэниела меня задело, и любезный поступок, который я решила совершить – да, примитивный, конечно, но ведь, как говорится, главное – внимание, – теперь вызвал у меня волну сожаления.

Я было направилась к лестнице, но остановилась, потому что Дэниел спросил:

– Куда ездили?

Поскольку никаких других названий мне в голову не пришло, я сказала ему правду:

– «Гриль-бар Хьюи».

– Не знаю такого.

– Это не здесь. На Западном берегу.

– И каким ветром вас туда занесло?

– Кортни захотелось именно туда.

– Ты хоть повеселилась?

– Угу.

– Прекрасно. Не могу вспомнить, когда ты в последний раз встречалась с кем-то из подруг.

Я не смогла понять, было это подначкой или он сказал совершенно серьезно. Было время, когда Дэниел призывал меня больше общаться. Обычно с его друзьями и коллегами, потому что было ясно как божий день, что собственных друзей у меня практически нет. Но поскольку я то и дело придумывала новые оправдания, лишь бы не выходить из дома, Дэниел перестал приглашать меня в свои компании.

– От меня пахнет дымом. Нужно принять душ.

Дэниел взглянул на батончик в своей руке и быстро встал с дивана.

– Ты голодна? Я как раз собирался приготовить себе жареный сыр. Могу сделать и для тебя.

Вы не поверите, но Дэниел готовит потрясающие сэндвичи с жареным сыром. Он рассказал мне, что в тех семьях, где он рос, это было единственное, чем кормили детей, и поэтому он приобрел вкус к совершенству. Намазать маслом ломтики хлеба. Установить печь в нужном режиме, задать идеальную температуру. Добавить нужное количество сыра.

– Слишком много сыра, – сказал однажды Дэниел, – и сэндвич загублен. Слишком мало – и сэндвич загублен. Всего должно было быть в самый раз. Ни больше ни меньше.

Когда мы только начинали встречаться, Дэниел пытался научить меня готовить эти идеальные бутерброды. Он, бывало, ставил хлеб, сыр и масло на стол и, встав рядом со мной, осторожно направлял мои руки, пока я намазывала хлеб маслом.

Затем, когда мы стояли рядом у плиты, он шептал мне инструкции, говоря, когда переворачивать сэндвич, и иногда покусывал меня за ухо и целовал в шею.

Сейчас, стоя у лестницы, я не могла вспомнить, когда Дэниел в последний раз предлагал сделать для меня сэндвич.

– Спасибо, не откажусь.

Он кивнул и отправился на кухню. Я начала подниматься по ступенькам, но остановилась на полпути.

– Какие у тебя планы на выходные?

– Уезжаю до понедельника. Хотел завтра или в воскресенье заглянуть в клуб «Мальчишки-девчонки». Почему ты спрашиваешь?

– Просто интересуюсь.

Раздеваясь на ходу, я продолжила подниматься по лестнице. Бросила вещи в стиральную машину и включила душ. И пока вода нагревалась, поспешила в спальню и поставила телефон на зарядку. По дороге домой мы с Кортни остановились на заправке, и я купила ей еще минуты на мобильный. Я не ожидала получить от нее известия сегодня вечером, но не хотела, чтобы мой телефон вырубился, если она вдруг попытается позвонить или написать мне.

В душе я пробыла недолго. Когда я выключила воду и вернулась в спальню, меня уже ждало сообщение от Кортни.

Позвони мне.

Опасаясь, что что-то случилось, я быстро набрала номер. Два гудка, затем Кортни шепотом ответила.

– Привет.

– Все в порядке?

– Да. Терри спит в соседней комнате, поэтому я не хочу говорить слишком громко. Во всяком случае, я нашла жену Дестини.

– Ее жену?

– Да, оказывается, Дестини была лесбиянкой. Ее жену зовут Шарлотта.

Найти информацию о ней оказалось несложно. В некрологе упоминалась ветеринарная клиника, где работала Дестини. Я нашла их страницу в «Фейсбуке», на которой был опубликован хороший пост о Дестини. Там была отмечена ее жена, и из профиля этой самой жены я смогла выяснить, что она – в смысле, жена – каждую субботу дает уроки верховой езды в местечке под названием Риджуэй-Фарм. И если только ничего не случится, она должна быть там во второй половине дня.

Я ничего не сказала, просто села на край кровати, чувствуя, как вода с моих мокрых волос капает на голые плечи. Думала о встрече с вдовой Дестини. Женщиной, которая нас даже не знает.

– Эмили? Как ты думаешь, ты сможешь поехать туда? Если, конечно, считаешь, что мы должны услышать то, что она может нам сказать.

– Да, я считаю, что мы просто обязаны услышать то, что она может нам сказать. Не хочешь со мной?

Тихий вздох на другом конце линии.

– Ты же знаешь, я только за, но не хочу оставлять Терри на все это время дома одну. И я без того оставила сегодня на большую часть дня.

– Я в курсе. А если взять ее с собой?

Через пять минут я, шлепая босыми ногами, спустилась по лестнице на первый этаж в спортивных штанах и футболке. Дэниела я нашла на кухне, он стоял у плиты.

– Ты вовремя, – сказал он. – Ребята уже готовы.

Он разложил сэндвичи на две отдельные тарелки. Поскольку Дэниел знал, как именно я люблю есть такое, он не стал спрашивать меня, разрезать сэндвич или нет. Машинально схватив нож, он разрезал его по диагонали и передал мне мою тарелку.

Этого следовало ожидать: мой сэндвич выглядел идеально. Хлеб золотистый и теплый. Сыр слегка увеличился в объеме, а не растекся.

Тем не менее я не притронулась к нему. Дэниел, который уминал свой вовсю, нахмурился.

– Что-то не так?

– Нет, выглядит великолепно.

Я быстро откусила кусок, но почти не ощутила вкуса. Мысли все еще вертелись в голове, отчего в ней царил форменный кавардак. Дэниел поставил тарелку на стойку и вытер рот салфеткой.

– Послушай, я не хотел показаться грубым. Просто я… Я давно нигде не был вместе с тобой. Наверное, я приревновал, что ты тусовалась с подружкой без меня. И еще раз спасибо за батончик. Я бы предложил поделиться им, но пока ты была в душе, слопал его целиком.

Я улыбнулась ему и подумала: вдруг Лиза все-таки ошиблась, вдруг ни он, ни я не находимся в фигуральном кипятке. Внезапно мне голову пришла еще одна мысль, и я спросила:

– Как ты смотришь на то, чтобы завтра поехать к морю?

21

Первый день Грейс Фармер в средней школе имени Бенджамина Франклина совпал с праздником. Думаю, худший праздник для новенькой трудно себе представить.

День святого Валентина.

Математика с миссис Гэллоуэй. Через пять минут после звонка раздался тихий стук в дверь. Вошел директор Акерман, следом за ним – миниатюрная девочка. Ее взгляд был устремлен в пол, так что видны были только длинные темные волосы.

– Миссис Гэллоуэй? У меня для вас новая рыбка.

Директор Акерман усмехнулся своей избитой шутке, что за ним, как известно, водилось, и кто-то в классе – вероятно, Бобби Уоллбридж – издал громкий саркастический смешок, который, однако, тотчас оборвался, как только Акерман резко повернул голову, чтобы посмотреть, кто над ним смеется.

Миссис Гэллоуэй сложила руки. Я решила, что этот жест должен обозначать радость от приятного сюрприза.

– О да. Это Грейс Фармер, верно? Привет, Грейс. Я миссис Гэллоуэй.

Миссис Гэллоуэй протянула руку. Сначала новенькая просто стояла и смотрела в пол. Прошла пара секунд, но ответа не последовало. Затем Грейс Фармер, похоже, сообразила, что теперь ее очередь что-то делать. Она протянула руку и ответила миссис Гэллоуэй безжизненным рукопожатием.

Директор Акерман сохранил на лице вымученную улыбку.

– Удачного вам дня, миссис Гэллоуэй. Хорошего дня, класс.

Подавляющее большинство моих одноклассников просто прикола ради ответили в унисон:

– Спасибо, директор Акерман.

Как только он ушел, миссис Гэллоуэй подвела Грейс Фармер к пустому столу в передней части класса. У Грейс был розовый рюкзак, который она, садясь, осторожно положила на пол рядом со столом.

Посмотрев на рюкзак, миссис Гэллоуэй нахмурилась.

– Как правило, у меня в классе нет рюкзаков – они должны оставаться в личном шкафчике, но поскольку это твой первый день, так и быть, пусть остается, но только сегодня.

Говоря это, миссис Гэллоуэй улыбнулась, но я бы сказала, что это прозвучало не слишком приветливо. Она откашлялась и поправила роговые очки.

– А теперь, Грейс, будь так любезна, встань перед классом и представься…

Все еще улыбаясь, миссис Гэллоуэй не договорила. Когда она что-то требовала, ожидалось, что ученик это требование выполнит. Но только не Грейс Фармер. Она осталась сидеть за своей партой. Чувствуя, что в динамике отношений учитель – ученик что-то начинает меняться, миссис Гэллоуэй, все так же улыбаясь, слегка наклонилась к ней.

– Грейс, дорогая, все новые ученики знакомятся с классом. Никаких «если» или «но».

Теперь все уставились на новую девочку. Ждали, что она будет делать – или не делать – дальше.

Поначалу не было похоже, что Грейс намерена что-то делать – просто продолжала сидеть неподвижно, как статуя, – но она потом повернулась на своем стуле, чтобы встать, и позволила миссис Гэллоуэй вывести ее к доске и поставить перед всем классом.

На ней были джинсы, красный топ и кроссовки, которые выглядели так, будто были недавно куплены в «Уолмарте» или другом сетевом супермаркете. Скажу больше: ее кроссовки выглядели точно так же, как та пара, которая была у меня в прошлом году. При их виде в глубине моего живота шевельнулся страх: я живо представила, что будет, если любая из других девочек это заметит.

Грейс была хорошенькой и одновременно заурядной: мягкие скулы, маленький нос, темные волосы едва касаются плеч, челка – всего на дюйм или около того над бровями. И я не заметила, чтобы она была накрашена.

Я взглянула на Элизу, сидевшую через два ряда от меня. Та с напряженным лицом наблюдала за новой девочкой. Мы все знали: это будет болезненно.

– Меня… Меня зовут… – ее голос был едва слышен, а то, что было слышно, дрожало, – Грейс… Фармер. Мы с мамой… недавно… переехали.

Мы молча ждали, когда Грейс скажет что-нибудь еще. Она больше ничего не сказала. Через мгновение снова посмотрела вниз и быстро зашагала к своему столу. Скользнула на свое место и села, ссутулив плечи и слегка согнув спину, как будто пыталась сжаться в комок.

Я снова взглянула на Элизу, затем оглянулась на Оливию, которая сидела в двух рядах сбоку и на один ряд позади от меня, но им обоим Грейс Фармер, похоже, была до лампочки.

Элиза писала записку – вероятно, чтобы передать парню, с которым флиртовала на этой неделе, а Оливия деловито списывала у кого-то домашнюю работу по математике. Ни та ни другая явно не заметили того, что увидела я за те несколько секунд, пока Грейс Фармер стояла перед классом.

Решение моей проблемы.

* * *

Семнадцать – количество гвоздик, полученных Маккензи во время перерыва на обед.

Мы все сидели в столовой за своим обычным столиком, когда к нам подошли Тедди Фишер и Дэш Мэлоун. Оба входили в школьный совет и были в числе тех, кому было поручено раздавать во время ланча гвоздики. Дэш вручил семь Элизе, пять – Кортни, шесть – Оливии и пять – Дестини.

Я получила три. Одна была от Стивена Гетца, который, как я знала, запал на меня, еще одна – от Джуда Ховарда, с которым я встречалась пару недель ранее в этом году. Когда мы целовались, он всегда пытался засунуть язык мне в горло.

Третья карточка была подписана просто Э. Я бросила быстрый взгляд на Элизу, но она была занята рассматриванием своих гвоздик. Я решила, что она прислала мне одну на тот случай, если никто другой мне ничего не пришлет, и я не знала, быть ли мне благодарной или обидеться.

– Где мои?

Маккензи не столько спросила, сколько потребовала, и тогда Тедди поставил на стол рядом с ее подносом ведро с семнадцатью гвоздиками. Большинство из них были красными, но несколько – белыми и розовыми. Тедди больше ничего не сказал, Дэш тоже. Оба повернулись и зашагали обратно в угол столовой.

– И тебе не стыдно? – сказала Элиза.

Маккензи была занята чтением прикрепленных карточек.

– Не поняла?

– Сколько из них ты купила сама?

– Заткнись. Я ничего себе не покупала.

– Брехня.

Маккензи посмотрела на Элизу так, как обычно смотрела на меня: со скучающим раздражением.

– Ты просто завидуешь мне, Элиза, только потому, что у тебя всего… Сколько их? Семь?

И они начали препираться. Впрочем, вскоре им это надоест, и они умолкнут. Мой взгляд пробежал по столовой. Сегодня тут было очень шумно, не как всегда. Через несколько столиков от нас несколько мальчишек лупили друг друга гвоздиками, как кнутами.

Я заметила Грейс Фармер. Она сидела за столиком в дальнем углу. Это был один из столиков, за которым сидели «кочевники». Кроме нее, там был еще только один человек, девочка по имени Меган Феннелли. Меган была пухленькой и имела привычку ходить в толстовке с капюшоном и ботинках «Доктор Мартенс», даже когда на улице было жарко. Она всегда читала книгу, поэтому вполне логично, что читала и сейчас.

Тедди и Дэш еще не принесли ей гвоздик. Я сомневалась, что они это сделают. Что касается Грейс, она смотрела на свой поднос, но, похоже, не ела. Я не винила ее. Сегодня были хот-доги и печеные бобы; и то и другое омерзительно невкусное.

Я оставила свой поднос и гвоздики на столе и подошла к Грейс. Меган Феннелли подняла на меня взгляд, но поняв, что я подошла не к ней, вновь уткнулась носом в свою книгу, потрепанный экземпляр «Братства кольца».

– Ты новенькая.

Грейс застыла, ее пластиковая вилка зависла в воздухе. Я не знала, как долго продлится эта поза, и не хотела уподобляться Маккензи и ждать.

– Тебя зовут Грейс, верно? Я Эмили.

Грейс положила пластиковую вилку на поднос, подняла ко мне бледное лицо и кивнула.

Боюсь, это будет сложнее, чем я думала.

– У тебя есть братья или сестры?

Посмотрев на свой поднос, она покачала головой.

Я посмотрела на Меган Феннелли. Зная, что та краем глаза наблюдает за нами, я наклонилась ближе к Грейс и сказала как можно приветливее:

– Ты сказала, что вы недавно переехали сюда с мамой, верно? Откуда?

Пару секунд она не отвечала, просто сидела, уставившись в поднос, и я подумала, что, наверное, зря трачу время. Я не могу подружиться даже с этой застенчивой девочкой. Неужели я такая беспомощная?

Я уже была готова повернуться и зашагать назад к нашему столику, когда Грейс тихо произнесла:

– С севера.

Я кивнула, не зная, что на это сказать, а затем спросила:

– Не хочешь пересесть ко мне и моим подружкам?

Невероятно, но это прозвучало куда более убедительно, чем я могла надеяться.

По какой-то причине мне позарез нужно было ее убедить, чтобы моя задумка сработала. Я просто не могла вернуться к нашему столику с пустыми руками, тем более поймав на себе несколько взглядов Кортни и Оливии, которые они бросили через весь зал. Они поняли: я что-то задумала, а если поняли они, то поняла и Маккензи.

В конце концов я убедила Грейс покинуть стол «кочевников» и пересесть к нам.

Она медленно поплелась за мной. Мне даже пришлось пару раз оглянуться через плечо, чтобы убедиться, что она никуда не делась. Когда мы подошли к нашему столу, я села и жестом пригласила ее занять свободное место рядом со мной. В этот момент все девочки умолкли и уставились на нас.

Я знала: план может мне аукнуться. Если все пойдет не так, как я задумала, меня могут «отлучить от церкви» раньше, чем я предполагала. Так что я прочистила горло и придала голосу как можно больше уверенности.

– Это Грейс. Она новенькая.

Сердито посмотрев на меня, Маккензи сказала:

– Беннет, ты что, на фиг, делаешь?

– Новенькая, – повторила я, глядя ей в глаза. – Я пригласила ее пересесть к нам.

– Меня не колышет, кто она такая. Она не сядет с нами. – Маккензи сидела, расправив плечи и вскинув подбородок, и говорила о Грейс так, словно ее не было. Делалось это явно нарочно. – Кто вообще дал тебе право приводить ее сюда?

В тот момент я едва не послала Маккензи куда подальше.

Мой план, если его можно так назвать, лопнул у меня под носом. Я взглянула на Грейс, чтобы увидеть ее реакцию, но она опустила лицо и ссутулила плечи, как будто пыталась сжаться в комок.

Сжав под столом кулаки и стиснув зубы, я со злостью посмотрела на Маккензи, готовая сказать какою-нибудь глупость, но тут Элиза зевнула.

– Расслабься, – сказала она. – Я сказала ей, что это круто.

Маккензи резко повернула голову.

– Предварительно не спросив у меня?

– Точно.

Маккензи это не понравилось. Она знала, что Элиза прикрывает меня, и ей это не нравилось особенно. Ее пронзительный взгляд переместился с Элизы на меня. Внезапно ее глаза загорелись, и она улыбнулась.

– Как ее зовут, говоришь?

Опять она говорила о Грейс, как будто той не было. Я взглянула на новенькую, ожидая, что она ответит, но она, конечно же, не ответила.

– Грейс, – сказала я.

– Понятно. Грейс. Что ж, Грейс, можешь пересесть к нам. Но сначала, – Маккензи схватила ведро с гвоздиками и подняла его над полом, – собери их. – С этим словами она наклонила ведро, и гвоздики полетели на пол. Все семнадцать.

Все это время Маккензи не сводила с меня глаз. Даже когда последняя гвоздика упала поверх остальных. Даже когда она ставила пустое ведро на пол. Просто сидела и смотрела на меня, ожидая увидеть, что новенькая будет делать дальше.

Пару секунд Грейс ничего не делала. Сидела рядом со мной, понурив плечи, и все. Затем очень медленно подняла лицо и посмотрела на меня.

Я кивнула.

Грейс смотрела еще мгновение. Затем встала, обошла стол, присела и начала собирать с пола гвоздики.

Маккензи несколько секунд наблюдала за ней, затем обвела взглядом стол, и в ее глазах засветилось новое выражение. Мы сидели молча. Грейс тем временем подняла все гвоздики, поставила их в ведро и протянула Маккензи.

– Очень хорошо, Грейс. Я впечатлена, – сказала та и жестом указала на стол. Когда она заговорила снова, вновь в упор посмотрела на меня.

– Полагаю, ты можешь остаться. Пока.

22

Мы почувствовали запах океана, лишь когда до него оставалось десять миль, и даже тогда я не была уверена, понимает ли Терри, что это за запах. Она села сзади с Кортни со стороны водителя, чтобы у нее был хороший вид на водную гладь, как только шоссе подойдет достаточно близко.

Я оглянулась на нее с пассажирского сиденья машины Дэниела.

– Чувствуешь запах?

Окна были опущены, и косички Терри танцевали вокруг ее головы.

– Какой? – спросила она.

– Океана.

Небо было безоблачным, солнце ярким. Пока что мимо нас проносились только дома, песок и высокая трава. Терри посмотрела в окно, понюхала воздух и покачала головой.

– Нет, не чувствую.

Она сказала это почти виноватым тоном, как будто боялась обидеть меня.

Я улыбнулась ей.

– Не волнуйся. Скоро приедем.

Повернувшись назад, я поймала на себе взгляд Дэниела. Я улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. В кои веки он казался искренне счастливым. Телефон лежал у него на колене. «Гугл-карты» были открыты, синяя линия вела нас вперед по шоссе, которое, как и следовало ожидать, этим поздним субботним утром было полно машин.

– Сколько еще ехать? – спросила я.

Дэниел взглянул на свой телефон.

– В зависимости от пробок. Вообще минут десять.

– Мама, у тебя есть жвачка для пузырей? – спросила Терри с заднего сиденья.

Кортни не стала делать вид, что проверяет свою сумочку – она уже знала ответ, – и просто сказала:

– Нет, детка, нет.

– У меня нет жвачки для пузырей, – сказала я, – но есть простая.

Я открыла сумочку и стала рыться в ней, пока не нашла на самом дне желтую пачку, все еще запечатанную с тех пор, как я купила ее в «Уолмарте». Я разорвала ее и протянула Терри пластинку. Пожевав ее пару секунд, она улыбнулась мне.

– Вкусно, – сказала она. – Спасибо.

– Хочешь взять всю?

– Ага, если можно.

Она забрала у меня пачку. Я откинулась на спинку сиденья, глядя через лобовое стекло на машины впереди нас. Минуту спустя я услышала, как Терри громко сопит, втягивая воздух.

– Тетя Эмили?

«Тетя Эмили». Услышав, я улыбнулась.

– Да?

– Мне кажется, я чувствую запах.

– И чем здесь пахнет?

Она на миг задумалась.

– Солью?

– Не понимаю, о чем вы двое говорите, – сказал Кортни. – Лично я чувствую вонь дохлой рыбы. Дэниел, разве ты не чувствуешь вонь дохлой рыбы?

С этими словами она наклонилась и пощекотала дочь. Та радостно захихикала. Я украдкой взглянула на Дэниела. Он с улыбкой посмотрел на них в зеркало заднего вида. Заметив, что я наблюдаю за ним, откашлялся.

– Почти приехали.

* * *

Неудивительно, что возле променада не было бесплатных парковочных мест, а платные стоили невероятно дорого. Впрочем, ничего страшного, потому что мы лишь планировали высадить Дэниела и Терри. Но Кортни хотела побыть рядом с дочерью, когда та впервые увидит океан, поэтому Дэниел высадил их в зоне, запрещенной для парковки, и оставил машину мигать фарами. Мы с ним вышли и встретились у капота машины.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Не за что.

В другой, параллельной жизни Дэниел наклонил бы голову, чтобы поцеловать меня в губы и, возможно, даже обнял. Но он не сделал ни того ни другого, поэтому я приподнялась на цыпочках и коснулась губами его губ.

Он явно этого не ожидал и просто постоял секунду, ничего не делая. Затем наклонился, чтобы поцеловать меня в ответ, но к тому моменту я уже отступила назад и смотрела мимо него на толпу людей на другой стороне улицы.

Услышав мой едва слышный вздох, Дэниел нахмурился.

– Эмили?

Я ответила не сразу, все еще глядя на оживленный перекресток.

– Эмили, – сказал Дэниел уже более настойчиво и коснулся моей руки. Я моргнула, посмотрела на него, затем на толпу через улицу.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

В этот момент на променаде появились Кортни и Терри и направились в нашу сторону. Шлепанцы Терри нетерпеливо хлопали по ступеням.

Дэниел бросил на меня еще один обеспокоенный взгляд, а затем с улыбкой повернулся к ним.

– Ну? Как тебе океан?

– Потрясающе! – крикнула Терри.

Кортни быстро обняла дочь, а Дэниел вернулся к багажнику и вытащил рюкзак, набитый полотенцами, флаконами с солнцезащитным кремом, бутылками с водой и пластиковыми пакетами с крекерами «Золотая рыбка» и кренделями. Более чем достаточно для тех нескольких часов, которые потребуются нам с Кортни, чтобы съездить в Риджуэй-Фарм и обратно.

Дэниел подошел ко мне и снова коснулся моей руки. На его лице вновь читалось беспокойство.

Я вымучила улыбку.

– Все в порядке. Желаю приятно провести время.

– Непременно.

Он посмотрел на Терри.

– Готова?

– Готова!

Дэниел улыбнулся нам и поправил солнцезащитные очки.

– Увидимся.

* * *

Согласно картам «Гугла», Риджуэй-Фарм в часе езды от пляжа. Я вела машину, Кортни сидела впереди на пассажирском сиденье. Окна все еще были опущены, и ветер трепал наши волосы.

– Дэниел, похоже, отличный парень, – сказала Кортни.

Я не ответила.

– Эмили, что с тобой?

Я растерянно моргнула и посмотрела на нее.

– Что? Да, я в порядке.

– Ты уверена? Ты как будто… слегка не в себе.

Что я должна была на это сказать? Что пока я стояла с Дэниелом на тротуаре, на миг посмотрела на перекресток и подумала, будто видела Грейс?

Это длилось всего секунду, не больше. Просто женщина с бледным лицом и темными волосами стояла на другой стороне улицы и смотрела на меня. Но когда я моргнула и посмотрела снова, ее там не оказалось. Как будто ее вообще никогда там не было.

– Нет, я в полном порядке. Просто сегодня я не выспалась.

– Хочешь, чтобы я села за руль?

– У тебя вообще есть водительские права?

Кортни хитро улыбнулась мне, но тотчас посерьезнела.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Господи! – сказала я. – Да, со мной все в порядке. Честное слово.

Но так ли это? Может, мне начало мерещиться всякое. Похоже на то. Нет причин не говорить Кортни, но меня беспокоило, что она скажет, как отреагирует.

– Ладно, что ты сказала про Дэниела?

– Я сказала, что, похоже, он отличный парень.

– Верно, отличный.

– И ты еще не окольцевала его? Девушка, я не знаю, чего вы ждете. И вообще, что ты рассказала ему о нашей поездке?

– Что я узнала о другой старой подруге, которая скончалась пару месяцев назад. Сказала, что мы хотим отдать дань уважения ее жене, но это возможно лишь тогда, когда кто-то присмотрит за твоей дочерью. Похоже, ему понравилась идея потусоваться на пляже весь день.

Это было более или менее правдой. Но потребовало гораздо больше доводов, чем несколько лет назад, когда отношения между нами были лучше. Тогда Дэниел без вопросов сделал бы для меня все, что угодно. Он и сейчас был готов ради меня на все, но, помимо простой любви и преданности, ему требовалась причина. Раз уж он планировал провести день в качестве волонтера в клубе «Мальчишки-девчонки», я предложила ему вместо этого взять на себя волонтерскую заботу о дочери Кортни.

Кортни ссутулилась на сиденье и посмотрела в окно.

– Я бы предпочла, чтобы мы все остались на пляже. Чем ближе подъезжаем, тем боязней мне становится.

– Мне тоже. Будет неловко свалиться на ее голову из ниоткуда. Нет никакой гарантии, что она заговорит с нами, если вообще там будет.

– Как я уже сказала, сегодня рано утром я позвонила на ферму. Спросила, будет ли сегодня там Шарлотта. Мне сказали, что да, она будет давать уроки, как и каждую субботу. Но я имела в виду не это.

Я бросила на нее недоуменный взгляд.

– И что ты имела в виду?

По-прежнему глядя в окно, Кортни ответила:

– Страшно представить, что она может нам рассказать.

23

Местечко Риджуэй-Фарм оказалось не столь обширным, как я себе представляла. Обычная ферма в четверти мили от дороги, с двумя конюшнями за жилым домом из белого кирпича с синей отделкой и заборами, которые, казалось, тянулись здесь повсюду. В одном из загонов паслось несколько лошадей, а в другом какая-то женщина водила по кругу лошадь с сидящим на ней ребенком.

Я припарковалась у ближайшей к этому полю конюшни. Рядом с нами стояла видавшая виды «Тойота Королла» с огромной вмятиной на заднем бампере и отсутствующим колпаком на одном колесе.

– Я всегда думала, что люди, которые ездят на лошадях, состоятельны, – сказала Кортни, отстегивая ремень безопасности.

– Возможно, это она.

Я указала подбородком на женщину средних лет в джинсах и футболке, стоящую на внешней стороне ограды. Наклонившись и опираясь локтями на верхнюю перекладину забора, она наблюдала за лошадью и наездником.

Мы вышли из машины. Небо было ослепительно голубым, воздух – теплым и благоухал сеном и свежескошенной травой.

Когда мы подошли, женщина улыбнулась нам и негромко поздоровалась.

Мы улыбнулись в ответ и принялись наблюдать за Шарлоттой. Та медленно обводила лошадь вокруг ряда оранжевых конусов. Вне всяких сомнений, она была красива: темно-коричневая кожа, длинные черные волосы собраны в хвост.

На ней были джинсы, ковбойские сапоги и клетчатая рубашка.

Ребенок на лошади был в джинсах, на голове что-то вроде большого велосипедного шлема. Похоже, у него были проблемы с вниманием, он постоянно отвлекался. Шарлотте приходилось примерно каждые десять секунд перенаправлять его. Не помогало и то, что приехали мы с Кортни, добавив еще больше отвлекающих факторов.

В какой-то момент Шарлотта оглянулась через плечо, нахмурилась, а затем вновь переключила внимание на мальчика.

Через пару минут стоявшая у забора женщина тихо заговорила:

– Это мой сын. Его зовут Адам. Последние два месяца мы приезжаем сюда каждую субботу. Шарлотта с ним отлично ладит, и он обожает лошадей. Хотя… – улыбка, – он довольно легко отвлекается.

Я улыбнулась женщине.

– Это замечательно.

– Ваш ребенок работает с Шарлоттой?

Прежде чем я успела ответить, Кортни опередила меня:

– Мы здесь по той же причине. Я подумываю, не записать ли мне сюда дочь.

– У нее тоже аутизм?

– Да, – сказала я прежде, чем Кортни успела открыть рот. – Ей поставили диагноз, когда ей было два года. Ей сейчас шесть, и один из ее врачей порекомендовал ей заниматься здесь.

Улыбка женщины стала еще шире.

– Думаю, ей понравится. Между ребенком и лошадью существует особая связь. По крайней мере, я вижу это у Адама. Этим утром с ним было нелегко. Он отказывался выполнять мои просьбы, набрасывался на меня с кулаками, но как только я посадила его в машину и он понял, что мы едем сюда, он тут же успокоился. Он любит кататься на Джаспере.

Похоже, Джаспер – эта самая лошадь.

– Единственный недостаток, – улыбка женщины исчезла, – наша страховка не покрывает иппотерапию[11]. Так что я плачу из своего кармана. Но Шарлотта великолепна. Она разработала для нас план оплаты в рассрочку.

Воцарилось молчание, и женщина вновь переключила внимание на сына.

Внутри загона Шарлотта продолжала водить Джаспера между конусами, перенаправляя внимание Адама всякий раз, когда он смотрел на свою мать или в сторону, на другую часть фермы. Она продолжала делать это еще минут пять, затем повела лошадь к нам. Бросив на нас с Кортни еще один любопытный взгляд, она улыбнулась матери Адама.

– У него получилось отлично.

Мать мальчика просияла.

– Еще бы, – сказала она. – Ведь они с Джаспером лучшие друзья.

Как только его мать заговорила, мальчик вновь покосился на нас.

– Адам, ты просто молодец!

Мальчик расплылся в улыбке. Шарлотта остановила Джаспера, взяла вожжи и привязала их к коновязи.

– Готов, Адам? – спросила она.

Мальчик почти не отреагировал, по-прежнему глядя на мать в ожидании подсказки.

– Адам, слушайся мисс Шарлотту. – И только после нескольких таких подсказок он моргнул и посмотрел на Шарлотту. В этот момент та потянулась, чтобы снять его с лошади.

Поняв, что его снимают с Джаспера, Адам истошно завопил. Лошадь, надо отдать ей должное, почти не отреагировала. Я не удивилась. Животные могут быть непредсказуемыми, но лошади-терапевты, такие как Джаспер, были выбраны не просто так. Громкие звуки их не пугали. Кроме того, Джаспер, вероятно, привык к Адаму и знал, что тот не представляет угрозы.

– Все хорошо, все хорошо, – ворковала Шарлотта, ставя Адама на землю. Его лицо сделалось красным, и он попытался ударить Шарлотту, но было ясно, что он даже не знает, как сжать кулак. Кроме того, он был крохотный, весом не более шестидесяти фунтов. Между тем Шарлотта продолжала ворковать: – Все в порядке, Адам, мы делаем это каждый раз, не так ли, мы прощаемся с Джаспером. – Она легко отражала его удары, пока его самого это не утомило.

В конце концов ей удалось успокоить мальчика. Она подвела его погладить Джаспера, и он с радостью это сделал. Затем она за руку отвела его к воротам, где его уже ждала мать, готовая опуститься на колени и заключить его в объятия.

– Ты молодец, дорогой!

Лицо Адама посветлело. Он все время косился на нас, новых для него людей. Я испугалась, что наше присутствие может его спровоцировать. Ведь обычно нас он здесь не видел. Вдруг это еще больше выведет его из себя?

– В это же время на следующей неделе? – спросила Шарлотта у матери Адама.

– Было бы прекрасно. На следующей неделе у меня получка, и тогда я могу принести чек.

– Хорошо.

Мать Адама взяла сына за руку и подняла ее.

– Попрощайся, Адам.

Адам продолжал таращиться на Джаспера.

– В следующий раз, – сказала его мать, и надежда в ее голосе тронула мое сердце.

Шарлотта с энтузиазмом кивнула.

– Обязательно. Желаю вам обоим отличных выходных.

– Мы постараемся. – Затем, словно вспомнив, что они не одни, мать Адама указала на Кортни. – Да, и она хочет поговорить с вами о том, как ей записать на занятия ее дочь.

Как только Адам и его мать уехали, Шарлотта вернулась к Джасперу и отвязала поводья от столба.

– У нас на сегодня назначена встреча? Не могу припомнить, но, возможно, это просто вылетело у меня из головы.

Как и в случае с Филипом, мы с Кортни быстро переглянулись, поняв, что у нас нет точного плана игры. Обе ждали, что другая заговорит первой. Шарлотта заметила напряженную паузу, и ее голос тотчас сделался настороженным.

– Чем могу помочь?

Я тихонько откашлялась и сразу, как говорится, пошла в атаку.

– Мы хотели поговорить с вами о Дестини.

Повернувшись на каблуках сапог, она плавно переместилась и оказалась по одну сторону от Джаспера, а мы – по другую. Ее карие глаза холодно посмотрели на нас через спину лошади.

– Кто вы такие?

– Мы одноклассницы Дестини. Недавно узнали, что она умерла, и хотели выразить вам наши соболезнования.

Жесткий взгляд Шарлотты метался с меня на Кортни и обратно.

– И это все?

– Нет. У нас также возникли вопросы.

– Какие вопросы?

– Нам интересно, как она умерла. Об этом в ее некрологе не сказано.

Ее лицо оставалось бесстрастным, словно она пыталась держать нервы в кулаке. Разговор явно зашел не туда. Боясь, что мы очень скоро упустим последнюю возможность, я спросила, что называется, в лоб:

– Дестини покончила с собой?

Время как будто остановилось. Шум ветра, лошади на соседнем поле, птицы на деревьях… Стало удивительно тихо.

– Кто вы? – спросила Шарлотта.

– Я – Эмили Беннет. Она – Кортни Салливан.

Кортни подняла руку, чтобы помахать, словно это могло помочь, но Шарлотта, похоже, даже не заметила. Что-то изменилось в ее глазах. Словно кто-то щелкнул выключателем.

– Господи, – прошептала она. – Эмили и Кортни.

Мне не понравилось, как она это сказала, как будто она нас уже знала.

– Дестини рассказывала о нас?

– Да. О том, что вы и ваши подружки сделали с Грейс Фармер.

Теперь настала моя очередь обуздать нервы.

– Вы знаете о Грейс?

Шарлотта посмотрела мне в глаза.

– Конечно, знаю. Она причина смерти Дестини.

24

Пока Шарлотта ставила Джаспера в стойло, мы ждали снаружи. Вскоре она появилась снова – с плеча свисал рюкзак, между пальцами зажата электронная сигарета.

– Когда мы познакомились с Дестини, я была злостной курильщицей. Она этого терпеть не могла. Ей был противен запах, которым провоняли мои волосы и одежда, но больше всего – вкус моих губ, когда мы целовались. Я знала, что сразу не брошу, поэтому даже спустя два года все еще дымлю вот этими.

Она подняла электронную сигарету, тонкую серебристую трубку, и тупо уставилась на нее.

– С тех пор как умерла Дестини, я курю их все больше и больше. Меня не раз подмывало перейти на настоящие, но я просто не могу этого сделать. Хочу, но не буду.

Я снова откашлялась, надеясь вывести ее из оцепенения.

– Что случилось с Дестини? Как в этом замешана Грейс?

Шарлотта посмотрела на меня и вновь затянулась.

– Знаю, знаю. Вот почему вы здесь. Часть меня хочет сказать вам, но другая… Другая хочет послать вас обеих на хрен.

Сказав это, она несколько мгновений наблюдала за нами, вероятно, ожидая какую-то реакцию, но ни Кортни, ни я не сдвинулись с места. Просто стояли молча и ждали. Что касалось нас, она могла злиться сколько угодно. Она потеряла жену. Она имела право злиться.

Шарлотта затянулась электронной сигаретой и покачала головой.

– Возможно, я несправедлива. Я знаю, вы двое не виноваты в смерти Дестини. Судя по истории, которую она мне рассказала, она также была замешана в случившемся. Вы все были популярными девочками в школе, сказала она. По какой-то дурацкой причине вы называли себя гарпиями. Честно говоря, я, когда училась, ненавидела популярных девочек.

– Я тоже не фанатка.

Шарлотта медленно улыбнулась мне.

– Кстати, ты ей нравилась. Она рассказала мне пару лет назад, примерно в то время, когда мы только начали встречаться. Мы говорили о том, когда впервые поняли, что лесбиянки. Лично я всегда подозревала, но только в колледже приняла этот факт. Все время встречалась с парнями, уверяла себя, что так положено, хотя это не приносило никакого удовлетворения. Дестини была моей первой девушкой, а потом стала моей женой. Как вам такое?

Это был явно риторический вопрос, поэтому и Кортни, и я промолчали. Шарлотта покачала головой и посмотрела на ферму.

– Во всяком случае, Дестини сказала мне, что поняла это рано. Я спросила ее, кто был ее первой любовью. Она ответила, что кто-то из ее класса. Девочка по имени Эмили. Вы когда-нибудь догадывались?

Я вспомнила те выходные перед Рождеством в торговом центре, когда Дестини обняла меня в торговом центре возле бутика «Хот топик». Я также вспомнила, как Дестини всегда старалась утешить меня, когда Маккензи и другие девочки отвергали мои предложения. То, как она всегда оказывалась рядом со мной в столовой или в кино. Я воспринимала ее как друга, союзника против Маккензи и не более того, но, честно говоря, так боялась потерять свое место в группе, что не сумела заметить ее симпатии.

На вопрос Шарлотты я ответила просто и честно.

– Нет.

– Нисколько?

Я покачала головой. Шарлотта снова улыбнулась и пожала плечами.

– Понятно. Мне просто любопытно. Ладно, не имеет значения. Мне всегда казалось: круто, что Дестини была популярна в школе. Однажды я попросила ее показать мне ее школьные фото, но она сказала, что у нее их нет, и я ей поверила. Но после того как она рассказала мне, что ваша компания сделала с Грейс, я начала задаваться вопросом: может, ей просто не хочется смотреть на эти фото, даже если они есть?

– Мы были юными, – тихо сказала я.

– Не такими уж и юными, – возразила Шарлотта. – Вы были в восьмом классе. Вам было по четырнадцать лет. Вы выбрали жестокость.

– Мы здесь не для того, чтобы оправдываться за то, что произошло. Мы знаем, что это было нехорошо. Будь у нас возможность вернуться и что-то изменить, мы бы это сделали.

Шарлотта молчала. Ее взгляд скользнул с моего лица на поле, заборы и деревья за ними.

– Дестини познакомила меня с иппотерапией. Я ездила верхом почти всю мою жизнь, но мне такое и в голову не могло прийти… в смысле, что катание на лошади может быть терапевтическим средством для «особых» детей. Но это правда. Когда едешь верхом, ощущаешь настоящую связь с лошадью. Становишься с ней единым целым. Между вами возникает доверие. Я посетила несколько дополнительных занятий, и вот я здесь, делаю все, что в моих силах, чтобы помочь этим детям.

– Шарлотта?

– Да.

– Вы намеренно тянете время?

– Да.

Мы с Кортни переглянулись. Я не хотела давить слишком сильно или дать Шарлотте шанс умолкнуть. Казалось, ей хотелось рассказать нам, что случилось с Дестини, но ее что-то сдерживало.

– Мы приехали, чтобы поговорить, – сказала я. – Если вы не хотите нам ничего рассказывать, это ваше право. Но нам действительно нужно знать правду.

– Зачем?

Как и в случае с Филипом, мне не хотелось говорить слишком много. Она достаточно настрадалась. Ей не нужно знать, что Грейс Фармер могла быть виновата еще в чьей-то смерти. Что Грейс все еще была где-то там, возможно, готовилась терроризировать еще кого-то из нас.

– Она была нашей подругой.

Шарлотта скептически фыркнула и покачала головой.

– Вашей подругой? Когда вы в последний раз общались с ней? Когда в последний раз ее видели?

– Мы не хотим расстраивать вас, Шарлотта. Если вы хотите, чтобы мы ушли, мы уйдем.

– О, как любезно с вашей стороны, – с сарказмом сказала она, затем вздохнула и закусила губу. – Честно говоря, неважно, чего я хочу. Важно то, чего хотела бы Дестини. И я думаю, ей бы хотелось, чтобы вы знали.

На краткий миг воцарилось молчание, но только на миг. Мне было нужно, чтобы Шарлотта продолжала говорить. Особенно сейчас, когда удалось частично вызвать ее на откровенность.

– Как Грейс свела Дестини в могилу?

– Она этого не делала.

– Но мне показалось, вы сказали…

– Да, я сказала, что Дестини мертва из-за Грейс. Но Грейс никак не причастна к ее смерти.

Дестини начала видеть Грейс в разных местах, сказала нам Шарлотта, или кого-то, кого она принимала за Грейс. Однажды, гуляя по променаду. В другой раз в продуктовом магазине. Затем в торговом центре. Они шли, держась за руки, болтали о всяких пустяках, как вдруг Дестини застывала на месте как вкопанная. Шарлотта бросила на нее недоуменный взгляд. Дестини смотрела в толпу.

Первые пару раз Дестини лишь покачала головой и, когда Шарлотта спросила ее, что случилось, ответила, что ничего. Так оно и казалось. Пара дней без проблем, а затем они снова бывали на людях, и Дестини в очередной раз видела Грейс.

Правда, Шарлотта сомневалась, что это Грейс. Сама никогда никого не видела, хотя, разумеется, не знала, как выглядит Грейс. Дестини хватала Шарлотту за руку, указывала и спрашивала у нее, не видела ли та Грейс. Шарлотта всякий раз смотрела, но ничего не видела.

– Нет, конечно, я видела людей – мы с ней часто бывали на людях, – но это ни разу не был тот человек, о котором думала Дестини. Однажды, когда мы были в торговом центре, она попыталась сфотографировать Грейс, но все снимки получились размытыми, нечеткими. Однажды Дестини бросилась в толпу, преследуя ее, но, конечно, так и не нашла.

Шарлотта умолкла и с прищуром посмотрела на меня.

– Это правда, – сказала она.

Я открыла рот, не зная, что сказать. Все это время я пыталась скрыть свои эмоции, пыталась вести себя так, как будто я – всего час назад – тоже не видела Грейс или какую-то женщину, похожую на Грейс. Шарлотта рассказывала нам историю о том, как Дестини сошла с ума, и, похоже, первым шагом к безумию было то, что ей повсюду мерещилась Грейс, и все мое существо хотело кричать криком.

– Не сомневайтесь, Эмили вам верит, – сказала Кортни.

Я быстро кивнула, приказав себе сохранять спокойствие, уверив, что на самом деле я ничего не видела на променаде, что это всего лишь мое воображение.

– Верно. Я вовсе не сомневаюсь в ваших словах. Просто все это… с трудом укладывается в голове. Сколько раз Дестини казалось, что она видела Грейс?

– Господи! Я не помню. Может, с десяток. И все это за два месяца. У Дестини начались проблемы со сном. Пропал аппетит. Это настораживало, но она упорно отказывалась сказать мне, что случилось. Когда в торговом центре она бросилась сквозь толпу, расталкивая людей, я не выдержала и сказала, что с меня хватит. Я потребовала, чтобы она рассказала мне, что происходит. Вот тогда она сдалась и рассказала мне о Грейс. А через две недели… умерла.

– Извините. Могу я спросить как?

Глаза Шарлотты затуманились слезами. Она вытерла их тыльной стороной ладони.

– Однажды она написала мне, что устала, хочет лечь спать и любит меня. Я не придала этому особого значении. Просто решила, что она собирается вздремнуть. Но когда я пришла домой, нашла ее в гараже. Она была за рулем. Двигатель еще работал.

Кортни прижала ладонь ко рту.

– Боже!

– Она оставила записку? – уточнила я.

Шарлотта кивнула и снова вытерла глаза.

– В некотором роде.

– То есть?

– Если под запиской вы имеете в виду какое-то объяснение, то нет. Она не объяснила, почему сделала то, что сделала. Ее последнее послание мне было лишено всякого смысла. Всего одно слово.

– Какое слово?

– «Веспер». – Шарлотта снова умолкла и хмуро посмотрела на нас. – Оно что-нибудь для вас значит?

Мы с Кортни покачали головами.

– И для меня. И для родителей, и для брата Дестини. Я погуглила слово – оно означает вечернюю молитву или богослужение, но смысла это не прибавило, скорее, наоборот. Никто из нас не был религиозным. Я подумала, что, возможно, виновата автозамена. Но хоть убей, не могла понять, что она, возможно, пыталась напечатать.

– То есть она прислала вам слово «веспер»? И все?

– Да. Я была занята на работе. Примерно через час я увидела его и отправила ей вопросительный знак. Но ответа не последовало. Все это время меня… – голос Шарлотты дрогнул, – меня мучил вопрос, что было бы, если бы я ответила раньше. Вдруг это что-нибудь изменило? Что… если бы я позвонила ей, возможно, она бы не покончила с собой. Как вы думаете, такое возможно? Что я могла неким образом ее спасти?

25

Говорят, власть развращает. Обычно при этом имеют в виду людей на верхушке пищевой цепочки.

Полицейских. Судей. Топ-менеджеров корпораций. Конгрессменов. Президентов.

А не четырнадцатилетних девочек из средней школы в центральной Пенсильвании.

Оглядываясь в прошлое, предположу, что эту власть создала наша близкая дружба. Если бы нас разлучили, какая бы власть у нас ни была? От нее ничего не осталось бы.

Маккензи была абсолютно бессердечной, но разве смогла бы она в одиночку сделать с Грейс то, что сделали мы сообща? Решилась бы хоть одна из нас на такое без поддержки других?

В одиннадцатом классе наш учитель английского мистер Хьюстон заставил нас прочитать «Повелитель мух» Голдинга. Когда класс дочитал книгу, он выдвинул теорию, что описанных в романе событий не произошло бы, если бы на острове оказались девочки. Он утверждал, что девочки более рациональны и лучше умеют работать в команде, и события не развивались бы так трагично.

Были бы трения? Конечно. Борьба за власть? Непременно. Но в конце концов разум бы возобладал и девочки преодолели бы свою низость, и все остались бы живы, когда на остров прибыл морской офицер.

Большинство учеников кивнули, признавая правоту Хьюстона. Но меня просто так не проведешь, как и Кортни, которая училась в том же классе и которая через месяц узнает, что беременна. Мы с Кортни понимали: власть развращает и девочки могут быть не менее жестокими манипуляторами, что и мальчики, если не больше. Окажись мы на этом острове в восьмом классе, у Грейс не было бы ни малейшего шанса предпринять попытку самоубийства, потому что мы бы вынюхали самых слабых на раннем этапе, и она закончила бы как Хрюша, раздавленный валуном.

* * *

– Хочу принять душ, – сказал Дэниел, когда мы вошли в наш таунхаус. Бросив рюкзак у двери, он начал подниматься по лестнице, на ходу стягивая через голову футболку и обнажая загоревшую на солнце спину.

Я проводила его взглядом, не зная, стоит ли мне увязаться за ним. Когда-то мы так и делали – вместе принимали душ, намыливали друг друга под струями воды, – но я не могла вспомнить, когда это было в последний раз. Возможно, сейчас был тот самый момент. Дэниел мог бы получить неплохое вознаграждение за то, как целый день терпел дочь Кортни, хотя на самом деле Терри была молодчина и не доставляла проблем, по крайней мере, так сказал Дэниел. После того как мы высадили их в Хайленд-Эстейтс, я дала ему шанс высказать все свои упреки, но он не сказал о поездке ни одного отрицательного слова.

Когда я поднялась наверх, он все еще был в душе. Я, закусив губу, задержалась за дверью ванной. Спросить, не хочет ли он, чтобы я к нему присоединилась? В параллельной реальности я бы даже не сомневалась – разделась бы и вошла в душ. Дэниел немедленно повернулся бы ко мне – уже с эрекцией – и притянул меня к себе.

У нас с ним был чудесный момент на пляже, не так ли? Я поцеловала его, и он наклонился, чтобы поцеловать меня в ответ. Но в тот миг, когда я отстранилась, я заметила стоящую на оживленном перекрестке Грейс. Просто бледное лицо среди многолюдной толпы. Бледное лицо смотрело на меня точно так же, как оно смотрело на Дестини, прежде чем сломать ее, та решила, что с нее достаточно, и…

– Нет, – прошептала я, качая головой, словно пытаясь ее прояснить. – Я не видела Грейс. Никого не видела.

Я отвернулась от ванной комнаты и, обнаружив на прикроватной тумбочке свой ноутбук, открыла крышку и поискала в «Гугле» Грейс Фармер. Кортни сказала мне вчера вечером, когда мы с ней возвращалась из гриль-бара, что попробовала найти ее, но безуспешно, но я решила попытать счастья сама.

Как и сказала Кортни, тотчас выскочило несколько разных людей, но – она вновь оказалась права – ни одна из них не была нашей Грейс Фармер.

Кстати, откуда приехала Грейс? Откуда-то из северной части штата, это все, что мы из нее вытащили. Она почти никогда не рассказывала, тем более о себе. Мы знали, что она переехала в Лэнтон с матерью, но мы ни разу не были в их квартире.

Я вспомнила частного детектива, которого наняла в старшей школе. Помнила его лицо, его низкий голос, то, как он излучал властность, но имя ускользало от меня. Я погуглила частных детективов в нашем районе, думая, что это как-то поможет мне вспомнить, но ни один из результатов поиска ничего не дал.

Я все еще сидела на кровати, скрестив ноги, когда Дэниел вышел из ванной. Обернув вокруг талии полотенце, он сушил волосы.

Он ничего мне не сказал. Я ничего ему не сказала.

Боже, как я это ненавидела! То, что случилось с нашими отношениями. Когда-то любовники, теперь соседи по комнате. Делим квартплату и коммунальные услуги. Мы никогда не ходили обедать в ресторан. Никогда не ходили вместе в супермаркет. Один из нас начинал составлять список, а другой заходил в магазин и покупал все, что было записано. Молоко. Хлеб. Мюсли. Йогурт. Тампоны.

Я помнила, что Лиза говорила о том, что Дэниел не намерен разрывать наши отношения: он хороший парень, но эмоционально недостаточно силен, чтобы постоять за себя.

Мой сотовый завибрировал на тумбочке. Я протянула руку и увидела сообщение от Кортни.

Она прислала фотку. Терри с комичной улыбкой на лице обнимает гигантскую плюшевую панду, которую выиграл для нее Дэниел. Он тогда пошутил насчет того, что был вынужден сыграть сто раз, чтобы сбить на променаде несколько дурацких бутылок и выиграть этого медведя. Но он сказал это с веселой улыбкой, и было понятно, что при необходимости он сыграл бы еще сто раз.

Телефон завибрировал снова.

Скажи Дэниелу, что Терри в восторге от своего нового медведя!

Я улыбнулась, открыла рот, чтобы произнести его имя, но когда подняла глаза, Дэниел уже был одет в футболку и спортивные штаны и выходил из спальни.

Телефон завибрировал, доставив третье сообщение.

Кстати, Элиза ответила мне. Сказала, что может встретиться с нами завтра вечером. Заберешь меня в 6?

У меня свело живот. Я видела Элизу в кабинете психотерапевта и едва могла дышать. И вот теперь после всего этого я должна сидеть напротив нее. Я сомневалась, смогу ли я пошевелить языком, чтобы сказать что-то внятное.

Прошло более десяти лет с тех пор, как я в последний раз разговаривала с той, кто когда-то была моей лучшей подругой, моим спасательным кругом, оберегавшим от Маккензи.

Я быстро ответила «да», затем отложила телефон в сторону и закрыла ноутбук. На ходу снимая одежду, направилась в ванную. Дэниел оставил вытяжку, но в воздухе все еще висел густой пар.

В душе я встала неподвижно, опустив голову и подставив под струи затылок. Моя правая рука лежала на регуляторе температуры, постепенно ее повышая. Интересно, какой силы боль я смогу вынести?

26

В те выходные мы пригласили Грейс в торговый центр, и Маккензи уговорила ее «позаимствовать» что-нибудь в одном из магазинов. Мы сидели за нашим обычным столиком в фудкорте. ДБ и ее клики нигде не видно.

– Это никакое не воровство, – вещала Маккензи заговорщическим полушепотом. – Никто из нас не ворует. У нас у всех денег завались, кроме, разве что, Беннет, потому что ее предки в основном живут на продуктовые талоны.

Она сказала это так, будто я отсутствовала – даже не взглянула в мою сторону, – и это было еще обиднее. Потому что я поняла: точно так же Маккензи говорила и обо мне, когда меня не было рядом. Как будто я просто случайная прохожая, а не та, кого она знает с подготовительного класса.

Я открыла было рот, желая сказать что-то вроде «да пошла ты, сука», но Элиза перехватила мой взгляд и еле заметно качнула головой. Выражение ее лица говорило: не стоит.

Маккензи кивнула на одежду Грейс – потертые джинсы, простые кроссовки и футболку – и разочарованно вздохнула.

– Судя по твоим шмоткам, я делаю вывод, что у вас тоже с деньгами не густо. Но это нормально. Это может сработать. Опять же, это не воровство. Лишь доказательство того, что ты можешь сделать что угодно и избежать наказания. Тебе ведь этого хочется, Грейс, не так ли? Ты ведь хочешь быть той, кому все сойдет с рук.

Грейс покорно кивнула. Маккензи сверкнула ослепительной улыбкой. Ее зубы были такими белыми и ровными, что казались почти искусственными.

– Вот и молодчина, – сказала она. – А теперь давай докажи, что у тебя есть все, что нужно, чтобы стать гарпией.

В итоге мы ждали возле «Мейсиз». Элиза вызвалась сопровождать Грейс в магазин, чтобы присматривать за ней и убедиться, что она не притворяется и не привлекает к себе чрезмерное внимание сотрудников.

«Мейсиз» находился на краю торгового центра, и мы сидели на двух скамейках, разговаривали и смеялись, в общем, вели себя так, будто просто присели отдохнуть, пока минут через десять Грейс и Элиза не вышли из магазина. Грейс шла скованно, глядя в пол, но так она ходила всегда. Элиза слегка кивнула нам, и этого кивка было достаточно.

Вернувшись в фудкорт, Грейс вытащила из кармана крошечный флакон духов. Это был дорожный флакончик, внутри чуть меньше унции жидкости, но это не имело значения. Грейс довела дело до конца. Она его украла.

– «Дольче и Габбана», – едва не выкрикнула Маккензи, впечатленная, и брызнула немного на тыльную сторону ладони. – И запах ничего. Мне нравится.

Она протянула остальным руку, чтобы мы могли понюхать запах. Я единственная, кто не стал этого делать. Это не осталось незамеченным, но Маккензи предпочла проигнорировать меня и повернулась к Грейс.

– Ты, конечно, можешь оставить его себе, Грейс, в конце концов, это ты его позаимствовала, но ты не будешь возражать, если я возьму?

Разумеется, Грейс не стала возражать, хотя мне было интересно, что бы сделала Маккензи, ответь ей Грейс отказом. Первый признак независимости. Возможного неуважения. Эта мысль взволновала меня и напомнила, что лично я на самом деле ничего не украла. А значит, именно Грейс утвердила себя как гарпия, а я – нет.

Вот почему на следующий день, когда мы с мамой были в «Уолмарте», я пыталась украсть серьги. Чтобы доказать себе, что я могу. Что мне хватит смелости.

Разумеется, меня застукали, а потом родители посадили меня под домашний арест, что означало, что следующие два уик-энда меня с девочками не будет. Включая тот второй, после которого почти все в школе назвали Грейс Фармер шлюхой.

* * *

О случившемся я узнала от Дестини. Раннее утро понедельника, мы вдвоем в туалете между уроками. Дестини сказала мне, что они все были дома у Маккензи, даже Грейс. В итоге они оказались на Ферме.

Но не только девушки. Там было и несколько парней.

Старшеклассники из десятого или одиннадцатого класса – она не знала, из какого именно. По ее словам, все они как будто сошли со страниц каталога одежды «Аберкромби и Фитч». Спортивные – не иначе как из одной команды по лакроссу[12] или футболу – с потрясающими улыбками, в шортах и ярких поло, волосы уложены с помощью геля.

Они уже были там, когда нагрянули девочки, и у них было пиво и травка. Маккензи знала одного из них, подошла и заговорила с ним, смеясь своим фальшивым смехом. (Говоря это, Дестини закатила глаза.)

Вскоре Маккензи позвала других девочек присоединиться к ним. Мальчишки поделились пивом и травкой, Кортни – содержимым бутылки водки «Грей гуз», которую она умудрилась утащить из дома. Примерно через час они сидели на пыльном деревянном полу – на Ферме не было мебели – и все до единого были изрядно пьяны.

Именно тогда Маккензи с озорной улыбкой на лице повернулась к Грейс.

– Ты когда-нибудь целовалась с мальчиком, Грейс?

Грейс сидела сзади, тихо улыбалась, смеялась, когда это требовалось, хотя, судя по ее глазам, Дестини подумала, что она тоже была изрядно пьяна. Трудно сказать – Грейс держалась скованно, – но на вопрос Маккензи она склонила голову и пожала плечами.

Маккензи наклонилась ближе к Грейс, их голые ноги соприкоснулись.

– Не смущайся, – прошептала она. – Ты когда-нибудь целовалась с мальчиком?

По-прежнему опустив глаза, Грейс слегка кивнула.

– Ооо! – театрально протянула Маккензи и расхохоталась вместе с остальными. Затем ее улыбка погасла, и ее лицо сделалось серьезным.

– А минет? Есть опыт по этой части?

Все, кроме Грейс, расхохотались. Грейс сидела молча, ссутулив плечи, по-прежнему ни на кого не глядя, и лишь раз кивнула.

– Не заливай, – сказала Оливия.

Маккензи подняла палец, призывая ее замолчать.

– Успокойся. – Она снова холодно улыбнулась Грейс. – Скажи нам, Грейс, ты проглотила или сплюнула?

Очередной взрыв смеха всех, кроме Грейс, которая продолжала смотреть в пол. Маккензи наклонилась ближе и заговорила сценическим шепотом:

– Лично я предпочитаю глотать. Вкус гадкий, но мальчикам это нравится. Не так ли, мальчики?

Мальчишки заулюлюкали и заорали в знак согласия. В душе у Дестини шевельнулось дурное предчувствие. Она была пьяна, да, и она решила, что Маккензи просто прикалывается, на то она и Маккензи, но вопросы ей не понравились, особенно перед старшеклассниками.

Как только все угомонились, Маккензи передала Грейс бутылку водки.

– Ты ведь впервые на Ферме, не так ли? Думаю, тебе не помешает экскурсия. Сделай еще глоток, и я покажу тебе верхний этаж.

Грейс, все еще потупив глаза, нерешительно сделала глоток из бутылки.

Маккензи почти мгновенно вскочила на ноги, схватила Грейс, и они вместе направились к лестнице. Маккензи попросила знакомого мальчишку помочь им. Он тотчас вскочил на ноги, и все трое исчезли, поднялись на второй этаж, который был таким же пустым, как и первый.

Минуту спустя Маккензи вприпрыжку вернулась по ступенькам вниз.

Одна. Она вернулась в круг и схватила «косяк». Через пару минут парень, который был наверху, спустился, и другой поспешил наверх.

Так продолжалось примерно в течение получаса: когда какой-то парень возвращался вниз, другой поднимался наверх, хотя Дестини отметила, что это сделали не все; возможно, трое или четверо, а остальные явно чувствовали себя не в своей тарелке и натужно смеялись.

К этому моменту, сказала мне Дестини, она уже утратила чувство времени. Все это происходило как будто на периферии, вне пределов ее досягаемости.

– Я знала, что это нехорошо, – сказала она за несколько секунд до того, как прозвенел звонок на третий урок. – Видела, как эти парни поднимаются наверх, один за другим, и… Ничего не сделала.

Через некоторое время мальчишки ушли, кое-кто с самодовольными улыбками. Некоторые, по словам Дестини, приветственно стукнулись кулаками. Один из них протянул Маккензи еще «косяк». Та, встав, передала его Кортни и жестом пригласила Элизу пойти за ней наверх.

Через пару минут они вернулись с Грейс.

Ее колени были грязными, шорты и футболка тоже. Волосы всклокочены. Она отказывалась смотреть нам в глаза. Как обычно глядя в пол, она опустилась на свое место в круге. Взяв новый «косяк», Маккензи сделала затяжку и улыбнулась ей.

– Ты хотела стать популярной, Грейс? Теперь ты популярна. Эти мальчики никогда тебя не забудут.

27

Машины матери на подъездной дорожке не было, поэтому я своим ключом открыла парадную дверь и вошла.

– Мам?

Нет ответа, как я и предполагала воскресным утром. Мать все еще посещала церковь.

Я выросла в этом доме, время от времени жила здесь в период учебы в колледже и аспирантуре, но после смерти отца больше не воспринимала его как свой.

Я не стала подниматься наверх. Через год после того, как я уехала учиться в колледже, родители решили превратить мою комнату в комнату для гостей, хотя они крайне редко принимали друзей или родственников с ночевкой. Упаковали все мои вещи и сложили их в подвале, перекрасили стены в темно-бежевый цвет, повесили новые шторы и заменили кровать на новую.

Тем не менее я поставила одну ногу на первую ступеньку, ведущую на второй этаж, и положила руку на перила. Возможно, когда я войду в мою старую комнату, это вызовет давно утраченные воспоминания. Поможет мне вспомнить имя частного детектива.

Но нет – как Шарлотта вчера возле конюшни, я тянула время.

Я убрала ногу со ступеньки и прошла через весь дом к двери, ведущей в подвал. В подвале все еще царил хаос. Печь, водонагреватель, стиральная машина, сушилка, осушитель воздуха в одном конце, картонные коробки и пластмассовые контейнеры в другом. Не все из них принадлежали мне, но значительная часть были моими.

Я смотрела на них, не зная, с чего начать. Вдруг мои поиски окажутся напрасной тратой времени? Я могла выбросить ту визитку. Или мои родители могли найти ее, когда убрали мою комнату, и выкинуть, решив, что это ненужный мусор.

Я могла легко получить нужный мне ответ с помощью простого телефонного звонка, но я не хотела этого делать. Разве только в самом крайнем случае.

* * *

Именно Бен предложил нанять частного детектива. Мы учились в выпускном классе и к тому моменту встречались почти два года. Между нами все становилась серьезно.

Я знала Бена с шестого класса. Мы были друзьями, но никогда не были близки.

Однажды в седьмом классе на катке Бен попросил меня покататься с ним, отчего я подумала, что, возможно, он влюбился. Если честно, я тоже была в него влюблена, но он был далеко не красавец, а недавно его лицо покрылось россыпью прыщей. В наших девчоночьих глазах он не был популярным парнем, и мне ничего не оставалось, кроме как сказать ему «нет».

Нет, выбор у меня был, но я думала лишь о том, что скажут Маккензи и Элиза, если я соглашусь покататься вместе с Беном, и этот страх быстро помог мне принять решение.

Позже, в старших классах, когда я поняла, что не имеет значения, популярен Бен или нет, мы снова начали разговаривать, проводить больше времени вместе и в конце концов встречаться. Бен бывал мил и забавен и обладал почти детским рвением выполнить любой мой каприз. Он вырос, стал стройным и подтянутым, и ему удалось избавиться от прыщей. У него были темно-карие глаза, короткие каштановые волосы и ямочки на щеках.

Как только между нами все стало серьезно, я совершила ошибку, рассказав ему слишком много. Поделилась с ним тем, что не давало покоя последние четыре года. И поскольку он был мальчишка – да, восемнадцатилетний, но все же мальчишка, – он меня неправильно понял. Не понял, что от него требуется одно – выслушать. Он же хотел помочь. Хотел исправить положение.

Его отец был полицейским, и когда я сказала Бену, как мне стыдно из-за того, что случилось с Грейс, как я хочу извиниться перед ней, ему пришла в голову идея нанять частного детектива. Я лишь пожала плечами, полагая, что он сказал это просто так, для красного словца, но он пошел и попросил у отца совета. Отец назвал имя недавно вышедшего на пенсию полицейского, который основал свою собственную сыскную контору.

Этот человек еще не открыл офис, поэтому встретил нас с Беном в кафе, и я объяснила, что хочу разыскать свою одноклассницу.

У меня почти не было информации о Грейс, кроме ее имени, но человек этот сказал, что посмотрит, что может сделать. Поскольку я была его первым клиентом и поскольку он работал с отцом Бена, он сделал скидку. Триста долларов вперед на покрытие расходов. Конечно, это недешево, сказал он, но с высокомерной улыбкой добавил: стоит того.

Разумеется, он так и не смог отыскать Грейс. Предложил вернуть мне деньги, но я отказалась. Он не дал мне никакой информации, ни слова не сказал о своей работе, но вручил визитку.

Помню, это была плотная картонная карточка с таким толстым шрифтом, что когда я провела по буквам большим пальцем, они напомнили шрифт Брайля.

Примерно в это же время отношения между Беном и мной начали портиться. Я перестала искать его в коридорах. Не всегда отвечала на его телефонные звонки, а когда он клал записки в мой шкафчик, не отвечала ему.

Лишь спустя годы я поняла: наш разрыв не имел ничего общего с Беном. Дело было во мне. Я годами лгала себе, запечатывала себя в стеклянной витрине, говорила себе, что не сломлена. Да, случившееся ужасно, но все позади и нужно двигаться дальше. Доверившись Бену и рассказав ему, что меня все еще преследует чувство вины, я сделала на стеклянной витрине трещину. И боялась того, что будет, если она разобьется, и надломленная я – истинная я – выйду наружу, поэтому сделала то единственное, что оставалось. Я оттолкнула его и ни разу не оглянулась назад.

28

Кортни потерла большим пальцем визитную карточку и пробормотала имя:

– Генри Циммерман. – Она посмотрела на меня. – Ты пробовала звонить по его номеру?

Не отрывая глаз от шоссе, я кивнула. «Уолмарт» был позади нас, а бар, где назначена встреча с Элизой, – впереди. Визитную карточку я нашла в куче старых коробок в подвале матери, именно там, где и надеялась найти. На прямоугольнике плотного картона был номер телефона и адрес электронной почты толстыми тиснеными буквами.

– Номер больше не отвечает. По крайней мере, голосом Генри Циммермана. Я получила ответ какой-то бухгалтерской фирмы.

– Ты искала его в Интернете?

– Искала. Ничего не нашла. Никакой свежей информации. Похоже, он больше не занимается сыском.

– В любом случае, почему ты зациклилась на нем? Сама сказала, он не справился.

– В том-то и дело. Не могу поверить, что он и вправду был настолько плох. По словам Бена, этот человек был отличным детективом. Не думаю, что ему было так сложно найти Грейс. Он знал ее имя, место, где она ходила в школу. Никогда не поверю, что он ничего не нашел.

Кортни повертела визитку между пальцами.

– Может, он ушел, потому что не справлялся?

– Может.

– Но ты так не думаешь.

– Скорее, надеюсь, что это не так. Я была совсем юной, когда наняла его, и очень сильно переживала. Честно говоря, мне даже стало легче, когда он сказал, что ему не повезло ее найти. Отчасти боялась того, что может случиться, если он отыщет Грейс. Что мне непременно захочется поговорить с ней. С одной стороны, именно этого я и хотела, но в то же время… Мне было страшно встретиться с ней лицом к лицу.

Я вспомнила, как сидела в той кофейне с Беном, как Генри Циммерман сидел напротив нас. В те минуты мне хотелось одного – уйти. Просто встать, извиниться, что мы зря потратили его время, и быстро уйди. Но я знала, что это расстроило бы Бена, и поэтому осталась.

– И сейчас? – подсказала Кортни.

– А сейчас я думаю: чушь собачья, что ему не повезло. Особенно учитывая предложение вернуть все деньги. – Я вздохнула, чувствуя себя совершенно измотанной. – Думаю, нужно поговорить с Беном.

– А это не будет неловко?

– Надеюсь, нет. Ты сказала, что он женат на Джулии Фриман?

Джулия была на год младше нас, звезда группы поддержки. Она напоминала мне Маккензи или то, какой по моему представлению Маккензи стала бы в старших классах: худощавая и подтянутая, с красивым ровным загаром, на губах блестящая помада, светлые волосы обычно собраны в хвост и ритмично покачиваются взад-вперед при ходьбе в такт движениям упругой попки. Она могла заполучить любого парня, какого хотела, и часто это делала, но в коридоре всегда улыбалась Бену, даже когда он и я, держась за руки, шли в класс.

– Верно, – сказала Кортни. – Мы не друзья в «Фейсбуке», но я дружу с Мелиссой Хоган. Помнишь ее? Она запостила несколько старых фоток со свадьбы Бена и Джулии. Вот тогда я их и нашла. Не смогла найти Бена, что, наверное, объяснимо, поскольку он полицейский, как и его отец. Но Джулия там. Правда, у нее закрытый профиль, но ты можешь увидеть ее аватарку: на снимке она держит ребенка.

Если от меня и требовалась некая эмоциональная реакция на известие о том, что мой бывший парень женился и стал отцом, ее не случилось. Я даже на миг задумалась, нормально ли это? Вдруг мне положено чувствовать что-то вроде обиды?

Но вместо этого я просто спросила:

– Как думаешь, сможешь связать нас с Беном?

Кортни криво улыбнулась.

– Конечно, могу. С кем, по-твоему, ты имеешь дело?

* * *

Как только Дестини рассказала мне, что случилось с Грейс, я поняла, что мне нужно найти Элизу.

Я отказывалась верить, что это правда. Элиза была участницей чего-то столь ужасного. Никто из нас не был ангелом, когда дело касалось секса, но, насколько я знала, ни одна из нас никогда не была в положении, когда не было бы возможности сказать «нет».

Когда прозвенел звонок с четвертого урока и все направились в столовую, я поспешила туда, продираясь сквозь толпу учеников. Элиза шла с Оливией, смеясь над чем-то, что та сказала, и я на миг подумала, что, возможно, они смеются над Грейс, над тем, что они позволили старшеклассникам сделать с ней.

Демонстративно игнорируя Оливию, я подошла к ним.

– Нам нужно поговорить.

Элиза с характерной для нее улыбочкой схватила меня за локоть и повела по коридору. Она сделала это машинально, просто увидела лучшую подругу и поспешила включить ее в группу.

– Конечно. О чем ты хочешь поговорить?

– Нет.

Я едва не сорвалась на крик и тут же вырвала локоть из ослабленной хватки.

– Что такое, Эмили? – сказала Оливия с неподдельным возмущением в голосе.

Я не ответила ей, сосредоточив взгляд на Элизе.

– Мне нужно поговорить с тобой наедине. Сейчас.

Элиза хмуро посмотрела на Оливию и велела ей идти вперед. Я поймала на себе взгляд Оливии, когда та прошла мимо. Она буквально впилась в меня, пытаясь прочесть мои мысли, но я проигнорировала ее. Ничего личного. Я бы сделала то же самое с Кортни, Дестини или Маккензи. Все они были на Ферме в субботу вечером, и, если верить Дестини, ни одна из них даже пальцем не пошевелила, чтобы помочь Грейс.

Как только мы остались одни, легкомысленная улыбка соскользнула с лица Элизы.

– В чем твоя проблема?

Лестница на второй этаж находилась всего в нескольких ярдах. Я схватила Элизу за руку и потащила вперед. Мы толкнули дверь и обнаружили двух шестиклассников, которые обжимались под лестницей.

– Марш отсюда! – сказала Элиза властным тоном королевы восьмого класса, и парочка поспешно выскочила в коридор. Скрестив на груди руки, она повернулась ко мне, пожала плечами и посмотрела на меня взглядом, который говорил: ну и?

– Грейс сегодня не пришла в школу.

– И что? Возможно, она заболела.

– Я знаю, что случилось на Ферме, Элиза.

Она стояла, расправив плечи и скрестив на груди руки – поза, которую они с Маккензи оттачивали на протяжении многих лет. Должна была означать их власть. Я подозревала, что Маккензи всегда делала это нарочно, но подумала, что, возможно, Элиза начала неосознанно подражать ей. И была права. После сказанного ее плечи поникли, и она тихо вздохнула.

– Скажи мне, что это неправда, – сказала я.

Элиза покосилась в сторону, и в этот момент я поняла. Не то чтобы я не поверила Дестини, но Дестини сказала, что была пьяна, так что был шанс, что она видела вещи не такими, какими они были на самом деле. Хотя Элиза, вероятно, употребила такое же количество алкоголя и травки, я доверяла ей больше. Так что, когда она отвернулась, я получила необходимое подтверждение.

– И как только вы позволили им сделать это с ней?

Элиза снова пожала плечами и состроила гримасу.

– Подумаешь. Невелика беда.

– Я слышала, парни делали это по очереди.

– Никто не пострадал. Мы с Маккензи потом поговорили с ней. Она сказала, что все в порядке. Она прекрасно выглядела.

– Почему ее сегодня нет в школе?

– Не знаю. Возможно, ей стыдно.

– Думаешь?

Я сказала это резче, чем хотела, и взгляд Элизы сделался холодным.

– Не строй из себя высшего судию, Эмили. Ведь это ты пригласила ее в нашу компанию.

– Ты и в самом деле собираешься обвинить в этом меня?

– Нет. Но не веди себя так, будто все было бы иначе, будь ты там. Ты хочешь сказать, что остановила бы этих парней?

Не прошло и часа с того момента, как Дестини рассказала мне о том, что случилось, и я была так зла и расстроена из-за Грейс, что эта мысль даже не пришла мне в голову. Теперь ее слова заставили меня задуматься. Остановила бы я этих парней? Часть меня хотела сказать «да», «конечно», «непременно», но другая часть знала иное.

Когда стало ясно, что я не намерена отвечать, Элиза вздохнула. Она вышла вперед, положила руки мне на плечи и посмотрела мне в глаза.

– Послушай, все вышло из-под контроля. Я это признаю. Горжусь ли я этим? Нет, но это случилось, и нам нужно что-то с этим делать.

– И что именно?

– Не знаю. Я должна поговорить с Маккензи. Мы что-нибудь придумаем.

– Обещаешь?

Элиза кивнула, ее карие глаза были серьезны. Она протянула мизинец.

– Обещаю.

Простой жест, жест доверия, но в глубине души я по-прежнему задавалась вопросом, не ошиблась ли? Вдруг она такая же поверхностная и мелочная, как Маккензи? Говорит мне то, что я хочу услышать? Насмехается надо мной за моей спиной? Но Элиза была моей лучшей подругой. С подготовительного класса. Это должно что-то значить, верно? Я обвила мизинец вокруг ее мизинца, и Элиза вновь улыбнулась.

– Я поняла, Эмили. Все будет хорошо.

* * *

Этот бар был одним из местных пабов, в паре кварталов от больницы, где мы с Дэниелом познакомились и куда медсестры и врачи обычно заглядывают после работы. Мы с Кортни сели за столик на террасе, друг рядом с другом и лицом ко входу. Мое сердце колотилось в груди. Я впервые со времен средней школы увижу Элизу в общественном месте.

Когда подошла официантка, Кортни прошептала мне:

– У меня с собой всего пять долларов.

– Я заплачу, – прошептала я в ответ.

Мы сделали наш заказ.

– В следующий раз за мой счет, – сказала Кортни, когда официантка ушла.

Элиза появилась без одной минуты шесть. Я узнала ее сразу, как и в кабинете психотерапевта. Высокая и гибкая, с коротко стриженными темно-рыжими волосами. Узкие скулы. Сильный подбородок. Очки в толстой оправе, делавшие ее похожей на академического вида даму.

Она обвела глазами стойку, прошла в заднюю часть, и когда мы с Кортни помахали рукой, заметила нас. Ее лицо осветилось искренней улыбкой, и, подойдя к нам, она наклонилась, чтобы обнять обеих.

– Мне нравятся твои волосы, – сказала она Кортни, отметив прокрас. Затем, отступив назад: – Боже мой, я не видела вас двоих целую вечность. Как ваши дела?

Она стояла так близко, что я заметила крошечный бриллиант у нее в носу, а на пальце обручальное кольцо. Заметив нового клиента, официантка оказалась возле нашего столика прежде, чем мы успели ответить.

Элиза посмотрела на наше пиво – безалкогольное у Кортни – и заказала себе бутылку того же напитка.

– Обычно я пью коктейли, но какая разница, – пояснила она, когда официантка ушла, – давно не пила пива.

Она посмотрела на нас, изучая наши лица, и ее улыбка начала гаснуть.

– Что-то случилось?

29

Элиза едва притронулась к пиву. Осторожно снимая с бутылки полоски этикетки, она подалась вперед. Она долго молчала, затем нахмурилась и взглянула на нас.

– Это какая-то шутка, да?

Мы с Кортни ничего не сказали. Наше пиво тоже осталось нетронутым. Мы уже просидели за столом около получаса. Официантка несколько раз проходила мимо, косясь на полные бутылки, но нас не беспокоила.

Я не сводила глаз с Элизы.

– Все это правда.

Элиза покачала головой и снова переключила внимание на свое пиво.

– То, что вы говорите… какое-то безумие.

– Мы знаем.

– Да, я слышала о кончине Оливии. Видела в «Фейсбуке». Хотела поехать на похороны, но у меня не работа, а дурдом, и я не могла отлучиться. Я понятия не имела, что она покончила с собой.

– Семья держала это в секрете, – сообщила Кортни. – Мы не знали никаких подробностей до похорон.

Элиза выглядела бледной.

– Это тогда Карен сказала вам, что Оливия что-то говорила про призрака?

Я кивнула.

– Но Карен не знала скрытого смысла этого слова. Но даже если бы и знала, думаю, что она поняла бы, что к чему.

– Не могу поверить, что вы говорили с ее парнем.

– У нас не было особого выбора. Нам нужно было знать…

– Спала с ним Грейс или нет… – равнодушно сказала Элиза, как будто не поверила ни единому нашему слову. Но я видела по ее лицу, что она начала догадываться. Она покачала головой. – Послушай, прошло четырнадцать лет. Как ты можешь быть уверена, что это была Грейс?

– Ее глаза, – сказала я. – Я не забыла ее глаза.

Кортни подалась вперед на своем стуле.

– Поверь мне, Элиза, это мы уже обсудили. Мы спросили себя, вдруг нам что-то мерещится. Вдруг всего лишь совпадение, что Оливия сказала это Карен. Вдруг Грейс уже была у нас на уме.

– А потом мы узнали о Дестини, – сказала я.

– И это случилось… Сколько времени тому назад?

– Полгода.

– Но вы сказали, что жена Дестини ничего не видела. Она думала, что Дестини все это придумала, внушила себе.

– Да, – сказала я. Мой голос прозвучал спокойно и деловито. К тому времени я решила, что, в отличие от Дестини, я ничего не видела на променаде. – И будь это все, что мы слышали, мы бы так не беспокоились, как сейчас.

– И по какому поводу беспокойство?

– Грейс вернулась, чтобы отомстить, – сказала Кортни.

Мы впервые озвучили эту мысль кому-то еще. Услышав ее, – здесь, на публике, среди парочек и дружеских компаний, пьющих пиво и хорошо проводящих время, – я почувствовала, как у меня по спине пробежал холодок.

Элиза сначала не отреагировала, ее взгляд остался пустым, но затем она улыбнулась и даже выдавила смешок.

– Я говорю совершенно серьезно, – сказала Кортни.

Элиза покачала головой и подняла руку.

– Знаю, знаю. Извини, я не нарочно. Просто… ожидала услышать другое. Я думала, вы двое просто хотели встретиться и наверстать упущенное. Не могу вспомнить, когда в последний раз видела кого-то из вас. И тут вы вываливаете все это на меня. Согласитесь, это слишком.

Повисло неловкое молчание. Чтобы нарушить его, я кивнула на бриллиант на пальце Элизы.

– Вижу, тебя следует поздравить.

Элиза улыбнулась и взглянула на кольцо.

– Спасибо. Его зовут Джеймс. Осенью у нас свадьба.

Вытащив из сумочки телефон, она нашла снимок: она и Джеймс, обнимая друг друга, широко улыбались в объектив.

– Тем вечером Джеймс сделал мне предложение. Он работает в Гаррисберге, в администрации. – Она убрала телефон и кивнула на бриллиант у меня на пальце. – Поздравляю и тебя. Когда великий день?

– Мы еще не выбрали дату.

– Как твоя дочь? – спросила Элиза у Кортни.

– Прекрасно.

– Сколько ей сейчас?

– Почти одиннадцать.

– Ого!

– Знаю. Когда вырастет, хочет стать писательницей. Уже начала работать над книжкой с картинками.

Официантка спросила, не принести ли нам еще пива. Мы сказали «нет», и она ушла.

– Ты когда-нибудь вспоминала о ней? – спросила я у Элизы.

Элиза отвела глаза и покачала головой.

– Честно говоря, я давно забыла обо всем этом. Да, мы вели себя по-свински с Грейс, но… возможно, я просто не хотела больше об этом думать. Наверное, это можно назвать стыдом. Мне стыдно за то, что мы сделали, но это осталось в прошлом, понимаете?

– В последнее время я много думала о ней. Особенно о том, что случилось на Ферме. Знаю, меня в тот вечер там не было, но я не могу перестать думать о том, что сделали эти парни.

Отвращение в моем голосе никак на нее не подействовало. Она даже не поежилась и просто посмотрела на меня сначала пустым взглядом, который потом сменился замешательством.

– Я же сказала вам, что мне стыдно за то, что мы сделали, особенно за вот это. Меня тошнит от одной мысли об этом. Но, по крайней мере, Грейс отомстила тем чувакам.

Я переглянулась с Кортни, затем, насупив брови, посмотрела на Элизу.

– Ты о чем?

Элиза пару секунд смотрела на нас. Она выглядела растерянно, но затем на ее лице возникла легкая улыбка.

– Черт, ну да. Мы же с Маккензи никому из вас не рассказывали. Маккензи, – она покачала головой и закатила глаза, – была просто помешана на секретах.

– Что именно вы с Маккензи скрыли от нас? – спросила Кортни.

Ее улыбка исчезла. Внезапно Элиза стала сама серьезность. Несмотря на громкую музыку, звучавшую из динамиков, когда она заговорила снова, ее голос звучал так тихо, что нам с Кортни пришлось напрячься, чтобы услышать ее.

– Однажды вечером, примерно через месяц после… того случая, мы узнали, что парни – десятиклассники – собирались зависать на Ферме. Маккензи следила за ними. Когда она услышала, что они будут там почти все, мы с Грейс встретились в доме Маккензи.

– А как же остальные из нас? – спросила я. Даже после всех этих лет я невольно испытывала легкую зависть от того, что меня оставили в стороне.

Элиза слегка покачала головой.

– Мы не хотели вас вовлекать.

– Почему?

– Решение Маккензи. По сути, это была ее идея. Думаю, она чувствовала себя хуже всех из нас из-за того, что случилось с Грейс. Тем более что у Грейс начались еще более сильные закидоны. Она стала огрызаться, делать какие-то намеки, помните? Поэтому Маккензи пригласила меня и Грейс. Мы надели темную одежду и прокрались внутрь Фермы.

Я подалась вперед, не обращая внимания на людей вокруг.

– Что случилось?

– Ты прекрасно знаешь что.

– Ферма сгорела.

– Да.

– Приехала полиция.

– Да.

– Но эти мальчишки… Они ее не поджигали.

– Нет.

– Это сделала ты?

– Не я. Грейс. Как я уже сказала, это была идея Маккензи. Она захватила с собой жидкость для зажигалок. Вы же знаете Маккензи – всегда во всеоружии.

Я вспомнила, как все мы шагали за Маккензи по тропе мимо летнего бунгало ее родителей, как розовый рюкзак с веревками и полотенцем внутри подпрыгивал у нее на плечах.

– Но этим парням, – сказала Кортни, – им все сошло с рук.

– Да, обычная история, когда ваши родители очень богаты. Загородный клуб не хотел выдвигать обвинения, но копы все же сцапали некоторых. Если я правильно помню, ни один из них даже не получил условного срока. Отвратительно, что деньги могут уберечь от тюрьмы. Это одна из причин, почему я работаю общественным защитником несовершеннолетних. Я делаю все для того, чтобы суд не загубил им жизнь только потому, что у них нет денег.

Элиза взяла бутылку и сделала нерешительный глоток.

– Не могу поверить, что Оливия и Дестини покончили с собой, – еле слышно сказала она. – Не похоже на правду.

– Уж поверь, – сказала я. – Мы видели Оливию в гробу. Мы прочли некролог Дестини и встретились с ее вдовой.

– Вы уже сказали Маккензи?

– Пока нет. Мы надеялись, что, возможно, ты все еще с ней на связи.

Элиза покачала головой.

– Я не видела Маккензи и не разговаривала с ней много лет. Последний раз в выпускном классе, и все прошло не очень гладко.

– Как так?

– Вы в курсе, что ее родители развелись вскоре после всей этой истории с Грейс? Их развод явно никак не был связан с тем, что мы натворили, но я думаю, что Маккензи частично возложила вину за случившееся именно на своих родителей. Когда я пыталась поговорить с ней на вечеринке в выпускном классе, она отказалась даже смотреть в мою сторону. Я спросила у нашей общей подруги, в чем проблема, и та рассказала мне про развод и про то, что для Маккензи это всегда была больная тема. Я тотчас вспомнила, как она высмеивала развод родителей Оливии, хотя они даже не развелись в итоге. Надеюсь, вы помните?

Мы с Кортни кивнули.

– Я нашла адрес Маккензи, – сказала Кортни. – Она живет в Брин-Море. Мы едем туда завтра, чтобы увидеть ее.

Элиза была явно ошарашена.

– Вы собираетесь нагрянуть к ней домой среди бела дня?

– Если придется, то да. Но. В «Фейсбуке» Маккензи довольно открыто рассказывает о себе. Она почти ежедневно ездит в студию йоги в городе. Мы попытаемся перехватить ее там.

Кортни не уточнила, что узнала это, зайдя с фальшивого аккаунта, не забаненного Маккензи.

Элиза кивнула, принимая ответ, а затем поинтересовалась у меня:

– Чем ты сейчас занимаешься?

– Я психотерапевт. У меня неиспользованный отпуск.

– А как насчет твоих пациентов?

– С ними все будет в порядке, – сказала я и тотчас же захотела пнуть себя, вспомнив о Хлое и всех других детях, которые причиняли себе вред. Я все время убеждала себя, что с ними все будет в порядке, что нет ничего страшного в том, если они пропустят один сеанс, но не могла избавиться от чувства вины.

– А ты? – спросила Элиза у Кортни.

– Я работаю в розничной торговле.

В голосе Кортни слышалось напряжение, но не думаю, что Элиза уловила его. Я знала, Кортни неловко находиться здесь с нами обеими. Элиза юрист, я – терапевт, а Кортни – кассирша в «Уолмарте», которой каждый день приходится ездить на автобусе, потому что нет денег на машину. Мне было ее жаль, и я решила задать Элизе еще один вопрос, прежде чем та успеет задать Кортни малоприятный следующий.

– Как у юриста, у тебя есть какие-то мысли по этому поводу?

Элиза на мгновение задумалась, соскребая ногтем остатки этикетки, которые с трудом отклеивались от бутылки.

– Будь у меня все необходимые факты, мой вопрос был бы таков: какой закон нарушен? Из того, что вы мне сказали, мы не знаем наверняка, что Грейс действительно причастна ко всему этому. Допустим, она накачала жениха Оливии наркотиком и переспала с ним – вам будет трудно доказать это в суде. Я имею в виду, если он говорит правду и его действительно изнасиловали; но я была бы в шоке, если бы он решился выдвинуть обвинения. И женщины-то редко предъявляют обвинения против насильников. А мужчины еще реже. В данный момент, мне кажется, разумнее всего попытаться выследить Грейс.

– Мы пробовали. Я имею в виду, мы с Кортни искали ее в Интернете. Но мы ищем по школьной фамилии. Вдруг она ее поменяла? Некоторое время назад я наняла частного детектива, чтобы тот ее выследил. Ему не повезло, но я надеюсь снова поговорить с ним в ближайшее время.

Элиза вопросительно выгнула бровь.

– Ты нанимала частного детектива? – спросила она. В ее голосе прозвучало легкое недоверие.

– Еще в школе. В выпускном классе. Я все чувствовала себя виноватой в том, что произошло. Хотела найти Грейс и извиниться.

Элиза снова покачала головой и сделала еще один глоток пива.

– Брр, теплое, – поморщилась она и отставила бутылку в сторону. – Послушайте, я так и не готова во все это поверить. Но я не проделала ту работу, которую проделали вы. Мне трудно усвоить, что это правда, но я не готова и отмахнуться. Буду рядом, если вам понадобится помощь. Не могу поехать завтра в Брин-Мор, но мне хотелось бы услышать, что скажет Маккензи. Слушайте, может, допьем?

Она подняла свое теплое пиво, а мы взяли свое. Мы чокнулись бутылками, и каждая сделала по глотку. Официантка заметила и поспешила к нам. Элиза уже вытащила кредитку и протянула ей.

– Мы бы хотели рассчитаться.

– Спасибо за напитки, – сказала я Элизе, когда официантка ушла.

Элиза пожала плечами.

– Подумаешь, просто пара бутылок пива. В любом случае, – ее глаза загорелись, как когда-то в школе, когда мы говорили о мальчиках, и у меня защемило в груди от волны ностальгии, – расскажи мне побольше о своем женихе.

30

Как только слух родится и поползет, его уже невозможно убить. Вы можете отрицать его, можете пытаться придумать оправдание, но он никуда не денется. Даже если это стопроцентная ложь, найдутся те, кто поверит, что это правда, независимо от того, сколько раз вы скажете обратное.

Поэтому неудивительно, что слухи о Грейс не прекратились.

В течение двух недель я слышала их обрывки от других девочек в школе – гадкие сплетни, исходившие, по-видимому, от тех парней-десятиклассников.

О том, как Грейс делала им минет.

О том, что у нее волосатая киска.

О том, что она трахнулась со всеми парнями, по крайней мере, один раз, а с несколькими дважды.

О том, как трое чуваков устроили Грейс групповуху, а в другой версии речь шла о шестерых.

Это продолжалось бесконечно. Различные вариации на одну и ту же тему.

Некоторые девчонки стали за спиной называть ее потаскухой.

Некоторые мальчишки стали называть ее проституткой.

До меня доходили слухи, что иные старшеклассники слонялись по школе в конце дня, пытаясь мельком увидеть пресловутую давалку, и кто-то даже пригласил Грейс на свидание или на вечеринку.

Часть меня все время задавалась вопросом: будь я там, было бы все иначе? Но другая тут же задавалась другим: не случилось бы то же самое и со мной, не стань Грейс гарпией? Вдруг однажды вечером Маккензи решила бы обменять меня на «косяк»?

Когда такие мысли приходили мне в голову, я была счастлива, что там была Грейс, чем моментально усиливала чувство вины.

Несмотря на все слухи и странные взгляды, которых она удостаивалась в коридоре, Грейс, казалось, не обращала внимания. Она не могла не помнить, что случилось той ночью, но, насколько я знала, никогда не говорила об этом, и никто ее ни разу не спросил. Мы все как будто хранили секрет, который был известен всем остальным.

Однажды после урока физкультуры Дениз Браун и ее банда начали прикалываться над Грейс. Говорили, что ей лучше не трахаться с их парнями. Просили показать волосатую киску.

Именно в этот момент Элиза велела им заткнуться. По-видимому, сначала они начали препираться, и тогда Элиза велела им прекратить или же она перетрахает всех их парней, и это странным образом помогло.

Услышав о том, что произошло, я поняла, что должна что-то делать. Я понятия не имела, что именно, но мне нужно было поговорить с Грейс.

Удалось застать ее одну в туалете между уроками.

– С тобой все в порядке?

Грейс мыла руки. Она не ответила, просто бросила скомканное бумажное полотенце в мусорное ведро и направилась к двери.

– Грейс, – произнесла я с непреднамеренным нажимом на имени, и мой голос эхом отразился от ярко-зеленой настенной плитки, – с тобой все в порядке?

Все еще стоя ко мне спиной, она замерла. С того места, где я стояла, мне был виден в зеркале ее профиль.

– Не хочешь приехать в эти выходные ко мне домой? Только ты и я.

Кроме Элизы, я никогда раньше не приглашала к себе в гости девочек. Стеснялась.

– Нет, – сказала Грейс. И все. Всего одно слово.

– Тебе не нужно делать то, что они говорят. Особенно Маккензи.

Грейс промолчала. Просто продолжила стоять ко мне спиной.

– Грейс, я пытаюсь тебе помочь.

На это она снова ничего не сказала, а затем толкнула дверь и вышла в коридор.

Застыв на месте, я посмотрела ей вслед. Когда я сказала, что пытаюсь ей помочь, я поймала в зеркале ее отражение.

Она закатила глаза.

Не знаю почему, но я оторопела. Кто она такая, чтобы закатывать на меня глаза? Я пригласила ее к себе домой, я сказала, что пытаюсь помочь, а в ответ она закатывает свои шары?

В это мгновение я решила: мне больше не жалко Грейс Фармер. Что если слухи о ней – правда? Вдруг у нее и вправду волосатая киска?

Может, она отсосала всем этим парням, а потом трахнула их.

Мне хотелось унизить Грейс. Отомстить ей за тот момент, когда я пыталась быть ей настоящим другом, а она осадила меня сарказмом. И я решила придумать для нее новое прозвище. Такое, что понравится остальным девочкам. Что-то, что еще больше унизило бы Грейс в наших коллективных мыслях.

Позже в тот день я сказала: она такая бледная и тихая, что похожа на призрака. Грейс-Призрак. Как вам это? Разумеется, прозвище всем понравилось.

31

У нас ушло почти полтора часа, чтобы добраться до Брин-Мора, зажиточного пригорода Филадельфии, и еще десять минут, прежде чем мы въехали в торговый центр, где располагалась студия пилатеса и йоги.

У студии была яркая и стильная витрина, зажатая между кафе и суши-баром. Мы припарковались ближе к углу стоянки, чтобы хорошо видеть всех, кто приходит и кто выходит.

Я проверила время на приборной панели. 9:45.

– Что, если она приехала рано и уже внутри?

Развалившись на сиденье, Кортни обвела глазами автостоянку.

– Мы можем заглянуть внутрь и посмотреть, там ли она. Но я не думаю, что она приехала рано. Судя по ее страничке, она приезжает сюда почти каждый день около десяти. Если она по какой-либо причине не появится, мы поедем мимо ее дома и постучим в дверь.

Следующие пару минут мы обе сидели молча, окна были опущены, и внутрь салона задувал приятный ветерок.

– Ты когда-нибудь занималась йогой или пилатесом? – спросила Кортни.

– Да. Но это не мое. А ты?

– Меня это тоже не особо привлекает. Слишком похоже на гимнастику. – По ее лицу промелькнула отстраненная улыбка. – Одно время в старших классах я искренне верила, что когда-нибудь попаду на Олимпиаду. Как тебе этот бред?

– Это не бред.

Кортни улыбнулась мне.

– Мило с твоей стороны.

– Я серьезно. Не родись у тебя Терри… – Я умолкла, понимая, что ляпнула бестактность, но Кортни поняла, что я имела в виду, и махнула рукой.

– Наверное, звучит глупо, но я бы не поменяла Терри ни на что. Даже на олимпийские медали.

На стоянку въехал блестящий черный внедорожник «Мерседес». Внутри был только один человек – блондинка в солнечных очках, – и я сразу поняла: это Маккензи.

– Вот она.

Мы с Кортни смотрели, как Маккензи припарковалась через пять мест от нас. Прижимая к уху телефон, она что-то оживленно говорила.

С минуту она оставалась сидеть во внедорожнике с работающим двигателем, но затем выключила его и открыла дверь. Мы смогли услышать ее голос:

– Мне все равно. Просто придумай что-нибудь. Тебе следует научиться лучше лгать.

Выругавшись себе под нос, она сбросила звонок, бросила солнечные очки на пассажирское сиденье и вылезла из машины. Как и ожидалось, Маккензи приехала уже одетой для йоги. Легинсы с сетчатыми вставками, лиловая майка с открытой спиной, ярко-синие кроссовки «Найк».

Я не видела ее с восьмого класса, но она почти не изменилась. Да, она была выше ростом, но по-прежнему худой, подтянутой и потрясающе красивой – той же искусственной красотой, которой она обладала в школе, только помноженной на сто.

Маккензи вытащила свернутый в трубку коврик, заперла брелоком внедорожник и направилась к тротуару. Как и в школе, она двигалась с идеальной осанкой, расправив плечи и приподняв подбородок, и гладкий хвостик покачивался при каждом шаге.

В следующую секунду мы с Кортни выскочили из машины. Хотели перехватить ее до того, как она войдет в студию. Мы были всего в десяти ярдах от входа, когда я окликнула ее:

– Маккензи!

Она обернулась. Хотя в ее взгляде не было узнавания, в позе что-то изменилось. Как будто напряглась. Вздрогнула.

Впрочем, она тотчас же повернулась и зашагала дальше, теперь уже быстрее. Это был еще не бег, но и не та неторопливая походка, какой она шла секундой раньше.

– Вот же сука, – пробормотала Кортни, и в следующий миг мы, не сговариваясь, бросились за ней следом.

Услышав нас, Маккензи ускорила шаг, но не побежала. Наверное, ее могли спросить, что случилось. И хотя Маккензи всегда жаждала внимания, сомневаюсь, что она была готова объяснить, от кого она бежит и почему.

И мы догнали ее, Кортни с одной стороны, я – с другой. Маккензи остановилась и плотно сжала губы, а ее взгляд бы способен превратить любого в камень.

– Что вам нужно от меня?

– Хотим поговорить, – сказала я.

– А вот я не хочу разговаривать с вами.

– Почему ты такая сука? – спросила Кортни.

Маккензи выдавила улыбку, но в ней не было тепла.

– Послушайте, мы когда-то были подругами, но это было очень давно. Я оставила это в прошлом, и моя жизнь стала гораздо лучше.

Кортни сделала шаг вперед.

– Это как прикажешь понимать?

– Так, что вы мешали моему развитию, – ответила Маккензи, смахивая с лица ногтем с дорогим маникюром прядь волос. – Вы все дурно на меня влияли.

Я не склонна к насилию, но в тот момент мне захотелось вышибить Маккензи мозги. Она была заводилой. Она относилась к Грейс хуже всех. Это она придумала, как поступить с Грейс в те выходные в ее летнем домике. Да чтоб ее, это она заставила нас всех порезать руки, чтобы связать глупой кровавой клятвой.

– Не надо пороть чушь. Никто на тебя не влиял, и ты это знаешь, – бросила ей Кортни.

Маккензи стиснула зубы.

– Что вам нужно?

– Оливии больше нет, – сказала я.

– Я слышала.

– Дестини тоже.

– Какое отношение ко мне имеет любое из этих событий?

– Они обе покончили с собой. Мы… мы думаем, что к этому неким образом причастна Грейс Фармер.

До сих пор Маккензи удавалось сохранять невозмутимое лицо и идеальную осанку. Но, услышав это, она закатила глаза.

– Вы что, издеваетесь надо мной? Это какой-то розыгрыш?

– Это серьезно, Маккензи. Нас тревожит то, что Грейс может быть неким образом причастна к смерти Оливии и Дестини.

– С какой стати это должно меня волновать?

У меня вновь возникло желание влепить ей пощечину. Я сделала медленный ровный вдох.

– Разве ты не слышала ничего из того, что я только что сказала? Две наших подруги из школы мертвы, и есть вероятность, что в этом замешана Грейс.

Маккензи снова закатила глаза и шагнула было мимо нас, но Кортни загородила ей путь.

– Можешь нам не верить. Твое право. Но мы хотели, чтобы ты знала, на всякий случай…

– На какой такой случай? – уточнила Маккензи вызовом в голосе. – Если Грейс сможет выследить меня и сделать то, что она сделала с Оливией и Дестини? Вы обе жалкие дурочки. Особенно ты, Беннет.

Только не психуй, приказала я себе, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Если ты согласишься выслушать нас, мы расскажем все, что узнали, и, возможно, ты тогда…

– Я опаздываю на занятия.

Маккензи протолкнулась мимо нас. У двери она остановилась, чтобы напоследок оглянуться.

– Не лезьте ко мне снова с этой чушью, иначе пожалеете.

Она открыла дверь и вошла в студию. Мы услышали ее бодрый голос, когда она весело поздоровалась с теми, кто был внутри, словно не было никакого разговора только что на тротуаре. Как будто Кортни и меня даже не существовало.

Пальцы Кортни сжались в кулаки. Она повернулась и зашагала обратно к машине. Я поспешила за ней, хотела сказать что-нибудь, чтобы ее успокоить, но прежде чем я успела открыть рот, она свернула в сторону.

Прямиком к «Мерседесу».

– Кортни, что ты делаешь?

На ходу она вытащила из кармана ключ от квартиры. Я огляделась по сторонам, на тот случай, если кто-то окажется поблизости. Хотела крикнуть, хотела сказать ей, чтобы она не смела этого делать.

Увы, было слишком поздно.

Проходя мимо внедорожника, Кортни высоко подняла голову, чтобы не бросаться в глаза, и с силой провела ключом вдоль поверхности задней и передней двери со стороны водителя, а затем как ни в чем не бывало зашагала прямо к нашей машине.

– Давай, поехали отсюда, – негромко сказала она.

Я застыла неподвижно, утратив дар речи, и смотрела на «Мерседес». На глубокую царапину на двери.

Она была похожа на улыбку.

32

– Я до сих пор отказываюсь поверить, что ты поцарапала ее машину.

– Ты удивлена? Она это заслужила.

Я сделала глоток кофе, поставила чашку на стол и пристально посмотрела на Кортни, сидевшую в кабинке напротив меня.

– Тебе повезло, что не сработала сигнализация. Кто-нибудь наверняка вызвал бы полицию, а в таком районе, как этот, копы приехали бы быстро, ты бы не успела даже глазом моргнуть. Маккензи была бы только рада выдвинуть обвинения против нас обеих. Я могу ошибаться, но вряд ли Терри обрадовалась бы, если бы ее мать провела ночь в участке.

Кортни хмуро вздохнула и двумя руками обхватила свою чашку кофе. Было почти пять часов, и закусочная начала заполняться народом.

– И все же, – сказала она, – это было здорово. Оно того стоило.

Я покачала головой и посмотрела в окно на автостоянку. По шоссе со свистом проносились машины. У входа было припарковано несколько автомобилей. Бена пока не было видно.

– Может, он не приедет.

– Приедет.

– Откуда ты знаешь?

– Бен всегда был отзывчивым парнем, а теперь, когда стал полицейским, он наверняка захочет поговорить со мной.

Я в упор посмотрела на нее.

– Что ты сделала?

– Сказала ему правду… более или менее. Что мне кажется, будто я в опасности, но пока не готова звонить в полицию.

– Ладно, как ты на него вышла? Я думала, ты сказала, что его нет в «Фейсбуке».

– Верно, нет. Но я нашла человека, который работает с ним, и попросила передать ему сообщение. – Глаза Кортни блеснули, и она указала в окно. – Думаю, это он.

Мне пришлось повернуться, чтобы увидеть. И да, рядом только что припарковался темно-зеленый «Форд Эксплорер», и из него вышел Бен.

Он одновременно выглядел и другим, и таким же. Чуть шире талия. Покруглевшее лицо. Короткая стрижка; вероятно, чтобы скрыть ранние залысины. Он был в штатском, в джинсах и синей рубашке поло. Как только вошел в закусочную и обвел глазами кабинки, Кортни подняла руку и помахала ему. Широко улыбаясь, она не отрывала от него взгляд, и когда он подошел к нам, соскользнула со своего места и жестом пригласила его сесть напротив.

В этот момент Бен повернулся, чтобы поздороваться с подругой Кортни. Его лицо тотчас окаменело. Он вытаращил глаза и заморгал.

– Как это, твою мать, понимать?

– Пожалуйста, Бен, – Кортни села рядом со мной и вновь указала на свое свободное место, – присаживайся, и мы все объясним.

Бен неуверенно оглядел закусочную и осторожно опустился на сиденье. Кортни протянула руку и взяла свою чашку. Моментально появилась официантка и спросила у Бена, что ему принести. Тот заказал чашку кофе без кофеина. Официантка кивнула и ушла, оставив нас троих в пузыре неловкого молчания. Я прочистила горло.

– Прошло столько времени…

Бен кивнул и, наконец, посмотрел на меня.

– Это да. Хорошо выглядишь.

– Спасибо. Ты тоже.

Его взгляд тотчас переместился на мою чашку с кофе – нет, поняла я секунду спустя: на мою руку, лежащую рядом с чашкой, на обручальное кольцо.

– Вижу, выходишь замуж.

Неужели что-то изменилось в его голосе? Я не могла сказать. В старших классах мы иногда говорили, что когда-нибудь поженимся. Вернее, больше Бен, чем я. Именно он вечно поднимал эту тему. Именно он говорил о том, какой дом мы построим и как назовем наших детей.

Когда я не ответила, он переключил внимание на Кортни.

– Ты хотела поговорить, – сказал он. – Тебе кажется, что ты находишься в опасности?

– Да.

– Кто-то угрожает тебе?

– Типа того.

Его лицо окаменело. Казалось, он сейчас встанет и уйдет, но тут появилась официантка с его кофе. Бен поблагодарил ее, проводил взглядом и снова посмотрел на нас.

– У меня был долгий день. Я хочу вернуться домой, к семье. А теперь у меня такое чувство, что меня дергают за ниточки.

– Генри Циммерман, – сказала я.

Бен нахмурился.

– Что?

– Ты помнишь Генри Циммермана?

– Да, он работал с моим отцом.

– А когда вышел на пенсию, стал частным детективом.

– Верно. Я познакомил вас, когда ты сказала, что хочешь найти Грейс Фармер. Что насчет этого?

– Не знаешь, жив он или нет?

Бен еще сильнее насупил брови.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

– Я бы хотела поговорить с ним, если можно. Нашла визитную карточку, которую он дал мне еще в школе, но телефонный номер на ней не отвечает. Пыталась найти его через Интернет, но не смогла.

– Зачем тебе нужно с ним поговорить?

– Затем, что он должен был найти Грейс Фармер, но так и не нашел. Этой причины достаточно?

– Ты думаешь, он лгал?

– Он предлагал вернуть мне мои деньги.

– Да, и ты должна была их взять. Мне всегда было интересно, почему ты этого не сделала.

– Правда? Потому что мне было неловко. Потому что я с самого начала не хотела его нанимать.

– Но ты сказала мне…

Кортни оборвала его.

– Мне кажется, нас занесло не туда. Неважно, что произошло тогда. Дело в том, что мы хотели бы поговорить с этим Генри Циммерманом, если он все еще в деле.

– Это я понял. Но вы до сих пор не объяснили почему.

Я посмотрела на Кортни. Кортни посмотрела на меня. Я снова взглянула на Бена и глубоко вздохнула.

И рассказала ему все. От начала и до конца. От известия о смерти Оливии, нашей встречи с Филипом, затем с вдовой Дестини и до неудачной поездки в Брин-Мор, чтобы увидеть Маккензи, хотя и умолчала о том, что Кортни сделала с ее «Мерседесом».

– А теперь мы здесь с тобой. Звучит довольно безумно, не правда ли?

Бен какое-то время молчал. Он не притронулся к своему кофе с того момента, как официантка принесла его, но теперь поднял чашку и сделал глоток.

– Мы ничего не выдумываем, – добавила Кортни.

Бен медленно покачал головой. Но ничего не сказал.

– Ты коп, – сказала я. – Ты можешь поискать Грейс в вашей системе или в базе данных, или что вы там используете?

– Все не так просто. Я мог бы найти ее имя, но… – он помолчал. – Господи, вы серьезно?

– Да.

– Безумие, – пробормотал он и снова покачал головой.

– Что ты думаешь об этом как полицейский? – спросила Кортни.

– Во-первых, я не детектив. Такие вещи не в моей компетенции. И из того, что вы сказали, многое носит косвенный характер. Никто из вас реально не видел Грейс. Вы пытаетесь соединить точки, но велика вероятность того, что картинка не сложится.

– Мы знаем, – сказала я. – Вот почему я хотела бы поговорить с Генри Циммерманом. Интересно, помнит ли он что-нибудь. Думаю, если нам удастся разыскать мать Грейс, то мы сможем найти и ее саму. Грейс может не иметь к этому никакого отношения. Но пока мы не узнаем этого наверняка, продолжим поиски.

Взгляд Бена был устремлен в пространство. Он смотрел в окно, наблюдая за движением по шоссе. Открыл рот, собрался что-то сказать, но затем покачал головой. Я нахмурилась.

– Что такое?

– Вы же понимаете, что дело не только в Грейс. В школе ваша компания гнобила практически всех. Кто поручится, что Дениз Браун или кто-то еще, над кем вы издевались, не захочет вам отомстить?

Я была вынуждена признать, что эта мысль ни разу не приходила мне в голову. Я была настолько поглощена идеей, что за всем этим стоит Грейс, что это она дергает за ниточки, что сосредоточилась только на ней и позабыла про всех остальных, над кем мы смеялись, о ком распускали сплетни или делали все, что могли, чтобы превратить их жизнь в ад.

– Кстати, вчера вечером я погуглила Дениз и ее клику, – сказала Кортни, – просто чтобы узнать, что там с ними. Чтобы убедиться, – она умолкла и пожала плечами, – что никто из них тоже не умер недавно.

Бен вопросительно приподнял бровь.

– И?

– Насколько я могу судить, недавно умерли только Оливия и Дестини. Ну, покончили с собой.

Воцарилась еще одна минута молчания. Затем Бен вытащил два доллара и бросил купюры на стол.

– Мне пора домой.

Он начал вставать, но был вынужден на миг остановиться, так как я спросила:

– А как насчет Генри Циммермана?

– Я не видел его и не разговаривал с ним… – короткая пауза, – со своей свадьбы. Позвоню отцу, может, он знает, где Генри. Если да, дам вам знать.

– Тебе нужен мой номер?

Бен вновь помедлил и усмехнулся.

– Джулия убьет меня, узнай она, что я здесь с тобой. Она всегда ревновала. И до сих пор ревнует, даже спустя столько лет. Но так и быть, я рискну и возьму твой номер.

33

Черепаха Джефферсон попал в беду. Не только он, но и Лемур Ленни тоже. Они оба были в кабинете Директора Дикобраза, и Директор Дикобраз хотел знать, кто начал драку на перемене.

– Это круто, – сказала я.

Я сидела на диване с Терри. Та довольно улыбалась мне. Но улыбка быстро исчезла.

– Я знаю, что можно придумать и лучше.

– А по-моему, здорово. Но у меня есть один вопрос. Я заметила, что почти во всех именах твоих персонажей есть аллитерация. Знаешь, что такое аллитерация?

Терри кивнула.

– Аллитерация – это когда рядом стоят слова, начинающиеся с одной буквы.

– Верно, с согласной[13]. Например, у тебя есть Лемур Ленни. И Кошка Кэрол. Или Директор Дикобраз.

– Есть, – осторожно сказала Терри, словно не знала, к чему я клоню.

– Видишь ли, – я постучала ногтем по главному герою, – Черепаха Джефферсон – единственный, чье имя не начинается с той же буквы.

– Ну да.

– По-моему, Джефферсон – отличное имя. Просто мне странно, что ты не назвала его Чак или Чед, или еще каким-то именем, которое начинается с буквы Ч.

Терри снова пожала плечами и отвернулась. Кортни, сидевшая по другую сторону дивана, улыбнулась.

– Посмотри, она краснеет.

– Мам, – тихо сказала Терри.

Я посмотрела на мать и на дочь.

– Что такое?

– Ты сама скажешь тете Эмили, или лучше я? – спросила у дочери Кортни.

– Мама.

Кортни усмехнулась мне.

– В классе Терри есть мальчик по имени Джефферсон.

– Ясно. – Я со значением произнесла это слово. Терри сморщила нос и состроила гримасу.

– Я иду в свою комнату. – Терри выхватила из моих рук страницу и зашагала по коридору. Мы услышали, как закрылась ее дверь. Нет, она не хлопнула ею, но в том, что она ее закрыла, был некий посыл, который заставил нас обеих рассмеяться.

– Может, мне стоит извиниться?

Кортни состроила гримасу.

– Все в порядке. Просто она смутилась. Видела бы ты, как она разозлилась, когда я поняла, что она влюблена в этого мальчика из их класса. Джефферсон. Прямо так его и называют одноклассники. Не Джефф, а Джефферсон.

Пицца, которую мы с Кортни купили на обратном пути в Хайленд-Эстейтс, все еще лежала на кофейном столике. Я наклонилась, открыла крышку и увидела, что осталось всего три ломтика пепперони. Я снова закрыла крышку.

– Ты голодна? – спросила Кортни. – Съешь еще кусок.

– Пожалуй, я воздержусь. Последние пару дней я не была в спортзале.

– Господи, я не была в спортзале уже сто лет. – Она открыла крышку, взяла самый большой кусок и, подмигнув мне, отправила его в рот. – Ну а на что удивительный метаболизм?

Я улыбнулась, взяла телефон и взглянула на экран. Почти восемь.

– Сообщение от Дэниела? – спросила Кортни.

– Нет, просто проверяю время. Мне скоро пора домой.

Кортни улыбнулась и медленно кивнула.

– Понимаю.

Она думала, что я хочу вернуться домой, чтобы побыть с Дэниелом, что было отнюдь не так. Вернее, не совсем так. Мне, конечно, нравилось быть с ним, хотя большую часть времени мы проводили в молчании, нет, у меня имелась другая причина.

– Давно хотела спросить, – сказала Кортни. – Как поживает твоя мама?

– Хорошо. Мне кажется, она с кем-то встречается. Я столкнулась с ней, когда вчера утром выходила из дома. Она только что вернулась домой и была слишком хорошо одета даже для церкви. Была накрашена и все такое. Я в шутку спросила, уж не на свидании ли она была, и она покраснела. Я бы сказала, она смутилась почти так же, как Терри.

– Я не смутилась! – послышался из коридора слабый голос Терри.

– Еще как смутилась! – ответила Кортни. – И почисти зубы. Пора спать.

Дверь открылась, и из-за угла выглянула Терри.

– Так рано?

Кортни лишь посмотрела на нее. Терри немного подождала и пожала плечами.

– Ладно, попробую, – сказала она.

И направилась в ванную.

– Подожди, пока у тебя с Дэниелом будут свои дети, – сказала мне Кортни.

Я выдавила улыбку. Может, сказать ей правду? О том, что в последнее время отношения между нами не ладились? Как я на днях пыталась сделать для него что-то приятное, как когда между нами было все хорошо, и как это ничего не изменило.

Но, несмотря на все, что мы с Кортни пережили за последнее время, я не могла быть с ней до конца откровенной. Вскоре снова появилась Терри и сверкнула вычищенными зубами.

– Прошлась зубной нитью? – спросила Кортни.

Терри кивнула.

– Дай взгляну.

Она быстро подошла и широко открыла рот. Кортни заглянула внутрь, затем наклонилась и поцеловала ее в лоб.

– Вроде все чисто, детка. Иди спать.

– Можно мне немного почитать?

– Немножко. Уже поздно. И пожелай спокойной ночи тете Эмили.

– Спокойной ночи, тетя Эмили.

Терри направилась было в спальню, но остановилась и развернулась к нам.

– Я подумала и решила, что дам ему другое имя.

Кортни нахмурилась.

– Кому?

– Джефферсону.

– Понятно. И какое же?

– Дэнни.

Кортни покрутила имя на языке.

– Дэнни. Погоди, это ведь сокращение от Дэниел? Как Дэниел тети Эмили? Терри, ты влюбилась в Дэниела?

Терри наморщила нос.

– Нет!

– Терри и Дэнни на дереве сидят! – пропела Кортни.

Терри поспешила прочь.

– Я иду спать!

На этот раз мы не сдержались. Стук захлопнувшейся двери утонул в нашем хохоте.

34

Улица Маккензи была застроена роскошными огромными особняками. Все разных форм и размеров, и каждый – мешанина покатых крыш и неправильных окон, как будто архитекторы, которые их строили, были пьяны, когда начали чертить проект.

Почти в десять вечера улица была тихой и идиллической, все газоны – идеально ухожены. Не сомневаюсь: здесь не было дома, который бы стоил меньше миллиона.

Я прошла мимо дома Маккензи. Да, это и вправду был особняк – желто-коричневая штукатурка и кирпичный сайдинг, гараж на три машины – перед разворотом в конце улицы. Подъездная дорожка была пуста, но я все равно припарковалась в нескольких домах от нее. Оставила двигатель включенным, но выключила фары.

Я подумала об угрозе Маккензи в наш адрес этим утром, после того как мы попытались поговорить с ней о Грейс. Не лезьте ко мне снова с этой чушью, иначе пожалеете. Я знала: это не просто пустая угроза. Это обещание. И это было еще до того, как Кортни изуродовала ее машину.

Тем не менее я не могла позволить мелким обидам встать у меня на пути. Два человека были мертвы – два человека, которые когда-то были моими подругами-гарпиями, – и кто поручится, что следующей не станет любая из нас?

И как бы я ни ненавидела Маккензи в школе, она имела право еще раз услышать то, что обнаружили мы с Кортни, и если вновь откажется верить, что ж, пусть так.

Я посмотрела на дом и глубоко вздохнула.

Это будет сложнее, чем мне раньше казалось. Вот почему я не стала посвящать Кортни в свой план. Она бы меня отговорила. Убедила бы, что это пустая трата времени.

В любом случае, сейчас я была здесь. Все, что мне нужно сделать, это припарковаться на подъездной дорожке, подойти к входной двери и постучать.

И молить Бога, чтобы Маккензи не сразу позвонила в полицию.

Но прежде чем я успела включить передачу – прежде чем успела снова включить фары, – одни из трех гаражных ворот открылись, и яркий свет изнутри залил темную подъездную дорожку.

Из гаража выехал тот самый черный внедорожник «Мерседес», на котором Кортни оставила царапину.

Даже в темноте я видела, что за рулем сидит Маккензи. Кроме нее в машине, похоже, никого не было.

Доехав до конца подъездной дорожки, она даже не взглянула в мою сторону и свернула налево, на улицу. Я выждала несколько секунд, наблюдая за ее удаляющимися задними фонарями, а затем включила передачу.

Я быстро догнала ее. Однако я старалась держать между нами приличное расстояние, хотя была уже середина ночи и мы были практически единственными на улице.

Прежде чем выехать на шоссе, Маккензи на миг притормозила у знака «Стоп». Мне же пришлось ждать, прежде чем сделать тот же поворот, а затем – нажать на педаль газа, чтобы не упустить внедорожник из вида.

Он ехал примерно в сотне ярдов впереди меня, и благодаря светофору я вскоре догнала его.

На красный свет Маккензи была первой, я – третьей, и я была к ней под углом и поэтому заметила, что она пытается разглядеть меня в боковом зеркале.

По крайней мере, так это выглядело. Затем свет сменился зеленым, и «Мерседес» вырвался на перекресток, но вместо того чтобы на всей скорости полететь дальше вперед, резко развернулся и покатил в обратном направлении. Царапина на водительской стороне резко выделялась в ярком свете уличных фонарей.

Я увидела, как она быстро посмотрела в мою сторону, и, еще не отдавая отчета в собственных действиях, резко крутанула руль и сделала неловкий поворот. Машина на встречной полосе с визгом затормозила и сердито загудела клаксоном.

Теперь Маккензи гнала «Мерседес» даже быстрее, чем раньше, петляя среди машин. Я изо всех сил старалась не отставать – стрелка спидометра ползла от пятидесяти к шестидесяти, затем семидесяти. Я не понимала, что происходит, но не желала выпускать внедорожник из вида.

Еще через милю Маккензи внезапно свернула на улицу с односторонним движением.

Увы, я заметила знак лишь тогда, когда нажала на тормоз и крутанула руль, чтобы последовать за ней. И едва не врезалась в катившую по улице мне навстречу машину, которую Маккензи почти задела. Я видела ее прямо перед собой, мигающие задние фары «Мерседеса», когда тот внезапно свернул в переулок.

Машина, в которую я чуть не врезалась, несколько раз посигналила. Пара внутри – молодая, вероятно, на свидании – орала на меня и делала грубые жесты.

Не обращая на них внимания, я протиснулась мимо и покатила к переулку, но дорога была темной и пустынной. Маккензи там не было. На центральной консоли завибрировал телефон.

Я испуганно посмотрела вниз. Не узнала номер. Вначале я подумала, что, возможно, это Маккензи звонит мне, чтобы спросить, какого хрена я преследую ее, но потом вспомнила, что у нее нет моего номера.

Я осознала, что дрожу, лишь когда взяла трубку и поднесла ее к уху.

– Алло?

Это был Бен.

– Извини, что звоню так поздно, но я только что разговаривал по телефону с Генри Циммерманом. Он сказал, что помнит тебя.

Я не ответила, все еще пытаясь понять, куда подевалась Маккензи, и когда Бен заговорил дальше, в его голосе слышалась тревога.

– Эмили, ты тут?

– Да, тут. Он поговорит со мной?

– Да. Более того, хочет встретиться лично. Ты сказала, что это срочно, поэтому я спросил, свободен ли он завтра, и он ответил, что свободен.

– У тебя есть его адрес?

– В том-то и дело. Мне не нравится, что ты встретишься с ним одна.

Я развернула машину и покатила обратно по улице с односторонним движением к главной магистрали.

– Я взрослая женщина, Бен.

– Знаю. Но дело не в тебе. Просто вся эта ситуация… Все так запутано, и, честно говоря, я не совсем понимаю, почему Генри Циммерман вдруг уперся и требует встретиться с тобой лично. Вот почему я хочу тоже быть там.

Я ничего не сказала, сидя в автомобиле у знака «Стоп» и наблюдая, как поздним вечером по шоссе в разные стороны несутся машины.

– Эмили?

– Как скажешь. И как скоро я смогу его увидеть?

– Завтра я работаю во вторую смену, так что утро подойдет лучше всего. Могу встретить тебя в закусочной, а оттуда можешь поехать следом за мной до Генри. Скажем, в девять? Устроит?

– Устроит. Встретимся там. – Помолчав секунду, я добавила. – Спасибо, Бен. Я это ценю.

Последовало короткое молчание, а затем он сказал:

– Увидимся завтра утром.

И повесил трубку.

Я посидела еще минуту, не зная, что делать дальше. Затем салон сзади залил свет – это позади меня на улицу выдвинулся «пикап», и когда я замешкалась и не сразу выехала на шоссе, помигал мне дальним светом. Я помахала рукой, сняла ногу с тормоза и покатила домой.

35

У родителей Маккензи был летний домик в парке Силвер-Лейк. По традиции, начиная с третьего класса, в выходные на День поминовения родители Маккензи возили туда всю нашу девичью компанию. Делать там было особо нечего, кроме как купаться в озере или гулять по лесным тропинкам, но они не мешали нам, и мы всегда с нетерпением ждали очередной поездки.

В том году Маккензи и Элиза решили пригласить Грейс. Я не могла понять почему. Вряд ли она была настоящей гарпией. И к этому моменту я ее уже терпеть не могла, как и все остальные девочки.

В то субботнее утро мать Грейс высадила ее у дома Маккензи, что нас всех удивило, поскольку до того момента никто из нас фактически не видел миссис Фармер. Обычно Грейс просто появлялась в торговом центре, у дома Маккензи или Элизы. Мама Маккензи однажды говорила с ней по телефону, но это все. Маккензи сказала, что, по мнению ее матери, миссис Фармер говорит как тупая деревенщина, но никто из нас не поверил, что мама Маккензи могла сказать такое.

Наконец-то у нас появился шанс мельком увидеть неуловимую миссис Фармер. Она водила уродливый красный хэтчбек. Она так и не покинула авто, которое остановила в конце длинной подъездной дороги. На таком расстоянии мы смогли разглядеть лишь женщину с вьющимися волосами. Грейс вышла из машины, неся свой розовый рюкзак, и зашагала по подъездной дорожке к дому Маккензи, а ее мать уехала.

Маккензи подождала, пока она подойдет к нам – все мы стояли рядом с внедорожником мистера Харпера, все как одна в коротких шортах, майках и шлепанцах, – после чего она театрально вздохнула.

– Давно пора. Мои родители хотели уехать пять минут назад.

Проблема была высосана из пальца. Насколько я могла судить, родители Маккензи никуда не торопились. Но моя неприязнь к Грейс взяла верх, и я захихикала вместе с остальными девочками, а Маккензи побежала в дом, чтобы сказать родителям, что мы в полном сборе.

Минуту спустя мистер и миссис Харпер вышли из дома. Маккензи шла на шаг позади них, с ее плеча свисал ярко-розовый рюкзак. Мистер Харпер хлопнул в ладоши.

– Все готовы?

Внедорожник был забит до отказа, у всех с собой были сумки, но кое-как нам удалось втиснуться. Я оказалась зажата между Дестини и Грейс. Поездка длилась не менее часа, и я застряла рядом с девочкой, которую терпеть не могла. Это должно было стать первым звоночком, что поездка закончится нехорошо.

Мистер Харпер завел машину, а миссис Харпер повернулась на сиденье и с улыбкой посмотрела на нас. Я заметила, как дернулись при этом ее высокие скулы.

– Ну как, девочки, готовы повеселиться?

36

Жена Генри Циммермана Марта принесла нам кофе. Это была невысокая сутулая женщина с копной седых волос и самой теплой улыбкой, какую я когда-либо видела. Мы с Беном сидели на диване в гостиной. Поблагодарили ее и поставили чашки на стеклянный журнальный столик. Генри Циммерман сидел в кресле напротив нас. Ему было под семьдесят. Кожа сморщилась и покрылась возрастными пятнами, но суровое выражение лица, какое запомнилось мне, когда я впервые познакомилась с ним, никуда не делось.

– Может, что-то еще? – спросила Марта.

– Нет, дорогая, спасибо, – сказал Генри, и в его голосе была кротость, резко контрастировавшая с его суровым лицом.

– Кофе хорошо пахнет, не правда ли? – спросил он, когда жена вышла. – Как жаль, что я не могу его больше пить.

– Вы больше не пьете кофе? – удивилась я.

– Трудно, когда у тебя дрожит рука. – Он поднял дрожащую правую руку, подержал так мгновение, а затем позволил ей снова упасть к себе на колени. – Дрожание приходит и проходит, но в последнее время случается чаще и длится дольше.

– Мне очень жаль, – сказал Бен. – Болезнь Паркинсона?

– Да. Большинству я не говорил. И был бы признателен, если это останется между нами.

Повисло короткое гнетущее молчание. Снаружи, на заднем дворе, белка погналась по траве за другой белкой и исчезла в кустах.

Бен взглянул на меня и прочистил горло.

– Итак, причина, по которой мы здесь…

Генри махнул дрожащей рукой.

– Да, я знаю. В последний раз я видел вас вместе более десяти лет назад. Спустя целое десятилетие вы неожиданно появляетесь в моем доме. Из чего я делаю вывод: какова бы ни была причина, это что-то важное.

Я почувствовала на себе взгляд Бена, но отрывать свой собственный от Генри Циммермана не стала.

– На днях я наткнулась на старую тетрадь для восьмого класса, – сказала я. – Это напомнило мне про Грейс Фармер. Я вспомнила, что нанимала вас, чтобы вы нашли ее.

Это, конечно, была ложь, но старику не положено этого знать. Я уже сказала Бену, что нам лучше не быть на все сто процентов правдивыми, говоря о событиях, приведших к этой встрече. Это вызвало бы слишком много вопросов.

Лицо Генри Циммермана не изменилось.

– И?

– И, если честно, в то время мне не очень хотелось, чтобы вы нашли ее. Поэтому, когда вы сказали мне, что вам не повезло, я почувствовала облегчение и жила себе дальше.

– Что изменилось теперь?

– Теперь, когда я стала старше и мудрее, мне хочется снова увидеть ее, но внутренний голос подсказывает мне, что тогда вы мне солгали.

Не знаю, чего я ожидала от старика, но выражение его лица не изменилось. Вернее, не сразу. Он продолжал невозмутимо смотреть на меня, но затем мало-помалу суровость в его темных глазах дала трещину, словно глыба льда, и он улыбнулся Бену.

– Вот на ком тебе следовало жениться. Она оказалась смышленой девчонкой.

– Почему вы сказали мне неправду? – спросила я.

Улыбка погасла, и Генри перевел взгляд на задний двор.

– Я не спешил уходить на пенсию. Звучит безумно, не правда ли? Большинству копов работа нравится, но отбарабанив двадцать лет, они готовы уйти и получать заслуженную пенсию. Для меня… быть полицейским – это все, что я когда-либо умел. Моя первая работа, и я очень надеялся, что она же будет последней. Но я был в том возрасте, когда у меня не было выбора. Меня фактически выжили. Вот почему я решил стать частным детективом.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Знаете, в чем заключалась моя деятельность? В слежке за неверными мужьями. Например, во время обеденных перерывов. В большинстве случаев они не делали ничего дурного. Жены были просто подозрительны. В других случаях, да, они изменяли, и я был вынужден докладывать об этом.

Он умолк, а когда заговорил снова, его голос звучал мягче:

– Если честно, мне кажется, я проклял себя тем самым первым делом. Все сделал не так. Солгал вам, и из-за этого все мои следующие дела пошли вкривь и вкось. Частным детективом я проработал недолго. Я пожалел о том, что сделал. Даже подумывал позвонить Бену, попросить его устроить мне встречу с вами, но я этого не сделал. Я из поколения упрямых мужчин, и думаю, в сердце своем всегда буду упрям, как бы сильно я ни желал измениться.

Я нетерпеливо поерзала на диване.

– Почему вы говорите мне это сейчас?

Он в упор посмотрел на меня.

– Вы нашли меня. Вы выследили меня. Мне кажется, будет лучше, если вы наконец услышите правду. – Он подвигал челюстью взад и вперед, а затем честно признался: – Я нашел вашу подругу. Это было несложно. Я заглянул в некоторые записи… она и ее мать вернулись туда, где жили раньше. Вы знаете где?

– Где-то в северной Пенсильвании.

Старик кивнул и поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее.

– Округ Брэдфорд, городок прямо у окружной границы. То, что мы называем Аппалачским захолустьем. Край углекопов[14]. – Он усмехнулся. – Знаю, это уничижительное прозвище, но оно уместно. Они там по-другому устроены. Живут по другим правилам. Тяжелый труд, беспросветная жизнь, неудивительно, что пьют по-черному. Жизнь в шахтах меняет человека. Без надобности с ними лучше не связываться.

Он снова умолк, снова выглянул на задний двор и сказал нам, что, когда он нашел адрес Грейс и ее матери, внутренний голос шепнул ему, что он должен его проверить. Проработав полицейским тридцать лет, он знал, что внутреннему голосу стоит доверять. И решил съездить туда. В момент, когда он свернул на их дорогу, его охватило странное чувство ужаса.

– В то время мне было под шестьдесят. Я был копом. И я сразу понял, что это не место для восемнадцатилетней девушки. У меня не было номера, по которому вы могли бы позвонить своей подруге. Только адрес. Либо вы отправили бы ей письмо, либо сели в машину и поехали туда. И внутренний голос подсказывал мне, что ни то ни другое не было хорошей затеей. Вот почему я сказал, что не смог ее найти.

– Не вам нужно было принимать решение, – сказала я. Мне потребовались мои силы, чтобы мой голос оставался ровным и спокойным.

– Знаю. В то время я тоже это знал, но мне казалось, что так будет правильно. Вам не понять того чувства, какое я испытал, когда увидел этот дом-трейлер. Один-единственный в конце дороги. На холме. Я даже никого не видел снаружи. Лишь разбитые машины, ржавая техника, но… – Он умолк, а затем пробормотал: – Такой юной девушке, как вы, там точно было не место.

– Как хорошо, что я больше не юна.

Старик кивнул.

– Это правда.

– Вы помните адрес?

– Не совсем, и я уничтожил те старые файлы много лет назад. Но я помню название дороги. Для юноши, выросшего в епископальной[15] семье, это название имело для меня особый смысл, поэтому я его не забыл.

– Что?

Генри Циммерман явно нервничал, его взгляд скользил по разным углам комнаты, он явно избегал смотреть на меня.

– Имейте в виду, юная леди, прошло уже больше десяти лет. Нет никакой гарантии, что ваша подруга все еще там живет. Или даже ее семья. Трейлера, возможно, уже давно нет.

Я еще больше подалась вперед и теперь сидела буквально на самом краешке дивана.

– Как называется дорога? – спросила я, пытаясь скрыть нетерпение в голосе.

Он в упор посмотрел на меня.

– Веспер. Веспер-роуд.

37

– Обещай, что не поедешь туда.

Он сказал это в тот момент, когда мы вышли из дома и зашагали по кирпичной дорожке к нашим машинам, стоявшим на подъездной дороге. Утреннее небо было чистым, легкий ветерок шелестел листьями деревьев. Я шла на шаг впереди него.

– Как мило. Ты все еще пытаешься опекать меня, – бросила я через плечо.

– Я серьезно, Эмили. Этот человек был хорошим копом. Я никогда не работал с ним, но мой отец работал, и он доверяет его мнению. Если Генри говорит, что это может быть небезопасно для тебя, я бы ему поверил на слово.

Моя машина была припаркована позади машины Бена на подъездной дорожке. Ожидая, что я скажу, он последовал за мной к моей машине. Я молчала.

– Эмили.

Я посмотрела на него.

– Я большая девочка, Бен. Справлюсь.

– Генри прав насчет того района. Там небезопасно. У всех там есть оружие, и они, не раздумывая, выстрелят в тебя, если ты без разрешения вторгнешься на их собственность. Их принцип – если что, стреляй, а тело потом спрячешь.

Я закатила глаза и выудила из сумочки ключи.

– Перестань.

– Слушай, я знаю, что ты хочешь поехать, и я не говорю, что тебе не следует этого делать. Но хотя бы подожди, когда я поеду с тобой.

– Мой рыцарь в сияющих доспехах. Я не уверена, что твоя жена захочет это услышать.

Он даже не улыбнулся.

– Я свободен в эти выходные, – сказал он. – И могу поехать с тобой.

– В эти выходные? До них еще четыре дня. Я не могу ждать так долго.

– Эмили…

– Ты знаешь про Оливию и Дестини. Вдруг Грейс как-то связана с тем, что с ними случилось. Может, и нет. Но я не могу ждать так долго, чтобы понять.

Я повернула ручку, чтобы открыть дверь, но Бен шагнул вперед и ногой прижал ее, удерживая закрытой. Я удивленно повернулась к нему и на миг увидела на его лице гнев.

В этот момент я поняла: передо мной не Бен Эванс. Передо мной представитель полиции штата. А что вы делаете, когда блюститель правопорядка задает вам вопрос? Вы говорите ему все то, что он хочет услышать.

– Хорошо. Я подожду до выходных. А теперь, если не возражаешь, мне нужно на работу.

* * *

На этот раз Кортни заметила меня, как только я встала в очередь. У меня не было покупок, поэтому я схватила еще одну пачку жвачки и, когда подошла моя очередь, передала ей.

– И это все? – весело спросила Кортни.

– До которого часа ты работаешь? – шепотом спросила я.

Ее голос тоже снизился до шепота:

– До четырех.

– Я только что встретилась с Генри Циммерманом. Он сказал мне, где живет или, по крайней мере, жила семья Грейс. Ни за что не угадаешь название дороги.

Ее зеленые глаза вспыхнули любопытством.

– И что за название? – все так же шепотом спросила она.

– Веспер-роуд.

Напряжение в ее глазах взорвалось как бомба.

– Ты шутишь.

– Это в округе Брэдфорд, примерно в трех часах езды отсюда. Я собираюсь поехать туда сегодня вечером. И я уговорила Дэниела присмотреть за Терри.

– Ты серьезно?

Я кивнула, и Кортни просияла.

– Прекрасно, – сказала она. – Терри будет в восторге.

– Я позвонила Элизе. Она сказала, что попробует уйти с работы пораньше, чтобы поехать с нами.

Яркая улыбка Кортни потухла.

– Ты говорила с Элизой до того, как поговорить со мной?

Она сказала это обиженным тоном, как будто я играла в любимчиков.

– Я пыталась сначала позвонить тебе. Но звонок сразу перешел на голосовую.

– Телефон часто взбрыкивает. Думаю, это все батарея.

Женщина позади меня закончила выкладывать последнюю покупку из своей тележки на ленту и покашляла, чтобы привлечь наше внимание. Я улыбнулась ей.

– Прекрасный день, не правда ли?

Женщина в ответ холодно посмотрела на меня. Кортни с улыбкой просканировала желтую пачку жевательной резинки и бодро сказала:

– С вас доллар. Наличными или картой?

* * *

Как и предсказывала Кортни, Терри пришла в восторг. Подпрыгивая в такт музыке по радио, она сидела на заднем сиденье моей машины, держа на коленях несколько своих рисунков. Когда я заехала на парковочное место, Терри спросила, какой таунхаус мой. Я указала, и тогда она выскочила из машины и помчалась к двери.

– Моя дочь запала на твоего жениха, – рассмеялась Кортни.

Я велела ей подождать и, когда Дэниел открыл дверь таунхауса, вышла из машины. Он сделал вид, будто потрясен, увидев стоящую перед ним Терри, хотя, конечно, знал, что она приедет.

– Что ты здесь делаешь?

Терри хихикнула.

– Я приехала потусоваться с тобой!

– Ты уверена? – спросил Дэниел, все еще притворяясь тупым, что вызвало у Терри очередное хихиканье.

Я подошла к двери.

– Надеюсь, мы вернемся до полуночи.

Дэниел кивнул, но ничего не сказал.

– Тебе нравятся сэндвичи с жареным сыром? – спросила я у Терри.

– Еще как!

– Попроси Дэниела сделать для тебя хотя бы один. Он делает лучшие в мире сэндвичи с жареным сыром.

В ее глазах загорелся недоверчивый огонек.

– Во всем мире?

Сделав как можно более серьезное лицо, я кивнула.

– Ага, во всем.

Дэниел помахал Кортни, и затем они с Терри вошли внутрь.

– Что теперь? – спросила Кортни, когда я вернулась в машину.

– Теперь подберем Элизу. Она сказала, встретимся в закусочной.

– А потом?

Я дала задний ход.

– А потом поедем к Грейс.

38

На карте дорога от Лэнтона до округа Брэдфорд извивается как змея, ползущая на север по штату.

Я включила приложение GPS на телефоне, как Дэниел, когда мы ехали на пляж, поэтому мое внимание было сосредоточено в основном на звучащих время от времени напоминаниях электронного голоса, а не знаков вдоль шоссе. Но сидящая сзади Элиза его заметила.

– Это через милю, – тихо сказала она.

Я взглянула на нее в зеркало заднего вида.

– Что именно?

– Разве ты не видела знак, который мы только что проехали?

– Я видела, – тихо сказала Кортни, сидевшая рядом со мной на пассажирском сиденье.

– Что ты видела? – спросила я, но стоило мне еще раз взглянуть на шоссе и мелькающие мимо деревья, как у меня скрутило живот.

– Понятно, – сказала я.

Через несколько секунд справа замаячил огромный щит, гласивший: «НЕ ПРОПУСТИТЕ ПАРК СИЛВЕР-ЛЕЙК. ВЫ ПОЧТИ ТАМ». Затем, через несколько секунд, мы пролетели мимо выезда.

– Забыла, что родители Маккензи всегда возили нас этой дорогой, – сказала Элиза с заднего сиденья. – С другой стороны, возможно, просто хотела это забыть.

Я кивнула, точно зная, что она имела в виду. Четырнадцать лет назад в парке Силвер-Лейк было всего несколько бунгало, разбросанных в разных местах вокруг огромного озера. Теперь этих бунгало наверняка стало еще больше.

– Я солгала вам обеим вчера вечером в баре, – сказала Элиза. Я снова взглянула на нее в зеркало заднего вида.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я все еще думаю о Грейс. Мне снятся кошмары о той ночи. Безумие, правда? Ведь не над нами издевались. Но иногда в тех кошмарах я стою на месте Грейс, и…

– И что?

Она повернула лицо и посмотрела мне в глаза.

– Сама знаешь.

Да, я знала. Мы все знали. Мы это пережили. Мы сделали это сами.

Наши ежегодные поездки в летнее бунгало всегда бывали полны веселья, но в тот уик-энд на День поминовения на всё легла тень. Грейс вела себя еще более странно, чем обычно, почти не разговаривала и постоянно упрямилась. Мы были осторожны в присутствии родителей Маккензи, как всегда были осторожны в присутствии взрослых, не относясь к ней слишком плохо. Косые взгляды, насмешки, издевки – это было только внутри нашей компании.

Я вспомнила, что в бунгало четыре спальни и большая гостиная.

Мы спали в гостиной. У родителей Маккензи для таких случаев имелись надувные матрасы. Обычно мы проводили ночь, перешептываясь друг с дружкой о мальчиках, хвастались друг перед другом сексуальным опытом, но с Грейс это было слишком неловко. В ту первую ночь у всех нас было ощущение, что ее здесь не должно быть. Что одно ее присутствие испортит выходные. Но мы не могли уехать еще два дня, и это означало, что мы застряли с ней.

Возможно, поэтому на следующее утро, когда Грейс была в душе, мать Маккензи дала каждой из нас по пять минут, используя кухонный таймер и за минуту выкрикивая предупреждение. Маккензи сказала, что мы должны что-то с ней сделать.

– В смысле? – спросила Оливия. Я никогда не видела Маккензи более серьезной, чем в тот момент, даже несколько дней спустя, когда она собрала нас в своей спальне и показала нож для чистки овощей.

– Поставить ее на место.

Прежде чем Маккензи успела сказать что-то еще, вода остановилась. Занавеска для душа отдернулась, и мы все рассыпались в разные стороны, как если бы нас застали стоящими над трупом только что убитого нами человека.

Остаток дня слова Маккензи продолжали звучать в нашей голове, но мы ни разу не остались одни, чтобы обсудить это дальше. Ни тогда, когда мы гуляли вокруг озера, бросая черствый хлеб уткам, следовавшим за нами по воде. Ни тогда, когда мы сели во внедорожник, чтобы родители Маккензи отвезли нас в местный ресторан на ужин.

Иногда нам удавалось переброситься парой слов, но к вечеру у нас все еще не было твердого плана. По крайней мере, такого, о котором я знала бы. Наверное, другие тоже не знали. Возможно, никто из нас не знал, насколько это будет плохо, пока не пошли в лес.

Теперь, четырнадцать лет спустя, Элиза тяжело вздохнула.

– Все могло быть намного хуже, понимаешь? На работе я представляю детей, которых арестовывают за действительно ужасные вещи, и во многих случаях они даже их не планировали. Та ночь… что, если бы она была без сознания, когда мы вернулись утром? Если бы умерла?..

Элиза умолкла, и эта мысль как будто повисла в воздухе.

– Хотелось бы думать, что мы поступили бы правильно – пошли прямо к родителям Маккензи, попросили их вызвать «Скорую», – но, серьезно задумываясь про этот момент, про то, какими мы были тогда, я… я задаюсь вопросом, пытались бы мы скрыть то, что произошло? Например, попробовали бы где-нибудь закопать ее тело или придумали бы историю для родителей, чтобы спасти себя от неприятностей?

Элиза посмотрела в окно и снова покачала головой.

– Знаю, это звучит нелепо, но некоторые из подростков, с которыми я работаю, в конечном итоге оказываются не в том месте и не в то время, и когда оказываются, принимают худшие решения. Наши жизни были бы разрушены, и из-за чего? Мы были просто глупыми девчонками.

Элиза умолкла, все еще глядя в окно. Я взглянула на Кортни, а та – на меня. Поняв, что ей нечего сказать, я сочла необходимым заполнить молчание.

– Мы были глупыми девчонками, – сказала я. – Но тех девчонок больше нет.

Элиза снова встретилась со мной взглядом в зеркале заднего вида. Мгновение смотрела на меня, а затем машинально вытерла щеку.

– Надеюсь, ты права.

39

Городишко Диксон притулился сразу по ту сторону границы округа Брэдфорд. Когда мы проезжали через него, было уже восемь часов, и солнце клонилось к горизонту.

Мы проехали несколько домов, заправку «Ситго», магазинчик с прохладительными напитками и супермаркет «Доллар дженерал». Вскоре позади остались еще несколько миль сельского шоссе и еще дома; и местность сделалась более мрачной.

Я даже не заметила, как проскочила Веспер-роуд. Сигнал внезапно пропал, так что около минуты мы были без GPS, и мне пришлось развернуться на одной из подъездных дорожек в четверти мили от нее. Я поехала обратно, на этот раз медленно, вытянув шею, чтобы не пропустить указатель.

Это было больше похоже на узкую подъездную дорогу, чем на настоящую. Свернув, я проехала еще четверть мили, прежде чем увидела первый дом, трейлер на краю поля и флаги США и Конфедерации над крыльцом.

В трехстах ярдах впереди виднелся еще один трейлер. Перед ним стояли два пикапа и внедорожник. Качели посреди зарослей высокой травы выглядели так, будто видали лучшие дни.

Мы поехали дальше. Генри Циммерман сказал, что Фармеры жили в самом конце дороги. Солнце между тем уже опустилось за деревья. Дорога начала изгибаться, и путь нам освещали лишь фары. Нам осталось совсем чуть-чуть. Вскоре дорога действительно закончилась. В ее конце был еще один жилой трейлер.

Этот был больше двух предыдущих и стоял на невысоком холме. Снаружи припаркован пикап, а во дворе другая машина, вокруг которой густо разрослись сорняки. Без шин, диски изъедены ржавчиной. Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать уродливый красный хэтчбек матери Грейс.

Я подъехала к обочине и посмотрела сквозь лобовое стекло на трейлер, и лишь затем сообразила, что фары все еще включены. Быстро их выключила и заглушила мотор. Мы втроем примерно минуту молча сидели во внезапно наступившей тишине.

– Что-то мне боязно туда идти, – прошептала Элиза.

– Мне тоже, – так же тихо добавила Кортни.

Не говоря ни слова, я вытащила ключ из замка зажигания и вышла из машины. Стук захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел. Мы были далеко от шоссе, и шума машин тут не было слышно. Дверь трейлера на холме распахнулась, и хриплый женский голос крикнул:

– Вам чем-то помочь?

Я нервно переглянулась с Кортни и Элизой и направилась к трейлеру. Лучше всего вести этот разговор без криков. Мне оставалось всего несколько шагов, когда женщина снова крикнула.

– Стоп! Я вас троих не знаю. Лучше вам сесть в машину и уехать.

Я застыла на месте, не зная, что делать. Свет падал на нее сзади, и я не могла разобрать ни единой ее черты. Мне показалось, что у нее вьющиеся волосы, но я не стала бы утверждать наверняка.

Кортни и Элиза даже не пошелохнулись.

– Мы ищем Грейс Фармер, – сказала я.

Называть ее имя было рискованно. Несмотря на древний красный хэтчбек, не было никакой гарантии, что здесь живет кто-то, кто знал Грейс четырнадцать лет назад.

– Что вам нужно от Грейс? – спросила женщина.

В мои вены хлынул адреналин.

– Она здесь?

– Нет.

– Вы знаете, где мы можем ее найти?

Хотя я не видела ее лица, я могла сказать, что женщина рассматривает меня.

– Кто вы?

– Я подруга Грейс. Мы с ней дружили в школе.

– В какой именно? – спросила женщина.

– Имени Бенджамина Франклина.

– Бенджамина Франклина. – Она медленно повторила название, словно пробуя его на вкус. – Так вы из самого Лэнтона?

– Да.

– И вы приехали сюда в такую даль. Почему?

Ее вопрос на миг выбил меня из колеи.

– Мы надеялись поговорить с Грейс, – неубедительно промямлила я.

– Это я уже поняла. Не дура.

– Если Грейс здесь нет, не могли бы вы нам сказать, где мы можем ее найти?

Женщина не ответила. В дверном проеме появилась еще одна фигура, ребенок. Он подбежал и вцепился в ее ногу. Она повернулась, выставила ребенка из дверного проема и снова посмотрела на меня.

– Как я уже сказала, Грейс нет. Но, может, я чем-то смогу помочь. Обычно я не приглашаю чужих людей к себе в дом, но раз уж вы подруги Грейс, то, может, зайдете и присядете, пока ждете?

Судя по их лицам, Кортни и Элиза не горели желанием войти внутрь. Но я не хотела показаться грубой. Только не перед этой женщиной, которая, очевидно, знала Грейс и, скорее всего, была членом семьи.

Я снова повернулась к женщине и заставила себя улыбнуться.

– Спасибо, с удовольствием.

40

Внутри трейлера было тесно и захламлено. Там было двое детей: мальчик, которого мы видели, на вид лет трех, и другой ребенок, девочка лет девяти, в очках с фиолетовой оправой. Ее каштановые волосы были заплетены в косички, на ногах – розовые «кроксы». Девочка сидела на полу, используя стеклянный журнальный столик в качестве письменного стола, за которым она, похоже, трудилась над домашним заданием по математике. Маленький мальчик сидел перед телевизором, на экране которого мелькал мультик про Губку Боба Квадратные Штаны.

Диван и кресло занимали большую часть жилого пространства. Женщина освободила диван, смахнув с него на пол груду игрушек и журналов. Затем схватила с журнального столика сотовый телефон и снова села в кресло. Ее большие пальцы забегали по экрану. Заметив, что мы все еще стоим, она указала на диван.

– Устраивайтесь поудобнее.

Я оглянулась на Кортни и Элизу – они все еще нервничали, но затем сели на краешек дивана рядом с креслом. Держа над листом карандаш, девочка бегло взглянула на нас и снова погрузилась в домашнее задание.

В отличие от девочки, внимание маленького мальчика было приковано к нам. Его грязные белокурые волосы были аккуратно зачесаны, лишь на макушке торчал непокорный хохолок. Кожа вокруг его рта была красной, как будто он постоянно облизывал губы или большую часть дня пил красный «Кул-Эйд»[16]. Он таращился, приоткрыв рот, как будто никогда раньше не видел посторонних людей.

Женщина на секунду посмотрела на сотовый телефон, кивнула, подалась вперед и положила его обратно на журнальный столик.

– Она скоро будет.

Меня пронзил тот же выброс адреналина, что и на улице.

– Грейс?

Женщина не ответила. Ей было лет за пятьдесят, но ее лицо выглядело на десять лет старше, изможденное и обветренное. Хриплый голос явно был результатом десятилетий курения. Пачка сигарет и пепельница находились тут же на кофейном столике вместе с несколькими использованными билетами экспресс-лотереи.

– Мои внуки, – сказала она. – Это Ванесса – такой умницы вы больше нигде не встретите, – а это Мэтью, большой любитель мультиков. Моя дочь Джеки работает во вторую смену, поэтому я присматриваю за ними по вечерам. Между прочим, я Шейла.

– Вы мать Грейс?

Женщина улыбнулась, сверкнув пожелтевшими от никотина зубами, и покачала головой.

– Нет-нет. Ее тетка. Я только что отправила сообщение ее матери. Она скоро будет здесь.

– А как же Грейс?

– А что такое?

– Мы приехали к ней.

– Это я уже поняла. Хотя до сих пор не врубилась почему. Если вы вместе ходили в школу в Лэнтоне, так это было более десятка лет назад. С какой стати вам вдруг приспичило приезжать сюда?

Я не ответила, Кортни и Элиза тоже.

Шейла наклонилась, взяла с журнального столика пачку сигарет «Ньюпорт», вытащила одну и, щелкнув дешевой пластиковой зажигалкой, глубоко затянулась и в упор посмотрела на нас. По телевизору Губка Боб и морская звезда Патрик доводили осьминога Сквидварда своими выходками.

– Мой муж – водитель грузовика, – сообщила Шейла, выпуская уголком рта дым. – Он приедет только под утро. Поэтому, когда я увидела снаружи фары, я почему-то подумала, а вдруг это он? Иногда он звонит заранее, иногда нет. Связь здесь паршивая. Если честно, я не ожидала, что увижу вас троих. Как вы, наверное, догадались, по этой тупиковой дороге ездит не так много людей.

Я промолчала, не зная, что сказать. С Кортни и Элизой, похоже, было то же самое. Мы сгрудились на кушетке, сидя попами на самом краешке и прижимаясь плечами друг к дружке. Все вокруг выглядело таким грязным, и мы не знали, какая живность может прятаться под этими подушками.

– Кто-нибудь из вас хочет пить? – Прежде чем мы успели ответить, Шейла похлопала девочку по руке. – Ванесса, будь добра, принеси девушкам воды.

– Спасибо, – быстро сказала я, – но мы не хотим пить.

Шейла посмотрела на меня.

– Точно не хотите? Это не проблема.

– Честное слово, спасибо, но нам и так хорошо.

Шейла взглянула на Кортни и Элизу.

– Что-то я не слышала, чтобы одна из вас сказала хоть слово. Она говорит за вас?

– Нет, но я не хочу пить, спасибо, – сказала Кортни.

– Я тоже, – добавила Элиза. – Но все равно спасибо.

– Все «спасибо» да «спасибо». Какие вежливые девушки. Ваши родители, должно быть, правильно вас воспитывали?

Несмотря на звуки мультика, мы услышали, как снаружи подъехала машина. Фары на миг осветили окна и погасли.

– Это Бетанна, – сказала Шейла, вставая с кресла.

Я подалась вперед.

– Мать Грейс?

Шейла кивнула и, закусив губу, покосилась на дверь. Затем взглянула на телевизор, пару секунд смотрела на него, затем подошла и выключила.

– Нет! – выкрикнул Мэттью.

– Слишком громко, – сказала Шейла. – Оба идите в мою спальню и смотрите там, а ваша тетя Бетанна поговорит с этими девушками.

– Но я хочу смотреть здесь!

Шейла затянулась сигаретой и положила руку на бедро.

– Мне наплевать на ваши капризы, мистер, и это уже должно быть вам известно. Ванесса, отведи брата в спальню. Можешь закончить там домашнее задание, а он пусть посмотрит по телевизору свой мультик.

Девочка молча взяла лист и карандаш, встала и схватила брата за руку. Мальчик сильно упирался, его лицо покраснело, но затем топнул ногой и позволил сестре увести его.

– И закрой дверь! – крикнула Шейла.

Дверь в задней части трейлера захлопнулась, но тотчас открылась передняя, и внутрь шагнула мать Грейс.

41

– Бетанна, это те девушки, о которых я тебе написала. Их зовут… в общем, я даже не удосужилась спросить, как их зовут.

Шейла снова опустилась в кресло, потушила в уже переполненной пепельнице сигарету, схватила другую и закурила. Облако дыма висело над ее головой, как ореол.

– Как я написала тебе, они приехали сюда из самого Лэнтона в поисках Грейс. Сказали, что учились с ней в одной школе.

Бетанна не шелохнулась с того момента, как шагнула в трейлер. На вид она была того же возраста, что и Шейла, хотя и не казалась такой же изможденной. В худом лице, в основном в глазах, угадывалось легкое сходство с Грейс. Темные волосы не были вьющимися, как в тот день в доме Маккензи – сегодня они были распущены, почти касаясь ее плеч, – но она явно была матерью Грейс.

Выцветшие джинсы, белые кроссовки и футболка с белой надписью «Таверна Черный Пес» на груди – рабочая форма, как я поняла через секунду. Она стояла молча, оценивая нас.

Мне стало не по себе. Я засомневалась, что смогу это выдержать. Мы не имели права здесь находиться. Не имели права вернуться в жизнь этой женщины и вновь причинять ей боль. Зачем ей разговаривать с теми, кто когда-то терроризировал ее дочь?

Молчание была тягостным и неловким; его нарушал лишь звук включенного телевизора в спальне. Что-то подсказало мне, что мать Грейс не заговорит первой, поэтому я встала и протянула ей руку.

– Меня зовут Эмили Беннет. Это Кортни Салливан и Элиза Мартин. Мы ходили с вашей дочерью в школу имени Бенджамина Франклина.

Бетанна Фармер уставилась на мою руку. Было ясно, что она не собиралась ее пожимать. Я поспешила опустить руку и, чувствуя себя неловко, снова села на диван. Шейла тихо фыркнула со своего кресла, покачала головой и стряхнула пепел в пепельницу на кофейном столике. Еще одно мгновение неловкого молчания, и Бетанна Фармер откашлялась.

– Что вам здесь нужно?

Голос был тихим и мелодичным, а не скрипучим, как у сестры. Темные глаза скользнули по каждой из нас, но затем остановились на мне, поскольку я говорила от имени всех.

– Мы приехали повидать Грейс.

– Это я поняла, – сказала она, снова бросая взгляды на каждую, – но с чего это вдруг? В последний раз вы видели Грейс четырнадцать лет назад. Почему вдруг решили сесть в машину и приехать сюда во вторник вечером?

Потому что мы думаем, что ваша дочь жаждет мести. Думаем, что она уже стала причиной смерти двух наших подруг, и боимся, что из-за нее очень скоро погибнет кто-то еще.

– Последнее время мы много думали о ней, – сказала я. – Мы знаем… То, что случилось с ней в средней школе, было ужасно, и мы всегда чувствовали себя виноватыми.

Женщина уставилась на меня.

– Так вы приехали сюда, чтобы извиниться?

– Да.

– Спустя четырнадцать лет вы решили однажды вечером приехать сюда, чтобы извиниться за то, как гадко вы обращались с моей дочерью?

Мать Грейс в упор посмотрела на нас троих, затем на Шейлу и покачала головой. По-прежнему стоя спиной к телевизору, она впервые пошевелилась.

– Я не уверена, что хочу, чтобы вы видели Грейс.

Мы промолчали.

Все так же спиной к телевизору Бетанна Фармер принялась расхаживать взад-вперед по тесной гостиной.

– Я не встречала ни одну из вас, когда мы жили в Лэнтоне. Грейс не хотела, чтобы я ее смущала. Нет, она ни разу не сказала этого вслух, но я ведь не слепая.

Она кивком указала на сестру.

– Люди здесь, в Диксоне… Мы здесь родились, здесь живем и здесь умрем. Начнем с того, что здесь ничего нет. Раньше были хорошие рабочие места, но большинство из них ушли с закрытием шахт. Грейс мой единственный ребенок, я хотела для нее всего самого лучшего. Ее отец тоже. А потом… – Она зажмурилась и покачала головой. – А потом он погиб на работе. Не буду утомлять вас подробностями, но виновата была шахта, и после долгих споров и тяжб между юристами я получила приличную сумму, чтобы купить настоящий дом. Но я желала для дочери большего, поэтому мы собрали чемоданы и уехали. Мы даже не знали, куда едем – просто сели в машину и поехали куда глаза глядят. К несчастью для Грейс, мы оказались в Лэнтоне. И она попала в вашу школу.

Я заметила, как она сгибает и разгибает пальцы, и у меня скрутило живот.

– Мы сняли квартиру, – продолжила она. – Все говорили, что это якобы хороший район. Хорошая школа. Лучшего места, чтобы начать новую жизнь, просто не придумать. Грейс… у нее было доброе сердце. В ней не было зла. Единственное, чего ей хотелось – нравиться вам.

Она умолкла и пристально посмотрела на нас.

– В тот первый день в школе Грейс была в полном восторге. Она пришла домой и рассказала мне, что завела подруг. И не просто подруг, сказала она, а из числа популярных девочек. Скажу честно, это уже тогда меня насторожило. Но я всю свою жизнь прожила в Диксоне, а теперь мы жили в новом городе, и я подумала: может, здесь все по-другому. Может, дети здесь лучше относятся друг к другу. Но, оказывается, школьники одинаковы, куда бы ты ни приехал.

Бетанна Фармер продолжала расхаживать, теперь почти исступленно, то и дело обводя взглядом трейлер, но отказываясь смотреть на нас.

– В те первые пару недель Грейс была счастлива. Но потом… что-то начало меняться. Сначала совсем по чуть-чуть, но моя мать и я замечала такие вещи. Она терпела издевательства, не так ли? Тогда я не знала, но позже она мне все рассказала. Как на глазах у других вы были приветливы с ней, брали ее с собой, но наедине относились к ней как к дерьму. В конце концов, это стало невыносимо. Особенно после того, как вы позволили тем старшеклассникам надругаться над ней.

Рука Кортни крепко сжала мою ногу. Я повернулась к ней и увидела, что она сидит, закрыв глаза. По ее щекам текли слезы.

– Давайте, поплачьте об этом сейчас, – сказала мать Грейс. – А тогда вам было смешно, верно?

Я покачала головой.

– Нет, мы…

– Нет? Значит, вы не обращались с моей дочерью как с куском дерьма, когда бывали с ней наедине? Не говорили ей, что она никто и должна сделать миру одолжение и покончить с собой?

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы.

– Мы сожалеем о том, что…

Мать Грейс снова прервала меня.

– Сожалеете, да? О чем именно? Думаю, вы первые засмеялись, когда услышали, что Грейс пыталась покончить с собой.

Рука Кортни все еще сжимала мою ногу, теперь уже сильнее. Слезы ручьями текли по ее лицу. Я схватила ее руку, убрала и встала.

– Кажется, нам пора уйти.

Именно тогда стало понятно, почему мать Грейс ни разу не повернулась к нам спиной. Ничего не говоря, она вынула из-за спины руку, в которой был серебристый револьвер.

– Вот как? – она сказала. – Вы уверены?

Я ошарашенно уставилась на револьвер, кровь стучала в моих ушах.

– Люди знают, что мы поехали сюда.

Бетанна Фармер пожала плечами.

– И что?

– Если с нами что-то случится, нас в первую очередь будут искать здесь.

И вновь она лишь пожала плечами.

– И что?

Я ничего не сказала. Не смогла придумать, что сказать.

Кортни вздрогнула всем телом, ее голос сорвался на шепот.

– Пожалуйста, у меня дочь.

Мать Грейс гортанно хохотнула.

– Вот как? Что ж, тогда у нас много общего, не так ли? Или погоди… Твою дочь трахнула кучка старшеклассников? Вся школа обзывает ее шлюхой? С ней как с грязью обращаются девочки, которые должны быть ее подругами?

Кортни расплакалась.

– У-у-у-у! – зло передразнила ее Бетанна Фармер. – Ты и вправду думаешь, что меня колышет, что у тебя есть дочь? Думаешь, меня это остановит?

Я ничего не сказала. Как и Элиза. Она все еще сидела на диване с сумочкой на коленях. Внешне она была спокойнее Кортни, но и в ее глазах читался ужас. Шейла вновь покачала головой и цокнула языком, как если бы мы были непослушными детьми.

– Я же говорила вам, возвращайтесь в машину и уезжайте. Конечно, я не знала, кто вы такие. Думала, заблудились или что-то в этом роде. Когда же вы сказали мне, – она тихонько присвистнула, – я сразу поняла, что Бетанна приготовит для вас. Моя сестра, она была такая милая, уравновешенная. Но четырнадцать лет назад ее стало не узнать. Она стала злой. А за последний год – еще злее. Как вулкан, что вот-вот начнет извергаться. Она даже говорила о том, что сделает, если вдруг встретит одну из вас. Не так ли, Бетанна?

Мать Грейс ничего не сказала. Револьвер был опущен, палец постукивал по спусковой скобе.

Шейла фыркнула.

– Да, она сказала мне, что расквитается с вами за то, что вы сделали с Грейс. И я ее не виню. Когда в старшей школе одноклассники стали издеваться над Джеки, я пошла и прострелила им шины. У нас так принято.

– Так что, – сказала я, – вы серьезно собираетесь нас убить?

Кортни чуть не вскрикнула, когда я задала этот вопрос.

– Еще не решила, – ответила мать Грейс. – Может, да, а может, и нет. Зависит от того, насколько вы меня разозлите.

– Тогда что вам от нас нужно – денег?

Лицо Бетанны побагровело. Она стиснула зубы, а ее голос дрожал от гнева.

– Деньги? Думаешь, деньги могут спасти вас от того, что вы сделали с моей дочерью?

Кортни продолжала бить дрожь, по ее щекам текли слезы.

– Честно слово, мы сожалеем! И хотим извиниться за все, что сделали!

– О, честное слово, мы сожалеем и хотим извиниться! – передразнила ее Бетанна Фармер. – Да, вам есть о чем сожалеть и за что извиняться!

– Мы за этим и приехали сюда, – сказала я. – Чтобы найти Грейс и извиниться.

– Спустя четырнадцать лет вы вдруг решили, что хотите извиниться перед моей дочерью?

– Да.

Бетанна стиснула зубы и покачала головой.

– Так я вам и поверила! Вы приехали лишь затем, чтобы взглянуть, в каком дерьме жила Грейс. Я права?

Я не ответила.

– Права?

Револьвер в руке Бетанны Фармер дернулся. Внезапно его дуло оказалось нацелено прямо мне в лицо.

– Мой муж – полицейский, – сказала я как можно спокойнее.

– Мне плевать, кто он. Если он полицейский, он будет знать, что закон на нашей стороне. Вы трое вторглись в нашу собственность. Мы велели вам уехать. Вы отказались. Мы пригрозили вызвать полицию, а вы в ответ рассмеялись и заявили, что ваш муж – коп, значит, закон для вас не писан. И тогда события приняли жесткий оборот. Вы набросились на нас. Нам ничего другого не оставалось, кроме как защищаться.

Пока она говорила, я мысленно представила себе эту картину. Как эта женщина изложит полиции свою версию событий. Как убедительно та прозвучит. Как это сойдет им с рук.

В моей голове эхом отдавались слова Бена. «Их принцип – если что, стреляй, а тело потом спрячешь». Голос матери Грейс понизился на октаву.

– Или же мы отведем тебя в лес, как ты когда-то мою дочь. Оставим там на пару дней. Избавимся от твоей машины. А когда твой муж приедет искать тебя, мы или скажем, что да, мы тебя видели и отправили восвояси, или что вообще не знаем, о чем он говорит. Как тебе это?

Ствол револьвера все еще был направлен мне в лицо. Мать Грейс стояла менее чем в десяти футах от меня. Я не сомневалась: если она нажмет на спусковой крючок, с такого расстояния не промахнется.

– Бабушка?

Тихий голос взорвал тишину, как выстрел. Я испуганно вздрогнула и посмотрела мимо револьвера в лицо Бетанне Фармер. Она покосилась вправо от меня. Я проследила за ее взглядом и увидела мальчика.

Он стоял возле дивана рядом с Элизой. Его глаза были широко раскрыты от ужаса. Рот в красном ободке открыт. Хохолок на макушке поник как увядший цветок. На мгновение все замерли как статуи.

В этот момент я заметила, что рука Элизы опущена в сумочку. Должно быть, все это время она медленно перемещала ее туда. С моего места мне было видно, что ее пальцы сжимают рукоять небольшого пистолета.

Я тотчас представила худшее: либо Бетанна, либо Шейла замечает пистолет. Бетанна стреляет из револьвера. Элиза, если пуля пролетит мимо, вытаскивает свой и делает ответный выстрел. Кортни вскакивает на ноги, кричит и попадает под перекрестный огонь. Как и мальчик, в которого попадает шальная пуля. Полный и абсолютный хаос.

– Не надо, – твердо сказала я, и хотя это было предназначено для Элизы, теперь мой взгляд был прикован к Бетанне Фармер. – Не стоит.

– Мэтью, возвращайся в спальню. Немедленно, – прошептала Шейла.

Мальчик не сдвинулся с места. Буквально окаменев от страха, он огромными, как блюдца, глазами, смотрел на револьвер в руке бабушки.

Шейла стояла дрожа. Было видно, что ей хочется броситься вперед, схватить мальчика, увести его в заднюю часть трейлера, но она даже не осмеливалась пошелохнуться, пока между ней и ее внуком был револьвер сестры.

– Послушайте меня, – сказала я как можно убедительнее, не сводя глаз с Бетанны. – Я психотерапевт. Фактически я стала психотерапевтом из-за Грейс. Из-за того, что мы с ней сделали. Травма влияет на детей по-разному. Некоторым удается забыть ее, другим – нет. Некоторые живут с этой травмой всю оставшуюся жизнь.

Я понимала, что распинаюсь, но не могла остановиться, зная, что пока продолжаю говорить, мы все еще живы.

– Мэтью, – крикнула Шейла, все еще застыв на другой стороне жилой зоны, – уйди сейчас же!

Я проигнорировала ее крик и сосредоточилась на Бетанне.

– Я говорю об этом лишь потому, что не хочу, чтобы кто-то еще в вашей семье был травмирован. Возможно, мальчик привык видеть оружие, я не знаю, но знаю точно, что если с нами сейчас что-то случится, он никогда этого не забудет. Он будет помнить это до конца своей жизни. Возможно, в конце концов, ему удастся задвинуть это на задворки памяти, но нет никакой гарантии, что…

Я закрыла глаза, услышав, как дверь спальни открылась и в гостиную вошла девочка. В отличие от брата, она даже не думала прятаться, ее розовые «кроксы» топали по ковру. Она, несомненно, услышала крик бабушки, и ей стало любопытно узнать, из-за чего весь этот шум. Внезапно ее шаги стихли, и она тихо вскрикнула. Я тотчас открыла глаза и увидела следующую картину: вытаращив от ужаса глаза, девочка с окаменевшим лицом застыла позади своего брата. Я вновь переключила внимание на Бетанну Фармер.

– Не делайте с нами ничего у них на глазах. Не надо, чтобы они это видели. А лучше, чтобы даже не слышали. Более того… не делайте этого на глазах у моих подруг.

Что-то изменилось в глазах Бетанны. Сначала секундное замешательство, а затем она, похоже, поняла, что я имею в виду, как поняла и я сама.

– Можете сделать со мной все что хотите, – тихо сказала я. – Можете отвезти меня в лес и бросить там на несколько дней. Можете убить. Что угодно. Лишь бы этого не видели дети. И отпустите моих подруг.

Еще одна секунда молчания. Единственный звук – хриплое дыхание Шейлы, прерывистое и тревожное. Затем мать Грейс постепенно опустила револьвер, пока он не оказался рядом с ней.

Шейла восприняла это как сигнал. Она бросилась вперед, упала на колени и крепко обняла и мальчика, и девочку. Я взглянула на Кортни, та все еще плакала, и Элизу – та вытащила руку из сумочки, – а затем снова на Бетанну, чье лицо и взгляд вновь стали жесткими.

– Убирайтесь отсюда, пока я не передумала! – рявкнула она.

Элиза тотчас вскочила на ноги. Кортни, все еще плача, похоже, была не в силах передвигаться сама, поэтому мы с Элизой помогли ей встать и подтолкнули к двери.

Мне следовало промолчать, будучи благодарной за то, что мы отделались легким испугом, но ничего не смогла с собой поделать.

– А как насчет Грейс? – спросила я.

Бетанна Фармер в упор посмотрела на меня. Ее палец вновь постучал пальцем по спусковой скобе, но она не подняла револьвер.

– Вы опоздали на год. – Ее голос снова дрогнул, и она стиснула зубы. – Именно тогда она окончательно решила, что с нее хватит.

Элиза начала была открывать дверь, но остановилась. Мы все молча посмотрели на миссис Фармер.

Мать Грейс с мрачным лицом кивнула.

– Да-да, именно так. Моей дочери все-таки удалось покончить с собой. И все из-за вас, сволочи.

* * *

Семь дней она провела в психиатрической клинике Риверсайда – семь долгих дней с детьми и персоналом, которых она не знала. Еда на вкус была как картон, все двери и окна заперты, чтобы никто не мог сбежать. Наконец мать приехала проведать ее.

Грейс не винила ее за то, что не приехала раньше. Риверсайд – это рядом с Питтсбургом, почти в четырех часах езды. Более того, мать звонила в отделение каждый вечер, хотя Грейс согласилась поговорить с ней только три раза, даже тогда почти ничего не сказала.

И все же, когда мисс Макгуайр привела Грейс в комнату для свиданий – тесное сырое помещение, пропахшее дезинфекцией и отчаянием, – и она увидела мать, сидящую за столом, это было все равно что увидеть ее впервые за много лет, хотя на самом деле прошла всего неделя. В последний раз она видела ее в отделении неотложной помощи. Мать тогда обнаружила ее в ванне, в теплой воде, разбавленной кровью.

Теперь мать вскочила на ноги и бросилась через всю комнату – лицо перекошено от боли, глаза полны слез. Она хотела заключить дочь в объятия, но как только мать прикоснулась к ней, Грейс отшатнулась.

Мать застыла на месте, отказываясь поверить собственным глазам.

– Грейс? – сказала она, и ее голос прозвучал так робко, столь неохоже на материнский, что даже казался нереальным.

– Дорогая, что случилось?

Мисс Макгуайр, психотерапевт отделения – молодая женщина лет тридцати, короткие вьющиеся каштановые волосы и добрые глаза, – профессионально улыбнулась и указала на стол.

– Пожалуйста, миссис Фармер, может, вам лучше присесть.

Мать стояла, ошарашенно глядя на Грейс, словно та ее не узнала.

– Дорогая?

Она снова протянула руку в надежде установить физический контакт, но Грейс отпрянула спиной к стене и вжалась в нее, словно могла неким образом нарушить законы физики и пройти сквозь стену, будто это не стена, а всего лишь дым.

– Миссис Фармер, – голос мисс Макгуайр был полон терпения, – пожалуйста, присаживайтесь.

Наконец мать сдалась, опустила плечи, и, бросив на Грейс последний взгляд, вернулась к столу.

– Что с ней не так? – прошептала она, словно Грейс ее не слышала.

Мисс Макгуайр мягко откашлялась.

– Как мы обсуждали по телефону, ваша дочь продолжает бороться. У нее классическое посттравматическое стрессовое расстройство, что вполне ожидаемо после того, что, как нам удалось узнать, с ней сделали те мальчишки и как жестоко обошлись с ней подруги.

– Подруги? – огрызнулась мать. – Эти девочки ей не подруги. – Она умолкла и откашлялась. – Вы… вы сказали, что она на днях напала на какую-то девочку?

– Напала – это сильно сказано. Но да… Девочка из отделения разговаривала с другими юными пациентками и рассмеялась, и мы полагаем, что Грейс решила, будто она смеется над ней. Грейс начала кричать и набросилась на нее с кулаками. К счастью, персонал был поблизости и сумел вмешаться почти сразу, поэтому девочка не получила серьезных травм.

– Боже мой, – прошептала ее мать и расплакалась – тихие рыдания, которых Грейс не слышала с прошлого года, когда умер отец. Мисс Макгуайр протянула ей салфетку. Мать Грейс высморкалась и вытерла глаза.

– Первые пару дней, – сказала мисс Макгуайр, – Грейс отказывалась участвовать в терапии. Но в последние дни начала открываться. Рассказала нам о том, что ее подружки – извините, те девочки – сделали с ней, а также про тех мальчиков. Кстати, о них…

Терапевт не договорила, и мать Грейс снова промокнула глаза, кивнула и завершила ее мысль.

– Вы думаете, мне следует выдвинуть обвинения?

– Это решать не мне, но они должны ответить за содеянное.

Мать Грейс беспокойно заерзала на стуле.

– Да, но я не понимаю, что будет дальше. Из того, что я слышала, мальчишек лишь слегка пожурили за то, что они сожгли это ужасное место. Кроме того, мне хотелось бы поскорее все забыть. Думаю, Грейс тоже. Если мы предъявим обвинения, ей придется явиться в суд и рассказать всем, что произошло…

Мать не договорила и посмотрела на Грейс.

– Нет, – сказала она, – я не желаю этого дочери. Она достаточно настрадалась. Грейс, дорогая, пожалуйста, подойди сюда. Пожалуйста, посмотри на меня!

Грейс даже не двинулась с места. Просто продолжала стоять в углу, упершись лбом в стену.

– Я дам вам немного побыть наедине, – сказала мисс Макгуайр. – Надеялась, что у нас будет сеанс семейной терапии, но, скорее всего, сегодня не получится. Сколько дней, вы сказали, намерены пробыть здесь?

– Сколько нужно. Я расторгла договор аренды. Все наши вещи в машине. Как только Грейс выпишут отсюда, мы сразу же вернемся обратно в Диксон.

Мисс Макгуайр встала со своего места и подошла к углу. Она постояла рядом с Грейс, затем шагнула к ней ближе и мягко сказала:

– Грейс, дорогая, мама хочет поговорить с тобой. Будешь говорить с мамой?

Грейс кивнула и уперлась лбом в стену.

– Ты можешь сесть с мамой за стол? Она приехала издалека, чтобы повидать тебя.

Грейс снова кивнула.

Но и после того, как мисс Макгуайр оставила их одних, Грейс даже не пошелохнулась. Она стояла в углу, закрыв глаза и прижавшись лбом к стене с выцветающей краской.

Через несколько мгновений она оторвалась от стены, опустилась на стул, на котором только что сидела мисс Макгуайр, положила руки на колени, и уставилась в стол. Мать ничего не сказала, ожидая, когда заговорит дочь… Грейс откашлялась и, все еще не отваживаясь посмотреть на мать, спросила:

– Ты собираешься подать на них в суд?

– На кого? – голос матери прозвучал хмуро и задумчиво.

– На тех девочек и их родителей. Ты ведь это сказала тете Шейле по телефону?

Мать молчала так долго, что Грейс засомневалась, что та услышала. Она подняла глаза и увидела страдальческое лицо матери. Та смотрела на руку Грейс, на повязку на левом запястье. Поняв, что Грейс наблюдает, она отвернулась и покачала головой.

– Детка, я бы… я бы с радостью подала на них в суд, но у нас нет на это денег. Родители этих девочек богаты, и они могут позволить себе хороших адвокатов. То же и с этими ужасными мальчишками.

Снова молчание. Казалось, мать вот-вот снова расплачется, и Грейс поняла, что не хочет, чтобы матери стало хуже, чем уже есть.

– Мне кажется… я начинаю чувствовать себя немного лучше.

Мать пристально посмотрела на нее, в ее глазах вспыхнула надежда.

– Правда?

Грейс кивнула.

– Просто я… я не знаю, что еще делать.

Нижняя губа матери задрожала. Опасаясь, что она может снова заплакать, Грейс нерешительно протянула ей руку. Мать взяла ее и крепко сжала.

– Мы возвращаемся в Диксон? – спросила Грейс.

Ее мать решительно кивнула и снова сжала ей руку.

– Да, детка. С нас хватит Лэнтона. Оставим всю эту мерзость позади. Тебе больше не придется видеть этих ужасных девчонок.

Часть III. Палки и камни

42

– Как она умерла?

– Видимо, в пожаре.

– Это вам сказала мать Грейс?

– Нет, она не захотела с нами связываться. И поскольку мы боялись, что она может передумать, поспешили уехать оттуда.

Мы с Лизой сидели в моей машине, припаркованной возле офиса Лизы. Было раннее утро, за полчаса до официального начала работы, но Лиза согласилась встретиться со мной наедине, чтобы обсудить случившееся.

В качестве профессиональной любезности она дала мне номер своего мобильного, но я удосужилась воспользоваться им лишь поздно вечером. Сначала она ответила отказом на мою просьбу о ранней встрече – психотерапевту неэтично встречаться со своим пациентом вне офиса. Но, должно быть, почувствовав в моем голосе отчаяние, настоятельную необходимость, в конце концов, согласилась. И вот мы здесь: пасмурное небо, проливной дождь, выключенные дворники, внешний мир за лобовым стеклом – размытое пятно.

– Так как вы узнали?

– Кортни погуглила на обратном пути. Она нашла статью в местных новостях, напечатанную чуть больше года назад. Имя не называлось… Там была фраза о том, что семья потребовала сохранить личность погибшей в тайне, но подтверждался факт, что молодая женщина возраста Грейс погибла в результате взрыва в лаборатории, где варили наркоту. Как я понимаю, такие притоны взрываются постоянно, но полиция отметила: есть подозрение, что это могло быть сделано специально.

Я помолчала и снова покачала головой.

– Неудивительно, что эта женщина была в бешенстве. Думаю, отчасти я надеялась, что спустя столько времени она смирилась с тем, что случилось с Грейс в средней школе. Никак не ожидала, что она…

Я недоговорила, и Лиза закончила за меня.

– Попытается убить вас и ваших подруг?

Я ответила не сразу, так как задумалась.

– Думаю, в глубине души я отказывалась поверить, что она действительно нас убьет. Мне казалось, что она просто… пыталась нас запугать.

– И поэтому вы были храбры с ней?

– Не знаю. Кортни позже спросила меня, как я могла быть такой спокойной. Я сказала ей: это потому, что у меня был опыт работы кризисным психологом в отделении неотложной помощи.

– Уверены, что это все?

– Что вы имеете в виду?

– Я поднимала эту тему на прошлой неделе. Поскольку вы всегда чувствовали себя виноватой за то, что вы и ваши подружки сделали с Грейс. И поэтому всегда бессознательно считали, что заслуживаете наказания.

Я повернулась на сиденье и в упор посмотрела на Лизу.

– Вы хотите сказать, я решила позволить этой сумасшедшей женщине убить нас?

– Я не говорю, что это была рациональная часть вашего «я». Но, возможно, она сочла, что такой поступок со стороны той женщины был бы оправдан. В конце концов, вы практически предлагали пожертвовать собой ради спасения подруг.

– Единственная причина, почему я поехала туда, заключалась в том, чтобы попытаться найти Грейс.

– Это мне понятно, – сказала Лиза. – Но вместо этого вы нашли ее мать, которая хотела убить вас или как-то наказать. Странно, что вы не позвонили в полицию, как только вернулись в машину.

– Не хотели поднимать скандал.

– Она наставила на вас револьвер, Эмили.

Да, и Элиза чуть не вытащила собственный пистолет – о котором я намеренно не упомянула в разговоре с Лизой, – но это не имело значения.

Видя, что я не собираюсь отвечать, Лиза спросила:

– Итак, если вы не позвонили в полицию, то что вы сделали? Просто уехали домой?

Я кивнула. Сказала Лизе, что на обратном пути в Лэнтон мы трое в основном молчали. Что мы все были потрясены тем, что случилось с нами и тем, что мы узнали. Грейс мертва. Умерла чуть больше года назад.

– Итак, – сказала Лиза, – ваша теория о том, что Грейс неким образом удалось выследить Оливию и Дестини незадолго до их смерти… Что в итоге решили вы и ваши подруги?

– Не знаю даже. Мне показалось, больше всего раздражена Элиза. В конце концов, она поехала с нами лишь на основании того, что мы с Кортни рассказали ей. Она не видела фотографии на телефоне жениха Оливии. И не встречалась с вдовой Дестини.

– Кстати, та фотография…

Лиза не договорила, как будто давая мне возможность продолжить самой.

– Да, знаю. Я думала об этом. Как мы с Кортни подумали, что это Грейс. Ведь прошло четырнадцать лет. Грейс наверняка изменилась внешне, верно? Да и мы с Кортни знали ее не слишком долго. У меня даже нет ее фото. Мне показалось, что я узнала ее глаза, но могла и ошибиться.

– О чем вы думаете?

Я расслабилась на сиденье и откинула голову на подголовник.

– Не знаю. Возможно, все это с самого начала было совпадением. То, что мы узнали, что Оливия покончила с собой, слова Карен о том, будто Оливия сказала ей, что это был призрак – я уже тогда подумала про Грейс. Когда мы с Кортни увидели то фото… Не знаю, наверное, мы обе ожидали, что это будет Грейс – надеялись, что так оно и будет, – и потому увидели именно ее.

– Но это не объясняет сказанного вдовой Дестини.

– Верно, не объясняет, – согласилась я и сделала все, чтобы мой голос звучал ровно, а сама вновь подумала о том, как на променаде мельком увидела на другой стороне дороги бледное лицо и как сначала подумала, что это Грейс, но теперь знала: просто воображение разыгралось. – И это самое странное. Шарлотта сказала, что Дестини дошла до самоубийства после того, как якобы видела Грейс буквально на каждом шагу, и последним ее сообщением было слово «Веспер», как Веспер-роуд, где выросла Грейс. Вряд ли это простое совпадение, вам не кажется?

Терапевт ничего не ответила. Она просто сидела с натянутой улыбкой на лице и сначала посмотрела на меня, а затем отвернулась в сторону.

– Что вы думаете? – спросила я.

Лиза взяла свой стаканчик кофе из «Старбакса» и сделала глоток.

– Теряюсь в мыслях, – сказала она через некоторое время. – Не хочу с ходу отметать все, что вы мне сказали, но как-то не складывается. Особенно сейчас, когда вы знаете, что Грейс умерла больше года назад.

Я закрыла лицо руками и постаралась сдержать крик отчаяния.

– Прошлой ночью я едва могла уснуть. А когда все-таки уснула, мне приснился тот же кошмар: я в школе, а в конце коридора стоит девочка, и с ее запястий капает кровь. Только на этот раз… на этот раз все было иначе.

– Как именно?

– На этот раз мне удалось пройти мимо девушки и увидеть ее лицо.

– Кто это была такая? – Когда я не ответила, Лиза посмотрела мне в глаза и сказала. – Это были вы.

Я кивнула и отвернулась. Почему-то мне стало неловко. Как будто я должна была знать, что девушка с окровавленными запястьями все это время была я сама. Хотя я никогда не резала себе вены. Хотя мне ни разу не приходила мысль о самоубийстве. Лиза сделала еще один глоток кофе и посмотрела в окно. Рядом с нами остановилась машина. Кстати, не единственная. За последние пару минут припарковалось еще несколько. Офис вот-вот откроется.

– Мне пора, – сказала Лиза, – но я очень хочу увидеть вас на этой неделе. Вижу, что вы прошли через многое.

Я нервно усмехнулась.

– Это правда. В понедельник и вторник я позвонила и сказала, что больна, и у меня нет справки от врача. Я даже не пыталась ее получить. Избегала звонков моего босса. Наверное, мне влепят выговор, и знаете что? Я его заслужила. Честное слово, я чувствую себя глупо, потому что отменила все мои встречи из-за того, что оказалось ничем, не принесло никакого результата. Боже, вы можете представить, если бы что-то случилось с кем-то из моих пациентов? Если бы кто-то из них из-за кризиса обратился в «Скорую помощь»? Может, если бы они увидели меня раньше днем и смогли бы понять, что их беспокоит, – этого бы не случилось.

Лиза поставила сумочку на колени. Ее зонт лежал на полу между ног.

– Уверена, с вашими пациентами все в порядке. И я бы не сказала, что это оказалось напрасной тратой времени.

– Что вы имеете в виду?

– Теперь вы знаете, что случилось с Грейс. По крайней мере, это должно развеять ваши сомнения.

– Полагаю. Но, честно говоря, стало только хуже.

Было ясно, что Лиза готова уйти, – ее рука уже лежала на дверной ручке, – но она остановилась и вновь посмотрела на меня.

– Это почему?

– Потому что, если не Грейс неким образом причастна к тому, что случилось с Оливией и Дестини, то должен быть кто-то еще, верно? Если же это не Грейс и не кто-то еще, то я по-прежнему не готова принять третий вариант.

Мои слова заставили Лизу нахмуриться.

– Какой?

– Что я схожу с ума.

43

Когда я вошла в «Тихую гавань», вестибюль был пуст. В порядке вещей, так как в первый час клиентов обычно нет. Это время отводилось персоналу на подготовку. Клэр уже сидела за своим столом, глядя в экран компьютера. Она мельком взглянула на меня, затем, словно желая убедиться, что это я, еще раз, и наконец наклонилась вперед и раздвинула стеклянную перегородку.

– Доброе утро. Вам уже лучше?

– Немного.

Клэр ни к чему знать, что я не была больна. Как ни к чему знать, что я почти не спала прошлой ночью и все еще не пришла в себя после разговора с Лизой. Я надеялась, что встреча поможет мне успокоиться, но в каком-то смысле она только усугубила ситуацию. После разговора о том, что произошло, – после того, как слова были произнесены вслух, – меня вновь поразило то, насколько безумным стало все вокруг.

Я уже направилась к двери, ведущей в мой кабинет, когда Клэр заговорила снова:

– Ванда хочет вас видеть.

Офис-менеджер. Замечательно.

– Где она?

– В конференц-зале А.

Словно в подтверждение своих слов Клэр указала на другую закрытую дверь в углу вестибюля.

– Она сейчас там?

– Да, – сказала Клэр, и ее голос приобрел настороженный тон, как будто она не знала, что мне сказать. – Они ждут вас внутри.

Они. Это меня насторожило.

Я снова остановилась и посмотрела на дверь конференц-зала А, а потом на дверь, через которую только что вошла. Я могла уйти. Добежать под дождем к моей машине, завести двигатель и уехать куда глаза глядят.

Но нет. Я знала, в чем дело: «болела» два дня подряд, и теперь мне предстояло расхлебывать последствия. До сих пор я была образцовым сотрудником – никаких выговоров, никаких опозданий. Такое поведение должно было вселять тревогу.

Я взялась за дверную ручку и уже было повернула ее, но затем решила сначала постучать.

– Входите, – произнес голос внутри.

Я открыла дверь. Увидела, кто там. Ванда, да, но еще Дженис, глава отдела кадров, и мужчина, которого я никогда раньше не видела, в сером костюме и красном галстуке. Они сидели за длинным столом, все по одну сторону. Напротив них стоял стул, уже чуть выдвинутый, как будто ждавший, когда его займут.

Ванда даже не удосужилась изобразить улыбку.

– Будьте добры, закройте дверь, – сказала она. Я не сдвинулась с места. Что-то было не так. Вряд ли Дженис была бы здесь только потому, что я два дня подряд звонила, чтобы сказаться больной, не так ли? А кто этот мужчина в костюме?

Ванда заговорила снова:

– Присаживайтесь, Эмили.

В ее голосе не было тепла. Ни капли участия. Как будто женщина, которую я знала последние три года, была мне не знакома.

– Могу я спросить, в чем дело? – сказала я, войдя и закрыв за собой дверь.

На сей раз заговорила Дженис.

– Сядьте, – сказала она. Ее голос был холоден. Может, мне повернуться на сто восемьдесят градусов? Открыть дверь. Бежать от всего, что, черт возьми, здесь происходит. Так просто. И в то же время так трусливо. Я подошла к стулу и села.

Если не считать единственной картонной папки, лежащей перед Дженис, стол был пуст. Она положила на нее обе руки. Короткие пальцы унизаны кольцами.

– Вам нравится здесь работать, Эмили? – спросила Дженис. Я взглянула сначала на мужчину, затем на Ванду и снова сосредоточила внимание на Дженис.

– А в чем дело?

– Вы здесь всего три года, но зарекомендовали себя как один из наших лучших терапевтов.

Судя по текущей картине и их суровым лицам, комплимента я не ожидала.

– Ммм, спасибо.

– Вам нравится здесь работать?

Я нахмурилась.

– Конечно. О чем вы говорите? Кстати, кто вообще этот мужчина?

– Это, – Дженис махнула рукой в его сторону, – Чед Перкинс из юридического отдела.

– И почему здесь Чед Перкинс из юридического отдела? Неужели из-за того, что последние два дня мне нездоровилось?

– Нет, – сказала она и тут же добавила: – То есть в каком-то смысле, да.

Я посмотрела на Ванду, ожидая разъяснений, но она просто сидела, поджав губы, и смотрела на меня.

– Не понимаю, что здесь происходит, – сказала я Дженис.

Та тихо вздохнула, открыла было папку, но как будто передумала и сказала:

– Эмили, надеюсь, вы в курсе политики нулевой терпимости нашей компании в отношении социальных сетей и потенциальных нарушений Закона по обеспечению доступности и подотчетности в медицинском страховании, верно?

– Разумеется. Но при чем здесь это?

Дженис вопросительно посмотрела на меня, как будто не была уверена, что я говорю серьезно, а затем открыла папку. Я не знала, чего ожидать, но все выглядело не так уж страшно. Лишь несколько бумаг с текстом.

Дженис взяла первую страницу, перевернула ее ко мне и подтолкнула через стол.

– Не могли бы вы объяснить вот это?

Я взглянула на лист. Скриншот. Мое имя, дата – понедельник. Время – 19:45.

Хочу поделиться с вами наболевшим. Дети, с которыми я работаю, – самые отстойные. Большинство заслуживает звания придурков, а остальные – тупые дебилы. Есть один мальчишка, Эндрю, и у него аутизм. Говорит, по ночам видит ползающих по стене пауков. Очевидно, никаких пауков нет, но это не имеет значения, потому что он безмозглый дебил. Боже, лучше бы эти дети сделали миру одолжение и покончили с собой.

Я дважды перечитала абзац – во второй раз тело напряглось еще больше – и подняла глаза. Открыла рот, закрыла. Облизала губы. Меня била дрожь, и когда я заговорила снова, мой голос был хрипом.

– Что это, черт побери, такое?

Все трое без всякого сочувствия смотрели на меня.

– Разве Эндрю Уильямс не один из ваших пациентов? – спросила Дженис.

– Да, но я никогда не…

Я не договорила. Внезапно до меня дошло. Внутри меня все тотчас похолодело. В комнате тоже воцарился ледяной холод. Я снова посмотрела на абзац перед собой, затем на открытую папку. На другие листы бумаги.

– Что еще у вас есть?

Мой вопрос, похоже, сбил Дженис с толку. Она нахмурилась, глядя на меня, посмотрела на Ванду и Чеда Перкинса и откашлялась.

– Еще пять обновлений статуса, в каждом из которых назван тот или иной пациент.

– Кто именно?

И снова Дженис выглядела сбитой с толку, однако сумела быстро взять себя в руки.

– Разве это имеет значение? Каждое обновление статуса содержит грубое или пошлое высказывание о пациенте. Боже мой, Эмили, они же дети.

Я снова облизнула губы. Хотела что-то сказать, но не знала что.

– Обновления начались в понедельник и продолжились во вторник, – продолжила Дженис. – Ванда сказала мне, что, увидев их, она попыталась позвонить вам, чтобы узнать, что происходит у вас в голове, но ответа не было. Ей стало удивительно, когда вы вчера вечером прислали ей сообщение о том, что сегодня будете на работе.

Ванда продолжала смотреть на меня как на пустое место. Или того хуже – на больную. Действительно. Судя по этим обновлениям статуса, я упала в ее глазах ниже плинтуса, оказавшись мерзкой лицемеркой. Единственная проблема: я эти посты не писала.

– Где вы это нашли?

Теперь раздраженный взгляд на меня бросила Дженис.

– Прекратите, Эмили. Не стройте из себя глупенькую.

– Я серьезно. Я этого не писала.

– Тогда кто это сделал?

– Не знаю. Но только не я.

Наконец Ванда подала голос, нахмурив брови и сердито глядя на меня.

– Вы отлично знаете, что это обновления вашего статуса в «Фейсбуке».

– У меня нет учетной записи в «Фейсбуке».

Мне потребовались все мои силы, чтобы не заорать на них. Поняв, что мои руки дрожат, я сунула их под стол.

Ванда закатила глаза и повернулась к Дженис и Чеду Перкинсу.

– Можем мы покончить с этим?

Я повторила еще раз с большим нажимом:

– У меня нет учетной записи в «Фейсбуке».

В глазах Ванды промелькнуло презрение.

– Прекратите, Эмили. Вы в друзьях почти со всеми в офисе, включая меня.

Теперь я лишь качала головой и разинула рот, пытаясь что-то сказать – хоть что-то, что могло бы опровергнуть происходящее. Но, разумеется, сказать было нечего. Я никогда не создавала профиль в «Фейсбуке», но это не имело значения. Для Ванды, Дженис и Чеда Перкинса – не говоря уже обо всех остальных в офисе, – я была той, кто общался с ними все это время. «Лайкала» обновления их статуса. Комментировала их фотки. А потом, два дня назад, сорвалась и сделала то единственное, что превратило меня в изгоя в глазах моих коллег и привело к моему немедленному изгнанию из центра психического здоровья «Тихая гавань».

Я могла бы попытаться встать на свою защиту, объяснить, что человек, написавший эти обновления статуса, на самом деле не я, но это выставило бы меня в их глазах еще более ненормальной. И я выпрямилась на стуле, расправила плечи и обратилась к Дженис.

– Могу я хотя бы очистить свой стол?

– Его уже очистили. Коробка с вещами должна быть у Клэр. Надеюсь, вам понравилось работать психотерапевтом, Эмили, потому что я не уверена, что вы когда-нибудь снова найдете работу в этой области.

44

Увидев рядом с таунхаусом машину Дэниела, я с облегчением вздохнула. Уфф.

Я несколько раз звонила Кортни, даже писала ей сообщения, но ответа не было. Я хотела было заглянуть в «Уолмарт», но решила не создавать ей лишние неприятности. Я также подумала, не позвонить ли мне Элизе, но после вчерашнего вечера, вероятно, я была последним человеком, чей голос она хотела бы услышать. Да и вообще я сомневалась, что она мне поверит. Может, на худой конец, позвонить матери? Но у нее возникнет тысяча вопросов, которые только усугубят мое и без того паршивое настроение, поэтому я поспешила домой. В данный момент моей единственной надеждой и опорой был Дэниел.

Я припарковалась рядом с домом, выключила двигатель, схватила с пассажирского сиденья коробку с вещами и бросилась к входной двери. Внутри судорожно вздохнула. Я не знала, как мне рассказать Дэниелу о случившемся. Знала лишь одно: моя старая школьная подруга Оливия ушла из жизни, а у меня внезапно появилась подруга, о которой я раньше не рассказывала, подруга, за чьей дочерью он присматривал.

– Эмили? – донесся со второго этажа голос Дэниела.

Наверху лестницы раздались его шаги. Я повернулась, чтобы взглянуть на него, но замерла, увидев чемодан Дэниела, вертикально стоящий на ковре возле телевизора. Дэниел начал спускаться по ступенькам. Сначала я увидела только кроссовки. Потом джинсы и футболку и, наконец, смущенное лицо.

– Думала, ты ушел на работу.

Я все еще держала в левой руке коробку. Поставила ее на стол у двери и указала на чемодан.

– Что он здесь делает?

Дэниел явно нервничал. Он был как будто растерян. Спустился по лестнице и шагнул было ко мне, но остановился. Открыл рот и снова закрыл. Отвернулся от меня.

– Ты съезжаешь?

Вот пара в кипящей ключом воде, вокруг обоих булькают пузырьки.

Дэниел посмотрел на меня со страдальческим выражением лица, и я поняла: так и есть.

– Эмили, – его голос был чуть громче шепота, – в этом нет ничего удивительного.

А вот обваренный человек пытается вылезти из кипятка.

Я покачала головой.

– Это последнее, что мне сейчас нужно.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал, Эмили? Между нами давно что-то не ладится.

Я подумала о том, что сказала Лиза на прошлой неделе – мол, Дэниел первый не расстанется со мной.

– Итак, – сказала я дрожащим голосом, – ты решил собрать свои вещи и слинять до того, как я вернусь с работы? Ты вообще собирался мне сказать? Или просто уведомить сообщением о свершившемся факте?

– Нет, конечно. Я планировал быть здесь, когда ты вернешься домой. Я бы никогда так не сделал. – Дэниел покачал головой с еще большей болью в глазах, как будто не мог найти правильных слов, чтобы объяснить ситуацию – сообщением или как-то еще. – Ты этого не заслуживаешь.

– Я этого не заслуживаю?

Я чуть не рассмеялась.

Он по-новому посмотрел на меня, изучая мое лицо.

– С тобой все в порядке?

– Какое тебе дело?

– Эмили, прекрати.

– Не указывай мне, Дэниел. Ты бросаешь меня.

– Я не бросаю тебя. А даю тебе личное пространство. Нам обоим. На данный момент я не знаю, что еще делать.

– Как это любезно.

Дэниел пропустил мою колкость мимо ушей:

– Собираюсь некоторое время пожить у Зака, – сказал он. – Думаю, тебе понадобится время, чтобы вернуться к матери или найти себе крышу над головой. Скажем, неделя.

Меня поразило то, что я не знаю, кто такой Зак. Очевидно, это друг Дэниела, но я даже не могла представить его лицо, или откуда Дэниел с ним знаком, или вспомнить, встречала ли я его раньше.

– Неделя, – эхом повторила я.

– Пожалуйста, Эмили, не усложняй. Все и без того сложно.

Теперь я расхохоталась почти истерическим хохотом.

– Знаю, возможно, ты не захочешь поверить, – сказал Дэниел, – но я никогда не переставал любить тебя. Просто я… больше не влюблен. И я почти уверен, что ты чувствуешь то же самое.

– Не говори мне, что я должна чувствовать.

– Эмили.

– А пошел ты! Ты не можешь так поступить со мной сегодня.

Дэниел нерешительно пожал плечами.

– Если не сегодня, то когда? Ведь это назревало давно, и мы оба это прекрасно знаем. Вот только мы… хотим разного. Не знаю, как ты, Эмили, но я устал впустую тратить свою жизнь.

Часть меня знала: он прав, но другая часть хотела что-то швырнуть. Хлопнуть дверью. Заорать. Сказать ему, что я никогда по-настоящему его не любила. Сделать ему больно хотя бы потому, что я не знала, что еще делать, учитывая все остальное, внезапно свалившееся на мои плечи.

– Что, черт возьми, это должно значить?

– Детей, например. Когда мы познакомились, ты ясно дала понять, что не хочешь никаких детей. Я дал понять, что хочу. И подумал: может, передумаешь. Признаю, это совершенно несправедливо с моей стороны. Что еще более несправедливо, так это то, что я думал: вдруг когда-нибудь мне удастся тебя переубедить, и ты поймешь, что на самом деле ты хочешь детей. Наверное, я был наивен. Но еще наивнее с моей стороны было думать, что по прошествии всего этого времени – в течение которого ты откладывала дату свадьбы – ты действительно хочешь выйти за меня замуж.

Дрожь, которая била меня по дороге домой, почти исчезла. Теперь я ничего не чувствовала. Онемела. Внутри была пустота. Слова Дэниела достигали моих ушей, обрабатывались моим мозгом, но ни одно из них не вызывало ответной реакции.

– Долгое время я закрывал на это глаза, но пропасть между нами становилась все шире и шире. Я надеялся, что однажды все изменится. Что однажды ты проснешься и решишь, что, по крайней мере, хочешь выйти замуж.

Я стиснула зубы, но мне все равно нужно было спросить.

– Так что же изменилось?

– Терри, – сказал он. – Время, проведенное с ней… Я вспомнил, как сильно хочу быть отцом. И если хочу им стать, не могу больше ждать, когда ты первой положишь конец нашим отношениям.

– Еще кто-нибудь?

Вопрос застал его врасплох. Он моргнул и посмотрел на меня.

– То есть?

– Кто-то еще. Например, шлюха, которую ты трахал за моей спиной.

Он не отрывал от меня взгляда.

– Нет, – сказал он, – я ни с кем не спал за твоей спиной.

Дрожа и стиснув зубы, я сделала шаг вперед.

– Кто она?

Он растерянно посмотрел на меня.

– Кто именно?

– У тебя есть фото?

– Я же говорил, у меня никого нет.

– Дай мне посмотреть ее фото.

– Эмили.

– Дай мне посмотреть ее фото!

Дэниел лишь взглянул на меня. Тревога оказалась сильнее растерянности. Он вновь пристально посмотрел мне в лицо, а затем – мимо меня на картонную коробку, которую я поставила на стол у двери.

– Почему ты сегодня так рано?

Я не ответила, застыв всего в нескольких футах от него и все еще дрожа, и Дэниел шагнул ко мне первым.

– Эмили, – сказал он мягким, спокойным голосом. – С тобой все в порядке? Может, тебе стоит присесть?

Я заморгала и посмотрела на Дэниела. На чемодан на полу. Снова на Дэниела. А потом сделала то, что удивило даже меня саму. Не говоря ни слова, я повернулась, открыла дверь и вышла под дождь.

45

На задний двор автомойки самообслуживания въехала полицейская машина и медленно покатила в мою сторону с включенными фарами, хотя еще не было и полудня. Небо плотно затянуло темными тучами, дождь лил как из ведра. Машина остановилась, и Бен жестом пригласил меня сесть к нему. Я вышла под дождь и скользнула на пассажирское сиденье. Из-за ноутбука на центральной консоли и громоздкой рации, откуда тихо доносились переговоры между полицейскими и диспетчером, было тесно.

– Спасибо, что приехал, – сказала я.

Бен кивнул. В его глазах читалась тревога.

– Надеюсь, расскажешь мне, что случилось?

После того как я ушла от Дэниела, – увы, я больше не воспринимала таунхаус как свой дом, – я вновь позвонила Кортни, но та не ответила.

Я все еще не была готова позвонить Элизе. Потерять в течение часа работу и жениха довольно скверно, но худшим сценарием было бы другое: вдруг она не поверит, когда я расскажу ей о моем поддельном профиле в «Фейсбуке». Поэтому я позвонила Бену, и как только он услышал отчаяние в моем голосе, согласился со мной встретиться. Поскольку он был на работе, сказал, что нам лучше встретиться там, куда он сможет быстро подъехать. Из-за дождя отсеки для мытья машин были пусты, а задний двор был безлюден, так что нам никто не мешал.

– Зря я не послушала тебя, – сказала я, глядя на дождь, стекающий по лобовому стеклу, на дворники, медленно ползающие взад-вперед.

– Ты о чем?

– О том, чтобы дождаться этих выходных и поехать со мной в Диксон.

– Вы туда уже съездили? Что случилось?

Я рассказала ему про предыдущий вечер, как мы с Кортни и Элизой доехали до конца Веспер-роуд. Как мать Грейс наставила на нас револьвер. Как мы уговорили ее не стрелять и что узнали из новостной статьи, которую Кортни нашла в Интернете.

– Господи! – воскликнул Бен. – И вы не вызвали полицию?

– Нет. Просто хотели поскорее уехать оттуда. Кроме того, мы получили ответ, за которым приехали.

– Что Грейс мертва?

– Да.

– Сочувствую.

– По поводу чего?

– Всего. Все это время ты думала, что Грейс еще жива. – Он покачал головой, словно хотел сказать больше, но не сказал.

– Бен, последним сообщением Дестини жене было слово «Веспер». Грейс жила в конце Веспер-роуд.

– Да, и я не могу этого объяснить, но, очевидно, это была не Грейс.

Было не похоже, что ему хочется со мной спорить. Бен просто сидел и смотрел на меня, и в его глазах была нежность, какой я давно не видела, и эта нежность заполнила дыру в моем сердце, которую только что оставил Дэниел.

Так, стоп. Я чувствовала себя измотанной и уязвимой. Нужно сосредоточиться. Посмотреть на вещи в перспективе.

– Даже если ты прав, сегодня утром произошло кое-что еще.

Я рассказала ему про мою встречу с Вандой, Дженис и Чедом Перкинсом из юридического и про обновления моего статуса в «Фейсбуке», которые они мне показали.

– Господи! – снова воскликнул Бен, – и ты понятия не имеешь, кто мог их написать?

– Нет. Но тот, кто это сделал, прекрасно знал, что меня уволят. И он давно это планировал. Насколько я могу судить, аккаунт не новый. Я думаю, тот, кто стоит за этим, пытается заморочить мне голову, точно так же, как он поступил с Дестини и Оливией. – Я думаю… – я умолкла и сглотнула комок в горле. – Я думаю, этот некто пытается подтолкнуть меня к той точке, когда я наложу на себя руки.

– Да ладно тебе, Эмили. Ты понимаешь, насколько безумно это звучит?

– Дестини и Оливия мертвы, Бен. Они покончили с собой или, по крайней мере, их смерти выглядели как самоубийства.

– Теперь еще безумнее.

– Я не сумасшедшая! – Мой крик эхом разнесся внутри машины. – Но… чувствую, что схожу с ума.

Бен уставился на меня, явно не зная, что сказать.

– А потом, – я покачала головой, – я прихожу домой, а Дэниел уходит от меня.

Бен наклонил голову, как будто не расслышал меня.

– У него уже был упакован чемодан, – пояснила я.

Взгляд Бена переместился на бриллиант на моем пальце.

– Но твое кольцо…

– Знаю. Придется ему вернуть. Я даже не думала об этом, пока не села в машину и к тому моменту не хотела возвращаться в дом.

Бен сначала ничего не сказал, только смотрел на меня. Нежность в его глазах начала исчезать.

– Почему ты здесь? – спросил он.

– Ты о чем? Я позвонила тебе, потому что…

– Нет, я имею в виду, почему ты вернулась в мою жизнь? Я никогда не думал, что увижу тебя снова. Если честно, Эмили, ты разбила мое гребаное сердце.

Я ничего не сказала. Не знала, что ответить. Бен отвернулся, уставился на руль и медленно покачал головой.

– Джулия была временной подружкой. Я не собирался оставаться с ней долго. Не собирался жениться на ней. Господи, я никогда не думал заводить с ней детей. Но теперь это моя жизнь. Вот что ты, черт возьми, сделала со мной.

– О чем ты говоришь?

Его взгляд был все еще устремлен в руль.

– Ненавижу, что я так и не забыл тебя. Я все время повторял себе, что был законченным дураком. Слишком милым. Слишком наивным. Слишком готовым сделать все, о чем ты только попросишь. А потом Кортни звонит мне, и я приезжаю, и ты там, и я просто… Я знал, что должен сказать «нет», должен послать все к черту и уйти, но я просто не смог этого сделать. Пропади все пропадом…

Дождь продолжал бить по лобовому стеклу; дворники продолжали работать, смахивая капли.

– Бывает, что я с Джулией, а сам думаю о том, как бы это было, будь на ее месте ты. – Он на миг умолк. – Вот и сейчас мне интересно это проверить. – Его голос сделался глуше, и когда он посмотрел на меня, в его глазах был неутолимый голод, которого я ни разу не видела раньше. Бен начал наклоняться ко мне.

– Какого хрена ты делаешь? – отпрянув, спросила я.

Похотливый взгляд моментально исчез, сменившись сначала растерянностью, а затем гневом.

– Почему ты меня дразнишь, твою мать? – выругался он, и его лицо побагровело. – Почему ты все время морочишь мне голову?

– Ты о чем?

Он отвернулся, снова глядя на руль. Его ноздри раздувались.

– Выметайся на хрен из моей машины!

Не говоря ни слова, я открыла дверь и вышла под дождь. Мотор тотчас взревел. Взвизгнув шинами, машина описала резкий поворот в конце автомойки, покатила прочь и вскоре скрылась из вида.

46

Люминесцентные лампы под потолком били в глаза слишком ярко, слишком резко. От их света у меня тотчас заболела голова. Опустив голову, я брела к ряду касс в передней части магазина и вглядывалась в лица кассиров.

Кортни нигде не было видно.

Может, у нее перерыв? Или она вышла в туалет? Она всегда сидит на кассе? Может, работает и на складе?

Я направилась было к стойке сервиса клиентов, но там уже была очередь человек в пять, и, кроме того, мне не хотелось доставлять Кортни неприятности. Из ее слов я поняла, что она уже ходила на работе по тонкому льду, и мне не хотелось сделать что-то такое, чтобы этот лед под ней треснул.

Я выбрала кассу, за которой сидела симпатичная пожилая женщина, и взяла с полки пачку жевательной резинки. Когда подошла моя очередь, я положила жвачку на ленту. Кассирша улыбнулась мне и провела упаковкой по сканеру.

– Все еще льет? – спросила она.

Я кивнула, посмотрела мимо нее на других кассиров в длинном ряду касс и тихо спросила:

– Кортни сегодня работает?

Улыбка кассирши дрогнула.

– Как сказать. Вы ее подруга?

– Да.

– Как зовут ее дочь?

– Терри.

– Как зовут ее сына?

– У нее нет сына.

Кассирша пару секунд изучала мое лицо, затем нажала клавишу на кассе и отложила жевательную резинку.

– Кортни ушла. К ней пришли две женщины и поговорили – не так давно, – и Кортни очень расстроилась и ушла с ними. Понятия не имею, кто они такие. Но Вивиан, конечно, зла. Она всегда точила зуб на Кортни. Не удивлюсь, если Вивиан попытается под этим предлогом ее уволить.

Я не стала спрашивать, кто такая Вивиан, и просто пробормотала:

– Спасибо.

– Вы пробовали звонить ей?

– Пробовала.

– Что ж, попытайтесь еще раз. Может, она слишком расстроена и не хочет отвечать на звонки. С вас ровно доллар. Наличные или карта?

* * *

Я поднялась по лестнице на площадку второго этажа. Здесь было так же темно и сыро, как и в тот первый раз, когда я тут была. Я подняла кулак, чтобы постучать в дверь, затем наклонилась и приложила ухо.

Тишина.

Я постучала в дверь. Немного подождав, постучала снова.

Нет ответа.

Я вытащила телефон и набрала номер Кортни, но звонок был немедленно переадресован на голосовую почту. На этот раз оставила ей сообщение.

«Я сейчас у твоей двери. Раньше я заглянула в «Уолмарт», и мне сказали, что ты уже ушла. Начинаю серьезно волноваться. Позвони мне».

Я направилась было обратно к лестнице, но тут меня осенило. Я снова подошла к двери и постучала тем условным стуком, как это делала Кортни, она хотела дать Терри знать, что за дверью она, ее мать. Верх, низ, середина.

Я ждала, что услышу хоть что-нибудь – шаги по ковру, приглушенный голос внутри, – но там по-прежнему стояла тишина. Может, мне заговорить, закричать, завопить? Но я не знала, что сказать. Прежде чем уйти, на всякий случай попробовала повернуть дверную ручку. Она не повернулась. Конечно, не повернулась. Ведь дома никого нет. Кортни и Терри… где же они могут быть?

– Школа, – прошептала я.

Да, именно так. Теперь загляну в школу Терри.

Я поспешила вниз по лестнице, теперь уже более решительно. Мысленно я рисовала сценарий – как сначала поговорю с сотрудниками канцелярии, затем попрошу о встрече с директором, – поэтому, когда я вышла на улицу под дождь, взглянула через парковку и увидела на другой стороне человеческую фигуру, я не придала ей большого значения и вместо этого поспешила к моей машине.

Потребовалась еще пара секунд, чтобы увиденное отложилось в моем сознании. Я остановилась и подняла глаза.

Фигура все еще была там. В желтом дождевике. Капюшон был опущен, так что ничто не скрывало ее длинные темные волосы и бледную кожу.

Она смотрела прямо на меня.

И улыбалась.

Грейс.

* * *

Я помчалась через стоянку. Петляя между машинами. Не спуская глаз с Грейс. Я знала: стоит мне отвернуться – стоит моргнуть, – и она исчезнет.

Она не двигалась. Она просто стояла и улыбалась мне.

Я пробежала уже половину стоянки, когда она что-то нащупала за головой, быстро натянула на голову желтый капюшон и бегом бросилась в противоположном направлении по узкому переулку между двумя жилыми домами.

– Грейс, стой! – выкрикнула я и помчалась со всех ног. Дождь хлестал мне в лицо, я чувствовала, что вся промокла. Я увидела ее в конце переулка. Еще миг, и она исчезла за углом. – Грейс! – Я прибавила скорости. Побежала быстрее. К лицу прилипли мокрые волосы. Сумка била меня по боку. Я добежала до конца переулка.

Грейс повернула налево, я тоже.

И остановилась.

Я замерла и оглядела заднюю часть жилого комплекса. В нескольких ярдах от меня у стены стояли два мусорных бака. На холме позади домов росло несколько деревьев.

Грейс нигде не было.

Я покачала головой.

– Нет, нет, нет, нет, – пробормотала я, вновь глядя влево и вправо, глядя на деревья на холме.

Она ведь была здесь, верно? Ведь была же?

К шуму дождя добавился новый звук, тихий звон стеклянной бутылки, упавшей рядом с мусорными баками. Я резко обернулась, мое тело напряглось, как струна.

– Грейс?

Ответа нет.

Конечно, ответа нет, подумала я. Грейс мертва.

И все же я двинулась вперед медленными, неуверенными шагами. Я шла, отклоняясь в сторону деревьев.

– Грейс? – повторила я и частично осознала нелепость происходящего: вот я произношу ее имя, крадучись иду позади жилого дома, дождь льет как из ведра, и я промокла до нитки. Одновременно другая часть меня была уверена, что я действительно видела Грейс и что в данный момент она прячется за мусорными баками.

Я была всего в нескольких футах от баков, когда оттуда что-то выскочило. Что-то темное, почти у самой земли. Я тотчас поняла: кошка пробежала к деревьям.

Я посмотрела ей вслед: кошачий хвост мелькнул еще раз и исчез. Я едва не расхохоталась вслух, потому что, если смеешься, уже не заплакать.

Внезапно у меня возникло ощущение, что за моей спиной кто-то есть. Что Грейс все это время сидела между мусорными баками и теперь молча подходила ко мне с ножом в руке. Я резко обернулась, подняла кулак… но, конечно же, там никого не было.

Я заметила бутылку, которую опрокинула кошка, пустую зеленую бутылку из-под пива «Йинглинг». Несколько других бутылок по-прежнему стояли вертикально, прикрытые мокрой картонной коробкой, – вероятно, их тут оставили подростки из многоквартирного дома, украв из семейного холодильника.

К тому времени я промокла до нитки. Побрела обратно тем же путем, что и пришла, по переулку. И пока шла, продолжала то и дело оглядываться через плечо.

47

Официантка принесла мне сэндвич с тунцом и жареный картофель и с приветливой улыбкой поставила тарелку. В другой руке у нее был кофейник. Подлив в наши чашки кофе, она спросила Элизу, решила ли та поесть.

– Пока ничего не надо, спасибо.

Официантка снова улыбнулась и отошла к другому столику.

Элиза отхлебнула кофе, наблюдая за мной поверх края чашки.

– Тебе следует что-нибудь съесть.

Я покачала головой и отодвинула тарелку.

– Я не голодна. Мне просто стыдно, что я просто так занимаю столик.

Элиза оглядела закусочную.

– Не вижу наплыва посетителей.

Она была права. Еще не было четырех часов, и лишь половина столов были заняты. Снаружи дождь перешел в изморось, но небо все еще было затянуто темными тучами.

Элиза сделала еще один глоток кофе и пристально посмотрела мне в лицо. В ее взгляде было то же сочувствие, что и у моей матери, когда она тревожилась обо мне.

– Я не сумасшедшая, – сказала я.

– Я этого не говорила.

– Я видела ее, Элиза. Клянусь Богом.

– Я верю тебе. В смысле, я верю, что ты подумала, что видела ее. Но в последнее время на тебя так много всего свалилось, Эмили. Ты наверняка устала. Ведь когда я приехала сюда, я застала тебя в машине, где ты спала. Что вполне понятно. Весь этот стресс, с которым ты столкнулась, особенно после вчерашней ночи…

Она не договорила, поэтому я решила сменить тему – мне не хотелось упоминать о том, что я видела Грейс на променаде.

– А ты?

Она нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Я вижу по твоему лицу, что случилось что-то плохое. Так что, давай выкладывай.

Элиза сделала еще один глоток кофе и посмотрела в окно на шоссе. Помолчав, она тихо откашлялась и заговорила.

Она рассказала мне, что в то утро ее жених не дал о себе знать, что было странно, потому что они по утрам обменивались сообщениями. Она написала ему, но ответа не получила. Сегодня был день судебных заседаний, и она между рассмотрением дел проверяла телефон, но Джеймс так и не ответил. Элиза призналась, что получила мое сообщение с просьбой о встрече, но проигнорировала его, все еще злясь из-за того, что произошло накануне вечером.

Так продолжалось до тех пор, пока суд не ушел на обеденный перерыв. Лишь когда она пошла в свою любимую закусочную, Джеймс, наконец, позвонил.

– Я стояла в очереди со всеми, и я просто… Может показаться глупостью, но на меня нахлынуло странное облегчение, и я так разволновалась, будто снова стала неразумной восьмиклассницей. Но он даже не поздоровался.

– Что он сказал?

Она поджала губы и уставилась в свой кофе. Затем подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Я ни разу не видела ее такой уязвимой, такой страдающей.

– Наорал на меня. Назвал меня сукой. Шлюхой. Проституткой. Всеми этими ужасными словами. Я не знала, что мне делать. Я едва не расплакалась прямо на глазах у всех, поэтому вышла из очереди и побежала прямо в туалет. Одна кабинка была пустой… я заперлась и просто стояла там и слушала, как он орет.

– Что он кричал?

– В общем-то, одно: если я не хочу за него замуж, могла бы просто сказать и не втягивать его родителей.

Я вытащила из коробки на столе салфетку и протянула ей, чтобы она могла вытереть навернувшиеся на глаза слезы.

– Втягивать его родителей во что?

Как оказалось, был один парень, с которым Элиза встречалась до Джеймса, парень по имени Трэвис: однажды она провела с ним выходные в Лас-Вегасе. Прекрасно провели, жили в отеле «Венишиэн». В последнюю ночь там они напились, и Трэвис уговорил ее разрешить ему снять их на телефон, когда они занимались сексом.

С одной стороны, Элиза знала, что это глупо; с другой – идея ей понравилась, но на всякий случай она сказала ему, что он может снимать только на ее телефон, и когда он согласился, она позировала ему, становясь то так, то этак. Затем, когда они занялись сексом, он запечатлел весь процесс на фото и на видео и отправил все в облако, и, насколько Элиза знала, все это еще там. Она так и не удосужилась удалить эти файлы, даже после расставания, и неким образом кто-то получил доступ к облаку и отправил компромат родителям Джеймса.

– Боже мой, – прошептала я.

Элиза сняла очки и потерла глаза.

– После того как он бросил трубку, я еще несколько минут оставалась в туалете, пытаясь прийти в себя, а затем ушла. Даже не удосужилась вернуться в зал суда… Никому даже не позвонила, чтобы сообщить, что не вернусь. Приехала домой, к себе в квартиру, чтобы лечь в постель, но затем вспомнила про твое сообщение и ответила, что встречусь с тобой здесь.

– Как думаешь, как только Джеймс остынет, выслушает тебя?

– Не знаю. Хочется надеяться, что да. Но даже если я все объясню, он наверняка пожелает узнать, почему я не удалила мои с Трэвисом фотографии. Если честно, у меня нет уважительной причины. Я никогда не смотрела на них. У меня сотни снимков, которые я никогда не пересматриваю.

– У кого, кроме тебя, есть доступ?

– Ни у кого. Я единственная.

– Тогда как?..

– Понятия не имею. – Элиза зябко потерла руки, как будто не могла согреться. – Но это пугает.

Я сделала глоток кофе, не зная, что еще сказать. Внезапно мой взгляд упал на сумку Элизы, стоявшую рядом с ней.

– Можно задать тебе личный вопрос?

Уголки ее рта приподнялись в слабой улыбке.

– Конечно, Эмили. Спрашивай что угодно.

– Ты всегда носишь с собой пистолет?

Ее рука машинально коснулась сумки, и слабая улыбка исчезла.

– Откуда ты об этом узнала?

– Видела, как ты потянулась за ним вчера вечером.

Элиза смущенно отвернулась и покачала головой. Когда она снова заговорила, ее голос был едва слышным шепотом.

– Я думала, она убьет нас. Я… мне казалось, что ничего другого не остается.

– Но разве ты везде носишь его с собой?

– Везде, где могу. Разумеется, я не могу внести его в здание суда, поэтому запираю в бардачке.

– И давно ты с ним ходишь?

– Почти два года.

– Могу я спросить, что случилось?

Она вновь отвернулась.

– Если не хочешь, можешь не говорить.

– Нет, дело не в этом. Просто… Послушай, все гораздо проще. Меня изнасиловали. Однажды я работала допоздна и вышла из офиса одна. Этот тип появился на парковке из ниоткуда. У меня не было возможности защитить себя. Будь у меня пистолет… – Ее голос осекся, и она пожала плечами. – Возможно, это все изменило бы. А может, и нет. В любом случае, с тех пор я всегда ношу его с собой.

Я на миг вспомнила похоть в глазах Бена, когда мы с ним сидели в полицейской машине.

– Да, прошлая ночь точно была жуткой. Я рада, что тебе не пришлось пустить в ход оружие. А еще… мне жаль, что мы с Кортни втянули тебя во все это.

Я сказала эти последние слова так же тихо, и меня тотчас пронзило чувство вины и тревоги.

– С Кортни все в порядке, Эмили. С ней должно быть все в порядке. В конце концов, она ведь гарпия, не так ли?

Я хотела улыбнуться, но не смогла. Я открыла рот, закрыла его и сделала глоток кофе.

Элиза нахмурилась.

– Что такое?

– Ничего. Просто… Этим утром, после того как я вбежала в тот переулок, был момент, когда я подумала, не стоит ли за всем этим Кортни. Она ведь знает все ходы и выходы на «Фейсбуке», верно? Я подумала, что она запросто могла создать мою фейковую страничку, чтобы меня уволили. Но это просто безумие.

Теперь настала очередь Элизы сделать глоток кофе.

– Что? – спросила я. – Тебе не кажется, что это безумие?

Элиза поставила чашку и снова пожала плечами.

– Не знаю. В последнее время произошло много безумных вещей. В том числе и сегодня. Что касается Кортни, то мне не дает покоя вопрос, насколько честна она была с тобой с самого начала?

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь, когда мы встретились, чтобы выпить, ты упомянула, что случилось на Ферме?

– И что из этого?

Элиза вновь одарила меня тем полным тревоги взглядом, который моя мать отточила до совершенства.

– Эмили, ты была там тем вечером. На Ферме. С остальными, когда эти мальчишки…

– Нет, – перебила ее я, чувствуя, как напряглось мое тело. – Неправда. Я была наказана и сидела дома.

– В тот вечер с нами не было Дестини. В те выходные родители отправили ее в какую-то поездку. Но ты… ты была там с нами.

Я промолчала. Я не могла говорить. Мне как будто дали под дых. Это правда? Неужели я была там в тот вечер и просто заставила себя забыть? Что ж, вполне возможно. Когда люди переживают травму, иногда они хоронят эти воспоминания или перекладывают их на кого-то другого. Это называется диссоциацией. У меня были пациенты, которые страдали тем же.

Я представила себе то утро понедельника в туалете между уроками, когда Дестини рассказала мне, что случилось на выходных на Ферме, но, возможно, все было наоборот. Возможно, это я рассказала Дестини и что, по-моему, это нехорошо, но я ничего не могла с этим поделать. Возможно, это Дестини позже нашла Элизу в коридоре. Глядя мимо Оливии, она сказала, что ей нужно поговорить с Элизой сию же секунду. А потом на лестничной клетке Дестини рассказала Элизе о том, что случилось с Грейс, а я все это время стояла рядом с ними.

Наверное, мои воспоминания были такими яркими, потому что все это произошло на моих глазах.

– Возможно, Кортни этого тоже не запомнила, – сказала Элиза. – Или же она пропустила мимо ушей твои слова. Но мне показалось странным, что она ничего не упомянула. С другой стороны, я тоже ничего об этом не сказала, так что я ничуть не лучше. Ты уже была сильно расстроена, и я не хотела усугублять ситуацию.

– Я действительно была там тем вечером?

Она кивнула.

– Мне жаль. Я бы тоже очень хотела, чтобы этого не случилось.

Теперь потрясенной выглядела она. Сделав еще один глоток кофе, она подтянула рукав костюма и взглянула на часы.

– Может, тебе стоит попробовать позвонить Кортни еще раз, – предложила она.

Чувствуя себя совершенно опустошенной, я кивнула и взяла телефон. Я набрала номер Кортни, но звонок вновь был сразу же перенаправлен на голосовую почту.

– Не отвечает.

Элиза обеспокоенно кивнула.

– Думаю, нам стоит заехать к ней.

– Пожалуй, ты права.

– Где ты собираешься ночевать сегодня?

– Пока не уверена. Думаю, в таунхаусе. Вряд ли мне хватит смелости посмотреть в лицо матери.

Элиза сделала еще один глоток кофе. Бриллиант на ее пальце блестел в свете ламп. Я ослабила собственное кольцо и покрутила его на пальце.

– Собираешься оставить его? – спросила Элиза.

– Нет.

– А по-моему, у тебя есть законные основания оставить его себе.

– Дело не в этом. Для меня это символ взаимного обещания. Я это обещание нарушила.

– О чем ты говоришь? Ведь это он тебя бросил.

Все еще глядя на бриллиант, я покачала головой.

– Дэниел сказал, ему показалось, что я не стремлюсь выйти за него замуж. И это правда. Когда-то да, мне этого очень хотелось. Пойми меня правильно, я любила его – и сейчас люблю, – но я была нечестна с ним.

– Это так?

– Дети. Я никогда их не хотела. Или нет, неправда. Я… Меня беспокоит, какими они вырастут. Некоторые женщины беспокоятся, что их дети могут родиться с каким-то уродством или проблемами со здоровьем, но для меня это всегда было чем-то иным. Будь то мальчик или девочка, они будут учиться в школе с другими детьми. И либо над ними будут издеваться, либо они сами станут издеваться. После того, что мы сделали с Грейс, меня это всегда беспокоило, понимаешь? Я боюсь, что другие дети будут издеваться над моим ребенком, как когда-то мы издевались над Грейс. Или, что еще хуже, мой ребенок будет издеваться над кем-то… Как и я когда-то, – еле слышно добавила я.

– Это не единственные два варианта.

– Что ты имеешь в виду?

– Некоторые дети не становятся ни тем ни другим.

Я посмотрела на свою чашку и улыбнулась.

– Что тут смешного? – спросила Элиза.

– Ничего. Просто… я никогда никому об этом не говорила. Даже моему психотерапевту.

Тогда я вспомнила, что у нас с Элизой один психотерапевт или, по крайней мере, мы посещали психотерапевтов в одной приемной. Я хотела было упомянуть об этом, но решила, что это может ее смутить.

– Извини, если из-за меня ты чувствуешь себя неловко, – сказала я.

– Вовсе нет. Я рада, что ты рассказываешь мне об этом. – Ее лицо на миг осветила улыбка. – Как в детстве, когда мы росли вместе и делились секретами.

На этот раз отвернулась она и, прочистив горло, добавила:

– Честно говоря, после этого случая я не думала, что когда-нибудь снова заговорю с тобой. Не только с тобой, но с любой из вас. Мой отец был зол. Странно, что он не забрал меня из школы, как это сделали родители Маккензи.

Элиза посмотрела на свою ладонь, не иначе как вспомнив тот день, когда Маккензи собрала нас всех в спальне.

– Ты была откровенна со мной, – тихо сказала она. – Думаю, будет честно, если я сделаю то же самое.

В том, как она в ответ посмотрела на меня, в сожалении в ее глазах было нечто такое, что заставило меня занервничать. Внезапно я подумала, что не хочу это слышать.

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь, я рассказывала тебе, как мы с Маккензи помогли Грейс сжечь Ферму, чтобы навлечь на мальчишек неприятности? После этого Грейс начала вести себя… страннее, чем обычно. Ты помнишь это? Однажды мы с Маккензи вызвали ее на откровенный разговор по этому поводу, и именно тогда она попыталась нас шантажировать.

Это определенно не то, что я ожидала услышать.

– Она пыталась вас шантажировать?

– Может, не прямо. Но она сказала что-то вроде: мол, наши родители вряд ли будут рады, если всплывет правда, а им с матерью лишние деньги не помешают. Так что намек был ясен. И Маккензи… ты ведь знаешь, как она могла распсиховаться. Она была в ярости. Вот почему она решила пригласить Грейс в бунгало в те выходные. Она сказала мне, что у нее все спланировано, как показать Грейс ее место.

Элиза покачала головой, глядя в чашку. Я же подумала о том, как она прошлым вечером смотрела в окно машины, после того как рассказала нам, что ее все еще преследует то, что мы сделали, и как нам повезло, потому что все могло закончиться гораздо хуже.

Официантка вернулась и спросила, подлить ли нам кофе. Заметив мою нетронутую тарелку, она нахмурилась.

– Вам не понравился сэндвич, дорогая?

Я не сразу сообразила, что ответить, все еще ошарашенная внезапным признанием Элизы. То, что тогда казалось таким спонтанным, на самом деле было тщательно спланировано Маккензи. Мы, девочки, были марионетками, которыми Маккензи вертела как хотела.

Элиза легонько пнула меня ногой под столом, и я заставила себя улыбнуться официантке.

– Все в порядке, – сказала я. – Можно нам счет, пожалуйста?

– Конечно. Вам нужна коробка, чтобы взять с собой?

– Нет, спасибо. Можете унести.

Официантка явно надулась, но молча взяла тарелку.

– Давай составим план, – сказала Элиза. – Во-первых, возьмем мою машину. Ты слишком взвинчена, чтобы садиться за руль. А во-вторых, если Кортни не будет дома, когда мы приедем, вызовем полицию.

– И что скажем? Кортни не ребенок. Разве взрослые не должны отсутствовать более суток, прежде чем можно сообщать о пропаже?

– Кортни да, не ребенок, но ее дочь – определенно. Ты ведь не звонила в школу, не так ли?

Я покачала головой. Как жаль, что я не довела до конца тот свой первоначальный план.

– Вбежав в переулок, я совершенно забыла.

– Все было бы гораздо проще, не окажись Бен таким мерзавцем. Он мог бы повлиять, заставить кого-нибудь дать оповещение о пропаже Кортни или что-то в этом роде. – Элиза покачала головой, ее щеки пылали негодованием. – Гребаный ублюдок.

Вновь появилась официантка с чеком в руке. Словно почувствовав внезапное напряжение, она настороженно посмотрела сначала на меня, затем на Элизу. Но та одарила ее широкой улыбкой.

– Извините, мы говорили о ее бывшем парне.

Официантка тепло улыбнулась и положила счет на стол.

– Бывшие парни – самые худшие, не так ли? Желаю вам обеим отлично провести вечер. Постарайтесь не промокнуть насквозь. И, дорогая, – добавила она, пристально глядя на меня, – я вычеркнула из счета сэндвич.

– Не стоило.

– Это вообще не проблема, – сказала официантка. – Приятного вам вечера.

Когда официантка ушла, я схватила чек и перевернула его. И да, там были указаны только два кофе. Меньше трех долларов.

Элиза выхватила счет из моей руки, взглянула на него и вытащила из бумажника двадцатидолларовую купюру. Положив ее и счет на стол, она поставила сверху солонку, схватила сумку и встала с места.

– Вперед, на поиски Кортни и ее ребенка.

48

Когда мы приехали в «Хайленд-Эстейтс», дождь все еще моросил. Я смотрела в окно, думая о том, что произошло за последние двадцать четыре часа, когда Элиза припарковала машину и тихо прошептала:

– Господи.

И тогда я подняла глаза и увидела две полицейские машины, припаркованные у входа в корпус E. Их мигалки были выключены, однако при виде их у меня тотчас скрутило живот.

Элиза потянулась на заднее сиденье за зонтом, но, увидев выражение моего лица, остановилась.

– Расслабься, Эмили. Вдруг они здесь вовсе не из-за…

Остального я не слышала. Пулей выскочив из машины, я помчалась сквозь моросящий дождь к входу, распахнула дверь и поспешила вверх по темной лестнице. Когда я добежала до второго этажа, в коридоре у открытой двери квартиры стояли двое полицейских.

Дверь квартиры № 3.

Дверь Кортни.

Я бросилась вперед. Поняв, что я намереваюсь ворваться в квартиру, оба офицера повернулись и преградили мне путь.

– Мэм, – спокойно сказал один из них, – я бы попросил вас стоять на месте.

– Что случилось? – Я смотрела мимо них, отказываясь встречаться с ними взглядом. Боясь прочесть в их глазах правду. – Что случилось?

В этот момент в открытую дверь вышел мужчина в слегка помятом костюме.

– Кто это?

– Меня зовут Эмили Беннет. Я подруга женщины, которая живет в той квартире, – протараторила я прежде, чем кто-то из офицеров смог ответить.

Мужчина медленно кивнул, глядя на меня, а затем указал на двух полицейских.

– Можете впустить ее.

Полицейские отошли в сторону, и я шагнула мимо них. Мои ноги внезапно сделались ватными, желудок скрутило узлом. Казалось, меня вот-вот вырвет желчью.

– Я детектив Эрнандес, – сказал мужчина. – Пожалуйста, входите внутрь и присаживайтесь.

Я не знала, что мне думать. Этот человек почему-то меня знал. Я прошла мимо него и сделала три шага внутрь, но, увидев, кто там, замерла на месте.

Две женщины, которых я никогда не видела, стояли в стороне, еще один офицер стоял в углу. Кортни сидела на диване, все еще в своем синем мешковатом жилете из «Уолмарта», с красными глазами и комком носовых платков в руке. Элиза вошла следом за мной. Встав рядом, она оглядела квартиру и задала единственный верный вопрос.

– Где Терри?

49

Детективу Эрнандесу на вид было под пятьдесят – коротко стриженные волосы, аккуратная седая бородка. Он пригласил нас с Элизой сесть на диван. Как только мы расположились втроем, с Кортни посередине, он открыл свой блокнот и откашлялся.

– Итак, начнем с того…

– Они думают, что я что-то сделала с Терри! – прервала его Кортни, больше не в состоянии сдерживаться. – Что я над ней издевалась!

– Мисс Салливан, не могли бы вы… – начал было детектив Эрнандес.

– Терри ушла в школу, как и каждое утро, а потом я пошла на работу, а потом заявились они.

Она ткнула дрожащим пальцем в сторону двух женщин, стоящих в углу комнаты.

– Извините, – сказала Элиза, глядя на женщин. – Кто вы?

Детектив Эрнандес слишком шумно прочистил горло и попытался восстановить контроль над ситуацией.

– Эти две дамы – миссис Паркер и мисс Генри из Службы опеки. Им поступил звонок, что мисс Салливан жестоко обращалась со своей дочерью…

– Чушь собачья! – крикнула Кортни.

Детектив поднял руку, молча умоляя ее подождать, и когда она успокоилась – сидя так близко ко мне, что я чувствовала, как ее бьет дрожь, – он заговорил снова:

– Как раз хотел сказать, что это утверждение мисс Салливан отрицает.

Вместе с миссис Паркер и мисс Генри мисс Салливан посетила школу, где учится ее дочь. Там им сообщили, что этим утром Терри Салливан не пришла на занятия. Мисс Салливан было отправлено текстовое оповещение об отсутствии Терри на уроках, но с тех пор мисс Салливан подтвердила нам, что ее телефон не работает.

Он снова откашлялся, на этот раз чуть тише, и потрогал свою бородку.

– Миссис Паркер и мисс Генри сопроводили мисс Салливан по этому адресу, чтобы выяснить, дома ли Терри. Затем миссис Паркер и мисс Генри связались с нашим отделом и сообщили о пропаже ребенка. В полиции приняли информацию к сведению, выслушали показания мисс Салливан и взяли недавнюю фотографию Терри. Теперь она есть у всех дежурных полицейских округа. Мы также отправили несколько человек опросить жителей этого района.

– Почему нельзя сделать экстренное оповещение? – спросила я.

– Я объясню почему. Экстренное оповещение делается в случае точно известного похищения ребенка. У нас нет доказательств похищения дочери мисс Салливан. В первую очередь… мы должны рассмотреть вероятность того, что Терри просто сбежала из дома.

Кортни продолжала дрожать со мной рядом. Мне было страшно представить себе, что она чувствовала в эти минуты. Детектив Эрнандес был немногословен но, без сомнения, полиция заподозрила, что Кортни что-то сделала с Терри. Когда с женой или мужем случается что-то ужасное, подозрение первым делом падает на супруга. То же верно и в случае, когда что-то ужасное происходит с ребенком: в первую очередь подозревают родителей.

– Когда именно позвонили в Службу опеки? – спросила Элиза.

Миссис Паркер была невысокого роста, с кудрявыми волосами и спокойными, располагающими манерами. В отличие от нее, мисс Генри была высокая, с короткой стрижкой и суровым лицом, которое как будто говорило «со мной шутки плохи».

– Сегодня утром, около девяти часов, – ответила миссис Паркер.

– Вы знаете, кто звонил?

– Мы не имеем права разглашать эту информацию, – сказала мисс Генри.

– Я не спрашиваю у вас имя, – сказала Элиза. – Я лишь спрашиваю, знаете ли вы, кто звонил.

Женщины не ответили и лишь нервно переглянулись.

– Это был анонимный звонок, не так ли?

Женщины не ответили, и тогда Элиза спросила у детектива:

– Вам не кажется это немного странным?

Детектив Эрнандес снова откашлялся.

– Вообще-то я здесь не по поводу дочери мисс Салливан. Нет-нет, поймите меня правильно, я очень надеюсь, что мы ее найдем… и опять же, у каждого полицейского округа есть ее фото, и они там держат ухо востро, не говоря уже о том, что часть из них получили задание опросить жителей района, – но я здесь с совершенно иной целью. Поскольку я приехал не так давно, у меня пока не было возможности поговорить с мисс Салливан, но оно даже к лучшему, что вы двое тоже здесь, потому что, как мне кажется, вы сможете ответить на ряд вопросов.

– Например? – спросила Элиза.

– Имя Маккензи Доусон вам что-нибудь говорит? – Он пару секунд сверлил нас взглядом. – Это ее фамилия по мужу. Вы, вероятно, знали ее как Маккензи Харпер. И прежде чем вы спросите, я здесь потому, что, похоже, она пропала. Видите ли, ранее сегодня днем нам поступил звонок из Брин-Мор по поводу миссис Доусон. Никто не думал, что из этого что-то выйдет, но когда прозвучало имя мисс Салливан, я подумал, что мой долг как офицера полиции прийти и поговорить с ней.

Он умолк и посмотрел на меня.

– Потом появились вы, мисс Беннет, что весьма кстати, так как ваше имя было вторым в моем списке.

Крошечная квартирка внезапно показалась мне особенно тесной. Еще бы, ведь кроме нас в нее набились детектив, полицейские и соцработники. Все еще дрожа, Кортни медленно подалась вперед на диване и вновь указала на двух женщин.

– Они обязательно должны присутствовать здесь?

– Нет, если вы этого не хотите.

Кортни сказала, что предпочла бы, чтобы они ушли. Детектив кивнул и поинтересовался у соцработников, нужно ли им что-то еще. Говорила в основном миссис Паркер. Она попросила незамедлительно связаться с ней, как только появятся известия о Терри. Она оставила одну свою визитную карточку детективу Эрнандесу, а другую положила на кухонный стол. Когда обе женщины ушли, детектив Эрнандес снова кивнул.

– Что ж, тогда позвольте мне сразу перейти к делу: когда кто-то из вас двоих в последний раз видел миссис Доусон?

Я не знала про Кортни, однако подозревала, что ответ детективу уже известен, поэтому решила быть правдивой или, по крайней мере, полуправдивой, поскольку я пока была не совсем готова рассказать о своей второй поездке в Брин-Мор, о том как безумно Маккензи вела машину.

– Мы с Кортни видели ее в прошлый понедельник.

Эта новость, похоже, не стала для него сюрпризом.

– Где именно вы ее видели?

– На автостоянке возле студии йоги.

– Странное место, чтобы с кем-нибудь случайно столкнуться. Каким ветром вас туда занесло?

Я колебалась.

– Мы посмотрели ее страничку в «Фейсбуке» и узнали, что она каждое утро посещает студию йоги.

– Понятно, – сказал детектив, быстро делая заметку в блокноте. – И почему вы приехали в Брин-Мор, чтобы поговорить с миссис Доусон?

Я открыла было рот, но прежде чем успела ответить, меня опередила Кортни:

– Недавно ушла из жизни наша старая подруга. Та, которую мы знали еще со школы. Мы хотели убедиться, что Маккензи тоже в курсе.

– Вы упомянули «Фейсбук», – сказал детектив Эрнандес. – Что мешало вам отправить ей сообщение в «Фейсбуке»?

– Эмили нет на «Фейсбуке», а меня Маккензи забанила.

Откровенность Кортни поразила меня, тем более что правда выставила ее не в самом лучшем свете, но, возможно, причина состояла в том, что она боялась солгать детективу – и потому, что уже была в ужасе от пропажи Терри.

– Миссис Доусон забанила вас в «Фейсбуке», – задумчиво произнес детектив Эрнандес, вновь поглаживая бородку. – Но мне казалось, вы узнали на «Фейсбуке», что она каждое утро посещала студию йоги.

Кортни посмотрела вниз и кивнула.

– Я зашла на ее страницу с одного из своих фейковых аккаунтов.

– С одного из ваших фейковых аккаунтов, – ровным голосом повторил детектив. – Понятно. Смею предположить, что ваш разговор не заладился.

– Да, он мог бы быть и лучше.

– Могу спросить, о чем шла речь?

– Если кратко, Маккензи было безразлично, что наша подруга умерла. Это меня разозлило.

– Понятно, – сказал он. – И в отместку вы поцарапали «Мерседес» миссис Доусон?

Прежде чем Кортни успела ответить, Элиза подалась вперед на диване и коснулась ее руки.

– Тебе не нужно на это отвечать.

Детектив Эрнандес наградил Элизу недовольной улыбкой.

– Извините, можете повторить ваше имя?

– Элиза Мартин. – Она пристально посмотрела на него. – Я общественный защитник.

Детектив улыбнулся.

– Вы, должно быть, дочь судьи Мартина. Что ж, в таком случае мне лучше вести себя как и подобает блюстителю закона. Мисс Мартин, вы здесь в официальном качестве?

– Нет. Это мои друзья. Я тоже ходила в школу вместе с Маккензи.

– Вы видели ее в прошлый понедельник?

– Я не видела Маккензи много лет. И мне жаль слышать, что она, как сообщается, пропала без вести, но сейчас меня больше беспокоит дочь Кортни.

– По правде говоря, меня тоже, и, как я уже сказал вам, у нас есть фотография дочери мисс Салливан, и мы передали ее всем полицейским в этом районе. Поверьте, в полиции действительно отнеслись к этому со всей серьезностью, и мы сделаем все возможное, чтобы найти ребенка.

Он умолк и пролистал свой блокнот.

– Ранее сегодня нам вновь поступил звонок из Брин-Мор. Звонивший сообщил, что миссис Маккензи Доусон пропала вчера вечером. Она вышла из дома и больше не вернулась, а через несколько часов ее муж оповестил полицию. Очевидно, мистер Доусон имеет связи среди местных властей, поэтому, когда кто-то из детективов спросил его, не участвовала ли его жена недавно в каких-то спорах или ссорах, он заметил, что кто-то поцарапал ее внедорожник «Мерседес». А точнее, модель «джи-эл-эс четыреста пятьдесят» черного цвета. По словам мистера Доусона, когда он спросил об этом жену, та сказала, что, скорее всего, это сделали две женщины, которые подошли к ней возле студии йоги, женщины, с которыми она когда-то училась в школе. Насколько мне известно, мистер Доусон хотел подать иск, но у них не было доказательств, что кто-то из вас на самом деле совершил акт вандализма.

Во время этого разговора миссис Доусон упомянула ваши имена и что вы живете в Лэнтоне, о чем позже мистер Доусон рассказал детективу, который позвонил нам и спросил, говорят ли нам что-то ваши имена. Разумеется, мы сказали, что нет, ничего не говорят, и никто даже не думал, что из этого что-то выйдет, пока сегодня днем не прозвучало ваше имя, мисс Салливан, что, как я полагаю, подводит меня к моему последнему вопросу, прежде чем я наконец отстану от вас: где вы двое были вчера вечером?

Меня поразило, как блестяще детектив Эрнандес умеет делать свое дело. Пару секунд мне казалось, что он просто бессвязно болтает, но потом он задал нам последний вопрос. Тот прозвучал как гром среди ясного неба, и, вне всякого сомнения, его целью было оценить нашу реакцию.

– Вчера вечером мы ездили в округ Брэдфорд, – сказала я.

Детектив нахмурился, явно не ожидая такого ответа.

– Кто мы?

– Эмили и Кортни, – уточнила Элиза. – Я осталась присматривать за Терри.

– Так вы были с Терри прошлым вечером?

– Да.

– И как она вам?

– Не поняла?

– Вам ее поведение показалось странным?

– Вовсе нет.

Детектив Эрнандес кивнул, переваривая услышанное.

– Ну ладно, – он повернулся ко мне, – значит, вы и мисс Салливан во вторник вечером поехали в округ Брэдфорд. Не желаете сказать мне, с какой целью?

– Мы поехали проведать еще одну нашу школьную подругу.

– Чтобы рассказать ей о вашей умершей подруге?

– Да.

– Это не ближний свет, чтобы на ночь глядя ехать туда, чтобы сообщить плохие новости.

– Мы давно не видели ее. У нас был адрес, но не было номера телефона.

– Понятно. И как эта подруга восприняла эту новость?

– Никак. Оказалось, что ее там даже не было. Оказалось, что мы ездили туда зря.

Детектив Эрнандес снова взглянул на свой блокнот и медленно покачал головой.

– Буду честен с вами, дамы, это не лучшее алиби. Раньше я думал, что зря трачу время, но теперь…

– Мы останавливались, чтобы заправиться, – выпалила Кортни.

Детектив вопросительно выгнул бровь.

– Не понял?

– На обратном пути. Мы остановились заправиться на стоянке для фур, рядом с шоссе. Там ведь наверняка есть камеры, которые нас видели, верно?

Детектив кивнул.

– Полагаю, да. Что за стоянка для фур?

Кортни взглянула на меня и пожала плечами.

– Не помню название. Первая стоянка для фур после того, как мы выехали из округа Брэдфорд.

Темные глаза детектива Эрнандеса впились в меня.

– Машину вели вы?

– Я.

– Вы расплатились за бензин картой?

Я покачала головой.

– Наличными.

Детектив поджал губы. Очевидно, отследить оплату наличными значительно труднее.

– Примерно в какое время это было? – спросил он.

– Думаю, около десяти, – сказала Кортни.

Взгляд детектива переместился на Элизу.

– И вы были с дочерью мисс Салливан, пока они не вернулись?

– Да.

Детектив Эрнандес несколько секунд молчал, постукивая ручкой по блокноту.

– Хорошо, думаю, на данный момент у меня есть все, что мне нужно. Я попрошу кого-нибудь из моих людей позвонить на стоянку для грузовиков, чтобы проверить вашу историю. Вы, дамы, хотите сказать мне что-нибудь еще?

Кто-то терроризирует нас. Кто-то, кто вынудил Оливию Кэмпбелл и Дестини Маршалл покончить с собой, и кто, вне всякого сомнения, похитил Терри и в данный момент держит ее бог знает где.

Я взглянула на Кортни и Элизу и покачала головой.

– Нет, нет.

Детектив Эрнандес кивнул, как будто ничего другого не ожидал. Он снова посмотрел на Кортни.

– Мы сделаем все возможное, чтобы найти вашу дочь, мисс Салливан.

Кортни поблагодарила его. Она встала, слегка пошатываясь, и проводила его и других офицеров к двери. Я дала детективу Эрнандесу свой номер телефона и сказала, что останусь с Кортни, пока они не позвонят. Детектив вручил мне свою визитку. Как только дверь закрылась, Кортни разрыдалась. Ноги ее подкосились, и я едва успела подхватить ее. Но тут подбежала Элиза и помогла мне отвести ее обратно к дивану.

50

Наконец Кортни слегка успокоилась – снова села на диван, сжимая в кулаке еще один комок мокрых салфеток, – и подняла на нас глаза. Ее нижняя губа дрожала.

– Кто бы это ни был, ведь он или она похитили Терри? Наверное, я должна была сказать это детективу, но не знала как. Что девушка с того света похитила мою дочь?

Мы с Элизой переглянулись, а затем поведали ей о том, что случилось с каждой из нас этим утром, а когда закончили, втроем погрузились в молчание.

Когда Кортни заговорила снова – ее покрасневшие глаза как будто прожигали меня взглядом, – ее голос задрожал еще больше.

– Кто-то… создал в «Фейсбуке» фейковую страницу, выдавая себя за тебя?

– Да. Что полная бессмыслица – ты ведь говорила, что искала меня там, но безуспешно?

– Кто бы ни создал эту страницу, он, вероятно, заблокировал всех твоих близких и друзей, любого, кто сообщил бы тебе, что твоя страница существует. Похоже, он установил настройки конфиденциальности так, чтобы тебя могли видеть только твои коллеги.

– Господи!

– А потом, – она умолкла и сглотнула слезы, – ты видела Грейс на улице?

Я нерешительно взглянула на Элизу и покачала головой.

– Это была не Грейс. Просто кто-то, похожий на нее.

– А ты, – тихо сказала Кортни, обращаясь к Элизе, – те снимки, что были отправлены родителям твоего жениха…

Элиза отвернулась, кивнула и вытерла глаза.

– А еще Маккензи, – сказала Кортни. – Я терпеть не могу эту суку, но мне не нравится, что кто-то подбирается и к ней тоже.

Элиза откашлялась.

– Мы должны позвонить детективу Эрнандесу и сказать ему правду. Рассказать ему все как было. Мы не останавливались ни на какой заправке. Мы просто отправили его по ложному следу, и когда он поймет, что мы солгали, то разозлится, и нам всем будет только хуже.

– Зачем ты сказала, что мы останавливались на заправке? – спросила я у Корни.

Она беспомощно пожала плечами.

– Не знаю. Наверное, запаниковала.

Я посмотрела на Элизу.

– Я была удивлена, что ты тоже солгала ему.

– На тот момент мне это показалось самым разумным. Тем более что мы ведь не хотим втягивать Дэниела в эту катавасию?

Она была права, но промолчала. Кортни тоже.

– Вряд ли это что-то изменит, – сказала Элиза, – но, по крайней мере, все наши карты будут открыты. Для нас будет лучше, если мы честно расскажем ему все сейчас, чем станем ждать, когда детектив Эрнандес все поймет сам.

Зная, что она права, я кивнула. Взгляд Кортни был устремлен на ковер, но она тоже слегка кивнула, показывая, что согласна.

Я встала и достала из сумки телефон.

– Кстати, как все это началось? – спросила Элиза.

Ее вопрос застал меня врасплох.

– Что ты имеешь в виду?

– Часть моей работы как адвоката состоит в том, чтобы рассказывать истории. Когда я стою перед судьей, я защищаю моего клиента и делаю все для того, чтобы судья понял, что именно происходило в то или иное время. Поэтому, если мой клиент угнал машину и поехал прокатиться на ней, я не хочу заострять внимание только на этом. Я хочу поговорить о том, что было до того. Найти причину, почему мой клиент сделал то, что он сделал.

В ее глазах загорелся свет, как будто разговор о работе помогал ей докопаться до сути.

– Возможно, он подвергался насилию дома. Или поссорился со своей девушкой. Иногда это помогает, иногда нет, но в любом случае полезно знать отправную точку. Когда мы встретились в баре, вы рассказали про Оливию и Дестини, но теперь мне вдруг стало непонятно, как вы двое вообще узнали об Оливии.

– Мама Эмили связалась со мной через «Фейсбук», – тихо сказала Кортни. – Это она рассказала мне про Оливию.

Элиза взглянула на меня.

– Ты не в курсе, как об этом узнала твоя мать?

– Она сказала, что кто-то в «Фейсбуке» прислал ей ссылку.

– Ты помнишь кто?

Я задумалась. Сначала имя ускользало от меня, но потом я вспомнила:

– Норрис. Бет Норрис. Мать сказала, что ее дочь Лесли закончила школу вместе с нами.

Элиза поморщилась.

– Лесли Норрис? Это имя ничего мне не говорит.

– В любом случае, какое это имеет значение?

– Это важно, потому что… – Она закусила губу. – Кажется, именно твоя мать рассказала тебе и про Дестини?

– Да. Но там была… – Я снова умолкла, пытаясь вспомнить имя. Еще миг, и я щелкнула пальцами. – Анна Вольф. Мать Дженнифер Вольф.

– Кто такая Дженнифер Вольф?

– По словам матери, она училась на класс младше нас.

Сидя на диване и по-прежнему тупо глядя на ковер, Кортни что-то прошептала.

Я нахмурилась.

– Что ты сказала?

Кортни моргнула и посмотрела на меня. Под этим углом мне почему-то особенно бросились в глаза ее костлявые руки, бледное лицо, впалые глаза.

Олицетворение безнадеги.

– Как ты сказала, ее звали? – спросила она.

– Лесли.

– Нет, не ее саму. Ее мать.

– Бет.

– А имя матери Дженнифер?

– Анна.

Кортни посмотрела на меня далеким задумчивым взглядом. И в следующий миг до меня дошло.

– Господи, надо же! – прошептала я.

– О чем вы? – спросила Элиза.

Кортни повернулась на диване и посмотрела на нее.

– Бет Норрис и Анна Вольф. Бет… Анна. Имя матери Грейс.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

Элиза нахмурила брови, явно отказываясь в это поверить.

– Вдруг это просто совпадение.

Я покачала головой. Я больше не верила в совпадения. Тот, кто стоял за этим, создал мою фейковую страницу в «Фейсбуке» и подружился со всеми моими коллегами с намерением в конечном итоге лишить меня работы. Кто поручится, что этот же человек не создал фейковые личные странички, чтобы сблизиться с моей матерью и скармливать ей информацию? Известие об Оливии и Дестини, исходящее от одного человека, могло вызвать подозрение, но от двух разных людей?

– Кто бы ни стоял за всем этим, он планировал это долгое время. Он оставил Дестини ключ к разгадке. Может, это тоже ключ.

Похоже, Элиза усомнилась еще больше.

– Ключ? Эмили, ты понимаешь, что ты несешь?

– Последнее сообщение, которое Дестини отправила Шарлотте, было «Веспер», а Грейс жила на Веспер-роуд. Это не совпадение.

Элиза сняла очки, чтобы помассировать переносицу.

– Хорошо, – сказала она. – Если предположить, что эти профили в «Фейсбуке» поддельные, что вы хотите с ними делать?

– Прежде всего, перед тем как мы свяжемся с детективом Эрнандесом, мы убедимся, что аккаунты и в самом деле поддельные. По крайней мере, это даст ему отправную точку.

Я взглянула на Кортни.

– Думаешь, ты сумеешь поколдовать и разгадать эту загадку?

Она пожала костлявыми плечами и снова уставилась на ковер.

– Может быть. Но чтобы знать наверняка, мне нужен доступ к аккаунту твоей матери. Как ты думаешь, она нам позволит?

Позволит, хотя у нее наверняка будет миллион вопросов. Но в этом нет ничего страшного – я с радостью отвечу хоть на два миллиона, лишь бы только вернуть Терри целой и невредимой.

Я схватила сумочку, достала телефон и позвонила домой.

Нет ответа.

Позвонила матери на сотовый. Опять ничего. Хм, странно. Вечер среды, почти восемь часов. Мать не любила по вечерам садиться за руль. Она должна быть дома.

– Не отвечает.

В моем голосе слышалась легкая дрожь. А в сердце проклюнулся росток страха. Элиза услышала это и поняла. Она поднялась, ключ от машины уже был в ее руке.

– Где она живет?

51

Снаружи дом, в котором я выросла, выглядел совершенно обычно. В гостиной горел свет, крыльцо было ярко освещено, а на подъездной дорожке стояла машина матери. По всем признакам она должна была быть дома, но минуту назад, когда Элиза резко свернула на улицу, я вновь позвонила домой, но мне никто не ответил.

Не успела Элиза припарковаться на подъездной дорожке, как я уже распахнула дверь и выскочила из машины. Я уже представила себе худшее. Моя мать лежит мертвая на матрасе, рядом с ней пустой пузырек из-под таблеток. Или же в ванне, где вода покраснела от крови, вытекающей из ее запястий. В любом случае – а случаев представлялось много, и росток страха превратился в кактус, чьи колючки уже начали пронзать внутренности, – мать никогда бы не покончила с собой. Ее заставил сделать это человек, стоящий за всем этим ужасом. Сказал, что если она не согласится умереть, то вместо нее умрет маленькая девочка.

Я вставила ключ в замок. Элиза и Кортни уже торопливо шагали следом за мной по дорожке. Я секунду помедлила, молясь, чтобы все было в порядке, чтобы мы нашли мою мать в гостиной, в кресле, спящей перед включенным телевизором. Я оглянулась через плечо на тихую улицу и тихие дома – мне казалось, что за мной наблюдают – и открыла дверь. В гостиной было пусто. Телевизор был выключен.

– Мама?

Мой голос эхом разнесся по пустому дому. Потому что дом был пуст – как человек, выросший в его стенах, я знала это наверняка. Будь моя мать здесь, будь здесь кто-то еще, я бы это почувствовала.

Тем не менее я попробовала позвать еще раз, на этот раз громче.

– Мама!

Ничего. Никакого ответа.

Я бросилась вперед, вихрем промчалась через столовую и кухню и снова вернулась в холл.

Элиза и Кортни не сдвинулись с места. Они просто наблюдали за мной, не зная, что делать. Я посмотрела на них, затем взглянула на лестницу. Кактус страха в груди стал таким огромным, что был готов прорваться сквозь грудную клетку.

Не говоря ни слова, я поспешила по ступенькам наверх. Свернула направо, к единственной комнате, которая имела значение. Дверь в главную спальню была закрыта.

Я открыла ее, зашла внутрь, включила свет. Комната была пуста. Кровать аккуратно застелена. Закрыла дверь и поспешила в ванную. Тоже пусто.

– Эмили? – крикнула Элиза с первого этажа.

Я проверила свою старую спальню, а также комнату, которая когда-то была кабинетом отца. Ничего. Единственным местом, куда я еще не заглянула, был подвал. Я преодолела половину ступеней по пути вниз, в холл, когда в моем кармане завибрировал телефон. Вытащив его, я увидела, что звонит мать, и быстро ответила:

– Мам?

– Боже мой, Эмили, с тобой все в порядке? Я только что увидела, что ты мне несколько раз звонила.

Наконец я спустилась вниз и недоуменно посмотрела на своих подруг.

– Я у тебя дома. А ты где? – спросила я.

Пауза.

– Почему ты у меня дома?

– Мама, ты где?

– Я… с другом.

– Что еще за друг? Среда, девятый час вечера. Где ты можешь… – Я умолкла. – Погоди. Ты с мужчиной?

Она неодобрительно откашлялась, как это за ней водилось. Не иначе как думала, что я ее дразню. Когда она заговорила снова, ее голос прозвучал холодно и резко.

– Я оставила телефон в сумочке во время ужина. Скажи лучше, что тебе нужно?

– Я… забыла.

– Ты забыла?

– Я хотела кое-что у тебя спросить, но теперь забыла. Слушай, мам, у меня тут срочные дела. Мне надо идти. Люблю тебя. До свидания.

Я отключила звонок прежде, чем она смогла сказать что-нибудь еще, и шумно, с облегчением вздохнула. Мне хотелось громко рассмеяться над абсурдностью того, что только что произошло. Я думала, что моя мать мертва, а она просто была на свидании – но потом я увидела в глазах Кортни отчаяние, и у меня снова скрутило живот.

– Помогите мне найти ее ноутбук.

52

Ноутбук стоял в гостиной на журнальном столике рядом с книжкой Норы Робертс[17] в мягкой обложке. Я взяла его и перенесла на кухонный стол-островок, на то же место, где моя мать сообщила мне об Оливии и Дестини. Элиза и Кортни встали по бокам от меня.

Пароль не понадобился. Мать никогда не ставила паролей ни на одно из своих электронных устройств, хотя я не раз говорила, что так надо. Я открыла браузер и щелкнула по закладкам. «Фейсбук» был первым. Еще секунда, и мы вошли в ее аккаунт.

На короткое время всплыло сообщение.

Грейс Фармер отправила вам запрос на дружбу.

– О боже, – прошептала Элиза.

Фотография Грейс тоже была. Не новая; такой она была в восьмом классе. Бледная кожа. Темные волосы. Серые глаза.

Я нажала кнопку «принять». Имя Грейс было тотчас добавлено в список пользователей онлайн. Рядом с ее именем появился зеленый кружок.

Ноутбук дзынькнул, и на экране всплыло окно сообщения.

привет эмили

Стоявшая слева от меня Кортни ахнула и схватила меня за руку. Мои пальцы зависли над клавиатурой и стали холодными как лед.

Ноутбук снова дзынькнул.

привет элиза

привет кортни

Кортни сжала мою руку.

твоя дочь передает привет

Кортни сдавленно вскрикнула. Элиза шагнула к ней, чтобы поддержать.

ха-ха вообще-то она ничего не может сказать ведь ее рот заклеен скотчем

– Да пошла она, – сказала я и быстро напечатала ответ.

Чего ты хочешь?

хочу, чтобы вы пострадали за то, что вы сделали

Мы знаем, что ты не Грейс. Знаем, что Грейс мертва.

если вы все знаете нам нечего обсуждать

Я ждала, что она напечатает что-то еще, но больше ничего не пришло. Я напечатала новый вопрос.

Что ты сделала с Терри?

Несколько секунд ответа не было. Я оглянулась на Элизу – та держала Кортни, которая продолжала рыдать. Между тем ноутбук дзынькнул снова.

пока она в безопасности

Где она?

прежде чем я скажу хочу чтобы ты знала мне очень жаль что ты потеряла работу

жаль что элиза потеряла жениха

Еще одна долгая пауза, а затем ноутбук дзынькнул еще раз.

хаха вы все заслуживаете быть несчастными

Ты кто?

не задавай глупых вопросов

Чего ты хочешь?

не хотите взглянуть как выглядит терри связанная в багажнике машины

Прежде чем я успела ответить, появилась картинка. Терри в школьных брюках и зеленой рубашке поло скорчилась в тесноте багажника. Ноги связаны веревкой. Руки связаны за спиной. Рот заклеен скотчем. На глазах повязка.

Как только Кортни увидела фотографию, она снова разрыдалась, на этот раз еще сильнее. Элизе пришлось крепко держать ее, чтобы она не рухнула на пол.

Ноутбук звякнул, оповещая об очередном входящем сообщении.

должна ли дочь расплачиваться за грехи матери

Я не знала, как ответить, поэтому оглянулась на Элизу. Она уставилась на экран.

Нет, напечатала я

вы уверены

Чего ты хочешь?

вы хотите спасти ее жизнь

Да.

тогда делайте как я говорю и у вас будет шанс

во-первых никакой полиции если вы сообщите копам или кому-то еще я узнаю и терри умрет ты поняла

Да. Где она?

от палки или камня тело заболит

Я уставилась на экран чата, пальцы зависли над клавиатурой. Но можно уже было ничего не печатать. Зеленая точка возле имени Грейс исчезла.

– Что она сказала в самом конце? – спросила Элиза.

– «От палки или камня тело заболит».

Элиза нахмурилась.

– Что это зна…

Но тотчас умолкла, внезапно вспомнив. Несмотря на свои мучения, Кортни тоже. Ее рыдания переросли в гортанный вой.

Даже четырнадцать лет спустя эти слова все еще что-то значили для каждой из нас. Они преследовали меня во сне. Теперь, похоже, нам не оставалось ничего иного, кроме как вновь посмотреть в глаза старому кошмару.

Я кивнула Элизе, чтобы она выключила ноутбук. Затем шагнула вперед и крепко обняла Кортни, чувствуя, как ее тело сотрясается от рыданий.

– Все в порядке, – прошептала я ей. – С Терри все будет в порядке. Мы ее спасем. Ты меня слышишь? Мы ее спасем.

53

Ночью парк Силвер-Лейк выглядел так же, как и четырнадцать лет назад. Мы медленно проехали в ворота парка, затем по гравийной дороге, ведущей вокруг озера, и наконец остановились перед знакомой подъездной дорогой, перекрытой натянутой цепью. Пару минут мы сидели, вглядываясь в подъездную дорожку. В бунгало было темно и пусто.

– Может, это не здесь, – сказала Элиза.

Она села впереди, за руль. Я решила остаться с Кортни сзади. Большую часть пути ее рука сжимала мою.

Я посмотрела в окно на темную подъездную аллею.

– Здесь.

Элиза посмотрела на меня в зеркало заднего вида.

– Откуда ты знаешь?

– Говорю тебе.

Мы на черепашьей скорости ползли по дороге, делая лишь около пяти миль в час. Справа от нас раскинулось озеро – темное и молчаливое. Слева высились деревья – высокие и угрюмые.

Элиза съехала с дороги на полоску травы. Было почти одиннадцать часов, и хотя дождь прекратился, небо все еще было затянуто тучами. Вокруг парка Силвер-Лейк виднелись силуэты нескольких бунгало – их огни мерцали между деревьев, – но дом, что некогда принадлежал родителям Маккензи, стоял темным.

Элиза открыла сумку на пассажирском сиденье и вытащила пистолет. Она оглянулась на меня, затем посмотрела на Кортни.

– Может, тебе стоит остаться здесь?

– Нет. Я с вами, – прошептала Кортни дрожащим голосом. Внезапно ее глаза полезли на лоб. – С каких это пор у тебя пистолет?

Элиза не ответила на ее вопрос.

– Только не веди себя опрометчиво, – сказала она.

Я потянулась к дверной ручке.

– С ней все будет хорошо. А теперь пошли. Не будем зря тратить время.

* * *

Элиза достала мне из своего бардачка маленький стальной фонарик, но когда мы перешагнули через цепь и продолжили путь к бунгало, я не стала его включать. К этому моменту наши глаза начали привыкать к темноте, и, хотя мы мало что могли разглядеть, нам удалось понять, куда мы идем.

Запах мокрых деревьев пробудил воспоминания.

Мы все набились на задние сиденья внедорожника родителей Маккензи. Маккензи, Кортни и Оливия. Дестини, Элиза и я. И Грейс, вечно молчаливая, вечно силой заставляющая себя улыбнуться, вечно сомневающаяся, действительно ли ей место в нашей компании.

Конечно, ей здесь было не место, но мы ее обманули. Мы притворялись, будто принимаем ее, мы предали ее доверие, сломали ее.

– Эй!

Голос Кортни был едва слышным шепотом, но его было достаточно, чтобы отвлечь меня от тягостных мыслей. Я моргнула и поняла, что сбавила темп и просто стою на дороге с фонариком в руке. Кстати, если на то пошло, я всегда могу воспользоваться им как оружием, хотя фонарик ничто по сравнению с пушкой в руках Элизы.

Элиза, теперь уже на несколько шагов впереди, шагала дальше по подъездной дороге. В багажнике у нее были балетки, и она надела их вместо шпилек. Я кивнула Кортни и снова двинулась вперед. Вскоре мы уже шагали бок о бок вслед за Элизой. В бунгало было темно, но я смотрела только на деревья вокруг нас. За ними мог прятаться кто угодно.

Мы подошли к бунгало.

Элиза хотела было поставить ногу на первую ступеньку, но я схватила ее за руку.

Когда она обернулась, чтобы посмотреть на меня, я жестом предложила обойти его кругом и проверить, что там сзади.

Мы пошли еще медленнее, стараясь, чтобы наши шаги производили как можно меньше шума. Как и Элиза, я опасалась, что Кортни может совершить нечто необдуманное, но если Терри здесь, ее мать должна быть первой, кого она увидит. Первой, кого обнимет.

Позади бунгало не было припарковано никакой машины, но это не значит, что ее там не было в последнее время. Я включила свой фонарик. Мне было слышно, как Кортни шумно вдохнула, но я не стала оборачиваться и поводила лучом по земле.

Никаких недавних отпечатков шин не было.

Элиза указала на бунгало, и я кивнула. Не выключая фонарика, мы обошли бунгало и подергали переднюю и заднюю дверь. Обе были заперты.

Мы заглянули в окна, и я поводила лучом фонарика вниз-вверх. Внутри мебель, покрытая для защиты от пыли белыми простынями. Терри мы не увидели.

Кортни попыталась подавить очередной приступ рыданий и, взяв себя в руки, посмотрела на нас.

– Если ее здесь нет, где, черт возьми, она может быть? – спросила она прерывистым шепотом.

Я посмотрела на нее, и даже в темноте она увидела ответ на моем лице.

Кортни покачала головой.

– Это примерно в полумиле отсюда.

Я повернулась и направила луч фонарика на узкую дорожку позади бунгало. Та же узкая тропа, которой мы прошли четырнадцать лет назад. Когда мы ступили на нее, мы были глупыми девчонками, безбашенными и безответственными. Но вернулись уже очевидно совершенно другими.

Монстрами.

54

Мать Маккензи не хотела отпускать нас одних после наступления темноты, особенно в горах, из опасения, что нас похитят бродяги, разъезжающие по этим местам на пикапах. Отец Маккензи посмеялся над этим, сказав, что любому, кому хватит глупости связаться с семью девочками-подростками, повезет, если унесет ноги. Было видно, что миссис Харпер не в восторге от этой затеи, однако она уступила, когда Маккензи уговорила ее позволить нам хотя бы прогуляться вокруг озера.

Разумеется, наши планы были иными. Вместо того чтобы выйти на гравийную дорогу, мы двинулись вниз, по узкой тропинке, ведущей в лес.

Мы ходили по этой тропе во время наших предыдущих приездов, но не рискнули пойти по ней в те выходные. Той ночью мы шли следом за Маккензи, и свет наших трех фонариков прорезал темноту. Шли молча, никто не проронил ни слова, но почему-то Грейс была самой притихшей. Она ни разу не спросила, куда мы идем. Не спросила, почему Маккензи единственная, кто захватил рюкзак и что в нем.

Просто соглашалась со всем, и меня это почему-то бесило больше всего. Неужели она настолько глупа? Неужели не понимает, что ей не рады? Что мы лишь затем таскаем ее с собой, чтобы поиздеваться над ней, заставить делать то, чего сами не хотим делать? Мы шли молча, но вокруг нас стрекотали насекомые. В какой-то момент мне показалось, что я услышала уханье совы, но я не стала нарушать молчание, чтобы спросить, слышал ли его еще кто-нибудь.

Минут через пятнадцать мы вышли на небольшую поляну. Дальше тропинка разветвлялась. Одна, похоже, вела обратно к озеру; другая – глубже в лес. На развилке стояло большое дерево. Луч фонарика Маккензи скользнул по нему и высветил как минимум дюжину вырезанных в коре инициалов.

Маккензи повернулась и громко объявила:

– Тут.

Поставив рюкзак на землю, она вытащила сначала один моток веревки, затем другой. На такой веревке моя мать летом сушила белье.

Один моток она бросила Элизе, другой Оливии и велела Грейс встать к дереву.

Грейс не двинулась с места.

– Тебе ведь хочется быть гарпией, не так ли? – сказала Маккензи. – Ты хочешь быть нашей подругой? Ну вот, это часть посвящения. Встань. Возле. Гребаного. Дерева.

Грейс по-прежнему не шелохнулась. Мне стало интересно, что произойдет дальше. Неужели Маккензи, Элиза и остальные схватят ее и заставят подчиниться приказу? Но затем она шагнула вперед, прошла мимо Маккензи и встала спиной к дереву.

– Умница, – сказала Маккензи.

Каждого мотка веревки было более чем достаточно. Первый мы обвязали вокруг нижней части тела Грейс, второй – вокруг верхней. Мы позаботились о том, чтобы каждая веревка была хорошенько затянута, лишая ее возможности двигаться.

Грейс не проронила ни слова, пока мы это делали, просто стояла молча.

Мы закончили, и я посмотрела на других девочек, полагая, что теперь мы пойдем обратно по тропинке в бунгало.

Но в этот момент Маккензи посветила в бледное лицо Грейс фонариком.

– Теперь вторая часть. Ты знаешь, в чем она заключается, Грейс?

Лицо Грейс ничего не выражало. Она молчала.

– Сейчас мы скажем тебе, что именно мы о тебе думаем.

Элиза и Оливия, похоже, точно знали, что делать, потому что после слов Маккензи – «Ты полное ничтожество, зря твоя мать не сделала аборт» – Элиза выступила вперед, чтобы сказать свои слова. Потом Оливия.

Потом Кортни. Потом Дестини. Потом я.

К тому моменту стадный инстинкт взял верх. Пройдет еще три года, прежде чем я буду сидеть на уроке мистера Хьюстона, слушая его лекцию про «Повелитель мух». Но пока класс обсуждал книгу, я думала о том, что мы сделали с Грейс. Не только в ту ночь, когда мы вели ее по тропе и привязали к дереву, но и всегда, когда мы отгораживались от остальных, как будто создали свой собственный островок, где могли делать все, что нам заблагорассудится. Никаких взрослых. Никаких сверстников. Только мы сами и те, кого мы хотели унизить.

У меня не было намерений открыто оскорблять чувства Грейс, но в этот момент меня как будто ужалила какая-то муха, и я подошла к ней с собственной порцией обидных слов. Я думала, что буду последней, что после меня все закончится, но потом Маккензи начала снова, за ней Элиза, и все пошло по второму кругу.

Все это время Грейс стояла там, привязанная к дереву, с закрытыми глазами, впитывая наши оскорбления как губка. Не только ее уши, но и все ее тело пропитывались каждым новым, полным ненависти словом.

Во время второго раунда оскорблений – «Твоя вагина пахнет протухшим тунцом», «Ты и твоя мамаша такие уродины, что твой отец покончил с собой, лишь бы вас не видеть» – Грейс начала что-то шептать. Сначала было невозможно понять, что она говорит, так как ее губы почти не шевелились, но когда начался третий раунд, ее голос зазвучал громче.

– От палки или камня тело заболит, а слово не заденет и мимо пролетит.

Мы плевались в нее. Насмехались над ней. Говорили, что ненавидим. Что она никто.

– От палки или камня тело заболит, а слово не заденет и мимо пролетит.

Мы говорили, что мир без нее был бы только лучше. Что в школе она никому не нравится. Что она никому в мире не нравится. Что лучше бы она умерла.

– От палки или камня тело заболит, а слово не заденет и мимо пролетит.

Чем более ужасные вещи мы говорили, тем громче становился ее шепот. Ее глаза были по-прежнему закрыты, когда она повторяла стишок, но чем громче она говорила, тем громче мы выкрикивали гадости в ее адрес.

А потом Грейс начала делать что-то новое, а именно биться головой о дерево. Сначала медленно, просто легкое покачивание головой, но потом она стала биться затылком все сильнее и сильнее. И все это время продолжала читать стишок, но теперь уже исступленно выкрикивая.

– От палки или камня тело заболит, а слово не заденет и мимо пролетит.

Мы переглянулись и нервно обвели глазами темный лес.

Как далеко находятся другие бунгало? Вдруг кто-нибудь нас услышит?

– Не было печали, – сказала Маккензи и вытащила из рюкзака полотенце. Она и Элиза подошли к Грейс и обмотали его вокруг ее головы так, чтобы один его конец оказался у нее во рту.

Даже тогда Грейс все еще пыталась говорить. И не переставала биться головой о дерево.

– Вот же дерьмо, – сказала Дестини.

– Что будем делать? – спросила Кортни.

– Давайте развяжем ее, – предложила я.

– Ни за что. Она ведет себя как ненормальная, – сказала Оливия.

Мы стояли, наблюдая за ней. Вскоре приглушенные крики начали стихать, стук прекратился. Грейс не открыла глаз, но слезы скатывались из-под ее закрытых век и текли по бледным щекам.

– Мы должны развязать ее, – вновь прошептала я.

Маккензи подняла с земли рюкзак и надела на плечо.

– Пойдемте назад.

Жестокое безразличие в ее голосе потрясло меня, и хотя я ненавидела Грейс, я знала: мы не можем просто взять и бросить ее.

– Надо хотя бы проверить ее затылок.

– С ней все в порядке.

Маккензи сказала это, как говорила большинство вещей – авторитетно, – но с Грейс ничего не было в порядке. Рано утром, когда мы вернулись, чтобы развязать ее, волосы на ее затылке были покрыты коркой запекшейся крови. Даже кора была в пятнах.

– Пойдем.

Маккензи не стала дожидаться ответа и зашагала по тропинке. Секундой позже за ней последовала Элиза. Потом Оливия. Потом Кортни. Потом Дестини.

Я была последней. У меня не было фонарика, но я не могла оторвать глаз от привязанной к дереву Грейс. Даже в темноте я видела, что ее глаза открыты.

Она смотрела на меня. Умоляла меня развязать ее. Не бросать ее одну в темноте.

– Эмили, быстрее! – прошептала Дестини.

Я повернулась и поспешила следом за подругами.

* * *

Теперь мы шли без фонарика. Я пока не хотела его включать. Рано.

Элиза шла чуть впереди нас по узкой тропинке. В руке у нее все еще был пистолет, но она опустила его. Мы шли уже почти пятнадцать минут – Элиза впереди, Кортни за ней, а я за Кортни. В лесу было тихо, если не считать стука капель воды, падающих с веток и листьев.

Элиза внезапно остановилась, и только подойдя к Кортни, я поняла причину. Впереди, сквозь деревья, был виден свет костра. Мы прибавили шагу и вскоре увидели, что по обе стороны от дерева, к которому почти пятнадцать лет назад мы привязали Грейс, стояли два зажженных факела.

Теперь Терри была привязана к тому же дереву.

55

Как когда-то Грейс Фармер, Терри удерживали на месте две веревки. Ее голова была опущена, а сама она стояла неподвижно. На секунду я подумала, что она мертва. Но затем, услышав наше приближение, она пошевелилась и приподняла голову. Увы, на глазах у нее была повязка, рот заклеен изолентой. Выкрикивая имя дочери, Кортни бросилась вперед. Она толкнула Элизу, чуть не сбив ее с ног, и выскочила на поляну.

Элиза посмотрела на меня, но я, не глядя на нее, тоже побежала. Кортни уже добежала до Терри и сорвала с ее глаз повязку. Она говорила ей, что все будет в порядке. Что теперь она в безопасности. Я улыбалась, чувствуя, как слезы счастья застилают мне глаза, как вдруг поняла – это ловушка – и остановилась.

Кто бы ни похитил Терри – без сомнения, тот же извращенный злоумышленник, который стоял за самоубийством Оливии и Дестини, – он привязал Терри к дереву не просто так: его цель заключалась в том, чтобы привести сюда нас троих.

Лесная тишина становилась все глуше. Я щелкнула фонариком и направила луч на поляну, на темные деревья, надеясь заметить того, кто наблюдает за нами. Наблюдает, вооружившись винтовкой, ножом, топором или любым другим оружием, чтобы прикончить нас.

Луч фонарика упал Элизе на лицо, и я увидела на нем тот же страх, ожидание того, что вот-вот случится нечто ужасное. Все еще не поднимая пистолет, она застыла в неподвижности и посмотрела на меня.

Мы смотрели друг на друга, ожидая, что будет дальше. Из оцепенения нас вывел голос Кортни.

– Помогите мне развязать ее! – крикнула она.

Мы тотчас пришли в движение. Я поспешила к дереву. Повязка лежала в грязи там, где ее бросила Кортни. В глазах Терри стояли слезы. Кортни пыталась снять клейкую ленту со рта дочери.

Я обошла дерево, чтобы изучить узлы. Элиза подошла ко мне и встала рядом.

– У тебя с собой, случайно, нет ножа? – спросила я.

Она покачала головой, и еще раз оглядев темный лес, сунула пистолет за пояс брюк.

– Узлы слишком туго затянуты.

– Ты права. Хватай один из факелов.

Потребовалась минута, чтобы пламя пережгло первую веревку и та, треснув, разорвалась, затем еще минута, чтобы пережечь вторую веревку, но в конце концов Терри отшатнулась от дерева и упала прямо в объятия матери.

Кортни стояла на коленях, рыдала и крепко прижимала к себе дочь. Терри тоже была в слезах и, дрожа всем телом, обняла мать.

Я смотрела на них, желая сама обнять Терри, а потом вспомнила про карточку детектива Эрнандеса в кармане. Я уже было собралась вытащить ее, набрать номер и сказать детективу, что мы нашли Терри, но прежде чем я успела это сделать, Кортни ахнула.

– Боже мой, что случилось с твоей головой?

Она крепко обнимала Терри, водя руками по всему телу, и я поняла: она инстинктивно искала шишки или синяки. И нашла. Сбоку головы. Я посветила фонариком и увидела шишку размером с гусиное яйцо.

Когда Кортни потрогала ее, Терри вздрогнула. Кортни снова прижала дочь к себе, говоря, что теперь все в порядке.

– Стоит вызвать полицию, – сказал я.

Кортни покачала головой.

– Ее нужно в больницу.

– Полиция захочет увидеть, что здесь произошло.

– Они потом могут встретиться с нами в больнице. Я не хочу, чтобы Терри была здесь даже секундой дольше.

Я не могла с этим поспорить. До городской больницы Лэнтона было добрых сорок пять минут езды. У Дэниела, скорее всего, будет его смена, и для Терри было бы хорошо увидеть его. Чем больше знакомых лиц, тем лучше.

– Мы можем отвезти ее в городскую больницу. Дэниел наверняка там.

Кортни, похоже, поняла ход моих мыслей и улыбнулась дочери.

– Что скажешь, Терри? Хочешь увидеть Дэниела?

Терри молча кивнула и еще крепче прижалась к матери.

Элиза стояла в сторонке, пистолет все еще был засунут за пояс брюк. Она присела, чтобы оказаться на уровне глаз Терри.

– Ты знаешь, кто это с тобой сделал?

Терри не ответила, по-прежнему крепко прижимаясь к матери.

– Ты слышала их голоса? – В голосе Элизы проскользнули нетерпеливые нотки.

– Прекрати, – сказала Кортни. – Поговорим об этом позже.

Элиза взглянула на меня, и я увидела в ее взгляде отчаяние, вероятно, такое же, какое испытывала и я сама. Все это спланировал тот, кто болтал с нами в чате «Фейсбука», скрываясь за старой фотографией Грейс Фармер. Это он или она похитил Терри, привязал ее к этому дереву и зажег факелы, зная, что мы примчимся сюда. А потом… что? Каким задумывался финал?

56

Мы на предельной скорости мчались по шоссе. Терри мало что смогла рассказать о том, что произошло. Она помнила, как вышла из квартиры и под дождем поспешила через автостоянку к автобусной остановке. Помнила, как кто-то прошел между двумя машинами и накинул ей на голову темный мешок. Как ее схватили и бросили в багажник машины. Завели за спину руки и связали.

Она кричала и брыкалась, но ее никто не слышал, а если и слышал, то никто не пришел на помощь. Машина какое-то время ехала, а затем остановилась. Багажник открылся, но ей не было видно, кто там был. Может, один человек, может, двое.

Наверное, двое. Ей показалось, что когда ее бросили в багажник, ее удерживала на месте лишняя рука. Но мешок все еще был на голове, ткань плотная и колючая. Его приподняли ровно настолько, чтобы заклеить рот изолентой.

У похитителя был низкий голос, и он сказал ей, что если она не сделает все, что ей велят, ее мать умрет. Окаменев от ужаса, Терри кивнула, готовая сделать все, что от нее потребуют. Оказалось, немногое. Она провела в багажнике вроде бы несколько часов; затем он снова открылся, и ей приказали закрыть глаза.

На голове была туго затянута повязка. Воцарилось молчание, и неким образом она знала: этот человек ее фотографирует, и эти снимки будут отправлены матери. От этой мысли захотелось плакать, но прежде чем она успела это сделать, ее вытащили из багажника, провели по грязной тропинке и привязали к тому дереву.

– Мне было так страшно, мама. Я думала, что никогда не…

Голос ее сорвался. Кортни наклонилась, поцеловала ее в лоб и снова крепко прижала к себе.

Я написала Дэниелу, сообщила ему, что мы везем Терри в отделение «Скорой помощи» в надежде, что сегодня он там дежурит. Дэниел сначала ответил вопросом «Что случилось?», и когда я сказала ему, мол, ничего, просто шишка на голове, он подтвердил, что да, сегодня его смена и он сделает все возможное, чтобы помочь.

И все. На этом наш разговор закончился. Я впервые не сумела представить себе, что мы могли бы сказать друг другу в альтернативной реальности. Потому что знала: нет никакой реальности, кроме этой, и в ней Дэниел и я больше не вместе и никогда больше не будем.

– Может, прямо сейчас позвонить детективу? – прошептала мне Элиза.

Я откинулась на спинку сиденья и посмотрела через лобовое стекло на шоссе.

– Лучше когда приедем, – ответила я, стараясь говорить спокойно.

На заднем сиденье Терри вновь разрыдалась. Кортни попыталась утешить дочь, напомнив, что теперь она в безопасности.

– Она п-п-пропала, – несчастным голосом прошептала Терри.

– Кто пропал, детка?

– Моя к-к-книга. Она была в рюкзаке. Она п-п-пропала.

* * *

Через двадцать минут Элиза подъехала ко входу в отделение неотложной помощи. Я вышла из машины, чтобы помочь Кортни и Терри. Я оставила дверь открытой, а когда Элиза попросила меня закрыть ее, чтобы она могла припарковаться, я сказала ей, что скоро вернусь.

Мы уже подошли ко входу, когда я коснулась локтя Кортни и остановила ее.

– Мне нужно задать тебе один вопрос, но я не хочу, чтобы ты слишком долго над ним думала. Просто ответь, хорошо?

Кортни нахмурилась, явно сбитая с толку. Тем не менее она кивнула, и я задала свой вопрос, и когда она ответила на него, я велела ей и Терри идти внутрь.

Убедившись, что они вошли в раздвижные стеклянные двери, я отправила Дэниелу сообщение, что мы здесь. Затем еще постучала по экрану, сунула телефон в карман и направилась обратно к машине Элизы, которая стояла на холостом ходу.

Я проскользнула на пассажирское сиденье и села, глядя на приборную панель.

– Ты собираешься вызвать детектива? – спросила Элиза.

Я моргнула и покачала головой.

– Пока нет.

– Почему нет?

– Думаю, сначала нужно кое-что прояснить.

– Что именно?

– О том, кто помог тебе и почему.

Она недоуменно нахмурила брови и изобразила растерянность.

– В чем помог?

– Похитить Терри.

57

С выражением полного замешательства на лице Элиза нахмурила брови, и я впервые осознала, насколько хорошо она владеет своими масками. Даже в средней школе она умела бросить мне взгляд через класс или коридор, взгляд, который говорил о многом.

Конечно, в средней школе мне казалось, что я хорошо ее знаю, но даже тогда она играла со мной.

– Что, черт возьми, ты несешь? – наконец сказала она.

Я хотела ошибаться. Хотела больше всего на свете. Но чем дольше смотрела на нее, чем дольше я вглядывалась в ее лицо, тем больше понимала, что другого объяснения нет.

– Маккензи?

Замешательство переросло в раздражение.

– При чем тут Маккензи?

– Вы работали с ней на пару. Это она помогла тебе похитить Терри сегодня, а также довести Оливию и Дестини до самоубийства.

Такова была их тактика в школе, Элизы и Маккензи. Они работали вместе, одной командой. Помогли Грейс сжечь ферму, а всю вину свалить на десятиклассников, но позже, когда Грейс попыталась их шантажировать, Маккензи пришла в голову идея пригласить Грейс в бунгало и привязать ее к дереву.

По крайней мере, по словам Элизы. Так она мне сказала.

В последнее время она мне много чего рассказывала.

– Поздно вечером в понедельник я поехала в Брин-Мор. Мой план состоял в том, чтобы дать Маккензи второй шанс, попытаться объяснить все, что происходит. Но я застала ее, когда она уезжала из дома, поэтому я последовала за ней, и как только она поняла, что кто-то висит у нее на хвосте, то сделала все возможное, чтобы оторваться от преследования. Я подумала: возможно, она решила, что за ней кто-то следит, но будь это так, наверняка сказала бы своему мужу, а, по словам детектива Эрнандеса, Маккензи рассказала ему только о том, что кто-то поцарапал ее «Мерседес».

– Если ты так беспокоилась о том, что Маккензи кто-то преследует, почему ты ничего не сказала детективу?

– Потому что вряд ли совпадение, что Маккензи пропала прошлой ночью, не так ли? Таким образом она получила большую свободу передвижения. А потом, когда все закончится, она просто… появится снова, не знаю. Вернется к своей семье с каким-нибудь глупым предлогом? По крайней мере, она могла хотя бы упомянуть себя в чате «Фейсбука». Именно это и стало для меня подсказкой.

Элиза печально покачала головой и посмотрела в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что за нами не подъехала никакая другая машина.

– Ты устала, Эмили. Весь этот стресс начал сильно сказываться на твоей голове. Я так же запуталась во всем, что случилось, как и ты. Может, нам с тобой стоит зайти внутрь и…

– Голоса, – перебила я ее.

Она снова нахмурилась.

– Что это было?

– Ты сказала, голоса. Там, на поляне. Ты спросила Терри, слышала ли она их голоса. Не голос, а голоса.

Элиза взглянула на меня по-новому, с жалостью и одновременно заботой. Точно так же она посмотрела на меня в закусочной, когда я сказала ей, что видела Грейс, и поняла, как это прозвучало со стороны. Как будто я окончательно свихнулась. Обвинила ее в похищении и убийстве. Тем не менее я продолжила гнуть свою линию.

– Там, на поляне, ты выглядела растерянной, как будто ожидала, что, пока мы там, что-то произойдет. Я думала то же самое. Кто-то по какой-то причине привел нас туда, а потом… Ничего.

– Эмили, я начинаю тревожиться за тебя. Может, врачу стоит осмотреть и тебя? Ты пережила сильный стресс.

– «Хайленд-Эстейтс».

Еще один недоуменный взгляд.

– Что?

– Там, в закусочной, ты сказала, что нам следует заехать в «Хайленд-Эстейтс», проверить, там ли Кортни.

– Конечно, я это сказала. Ведь где, по-твоему, живет Кортни с дочерью?

– Но откуда ты это узнала?

– От Кортни. Она сказала.

Я покачала головой и посмотрела Элизе в глаза.

– Неправда. Она стыдится своего дома. Сказала адрес мне только потому, что мы были близки в старшей школе, но ни за что не сказала бы тебе.

– Не говори глупости.

– Я только что спросила у нее. Спросила, говорила ли она тебе когда-нибудь, где они с Терри живут. Она ответила «нет».

– Кортни тоже пережила сильный стресс. У нее все путается в голове.

Позади нас загорелись фары – это к месту высадки пациентов подъехала машина. Элиза переключила рычаг передач. На дверях щелкнули автоматические замки, и я вздрогнула.

Автомобиль покатился вперед, и я впервые увидела на центральной консоли сумку Элизы. Ее пистолет был внутри.

– Хорошо, – сказала она, – предположим, что теоретически ты права, и я стою за похищением Терри. Думаю, тотчас встает главный вопрос: почему?

Рядом с больницей находился многоуровневый гараж, и Элиза свернула ко въезду.

– Так вот, теоретически, если я действительно похитила Терри, это означает, что за твоим увольнением сегодня тоже стою я и за тем, что жених порвал со мной, тоже?

Все парковочные места на первом уровне были заняты, поэтому Элиза поехала дальше, на второй уровень. Кровь застучала в моих ушах, дыхание замедлилось. Внезапно в машине стало тесно.

– Предположим, что теоретически это все верно… Но вдруг на самом деле у меня даже нет никакого жениха, я сама купила себе обручальное кольцо и надевала его только тогда, когда была с тобой и Кортни, просто сфотографировалась с каким-то случайным парнем, чтобы выдавать его за жениха, и все, что я рассказала о своем дне сегодня утром, – это полная чушь… Чистой воды безумие, так?

На втором уровне было несколько свободных мест, но Элиза поехала дальше, на третий.

– И допустим, в начале этого года я каждые выходные ездила в Мэриленд, одевалась как Грейс Фармер и преследовала Дестини и ее жену, пытаясь свести Дестини с ума. Разумеется, пришлось надевать парик, потому что волосы у меня не такие темные, как у Грейс. Или же Маккензи переодевалась в Грейс. Как ты считаешь?

Потолок гаража был низким, а свет тусклым, из-за чего было трудно разглядеть ее лицо.

– Теоретически возможно, что спустя какое-то время нам наскучило терроризировать Дестини, и однажды, когда она уезжала на работу, мы решили устроить ей сюрприз. Возможно, что мы держали ее под прицелом и заставили завести мотор в гараже, а сами были в противогазах. А потом, когда она умерла, отправили сообщение ее жене, потому что, не знаю, нам показалось, что это будет прикольно?

Мы взбирались на четвертый этаж, машина ползла не быстрее пяти миль в час, двигатель тихо урчал.

– Затем, через несколько месяцев, мы решили, скажем так, понемногу отравлять Оливии жизнь. Одна из нас снова замаскировалась под Грейс, чтобы переспать с ее женихом, сделала фотки и отправила их Оливии. Может, даже добавила примечание, что не будь она такой жирной, жених не стал бы ей изменять. Такие подлости ведь в духе Маккензи, да и в моем, не правда ли? Ну, теоретически.

На четвертом уровне стояло всего несколько машин, но Элиза поехала на пятый, самый верхний. Теперь над нами было только небо, огромное, темное пространство.

– Теоретически возможно, что мы с Маккензи планировали иное самоубийство Оливии – скажем, передозировкой, – но позже той ночью нам открылась прекрасная возможность заставить ее спрыгнуть с моста в реку. Однако до этого Оливия невольно оказала нам услугу – случайно позвонила своей сестре и произнесла прозвище, которое мы дали Грейс – кстати, то самое, должна добавить, которое придумала ты.

Элиза доехала до самого дальнего места и остановила машину.

– Но, если мы с Маккензи замешаны в том, что случилось с Дестини, Оливией, Терри и всеми остальными – теоретически, конечно, – это возвращает нас к исходному вопросу. Зачем нам делать нечто подобное? Зачем рисковать?

Элиза поерзала на сиденье и взглянула на меня впервые с тех пор, как заговорила. Было в ее карих глазах нечто особенное, холодность, которой я никогда раньше не замечала.

– Гарпия навсегда, – сказала я. – И никаких «зачем». Вы с Маккензи всегда говорили так, когда мы учились в школе, верно? Воровать в магазинах? Распускать сплетни о ДБ и ее подругах? Не нужно причин. Просто ради прикола. Посмотреть, как далеко можно зайти и как все сойдет с рук.

Свет на приборной панели отражался от очков Элизы, и я подумала, нужны ли ей вообще очки, или они просто часть личины?

Она пару секунд смотрела на меня, а затем уголки ее рта приподнялись в легкой улыбке.

– Неужели все так просто? Теоретически, да. Все, о чем мы говорим, просто теория. Но не могла ли за всем, что случилось с Дестини, Оливией и Терри стоять одна-единственная причина, одна простая истина: мне осточертела моя жизнь?

Я ничего не сказала, и Элиза улыбнулась снова.

– Кто знает, возможно, однажды утром я вдруг посмотрела на себя в зеркало и поняла, насколько несчастна. Почти тридцать лет, хорошо оплачиваемая работа, внешность, с которой я могла бы иметь любого мужчину, какого только захочу. По идее, все это должно было сделать меня счастливой, верно? Дать некое… удовлетворение. Но нет, я – возможно – поняла, что несчастна, и голая правда заключалась в том, что я ничего не могла с этим поделать. Так было до того дня, когда я получила электронное письмо от старой подруги.

– Маккензи, – прошептала я.

Элиза продолжила, не пропустив ни секунды, как будто она меня даже не слышала.

– Возможно, эта старая подруга тоже был несчастна. Как и у меня, у нее, возможно, была прекрасная жизнь – успешный муж, двое замечательных детей, – но она ощущала себя в ловушке. Каждый день просыпаться для одной и той же скучищи: собирать детей в школу, выполнять бессмысленные хлопотные дела по дому, улыбаться, когда муж рассказывает свои дурацкие анекдоты. Эта подруга, она, конечно, не сказала мне об этом в том первом электронном письме… Возможно, оно содержало только ссылку на один из шифрованных мессенджеров, который через день удаляет ваши сообщения. Мы какое-то время переписывались, и ей пришла в голову отличная идея: почему бы не проверить наших старых подруг, посмотреть, чем они занимаются в этой жизни, так же ли несчастны, как мы.

Все еще улыбаясь, Элиза медленно покачала головой.

– Кажется, первой, кого мы проверили, была Дестини. Увидели, что она счастлива в браке, занимается любимым делом. Она была счастлива, по-настоящему счастлива. Как и Оливия, которая за эти годы сильно прибавила в весе, но, похоже, это ее больше не беспокоило – возможно, у нее появилось чувство собственного достоинства, – и она тоже была довольна своей работой. К тому же у нее был жених, от которого она была без ума, хотя парень не любил держать член в штанах. А затем Кортни, у которой, возможно, не самая лучшая работа. Ей вечно не хватает денег, зато у нее дочь, которую она обожает, и видно, что, хотя ей подчас трудно исправно платить за квартиру, в целом она довольна жизнью.

Улыбка исчезла с лица Элизы, ее взгляд стал задумчивым.

– И наконец, маленькая Эмили Беннет. Она психотерапевт, что, похоже, ей нравится. У нее красавчик-жених, как и у Оливии, правда, в отличие от того член в штанах держит. Маленькая Эмили Беннет. Со стороны могло показаться, что ее жизнь идеальна, и тем не менее… можно было точно сказать, что в ее жизни нет никого, кроме матери и жениха. Что у нее вообще нет близких друзей. Что в некотором роде она видит в своем психотерапевте подругу, кого-то, с кем можно поговорить, кому можно излить душу. Что, признаем, довольно жалко, но, смею предположить, именно так бывает с теми, кто несчастен. Имей в виду, это все гипотетически, но даже в этом случае, Эмили, скажи мне, почему так? Почему такой молодой женщине, такой как ты, не удалось найти счастье?

Я ничего не сказала. Не потому, что нечего было – как раз-таки, наоборот, – но я не хотела доставлять ей такое удовольствие.

Улыбка появилась снова.

– Допустим, все это произошло. Допустим, чисто теоретически, что эта подруга и я вдвоем решили, что несправедливо только нам быть несчастными. Потому что, как ты сказала, гарпии навсегда. Допустим, что мы решили немного повеселиться вдвоем и потратили месяцы, а может, и год, работая над тем, как провернуть задуманное. На первый взгляд мы продумали все до мелочей, но сейчас… Похоже, мы действовали слишком поспешно, не так ли?

– Поспешно, потому что мы в итоге узнали правду.

– И что это за правда?

– Грейс Фармер мертва.

– О да. Думаю, это логично. Теоретически, конечно.

Здесь, на верхнем уровне гаража, в окружении пустых и темных машин, казалось, будто мы совсем одни в этом мире.

– Сегодня вечером мы должны были умереть на той поляне, не так ли?

– Кто мы?

– Кортни, ее дочь и я. Ты… ты ожидала Маккензи. Но она так и не появилась, и ваш план пошел псу под хвост.

Элиза вновь улыбнулась, и почему-то улыбка эта была даже холоднее, чем взгляд ее глаз.

– Какая захватывающая теория, Эмили. Весьма скандальная. Допустим, все это правда, и что дальше? Предположу, ты позвонишь детективу Эрнандесу, а потом…

Она не договорила и склонила голову набок, ожидая увидеть мою реакцию, а когда я ничего не сказала, усмехнулась.

– Звучит безумно, когда говоришь это вслух, не так ли?

Я взглянула на сумку на центральной консоли и вновь подумала о пистолете. Интересно, успею ли я отобрать его у Элизы?

– У меня есть другая теория, – сказала Элиза.

Ее левая рука скользнула между сиденьем и дверью и вынырнула с пистолетом. Она положила его себе на колени, стволом в мою сторону.

– Согласно этой теории, ты никогда не была счастлива в своей жизни. По какой-то причине у тебя всегда были проблемы. Вероятно, потому что ты издевалась над другой девочкой, когда учились в школе, и дело дошло до того, что та девочка пыталась покончить с собой. Что поделать. Тогда ты была подростком. Глупым, безрассудным, безответственным подростком. Тем не менее это всегда преследовало тебя, и, узнав о смерти двух старых подруг, ты начинаешь еще больше думать о той девочке, становишься буквально одержима. Доводишь себя до психического срыва. Постишь в «Фейсбуке» то, чего не стоит там постить, за что тебя увольняют с работы. Затем тебя бросает твой красавчик-жених. Дочь твоей подруги пропадает, и да, ее нашли, так что это счастливый конец, но все же для тебя он становится последней каплей, и ты просто… Скажем так, ты просто не в силах это больше терпеть.

Я облизала губы и вновь обрела дар речи.

– Ты не можешь заставить меня убить себя.

– Думаешь?

– Я все расскажу полиции.

– Уверена, полиция сочтет это весьма интересным. Вопрос, конечно, в том, какие у тебя доказательства моей причастности?

Интересно, услышит ли кто-нибудь выстрел, если она нажмет на курок?

– Есть чат в «Фейсбуке» с аккаунтом Грейс Фармер. Есть снимок Терри, связанной, в багажнике машины.

Впервые Элиза рассмеялась тихим ровным смехом.

– Ты права, полиции было бы очень интересно это увидеть. К сожалению, чата больше не существует.

Моим первым побуждением было сказать ей, что она ошибается, но потом я поняла.

– Ты выключила ноутбук, перед тем как мы уехали.

– Да.

– Ты удалила чат.

– Да.

– Но моя мать все еще дружит с фальшивой Грейс Фармер.

– Считаешь? Но это проблема социальных сетей. Человека можно заставить исчезнуть одним нажатием кнопки.

– Подобные данные не исчезают просто так. Их можно восстановить.

– Верно. Но даже если ты их восстановишь, что именно это докажет? Кто-то похитил Терри. Кто-то болтал с тобой в «Фейсбуке». Но этим кем-то явно была не я. Я все это время стояла рядом с тобой.

– В ту ночь меня не было на Ферме, верно?

– Может, да, может, нет. Разве это имеет значение в данный момент?

Я не ответила, и Элиза снова улыбнулась.

– Я знаю, кто ты такая, Эмили. Знала с подготовительного класса, когда увидела тебя на перемене, когда ты стояла одна. Я знала, что тогда ты была слаба, точно так же, как я знаю, что ты слаба сейчас. И знаешь что? Это нормально. Миру нужны слабые люди. Не все могут быть такими сильными, как я. Должен быть баланс. Ты можешь думать, что ты крутая и умная, что можешь неким образом со всем этим бороться, но мы обе знаем: тебе страшно. И это нормально. Иногда нужно бояться.

Я снова посмотрела на пистолет, затем на Элизу.

– Что случилось с тобой?

– Повзрослела. Как и ты.

Я взглянула на шрам на ладони и прошептала:

– Мы с тобой совершенно разные.

– Ты права. Иногда такие девочки, как мы, оставляют жестокость юности в прошлом. – Что-то на миг вспыхнуло в ее глазах. – Но только не я. Я это обожала. – Она умолкла и вновь улыбнулась. – Теоретически, конечно.

Ее рука пошевелилась – совсем чуть-чуть, чтобы указать на меня пистолетом.

– Покажи мне свой телефон.

Моя рука инстинктивно потянулась к левому карману.

– Зачем?

Элиза ничего не сказала, просто в упор посмотрела на меня. Салон машины как будто стал еще теснее. Я полезла в карман и вытащила телефон.

– Покажи экран, – сказала она.

Я лишь посмотрела на нее. Элиза переместила пистолет так, чтобы его ствол был направлен мне в лицо.

– Не заставляй просить еще раз.

Я слегка наклонила телефон, чтобы ожил экран. Обычно на нем бывало время, дата и стандартные обои. Теперь же это было приложение для голосовых заметок, и оно активно записывало наш разговор.

– Беру свои слова назад, – сказала Элиза. В ее голосе слышалось нечто похожее на уважение. – Ты не совсем напугана. А теперь, будь добра, удали все это.

Ствол пистолета по-прежнему был направлен прямо мне в лицо, неподвижно застыв в твердой руке Элизы.

Я коснулась экрана, чтобы остановить запись, затем еще раз, чтобы ее удалить. Похоже, Элизу это удовлетворило. Она снова пошевелила рукой, на этот раз указывая пистолетом на мою дверь.

– Умница, – сказала она. – А теперь вылезай на фиг из моей машины.

Я потянулась к дверной ручке, но остановилась.

– И что потом?

– Это решать тебе, Эмили. Вспомни, ты никогда не была счастлива в своей жизни. Сегодня ты потеряла работу. Потеряла жениха. Ты в глубокой депрессии. Ты не можешь больше этого выносить, так что, возможно, ты решишь… – Она взглянула на карниз гаража и вновь на меня, – прекратить боль.

– Я не собираюсь себя убивать.

– Знаю. А жаль. Но истина в том, что я не могу заставить тебя что-либо сделать прямо сейчас. В конце концов, мы в больнице. Здесь повсюду камеры. Если я уеду с тобой, а твое тело позже будет найдено, полиция увидит, как ты садилась в мою машину, и я стану главной подозреваемой. А как ты понимаешь, вряд ли мне удалось бы так долго делать свои дела, будь я круглой дурой. Теоретически, конечно.

– Вам с Маккензи это не сойдет с рук.

– Что именно? Опять же, даже если предположить, что все, что я тебе рассказала, правда, какие у тебя доказательства того, что Маккензи или я были в чем-либо замешаны?

Я не ответила. Знала, она права. И меня это разозлило. Но что я могла с этим поделать? Ничего. И поэтому я открыла дверь.

– Кстати, Эмили? Возможно, тебе захочется продолжить этот наш разговор. Потому что сегодня Терри повезло, но за следующий раз я не ручаюсь. Или, кто знает, вдруг однажды твоя мать случайно поскользнется на лестнице и сломает себе шею. Было бы обидно, не так ли?

– Ты хоть раз сказала мне что-нибудь, что не было ложью?

Вопрос, казалось, застал ее врасплох. Короткое молчание, а затем она усмехнулась.

– Конечно. Оба наших имени начинаются с одной и той же буквы.

Я вышла из машины, закрыла дверь и отошла в сторону. Элиза между тем дала задний ход и покатила вниз, к четвертому уровню. Посигналив задними фарами, она повернула за угол и исчезла из поля зрения.

Я вновь наклонила телефон, чтобы он ожил. Я знала, какой номер мне нужен, ведь уже звонила по нему сегодня. Поэтому я написала сообщение и отправила его, а затем набрала номер. После трех гудков звонок был переадресован на голосовую почту. Я не стала оставлять голосовое, просто снова набрала номер.

К этому моменту я, прижимая телефон к уху и вновь прислушиваясь к голосовой почте, уже перебежала через парковку и толкнула дверь на лестничную клетку. Когда я попыталась дозвониться в четвертый раз, Бен, наконец, ответил. Он говорил хриплым шепотом, и я представила его в ванной рядом со спальней, где спала его жена.

– Какого хрена тебе нужно?

Я остановилась, чтобы отдышаться.

– Я послала тебе номерной знак. Мне нужно, чтобы ты узнал, кому принадлежит машина и адрес ее владельца.

– С какой стати я должен что-то для тебя делать? – спросил Бен.

Я снова начала спускаться по ступенькам. От злости мне хотелось рукой раздавить телефон.

– Потому что, если ты этого не сделаешь, я скажу твоей жене, что ты пытался поцеловать меня этим утром.

Он насмешливо фыркнул.

– Она тебе не поверит.

– Неужели? Ты ведь сам сказал, что она всегда ревновала ко мне даже спустя столько времени.

Я представила, как он скрипит зубами, а лицо наливается кровью. Не будь это посреди ночи, он точно схватил бы что-нибудь и швырнул об стену.

Даже его шепот источал презрение.

– Дай мне полчаса.

– У тебя есть пятнадцать минут.

Прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, я отключилась, шагнула на первый этаж и толкнула дверь.

В паре ярдов от входа в отделение «Скорой помощи» на скамейке, сгорбившись, сидела женщина и курила. Я заметила ее краем глаза, как мы замечаем большинство людей, но когда пробегала мимо, что-то в ней привлекло мое внимание, заставило остановиться и обернуться.

– Миссис Киттерман?

Сигарета почти закончилась, до фильтра оставалась лишь пара затяжек. Зажав ее между пальцами, она осторожно взглянула на меня, как будто не знала, кто я такая. Она была не похожа на себя, по крайней мере, на тот образ, который так тщательно создавала перед тем, как выйти из дома и отвезти дочь на сеанс психотерапии. На ней были джинсы, футболка и кроссовки, и, похоже, она была не накрашена.

Несколько секунд она недоуменно смотрела на меня, но затем в ее глазах вспыхнуло узнавание.

– Слышала, вас уволили, – сказала она.

Я взглянула на входные двери отделения «Скорой помощи» – интересно, как там Терри? Ей уже оказана помощь?

– С Хлоей все в порядке?

Миссис Киттерман затянулась сигаретой и посмотрела на меня.

– Мне позвонили из центра, чтобы отменить наш сеанс и перенести его на конец недели. Сказали, что вы там больше не работаете, но нас сможет принять другой терапевт. Я спросила, что случилось. Мне не ответили, но я умею читать между строк.

– Что случилось с Хлоей?

Женщина усмехнулась.

– А что, по-вашему? Она пошла и снова порезалась. Не знаю, что не так с этой девочкой, но ей нужно разобраться с тараканами в голове.

Вот только как такому чувствительному ребенку, как Хлоя, разобраться с тараканами, когда у ее матери такое отношение. Теперь, когда я больше не работала в «Тихой гавани», я могла свободно высказать миссис Киттерман все, что я о ней думаю.

Одно «но» – это никому не принесет пользы. Особенно Хлое.

– С ней все в порядке?

Миссис Киттерман закатила глаза.

– Конечно, в порядке. Она делает это только для привлечения внимания. Она возвращается в стационар. Я уже подписала документы. Кризисный работник обзванивает клиники, пытаясь найти свободную койку.

– Вы не возражаете, если я поговорю с ней?

Она выбросила сигарету в лужу на тротуаре и порылась в сумочке, чтобы достать из пачки другую.

– С какой стати я должна позволять вам предпринимать действия в отношении моей дочери? Вы больше не ее терапевт.

– Потому что у нас с Хлоей возникло взаимопонимание. Ей было комфортно разговаривать со мной.

Миссис Киттерман зажгла новую сигарету и посмотрела на раскаленный кончик. Мне были видны напряженные морщинки по бокам ее рта. Она затянулась и кивнула.

– Ладно, попробуйте. Может, вам она что-нибудь скажет. Не помню, когда я в последний раз слышала от нее хотя бы одно полное предложение. Я отказываюсь понимать эту девочку.

* * *

Я нашла Кортни и Терри в приемном покое. В резком свете потолочных ламп их грязная одежда выделялась как свежая кровь. Кортни обнимала Терри, которая, похоже, спала. В углу был включен телевизор, транслировавший «Си-Эн-Эн», хотя его громкость была приглушена.

– Думала, ты ушла, – прошептала Кортни.

Я обвела взглядом приемную, – хотела убедиться, что нас никто не услышит. Еще с полдесятка человек сидели на стульях, некоторые в хирургических масках, хотя сезон гриппа закончился.

– Только что разговаривала с Элизой.

– Где она?

– Ей пришлось ехать домой.

– Почему ты спросила, говорила ли я ей, где мы живем?

Я медлила с ответом, не зная, что сказать. В данный момент мне меньше всего хотелось обсуждать это с Кортни. Ее занимала исключительно Терри, и я с трудом представляла, что с ней будет, когда узнает о том, что за всем этим стояли Элиза и Маккензи. С другой стороны, было ясно: рано или поздно настанет момент, когда я буду вынуждена рассказать ей обо всем.

Терри пошевелилась рядом с матерью. Я присела перед ней и коснулась ее колена.

– Привет, детка. Как ты себя чувствуешь?

Она пожала плечами.

– Дэниел выходил и видел тебя? – спросила я.

Кортни кивнула и крепче обняла Терри.

– Он вышел к нам примерно на минуту. Сказал, что сегодня у них очень много работы, но он постарается, чтобы Терри попала к нему. Ты уже звонила детективу Эрнандесу?

Я сказала нет и вновь переключила внимание на Терри.

– Вскоре сюда приедет полицейский, чтобы поговорить с тобой. Расскажи ему обо всем, что произошло, хорошо?

Терри кивнула, ее глаза нервно забегали. Ей понадобятся новые очки. Интересно, сколько это будет стоить? Сколько будет стоить новый рюкзак? Сколько раз ей придется посетить психотерапевта, чтобы осмыслить то, что с ней случилось?

Я начала было вставать, но остановилась и снова коснулась ее колена.

– Как жаль, что твою книгу украли. Но то, что страницы пропали, не означает, что пропала история. Она ведь все еще у тебя в голове, верно?

Терри снова кивнула.

– Видишь, книга всегда будет с тобой. И когда ты снова все запишешь, я хочу ее прочесть. Договорились?

Это была слабенькая попытка, но Терри все же удалось улыбнуться.

– Договорились, – прошептала она.

* * *

Я снова написала Дэниелу. Прошло минут пять, прежде чем из-за двери показалась его голова. Он обвел глазами приемную и понизил голос:

– Что такое стряслось сегодня вечером? Почему Терри и Кортни в грязи?

Я сняла с пальца обручальное кольцо и протянула ему. Он посмотрел мимо меня на людей в приемной и прошептал:

– Давай не будем здесь.

– Само собой. Это обмен.

– Обмен чего на что?

– На ключи от машины. Мне нужно одолжить твою.

Дэниел взял кольцо, подержал его в ладони, затем сунул в карман.

– Ключи в моем шкафчике. Сначала проверю одного пациента, а потом вынесу тебе.

– Имя Хлоя Киттерман тебе что-то говорит?

– Фамилия говорит. Она не моя пациентка. Кажется, она в изоляторе.

Специальное отделение, куда помещают пациентов, представлявших опасность для себя или окружающих. Всего четыре комнаты, стены с мягкой обивкой, только кровати и иногда стул.

– Она была моей пациенткой в «Тихой гавани». Я наткнулась снаружи на ее мать, и она сказала, что я могу ее осмотреть. Можешь провести меня к ней?

– Не знаю, не знаю. Расскажешь, что случилось с Терри?

– Не сейчас, но попозже – да.

Поначалу Дэниел, как мне показалось, не хотел пускать меня в изолятор – это было бы грубым нарушением больничного распорядка, – но затем отступил в сторону и открыл мне дверь.

– Принесу ключи через пару минут. Машина на стоянке для сотрудников.

* * *

Дверь в изолятор была заперта. К счастью, одна из медсестер узнала меня по тем временам, когда я работала здесь кризисным специалистом. Она также знала, что мы с Дэниелом помолвлены, и, увидев меня, улыбнулась, и спросила, как мои дела.

– Я надеялась увидеть Хлою Киттерман, – сказала я, бодро улыбнувшись ей в ответ. – Поговорила с ее мамой на улице, и она сказала, что не возражает. Хлоя была моей пациенткой, я – психотерапевт.

При упоминании матери Хлои медсестра скривилась, и из чего я сделала вывод, что миссис Киттерман успела изрядно попортить всем нервы. Затем медсестра направила меня в одну из комнат и велела сообщить ей, когда буду готова уйти.

Хлоя в голубой пижаме лежала в позе эмбриона на низкой кровати. Стул стоял прямо у двери, и, медленно садясь, я окликнула ее по имени.

Ноль реакции.

– Это мисс Эмили.

Снова ничего.

С этой точки мне была видна только ее спина. Здесь свет был ярче, и я поняла, что ее длинных рыжих волос больше нет. Похоже, она покрасила их в черный цвет.

– Хлоя, ты проснулась?

Опять ничего.

В принципе, я могла встать, подойти к ней, опуститься на колени у кровати и попытаться так с ней заговорить. Но за то короткое время, пока мы с ней были знакомы, я поняла: такой подход не сработает. Ее нельзя торопить. Наоборот, нужно дать возможность почувствовать себя достаточно комфортно, чтобы открыться.

В моем кармане дважды завибрировал телефон: пришло сообщение. Вытащив его, я посмотрела на экран и увидела адрес. Я тотчас открыла гугл-карту. Похоже, тупик в тихом районе примерно в двадцати минутах езды. Не квартира, как сказала Элиза, а дом.

Мой телефон завибрировал снова.

Никогда больше не звони мне

И еще раз.

Сука.

Я покачала головой и сунула телефон обратно в карман. Теперь, когда у меня был адрес, все, что мне было нужно – это ключи от машины Дэниела.

На кровати раздался шорох пижамы. Хлоя перевернулась и села. Ее голова была опущена, зато теперь я смогла разглядеть ее волосы. Она не только выкрасила их в черный цвет, но и подстригла, и, похоже, сделала это сама. Я представила ее дома, в ванной, как она, глядя на свое отражение в зеркале, ножницами отстригает и бросает на пол пряди волос.

Левое запястье в шрамах от старых порезов, но на правом запястье свежая повязка. Она сидела молча, отказываясь посмотреть мне в глаза. Я не знала, что сказать, поэтому промолчала, давая Хлое возможность заговорить первой.

– Почему вы здесь? – тихо спросила она, в конце концов.

– Люблю тусоваться в приемной отделения «Скорой помощи» по вечерам в будние дни.

Ноль реакции. Ни даже намека на улыбку.

– Мама сказала, что я больше не могу вас видеть. Что вас уволили из-за того, что вы плохо выполняли свою работу.

– Что случилось, Хлоя?

Ее плечи ссутулились, Хлоя слегка вздрогнула, пытаясь сдержать слезы. С тех пор как она в последний раз находилась в стационаре, не прошло и месяца. Я знала, что она в депрессии, но надеялась, что ее состояние не так уж плохое. Видела такое у многих своих пациентов. Как если бы подводное течение уносило тебя в глубину. Чем больше сражаешься, тем сильнее оно тянет вниз, не давая выплыть на поверхность.

И поэтому ты расходуешь все свои силы, сдаешься и позволяешь течению тянуть тебя вниз.

– Почему ты порезала себя?

Она не ответила, по-прежнему тупо уставившись на свои колени. В конце концов пожала плечами. Почти минуту Хлоя ничего не говорила. Затем постепенно приподняла лицо и посмотрела на меня. Глазами, полными боли, отчаяния и безнадежности.

Когда она заговорила снова, ее дрожащий голос был едва слышным шепотом.

– Почему они такие подлые?

Скорее всего, я больше никогда не увижу эту девочку снова. И поэтому я не хотела ей лгать. Не хотела сказать что-то лишь затем, чтобы что-то сказать. Я хотела быть с ней честной, настолько честной, насколько могла, хотя и не была уверена, насколько это поможет.

Я взглянула на свою руку, на шрам, пересекающий ладонь, и сказала ей правду.

– Не знаю.

59

Нож выглядел не слишком устрашающим. Короткий и тонкий. Маккензи принесла его из кухни, простой ножик для резки фруктов и овощей. Таким обычно режут яблоки, персики и морковку.

Но не человеческую плоть.

– Для чего он тебе понадобился? – спросила Кортни.

Маккензи подняла зажатый в руке нож, ее накрашенные розовым лаком ногти были обгрызены до самой мякоти.

– Я же сказала тебе. Мы все должны пообещать, что ничего не скажем.

– Да, – сказала Оливия слегка испуганным голосом, – с этим мы все согласны. Но зачем нож?

– Это называется клятвой на крови. Я видела это в кино. Означает, что мы клянемся собственной кровью. Такую клятву нельзя нарушить.

Мы были в спальне Маккензи, все шестеро. Стены пастельных тонов были увешаны плакатами смазливых мальчишеских групп. В воздухе витал густой запах дезодоранта и отчаяния. Родители Маккензи были где-то внизу. Мы старались говорить вполголоса, чтобы они нас не слышали.

Кортни покачала головой, ее щеки были бледными как мел.

– Но зачем нам резать себя? Это безумие.

Тонкие пальцы Маккензи сжали деревянную ручку ножа.

– Так надо. Это единственный способ. Ты знаешь, какие неприятности нам грозят, если наши родители узнают о том, что мы сделали?

– Она лишь пыталась покончить с собой. Но она не умерла, – заметила Дестини.

Голубые глаза Маккензи яростно вспыхнули.

– Ты думаешь, это имеет значение? Это может попасть в наши характеристики. Может разрушить нам жизнь.

Оливия скептически скрестила на груди руки.

– Ты все преувеличиваешь. Вряд ли она что-то скажет.

Маккензи серьезно покачала головой и переместила нож в руке, чтобы провести им по ладони.

Какой-то миг ничего не менялось. Мы смотрели, неподвижно застыв, как мухи в янтаре. Затем на ладони Маккензи выступила тонкая полоска крови.

Мы ахнули. Маккензи посмотрела на кровь на своей ладони, затем подняла нож, и ее исступленные глаза скользнули по комнате, сверля взглядом каждую из нас.

– Кто следующая?

Я не стала ждать, чтобы увидеть, кто будет следующей. В каждой спальне в большом доме Маккензи была собственная ванная комната. Я бросилась в нее и рухнула на колени перед унитазом, чувствуя, что меня вот-вот вырвет. Слышала шепот девочек в спальне, а затем тихий щелчок, когда дверь открылась и закрылась. Я знала, что это Элиза, еще до того, как она опустилась на колени рядом со мной и положила свою твердую руку мне на спину.

– С тобой все в порядке?

Я откинулась назад, вытирая с подбородка слюну, и покачала головой.

– Не могу… Не могу этого сделать.

– Все будет хорошо, Эмили.

– Она пыталась убить себя.

– Эмили, все будет хорошо. Поверь мне.

– Откуда ты знаешь?

Элиза игриво улыбнулась.

– Просто знаю.

– Я не собираюсь резать себя. Маккензи ненормальная.

Игривая улыбка исчезла с ее лица.

– Не поверю, что ты серьезно, – сказала я.

– Гарпия навсегда.

– Ты в своем уме? Это не игра, Элиза. Грейс пыталась покончить с собой.

Элиза протянула обе руки, положила их мне на плечи и посмотрела мне прямо в глаза.

– Ты права, Эмили. Это не игра. Это реальность. И знаешь что? Маккензи права. Это может погубить нашу жизнь. Мы должны держаться вместе.

Я снова покачала головой, глядя мимо нее на закрытую дверь ванной.

– Я не собираюсь этого делать. Только не ради нее.

– Тогда сделай ради меня. Забудь, что Маккензи даже предлагала. Думай об этом как о нашем с тобой взаимном обещании. Что мы никогда не соврем друг другу. Что мы всегда будем рядом друг с другом. Что мы навсегда останемся подругами.

Была ли Элиза искренней? В тот момент я верила, что да, потому что не могла поверить ни во что другое. Я была напуганной четырнадцатилетней девочкой, которой казалось, что во всем мире нет никого, кто бы ее защитил.

– Клянешься?

Элиза усмехнулась, подняла мизинец и подождала, когда я обовью свой мизинец вокруг ее мизинца.

– Клянусь.

60

Отправьте группу мальчиков, близких к переходному возрасту, на остров одних, без присмотра взрослых, и начнется анархия. Они передерутся. Они поубивают друг друга. Воцарится хаос.

Отправьте группу девочек-подростков на остров одних, без присмотра взрослых, и между ними будет тишь да гладь. Время от времени они могут ссориться, но в итоге станут поддерживать порядок и следить за тем, чтобы никто не умер.

Возможно, у мистера Хьюстона была интересная теория, но всего лишь теория. Хотя он был женат, хотя у него была дочь, он никогда по-настоящему не понимал противоположный пол. Он не знал, насколько мы безжалостны. Насколько коварны. Насколько жестоки.

Сколько бы человек ни было в нашей группе, мы всегда вынюхиваем самую слабую. Возможно, мы ничего не станем делать – просто оставим ее в покое, – но всегда будем знать, кто первой пойдет в расход в случае необходимости.

Еще одна вещь, которую мистер Хьюстон не понимал. Мы, девочки – девочки, которые со временем станут женщинами, – сделаем все возможное, чтобы выжить.

Даже если это означает уничтожение всех остальных.

* * *

Почти в два часа ночи в тупике было тихо. Должно быть, это ночь вывоза мусора, так как у въезда на каждую дорожку были выставлены и большие, и стандартные мусорные баки. Каждый дом выставил мусор, кроме одного. Дома Элизы или, по крайней мере, дома, адрес которого мне прислал Бен. На его дорожке горел яркий свет. В окнах было темно, но это не значило, что ее не было дома. Может, она уже в постели и крепко спит.

Въехав на дорожку, я выключила фары и заглушила мотор. Окна были опущены, и я на фоне звуков охлаждающегося двигателя прислушалась.

Тишина.

Детектив Эрнандес уже наверняка добрался до больницы. К счастью, Терри дождалась своей очереди, и ее осмотрел врач.

Детектив и несколько его подчиненных внимательно слушали, как Кортни рассказывала им, что произошло, что привело к похищению Терри. Детектив наверняка хватится меня – я звонила ему, пробираясь через стоянку сотрудников к машине Дэниела, – и Кортни скажет, что я отправилась искать Элизу.

Это все, что я ей сказала. Я все еще не решила, что скажу Кортни, когда придет время. Пока что у меня все еще не было никаких улик. Вот почему я здесь – чтобы добыть некое неопровержимое доказательство того, что Элиза и Маккензи замешаны, что это они стояли за всем, а то, что рассказала мне Элиза, не просто теория, порожденная ее злобным умом.

Я вытащила телефон и набрала 911. Но зеленую кнопку вызова нажимать не стала. Рано. Я должна убедиться, что Элиза здесь, и Маккензи, если мне повезет. Если они здесь, я просто суну телефон обратно в карман, как сделала это перед тем, как села в машину Элизы. Только на этот раз все разговоры будут записываться на номер 911. И никакая Элиза или Маккензи не смогут заставить меня их удалить.

Через пару секунд после того, как я позвонила в дверь, я задумалась, а тот ли это дом. Я не сомневалась, что Бен дал мне адрес, привязанный к номерному знаку, но что, если Элиза украла машину или поменялась с кем-то номерами? Или сменила имя в реестре автовладельцев. Я могла, сама того не подозревая, запросто разбудить невинную семью. Вдруг у них грудной ребенок, и он в любой момент расплачется. Или собака, которая начнет лаять.

Я задержала дыхание и прислушалась, но улица позади меня была все такой же темной и тихой. Дом тоже. За опущенными шторами не горела ни одна лампочка.

Я собралась снова позвонить в дверь, но передумала. У Элизы был шанс. Если она собиралась ответить на звонок, она бы уже ответила. Я взялась за дверную ручку, ожидая, что та заперта. Но дверь открылась, и я шагнула в прихожую.

– Элиза?

Нет ответа.

Закрыв за собой дверь, я щелкнула выключателями на панели рядом с дверным косяком. Тотчас вспыхнул свет в прихожей, а также в гостиной и столовой.

В столовой стоял голый деревянный стол с четырьмя стульями. В гостиной – диван, кресло, телевизор и журнальный столик. Стены, поняла я, тоже голые. Ни фотографий, ни картин в рамке. Все выглядело безупречно чистым, как будто здесь кто-то жил, но каждую секунду каждого дня убирал за собой.

– Эй? Есть кто-нибудь?

По-прежнему нет ответа.

Щелкая на ходу выключателями, я направилась вглубь дома.

Кухня была такой же пустой, как и другие комнаты. На крошечном столике рядом с дверью, выходящей в патио, ничего не было. На холодильнике ничего. На столе ничего, кроме сотового телефона Элизы и желтого блокнота.

Сверху на блокноте лежала ручка. Через половину страницы тянулась написанная от руки строчка.

Гарпия навсегда.

По моему телу с головы до ног пробежал холодок. Это был наш девиз, то, что нас всех связывало. Это же я сказала сегодня вечером Элизе. Объяснила, почему она сделала все эти жуткие вещи.

– И никаких «зачем», – сказала я.

Я повернулась и заметила две двери. Одна явно была дверью в кладовую.

Другая была частично приоткрыта и, похоже, вела в подвал. Дверь слегка скрипнула, когда я ее открыла. Я щелкнула выключателем сразу за дверью, и у подножия лестницы загорелась тусклая лампочка.

Не ходи туда.

Эта мысль металась у меня в голове. Просто уйди. Выключи свет, убирайся к черту из этого дома. Вернись в больницу и расскажи все детективу Эрнандесу. Он будет зол и имеет на это полное право, но, по крайней мере, Терри теперь в безопасности. А это самое главное.

Все остальное ничего не значит.

Но я знала: это неправда; и потому начала спускаться по ступенькам.

Я не спешила, осторожно делала каждый шаг и, наклонив голову, смотрела вниз, пытаясь увидеть, что там в подвале.

Первое, что увидела, это опрокинутый деревянный стул.

Потом ее ступни.

Потом ее ноги.

Дойдя до последней ступеньки, я замерла, на миг закрыла глаза и перевела дух, а затем повернулась и посмотрела на нее.

Веревка была прочнее той, которой мы когда-то привязали Грейс к дереву. Один конец был привязан к толстой металлической трубе, тянувшейся через весь потолок. Другой сжимал ей горло.

На ней все тот же брючный костюм, в котором она была сегодня вечером. Даже балетки. Ее ступни примерно в шести дюймах от пола.

Я не сводила с нее глаз, вспоминая, сколько апломба в ней было, когда она медленно везла нас через гараж, улыбку, которой она наградила меня, когда положила пистолет себе на колени, и лишь затем я, наконец, нажала на зеленую кнопку на телефоне.

– Девять-один-один. Что у вас случилось?

Назвав свое имя и адрес, я сказала, что нашла Элизу Мартин висящей в подвале.

На том конце телефонной линии возникла краткая пауза.

– Она все еще дышит, мэм?

Я открыла рот, но прежде чем смогла что-то сказать, услышала звук. Он, доносился из угла, из маленькой комнаты, вероятно, прачечной. С того места, где я стояла, я не сразу ее заметила.

– Мэм, вы меня слышите? – спросил диспетчер.

И снова этот же звук, похожий на далекий стон. Я облизала губы и заставила себя ровным голосом ответить:

– Я здесь.

– Я уведомил полицию и отправляю «Скорую помощь». Человек все еще дышит? – спросил диспетчер.

Проходя мимо, я взглянула на Элизу. Ее голова была опущена, глаза закрыты. Я было потянулась, чтобы поднять стул и поставить его в вертикальное положение, но оставила на месте. Когда я протянула правую руку, чтобы открыть дверь, телефон все еще был у моего уха.

– Мэм? – напомнил о себе диспетчер.

Я не сразу узнала ее.

Отошла в сторону, чтобы не загораживать свет.

Она сидела на полу в нижнем белье, в чем-то вроде лужи свежей мочи. Ее тело было сплошь в синяках. Ее волосы были такими же темными, какими я их помнила, но только грязными и сальными, от пота они прилипли ко лбу. Рот заклеен скотчем, как и у Терри сегодня вечером, но на месте ее удерживала пара наручников, закрепленных на трубе.

Она покосилась на меня, съежившись, как побитое животное.

– Мэм, мне нужно, чтобы вы мне ответили, – сказал диспетчер.

Я снова облизала губы. На этот раз мой голос был хриплым шепотом.

– Она тоже здесь.

– Кто?

– Грейс Фармер.

* * *

Эшли заявляла, что уедет из Диксона, еще учась в школе. Эту песню она завела еще в одиннадцатом классе: мол, она пошлет куда подальше все дерьмо и уедет в Нью-Йорк или Лос-Анджелес. Но с тех пор как они закончили школу, прошло уже почти десять лет, а она все еще оставалась. Перебивалась случайными заработками, расставляла товар на полках в сетевом магазине «Доллар Дженерал», подметала в кинотеатре рассыпанный попкорн и мусор. Подавала напитки в таверне «Черный пес». А последние пару месяцев подвизалась в одном из соседних городков стриптизершей в клубе. Заведение гордо именовалось «Клеопатра», что, по замыслу его владельцев, должно было сделать его пристойнее, чем оно есть.

Грейс никогда не бывала в «Клеопатре» – она ни разу не была ни в одном стриптиз-клубе, – но могла представить, на что это похоже. Она представляла себе большой темный зал, освещенный мигающими огнями, запах дыма, пива и дешевых духов. Сначала Эшли не сказала Грейс о своей работе – по всей видимости, и никому не сказала, – но именно там она встретила парня, который утверждал, что он «продюсер» и может помочь ей попасть в «фильмы».

Эшли отлично знала, что он имел в виду, но ее это не беспокоило. Она знала, что сексуальна, ей нравилось заниматься сексом и получать деньги, так почему бы не начать зарабатывать тем, чем так щедро одарил ее добрый Господь?

Вот почему они все были здесь тем вечером, в «Черном псе», человек десять, если не больше. Чтобы отпраздновать последнюю ночь Эшли в родном городке. Ладно, может, и не последняя – возможно, она уедет лишь через пару дней, – но был вечер субботы, лучшее время, чтобы собраться вместе, и поэтому она решила: гори все синим пламенем, гулять так гулять.

Только Грейс знала, куда на самом деле намылилась Эшли. Эшли рассказала ей несколько дней назад, потому что ей не терпелось поделиться с кем-то привалившей удачей, а она всегда считала Грейс одной из своих лучших подруг. Сама Грейс вряд ли сказала бы, что у нее есть выбор, и, вероятно, не назвала бы Эшли подругой, но она всегда была рядом, когда Эшли звонила ей или слала сообщения, чтобы пожаловаться на очередного парня, или когда ее нужно было отвезти в клинику сдать анализы на вензаболевания, а однажды даже свозить на аборт. Грейс была рядом, потому что ей больше негде было быть, и именно из-за этой связи – существовавшей, по крайней мере, в сознании Эшли – она сказала Грейс, куда едет и чем намерена заняться.

Своей семье и друзьям же сказала, что едет в Лос-Анджелес, чтобы найти квартиру и начать прослушивания для съемок в рекламных роликах и участия в телешоу и фильмах. Только Грейс узнала правду: «продюсер», который уже фотографировал Эшли обнаженной, а также снял несколько видеороликов с ее участием в половых актах, которые были немедленно загружены на несколько порносайтов, обещал поселить ее в одном отеле рядом с бульваром Стрип в Лас-Вегасе и познакомить с бизнесом. Деньги, сказала Эшли, там платят хорошие. Если повезет, будет просто здорово.

А потом она с прищуром посмотрела на Грейс, как будто видела ее впервые, и сказала:

– Знаешь, ты тоже могла бы неплохо устроиться там, если бы захотела. Некоторым парням нравится образ бледной моли.

Восприняв это как комплимент – потому что знала, что именно имела в виду Эшли, – Грейс лишь улыбнулась и сказала: ей это неинтересно. Да, она не прочь выбраться из Диксона, но на то должна иметься веская причина.

В последний раз она покидала городок, когда они с матерью на несколько месяцев переехали в Лэнтон, и даже сейчас, когда Грейс исполнилось двадцать семь, мать сильно переживала из-за того, что там произошло. Вечно желала знать, куда она идет. С кем тусуется. Что будет делать на выходных.

У матери были самые лучшие намерения, но постоянное нытье действовало Грейс на нервы.

Конечно, мать не знала, что в половине случаев Грейс говорила ей неправду. Взять, к примеру, ее нынешнего бойфренда, Джесси – даже этот ярлык бойфренда был подозрительным, потому что они не столько встречались, сколько просто зависали вместе, и Грейс точно знала, что Джесси также трахал Эшли за ее спиной. Большую часть денег он зарабатывал, варя метамфетамин в трейлере рядом с рекой. Иногда, когда ей бывало скучно, Грейс от нечего делать помогала ему.

В любом случае, сегодня была последняя ночь Эшли в городе, и они все завалились в «Черного пса». Мать Грейс, конечно же, работала – она обычно работала там по вечерам, бегала в джинсах и черной футболке между столиками, подавая напитки и еду. В тот вечер мать поменялась с другой официанткой, уговорив уступить их столик. Потому, предположила Грейс, что ее мать тоже знала Эшли и хотела быть частью прощальной вечеринки.

Итак Грейс, Джесси, Эшли и кучка других друзей – Мэри, Алексис, Флойд и Джереми – прекрасно проводили время, сидя за одним большим столом. Гремела музыка, и, чтобы услышать друг друга, приходилось кричать. В воздухе висел густой дым, звякали друг о друга пивные бутылки, рюмки выпивались залпом и со стуком ставились на стол. Джесси обнял Грейс, и она прижалась к нему, чувствуя себя под легким кайфом, ее рука под столом рассеянно гладила внутреннюю поверхность его бедра, а мать приходила и уходила с напитками и едой. Грейс вроде как сочувствовала ей, потому что знала: мать не получит ни цента чаевых – у всех ее друзей ни гроша в кармане. С другой стороны, мать виновата сама, незачем было меняться столиками с другой официанткой. Да и вообще, Грейс смеялась вместе со своими, все дружно подбадривали Эшли, которую знали с детства, Эшли, которая мечтала стать самой знаменитой в мире порнозвездой, но пока ни словом не обмолвилась никому, кроме Грейс, про снимки и видео в Интернете. Впрочем, Грейс не сомневалась: ее секрет вскоре раскроется – некоторые парни, если не большинство, смотрят порнушку, и в конечном итоге они наткнутся на видео с ее участием.

Было уже поздно. Музыка становилась все громче, и в какой-то момент Грейс сказала Джесси, что ей нужно в туалет, поэтому она, спотыкаясь, встала со стула и направилась к кабинкам в углу. Краем глаза она заметила, что ее мать стоит в другом конце зала и наблюдает за ней – так и не забыла тот день, когда ей пришлось выломать дверь в ванную, потому что Грейс не ответила ей.

Еще шаг, и она в женском туалете, где сильно воняло хлоркой, а к тому времени, когда она вышла из кабинки, вошла еще какая-то девушка и теперь стояла у раковины – в узких джинсах, ковбойских сапогах и клетчатой рубашке. Рыжие волосы были собраны в хвост и пропущены сзади в прорезь серой бейсболки, надвинутой низко на лоб. И все же, несмотря на все прошедшие годы, Грейс моментально узнала ее, когда она повернулась и улыбнулась ей.

– Помнишь меня? – спросила Элиза Мартин.

Часть IV. Расчет

– Вы вчера видели Грейс Фармер?

– Да.

– Как все прошло?

Молчание.

– Эмили, – сказала Лиза и, чтобы ей было удобней остлеживать мою реакцию, поерзала на своем эргономичном сетчатом кресле, – как все прошло?

* * *

Психиатрическая клиника Уинфилд находилась в полутора часах езды к северу от Лэнтона и одиноко стояла на склоне горы посреди безлюдного пространства. Ближайший городок был в десяти милях. Со всех сторон его окружали высокие белые ясени.

Сюда отправляли тяжело- и душевнобольных, когда семьи больше не могли о них заботиться. Стоянка перед корпусом была небольшой, всего полдесятка парковочных мест. К пациентам Уинфилда приезжало немного посетителей.

Полиция предложила подвезти меня, но я предпочла сама сесть за руль. В основном потому, что мне не хотелось три часа находиться в машине с кем-то, кого я едва знаю. Меня не оставляло ощущение, что полиция имеет на меня зуб за то, что я с самого начала не сказала им правду. Позвони я детективу Эрнандесу немедленно, возможно, Элиза Мартин была бы жива и за решеткой… Хотя не совсем понятно, в каких преступлениях ее обвинили бы, поскольку, судя по всем имеющимся свидетельствам, смерти Дестини и Оливии в самом деле были самоубийствами.

Элиза солгала детективу, когда сказала, что оставалась с Терри, пока мы с Кортни ездили в округ Брэдфорд – и поскольку мы не оспорили ее заявление, мы тоже солгали, не говоря уже о том, что на обратном пути ни разу не остановились ни на одной заправке, – и, хотя я и Кортни выслушали строгую лекцию, нам не было предъявлено никаких обвинений.

Я приехала на десять минут раньше, но в больнице уже ждали несколько человек. Детектив Эрвин из полиции штата Пенсильвания. Два прокурора. Глория О’Грэйди из офиса судьи Дайера и Фрэнк Аткинс, ушлый адвокат, который вызвался защищать Грейс бесплатно, ибо полагал, что тем самым сделает себе имя.

Как только я вошла в дверь, Фрэнк Аткинс принялся покачивать головой и, скрестив на груди руки, расхаживать взад-вперед.

– Не могу поверить, что это происходит на самом деле.

Прокуроры проигнорировали его, равно как и Глория О’Грэйди, и детектив Эрвин. Что, однако, не помешало адвокату и дальше расхаживать и бормотать себе под нос.

– Полная чушь, и вы все это знаете.

– Вы можете подать жалобу в офис судьи Дайера, – произнес один из прокуроров давно заученную фразу.

– Черт возьми, я так и сделаю. Более того, – он перевел взгляд на Глорию О’Грэйди, – уже сделал.

В вестибюле не было окон. Дверь только одна. У кирпичной стены стояли две скамейки и ряд небольших серых шкафчиков. Держа в руке телефон и ключи, я посмотрела на шкафчики и поняла, что личные вещи придется сдать.

Дверь открылась, и в вестибюль вышел пожилой мужчина в очках и с лысеющей головой. Он обвел глазами собравшихся, и, наконец, его взгляд упал на меня.

– Мисс Беннет?

Я кивнула.

– Доктор Престон. Спасибо, что приехали.

Я снова кивнула, но ничего не сказала. Доктор Престон вновь оглядел присутствующих.

– Что ж, я рад, что вы все решили приехать для нашего небольшого эксперимента. Особенно вы, мистер Аткинс. Знаю, вы не согласны с тем, что мы собираемся делать.

– Еще как не согласен! Это нарушение конституционных прав моего клиента.

Доктор Престон улыбнулся, как будто спорил с семилетним мальчуганом.

– У судьи Дайера иная точка зрения. Он допускает, что в данный момент ваша клиентка может быть психически больна, но именно поэтому она здесь: чтобы снова стать психически здоровой. Пока что нам не везет – Грейс отказывается разговаривать с кем бы то ни было, даже с собственной матерью, – так что я и моя команда подумали, что, возможно, она заговорит с мисс Беннет. В конце концов, именно мисс Беннет спасла ее.

«Спасла» было явным преувеличением. Просто я оказалась в нужном месте в нужное время. Кроме того, я отказывалась верить в то, что Элиза в подвале заковала Грейс в наручники и периодически избивала ее. Я объяснила это полиции, рассказав, как накануне видела Грейс на автостоянке возле квартиры Кортни, и что было ясно: на пару с Элизой работает кто-то еще и этим человеком не могла быть Маккензи, по крайней мере, исходя из того, что нам теперь известно; но полиция отказывалась слушать мои предположения. Копы все еще были злы на Кортни и меня за то, что после похищения Терри мы не сказали правду. И за то, что не позвонили в полицию, как только нашли Терри. Они приехали на поляну, но, к нашему недоумению, там не было никаких следов факелов или веревки.

Фрэнк Аткинс мог бы дать мастер-класс показного возмущения. Его вытянутое лицо побагровело, челюсти сжались, и он ткнул в меня дрожащим пальцем.

– Именно она несет ответственность за состояние моей клиентки. Она и ее школьные подружки. Моя клиентка здесь жертва. Кроме того – еще один тычок пальцем, – она считает, что моя клиентка работала на пару с Элизой Мартин. Абсурдно! Элиза Мартин пытала мою клиентку. Вот почему моя клиентка пыталась покончить с собой.

Доктор Престон сохранил на лице улыбку.

– Как бы то ни было, судья Дайер временно снял с нее обвинения. Да, мистер Аткинс, как вы упомянули, Грейс находится под наблюдением из-за возможной попытки самоубийства. Вы еще не в курсе, мисс Беннет. – Он посмотрел мне в глаза, и его взгляд был полон сочувствия: – Две ночи назад Грейс сделала из простыни петлю и пыталась повеситься. С тех пор она находится под круглосуточным наблюдением. Памятуя об этом, мистер Аткинс, как уже было сказано, вы сможете следить за происходящим вместе с другими юристами, а также с миссис О’Грэйди и детективом Эрвином. Мои сотрудники будут рядом со входом в палату на случай, если что-то пойдет не так, но, честно говоря, мы этого не ожидаем.

Он умолк и сцепил руки.

– В целом Грейс зарекомендовала себя послушной пациенткой. Она молчит, но на определенные вещи реагирует. Например, на еду. Она не скажет нам, чего ей хочется, но если предоставить ей выбор блюд, всегда выберет одно и то же. Ей нравятся красные желейные конфеты. Ей нравится лимонад. Ей нравятся сэндвичи с тунцом. Ей нравится жевать жвачку одной и той же марки. Я мог бы продолжить, но вы проделали весь этот путь не для этого.

Он направил свою улыбку на меня.

– А теперь, мисс Беннет, не могли бы вы оставить ваши вещи в одном из этих шкафчиков?

* * *

Лиза тихонько откашлялась и снова поерзала на стуле.

– Можете кое-что прояснить?

– Могу попробовать.

– Если Грейс не погибла в результате взрыва в кухонной лаборатории, то чье это было тело?

– Девушки по имени Эшли. Она ходила школу вместе с Грейс в Диксоне. Очевидно, дружили.

– Как она могла исчезнуть, и никто этого даже не заметил?

– Она должна была уехать в Калифорнию, в Голливуд, чтобы стать актрисой, как мне сказали. У нее с родителями никогда не было хороших отношений, поэтому, когда она не дала о себе знать, они решили, что просто оборвала всякую связь. Думаю, Элиза и Грейс смогли ее… задержать. Судмедэксперт признался полиции, что Элиза заплатила ему двадцать тысяч долларов, чтобы он опознал останки как останки Грейс.

– Значит, Грейс явно была частично причастна к тому, что произошло.

– Полиция так считает. Вот почему против нее выдвинуты обвинения. Возможно, они также пытались обвинить Маккензи, но… – Слова все еще давались нелегко. – Два дня спустя ее тело нашли в ее внедорожнике. Очевидно, передозировка амфетаминов и алкоголя.

– Полицейские кого-то подозревают?

– Судя по тому, что мне сказали, нет. Внедорожник был заперт, никаких необычных отпечатков ни внутри, ни снаружи не было. На ее телефоне было установлено то же приложение для обмена зашифрованными сообщениями, что и на телефоне Элизы. Насколько мне известно, полиции не удалось восстановить ни одно из сообщений, но это определенно указывает на связь.

– Как вы думаете, почему Элиза рассказала вам? Слушая ваш рассказ, кажется, будто она призналась, хотя это трудно назвать признанием.

– Предположу, что причиной стал ее нарциссизм. Ей хотелось похвастаться. Показать мне, насколько она умна. Не думаю, что ей оставалось что-то другое, когда я вызвала ее на откровенность.

– Давайте вернемся к Маккензи. Полиция в курсе, почему она уехала из дома той ночью?

– Очевидно, она много времени проводила вне дома, когда ее муж работал допоздна. Просила экономку задержаться еще на несколько часов, чтобы ей самой встретиться с любовниками. Экономка, очевидно, понятия не имела, что происходит на самом деле. Просто думала, что Маккензи встречается с подругами. Это объясняет, почему Маккензи пыталась оторваться от меня, когда я приехала, чтобы поговорить с ней. Ровным счетом никакого отношения к Элизе. Вероятно, она поехала к одному из своих любовников и, заметив, что я еду за ней, подумала, что я либо частный сыщик, которого наняла подозрительная жена или подруга, либо сама жена или девушка, настроенная провести собственное расследование. Вряд ли Маккензи вообще узнала меня, заметила только, что я женщина, и запаниковала.

– Разные любовники? – спросила Лиза в легком шоке, и я кивнула.

– Мне удалось собрать все воедино из того, что я узнала от детектива Эрнандеса, из того, что было в новостях и что Кортни удалось нарыть в «Фейсбуке». Когда полиция проверила ее телефон, выяснилось, что у нее были романы как минимум с тремя мужчинами. Один действительно работал вместе с мужем Маккензи. Могли быть и другие, но я перестала вести счет.

– Вот это да, – сказала Лиза. – Ладно, извините, что прерываю. Что произошло дальше?

* * *

Я прошла через металлоискатель и последовала за доктором по длинному коридору. Меня привели в небольшую комнату с единственным деревянным столом и двумя деревянными стульями. Доктор Престон указал на камеру в углу потолка и повторил, что они будут следить за происходящим.

– Готовы?

Я коротко кивнула, и он тепло улыбнулся.

– Нет причин нервничать. Не берусь утверждать, что Грейс будет рада вас видеть, но, честно говоря, в этом и смысл. Вдруг встреча поможет что-то в ней расшатать, заставит ее раскрыться. Если что-то случится, мой персонал будет прямо за дверью. У вас есть вопросы?

Я ответила, что вопросов нет. Доктор Престон снова улыбнулся и жестом пригласил меня сесть.

– Грейс скоро придет.

Он ушел, а я села спиной к окну, лицом к двери.

Прошло минуты две, и дверь снова открылась.

На Грейс были синие спортивные штаны, белая футболка, носки и тапочки. Черные волосы были коротко острижены. Войдя внутрь, она посмотрела на меня, но реакции не последовало.

Доктор Престон вошел в комнату следом за ней и вытащил стул.

– Грейс, думаю, вам лучше присесть.

Сначала Грейс не двигалась, взгляд был устремлен на меня. Затем она медленно прошла вперед и опустилась на стул.

– Прекрасно, – сказал доктор Престон. – Я буду снаружи, если вам что-нибудь понадобится. Хорошо, Грейс?

Грейс не ответила. Просто продолжала смотреть на меня. Подождав секунд десять, доктор Престон ободряюще кивнул мне и вышел из комнаты.

Дверь закрылась, и воцарилась гробовая тишина. На миг мне показалось, что я не могу дышать, но затем взглянула на камеру в углу, подумала о людях, наблюдающих за нами, и медленно выдохнула.

Я посмотрела на Грейс. Она все так же наблюдала за мной. Бледное лицо ничего не выражало. Темные глаза были пусты. Я знала, что доктор Престон хотел от меня: быть милой с Грейс, попытаться заставить ее открыться; увы, это было выше моих сил.

– Я знаю, что ты притворяешься.

Грейс ничего не ответила. Даже не моргнула.

– Я видела тебя тем утром возле дома Кортни. Подумала, наверное, мне примерещилось, но это на самом деле была ты.

Молчание.

– Это ведь ты была в тот день на променаде, верно? Приехала туда следом за нами и нарочно сделала так, чтобы я увидела тебя в толпе.

Снова никакой реакции.

– «Гарпия навсегда». Какая жуткая предсмертная записка, как будто в ней имеется некий скрытый смысл, но на самом деле чушь собачья, не так ли? Элиза не писала ее. Это сделала ты.

Молчание.

– Твоя идея добавить все эти подсказки? Отправить моей матери запросы на дружбу с фейковых аккаунтов, чтобы в конечном итоге скормить ей информацию? Бет Норрис и Анна Вольф, которых, как я с тех пор выяснила, не существует, но если сложить их имена, можно получить имя твоей матери. А как насчет жены Дестини – чья идея была написать ей «Веспер»?

И снова молчание.

– Мне очень долго было жаль тебя. И всегда хотелось одного – извиниться перед тобой. Но сейчас… теперь я даже не знаю, что еще сказать.

Мало-помалу ее губы начали дрожать. Сначала я подумала, что она вот-вот расплачется. А потом поняла: она пытается заговорить. Я снова взглянула в камеру. Та висела в углу потолка, и оттуда им вряд ли видны ее губы.

Я наклонилась вперед.

– Что ты сказала?

Ее голос был едва слышным шепотом. И зачем только между нами этот стол? Может, встать и подойти ближе? Но я знала, что должна оставаться на месте.

– Грейс, что ты пытаешься мне сказать?

Прошла еще секунда, а ее губы продолжали дрожать. Голос зазвучал чуть громче. Достаточно, чтобы понять.

– От палки или камня тело заболит, а слово не заденет и мимо пролетит.

– Грейс, прекрати.

Громче.

– От палки или камня тело заболит, а слово не заденет и мимо пролетит.

– Ты никого не обманешь…

Еще громче.

– От палки или камня тело заболит, а слово не заденет и мимо пролетит.

Она орала как резаная, и прежде чем я осознала, что происходит, бросилась на меня через стол. Мой стул опрокинулся назад, и мы полетели на пол. Грейс рухнула на меня, выкрикивая одно и то же:

– От палки или камня тело заболит, а слово не заденет и мимо пролетит!

Я пыталась ее оттолкнуть, но она была слишком сильной и придавила меня к полу. В следующий миг дверь распахнулась, и в комнату ворвались санитары.

Они схватили Грейс за руки, чтобы оторвать ее от меня – рот Грейс был так близко, что слюна забрызгала мне лицо. Наконец она, брыкаясь и пиная санитаров, отпустила меня. В комнату вбежало еще больше людей, и они схватили ее за ноги, а кто-то бросился вперед, чтобы помочь мне подняться.

Через несколько секунд я уже была в коридоре, тяжело дыша, а доктор Престон спрашивал, все ли со мной в порядке. Прежде чем я успела ответить, открылась еще одна дверь, и в комнату влетел разъяренный Фрэнк Аткинс. Его голос эхом разнесся по коридору.

– Я знал, что это будет ошибкой. Я, черт возьми, это знал! Вы – он ткнул в меня пальцем, – вы спровоцировали ее. Причем нарочно!

И он зашагал к выходу. Оба прокурора последовали за ним, равно как и Глория О’Грэйди, которая уже прижимала телефон к уху. Детектив Эрвин с сочувственным выражением лица задержался, а доктор Престон стоял неподвижно, растерянный и потрясенный.

– Все пошло не так, как ожидалось, – тихо сказал он. – С другой стороны, эта реакция – самое большее, чего нам удалось добиться от Грейс с момента ее прибытия в клинику. Вы уверены, что с вами все в порядке, мисс Беннет? Не хотите воспользоваться уборной и умыться?

Я вытерла слюну со щек и покачала головой.

– Хочу уйти.

– Прекрасно вас понимаю. Позвольте проводить.

* * *

Заметив, что я замешкалась, она склонила голову набок, наблюдая за мной.

– А потом?

– А потом я ушла. Поехала прямо к матери. Выпила чаю.

– Как вы думаете, что будет дальше?

– Понятия не имею. Полиция считает, что в этом замешана Грейс, но ее участие было минимальным и, конечно же, прекратилось, когда Грейс стала… – я поморщилась, пытаясь подобрать правильное слово, – заложницей Элизы.

Лиза взглянула на настенные часы и печально улыбнулась.

– Мне жаль.

– Вы уже это говорили.

– И уверена, что скажу еще.

– Вы никак не могли этого знать.

– И все же. Я чувствую себя такой же жертвой насилия, как и вы. Я чувствую это из-за других с пациентами.

Оказалось, что Элиза посещала Лизу, но только три раза. Первый визит, вероятно, имел целью осмотреть кабинет и попытаться найти хорошее укрытие для «жучка», который она оставила во время второго или третьего визита. Лиза решила, что во время второго – она вспомнила, как провожала Элизу за дверь, и та сказала, что оставила в кабинете мобильный. Элиза заскочила в кабинет, прежде чем Лиза смогла ее остановить. Это заняло всего пару секунд, и как только жучок был установлен за часами ручной работы, Элиза была во всеоружии.

Она все слышала.

Каждый раз, когда я рассказывала Лизе о своих натянутых отношениях с Дэниелом. Каждый раз, когда я рассказывала ей о своих пациентах. В кабинете Лизы царила откровенность – один психотерапевт разговаривал с другим. Я не делала тайны из имен своих клиентов. И они всплыли в постах в «Фейсбуке», за которые меня уволили.

Лиза положила блокнот на стол.

– Как вы обжились в новом кабинете?

– Пока все нормально. Еще раз спасибо, что замолвили слово.

После того как выяснилось, что за тем, что случилось со мной и с Кортни, стояла Элиза Мартин, которая, возможно, виновна и в том, что случилось с Оливией и Дестини, мне предложили вернуться обратно в «Тихую гавань». Это было заманчиво, так как я очень скучала по моим пациентам, но я чувствовала, что будет не слишком комфортно. Мне требовался новый старт.

Лиза поговорила со своим начальством, и те с радостью взяли меня на работу, хотя я просила, чтобы мне разрешили принимать пациентов, получающих медицинскую помощь. Руководству поначалу эта идея не понравилась – это потребовало бы дополнительной работы по выставлению счетов, но, в конце концов, они уступили, хотя и дали понять, что моя зарплата будет не так велика, как то обсуждалось ранее. Меня это устроило.

Руководство также сказало, что нужно прекратить сеансы с Лизой, что имеет основания, поскольку теперь мы с ней коллеги. Я и сама знала, что давно пора это сделать. Итак, сегодня я в последний раз пришла в кабинет Лизы в качестве пациента. В некотором смысле – выписываться.

– Наше время вместе почти закончилось, – сказала Лиза. – Могу я спросить вас еще кое о чем?

– Конечно.

– Дэниел и Кортни все еще…

– Да.

– И вас это не задевает?

– Дэниел хороший парень. Он заслуживает счастья. Как и Кортни. Да и Терри тоже.

– Вы все еще видитесь с Кортни и Терри?

Конечно. С той ночи, когда Терри была похищена, прошло всего несколько месяцев. Я все еще навещала их и даже иногда разговаривала с Кортни, хотя мне не давал покоя вопрос: как долго продлится наша дружба после появления Дэниела в ее жизни. Насколько я могла судить, он и Кортни официально не встречались, но Дэниел проводил много времени вместе с ней и Терри. Возможно, из этого ничего не выйдет. Или же, наоборот, это будет что-то настоящее. В конце концов, меня это не касается.

Я решила проигнорировать вопрос Лизы и встала с дивана.

– У меня сегодня новый пациент. Хочу еще раз просмотреть его дело, прежде чем он и его мама приедут ко мне.

Лиза пристально посмотрела на меня.

– Что такое? – спросила я.

– Это все, что случилось в Уинфилде? Больше ничего не хотите обсудить?

Я улыбнулась и направилась к двери.

– Пока ничего не приходит в голову. Если что-нибудь придет, дам вам знать.

* * *

Я, конечно, сказала неправду. Но не собиралась рассказывать Лизе, что еще произошло в Уинфилде. Не собиралась рассказывать никому, даже Кортни. Она полностью зациклилась на Терри и корила себя за то, что якобы это целиком и полностью ее собственная вина, и все могло быть иначе. Я указала ей, что вообще-то мы вернули Терри, а это самое главное. Безусловно, останутся эмоциональные шрамы, и Терри потребуется время, чтобы их залечить, но она сильная девочка, и я знала, что, в конце концов, с ней все будет хорошо.

Ну а я? Я знала то, чего не знал никто другой.

После посещения Грейс, когда я вернулась в вестибюль с доктором Престоном, я полезла в карман за ключом от шкафчика. Единственное, что мне разрешили пронести в ее комнату.

Вытаскивая ключ, я нащупала в кармане что-то еще. Клочок бумаги. Белую обертку от жевательной резинки: на одной стороне напечатанное красным слово «Ригли» и что-то нацарапанное черным – на другой.

Мельком взглянув на нее, сунула обратно в карман и открыла шкафчик.

– Грейс знала, что я приду сегодня? – спросила я у доктора Престона, беря из шкафчика ключи и телефон.

– Да. Мы спорили, следует ли ей сообщать об этом, и в конечном итоге решили, что лучше все же сказать.

Я закрыла дверцу шкафчика.

– Вы упомянули, что Грейс любит жевательную резинку.

Это заявление явно застало доктора Престона врасплох.

– Да, я упоминал об этом. Могу спросить, почему вы спрашиваете?

– Просто любопытно. Какую именно?

Он неуверенно посмотрел на меня, а затем сказал:

– «Джуси фрут»[18].

* * *

Я сказала доктору Престону, что передумала и все-таки хочу умыться. Он отвел меня в небольшую уборную рядом с вестибюлем. В тесной кабинке было душно. Просто унитаз и раковина; лампа на потолке гудела, внутри унитаза было кольцо желтоватого налета.

Как только я закрыла дверь, полезла в карман и вытащила обертку от жевательной резинки. Перевернула ее и посмотрела на исписанную сторону.

Почерк был мелким, но разборчивым. Всего одна строчка.

Думаю, теперь мы знаем ответ, не так ли?

Я перечитала ее дважды и покачала головой. Понятия не имела, что это значит.

Ответ на что? Я могла бы показать это полиции, хотя знала, что ничего не выйдет. Не было никаких доказательств того, что записку написала Грейс. И даже если я смогу это доказать, что тогда? Это просто вопрос. Вопрос, которого я даже не поняла.

Но это подтвердило мои подозрения. Грейс разыгрывала полицию. Случившееся после того, как я увидела Элизу в ту ночь – висящую в петле в подвале своего дома, – и Грейс, прикованную наручниками к трубе в соседней комнате, – было выше моего понимания. Я не думала, что когда-нибудь это узнаю. Я подумала о Грейс. Какой тихой, какой бессловесной она была в школе.

Всегда делала то, что ей говорили. Никаких вопросов. Никаких жалоб.

Сколько раз я заходила в «Уолмарт» и покупала на кассе у Кортни пачку жевательной резинки» «Джуси фрут»? Наблюдала ли Грейс за мной каждый раз?

В школе мы думали, что Грейс – самая слабая из нас. Что ею легче всего манипулировать. И все это время мы ошибались. Окажись мы с ней на необитаемом острове, Грейс перебила бы одну за другой. Она бы осталась последней.

Прочитав записку в последний раз – Думаю, теперь мы знаем ответ, не так ли? – я бросила ее в унитаз и смыла.

Я снова подумала об этом, пока шла по коридору к своему кабинету. Провела там всего неделю и еще не воспринимала его как свой. Все время думала о своих старых пациентах, особенно о Хлое. Интересно, что с ней стало? Прекратила она себя резать или нет? Сумела ли сама справиться с тем, что ее беспокоило?

Сев за стол, я вытащила досье нового пациента. Имя: Питер Данбар. Возраст: восемь лет. Причина, по которой его направили ко мне: физическое и сексуальное насилие со стороны отца, который в настоящее время ожидает суда. Сегодня Питера на прием приведет мать. Хотелось бы поговорить и с ней тоже. Убедить, что ей следует и самой посещать терапевта. Если Питер подвергался насилию, велика вероятность, что и она тоже.

Я захлопнула папку, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Иногда меня мучает вопрос, зачем мне все это надо? Каждый день я встречаюсь с детьми, которые имеют серьезные проблемы с психическим здоровьем. Я говорю с ними и своими разговорами вытаскиваю их из депрессии и тревоги. Пытаюсь помочь им понять, что жизнь стоит того, чтобы жить, что в мире есть хорошее, даже если это всего лишь проблески.

Элиза назвала меня слабой – по крайней мере, по сравнению с ней – и я думаю, это правда. В мире полно слабых и сильных людей. Возможно, я не такая сильная, как Элиза, или не такая сильная, как Грейс, но это нормально. Главное, чтобы хватило сил помогать детям, попавшим в ловушку боли.

Моя работа – сделать все для того, чтобы они не сдались. Я хочу быть с ними. Хочу быть достаточно сильной, чтобы протянуть руку и взять их за руки. Дать им понять, что они не одни. Что жизнь не сводится к боли, которую они чувствуют. И как бы низко они ни пали, им всегда есть к чему стремиться. Есть то, что никто не может у них отнять.

Надежда.

Всего за последние десять минут Элиза позвонила тринадцать раз, и с четырнадцатой попытки, когда дверь гаража открылась, Грейс, наконец, ответила.

– Привет, Элиза.

Пауза – Элиза, несомненно, удивилась, что, наконец, получила ответ, – а затем ее голос перерос в злобный рык.

– Где ты была, твою мать? – прорычала она.

– Там.

Снова пауза.

– Нет, тебя не было.

– Была. Я была в лесу. Смотрела, что ты будешь делать.

Элиза раздраженно вскрикнула.

– Эмили, мать ее, Беннет, догадалась. С каким удовольствием я бы выстрелила в ее гребаное лицо, но в больнице она вызвала меня на откровенный разговор. Везде были видеокамеры. Где ты была, черт возьми?

– Пока ты привязывала бедную девочку к дереву, я решила не доводить наш план до конца. Я вспомнила, каково было мне, когда ты и другие связали меня. Какой беспомощной я себя чувствовала. Какой одинокой.

Грейс на миг умолкла.

– С другой стороны, наверное, я не совсем честна. Я уже некоторое время знала, что не собираюсь выполнять наш план. По крайней мере, когда это коснулось ребенка. Серьезно, Элиза, зачем я потребовала завязать ей глаза, если план заключался в том, чтобы ее убить?

Элиза вновь застыла на месте. Она вошла в дом и теперь расхаживала по гостиной.

– О чем ты, на хрен, говоришь? Где ты?

– Неважно. Далеко. Мы отлично оттянулись, Элиза, но пора заканчивать веселье.

– Да пошла ты. Если бы не я, ты бы все еще торчала в этом засранном городишке.

– Хочешь, чтобы я сказала тебе спасибо? Выразила безмерную благодарность? Лучше я расскажу тебе историю, Элиза. Когда я впервые приехала в Лэнтон, я была тихой, застенчивой, девочкой, только что потерявшей отца. Все, чего я хотела – это чтобы меня приняли. Хотела иметь друзей. Я даже не мечтала, что меня пригласят в компанию популярных девочек. Мне следовало с самого начала знать: такой человек, как я, никогда не будет крутым, но я подумала: вдруг вы, девочки, другие. Подумала, что, хотя вы поначалу так дурно обращались со мной, возможно, вы на самом деле добры. Может, я вам нравилась. Затем той ночью вы взяли меня с собой на Ферму. Напоили, накачали наркотиками и позволили этим парням…

И без того еле слышный, голос Грейс зазвучал еще тише.

– Ни одна из вас после этого не извинилась передо мной. Иногда меня мучает вопрос, изменило бы это что-нибудь? Если бы кто-то просто отвел меня в сторону и извинился. Но никто этого не сделал. И я поняла: единственный способ выжить, как гарпия – выжить в реальном мире – стать хуже всех вас. О, я все еще вела себя тихо и застенчиво, но с умыслом. Я хотела посмотреть, как далеко вы зайдете.

Еще одна пауза, и когда Грейс заговорила вновь, в ее голосе прозвучала улыбка.

– Особенно ты, Элиза. Ты была самой гадкой из них. Все думали, что главная Маккензи, даже она сама, но я все время знала, что это ты.

Элиза перестала расхаживать и неподвижно застыла посреди гостиной.

– Ты что-то сделала с Маккензи?

– А ты как думаешь?

Молчание.

– Она тоже должна была сегодня вечером быть в лесу, не так ли? – сказала Грейс. – Только она должна была появиться после того, как мы убьем Эмили, Кортни и ее дочь. Пока ты отвлекала меня, она подкралась бы с ножом и перерезала мне горло. Таков был твой план, верно?

Элиза едва слышно ахнула.

– Верно, Элиза. Я знала все про твой план. Все, о чем вы с Маккензи говорили с самого начала. Меня особенно умилило, как ты пыталась предупредить Маккензи, что Эмили и Кортни собирались поговорить с ней. Ты такая заботливая подруга.

– Нет…

– Да. Прекрати, Элиза. Ты и вправду думала, что Маккензи есть до тебя дело? Возможно, ты была умнее ее, но она всегда была популярнее, и ты всегда смотрела ей в рот. Я знала, что писать тебе по электронной почте от ее имени было рискованно, но ты заглотила этот крючок целиком.

– Как… Нет, это невозможно…

– Сначала тебя мучили подозрения, с чего это вдруг Маккензи связалась с тобой спустя столько времени? Но я достаточно знала про вас обеих, чтобы идеально отвечать на все ваши вопросы, не так ли? И ты искренне считала, что человек, с которым ты все это время переписывалась, и в самом деле твоя старая подруга, хотя на самом деле Маккензи, скорее всего, за десять лет ни разу не вспомнила о тебе. Что довольно позорно, Элиза. Более года жизни просто тайком болтать в приложении, веря в нелепую идею, будто у Маккензи не найдется даже свободной минутки, чтобы встретиться с тобой в кафешке. Или ответить на простой телефонный звонок. Ты предлагаешь встретиться, я отнекиваюсь, и ты живешь себе дальше, веря всему, что я тебе наговорила, потому что тебе хочется в это верить, не так ли?

– Она жива?

– Ну а как ты думаешь? Маккензи была главной причиной, почему я решила взяться за это, и причем давно. Моими главными целями всегда были ты и Маккензи. Другие – просто побочные жертвы Мне было любопытно посмотреть, как далеко ты зайдешь, и тебе удалось зайти довольно далеко, ага? Мне до сих пор нравится, как ты ухватилась за идею приехать в Диксон, чтобы попытаться убедить меня помочь тебе. Конечно, я не сразу согласилась с планом. Меня нужно было уломать. И ты сделала все возможное. А потом ты была так довольна с собой, что рассказала своей бывшей лучшей подруге, какую отличную работу ты проделала. Как будто ждала, что тебя за это погладят по головке.

Элиза молчала.

– Ладно, так и быть, признаюсь: последние несколько месяцев я регулярно наведывалась в Брин-Мор. Я знала, придет время, когда я буду вынуждена действовать. И это время настало прошлой ночью, когда ты, Эмили и Кортни приехали и устроили стычку с моей матерью.

Грейс немного подождала, но Элиза по-прежнему молчала.

– В любом случае, я поехала в Брин-Мор и последовала за Маккензи, когда она вышла из дома – она выходила почти каждый вечер, чтобы встретиться с тем или иным мужиком, – и мне удалось юркнуть в ее внедорожник. Увидев меня, она закричала. Не знаю, кричала потому, что узнала меня, или потому, что я держала пистолет. В любом случае, она сделала то, что я ей велела. Если честно, я ожидала борьбы, но, полагаю, вся ее выдержка – даже в школе – была показной. Когда ее найдет полиция, будет похоже, что она скончалась от передоза наркотиков и алкоголя. Копы найдут на ее телефоне то же приложение, каким ты пользовалась все это время. Сомнительно, что они смогут получить к нему доступ, и даже если им это удастся, все сообщения исчезнут, но все равно установят, что ты с ней общалась. Какая жалость, правда? Я уверена, что ее семья и все мужики, с которыми она трахалась, будут по ней скучать. Кстати, перед ее смертью я сказала ей то же самое, что и тебе.

И вновь молчание.

– Люди иначе относятся к тебе, когда думают, что ты слаб. Когда они думают, что ты не понимаешь – когда думают, что ты слишком глуп, чтобы понять, что происходит, – они показывают свою истинную сущность.

Элиза по-прежнему молчала.

– Теперь ты понимаешь, да?

– Быть того не может, – прошептала Элиза.

– Тебе хотелось играть в игры. Оставлять маленькие подсказки. Я сказала тебе, что это рискованно. Особенно сообщение жене Дестини. Оказывается, Эмили и Кортни умнее, чем ты думала. Они слишком быстро обнаружили, что я умерла, и ты решила поторопиться. Если честно, Элиза, ты самый умный человек только тогда, когда рядом с тобой нет меня.

Элиза снова начала расхаживать, переходя из гостиной в столовую и на кухню, а затем обратно.

– Что за хрень ты несешь?

– Ты серьезно думаешь, что я пыталась убить себя еще в средней школе? Я сделала это лишь для того, чтобы обдурить вас, девочки. И мне это удалось, верно?

– Ты где? – спросила Элиза сквозь стиснутые зубы.

– Ты больше никогда меня не увидишь, Элиза. Особенно учитывая то, что тебя посадят за решетку.

Элиза молча застыла на месте.

– Давай, Элиза. Я с самого начала собирала улики. Мой план был устранить тебя и Маккензи и исчезнуть. Дав понять, что это вы виноваты во всех смертях.

Элиза не ответила.

– Полиция будет у тебя с минуты на минуту. Я позвонила и, не называя себя, анонимно дала им подсказку. Сказала, где искать улики.

Голос Элизы упал до шепота.

– Лжешь.

– Они найдут то, что я оставила в подвале. Это неопровержимая улика. Скорее всего, тебя приговорят к пожизненному.

Внезапно Элиза пришла в движение. Шатаясь, прошла через дом к двери на кухне. Распахнула ее и щелкнула выключателем. Поняв, что лампочка перегорела, она выругалась, но это ее не остановило. Используя экран своего телефона как фонарик, она начала спускаться по ступенькам.

Ей казалось, что она сможет найти то, что спрятала Грейс. И до приезда полиции избавится от улики.

Должно быть, все ее мысли были настолько сосредоточены на этом, что к тому моменту, когда она поняла, что Грейс подошла к ней сзади и накинула на шею петлю, было уже слишком поздно.

Когда все закончилось – как только Элиза перестала сопротивляться и ее тело повисло, медленно вращаясь, – Грейс встала на деревянный стул и снова вкрутила лампочку.

Она на миг остановилась, чтобы посмотреть, как покачивается мертвое тело Элизы, и быстро вычислила в уме, на какое расстояние мог отлететь стул, если бы покойная с него спрыгнула. Подвинув стул на нужное место и взяв с собой телефон Элизы, она поднялась по лестнице на кухню.

Она просмотрела журнал и удалила все звонки, которые ей делала Элиза. Они появятся в распечатке компании сотовой связи, и велика вероятность, что полиция сочтет их уликой, но это не страшно. Все, что они найдут, – это номер одноразового телефона. Пластиковая дешевка, которую Грейс сунула в бумажный пакет и отнесла в гараж, где Элиза хранила свои инструменты. Взяв молоток, она стукнула им по бумажному пакету, разбила телефон на мелкие кусочки, затем вернула молоток на стену и, выйдя через заднюю дверь, крадучись, прошла к концу лужайки и выскользнула между деревьями.

Ночь вывоза мусора – приятный бонус. Она бросила свои перчатки и бумажный пакет в мусорный бак на другой стороне улицы. Завтра утром по всему району прогромыхает мусорный грузовик, и все доказательства наличия телефона уедут в его кузове. Она полагала, что ее не найдут как минимум еще два дня. К тому времени мусор уже давно будет на свалке, и полиция не сможет копаться в нем, даже если решит.

Грейс всегда знала, что исчезнуть она не сможет. Особенно после этого утра, после того, как Эмили увидела ее возле квартиры Кортни (еще одна глупая идея Элизы, как и заставить ее проехать весь путь до Оушен-Сити, чтобы она могла на пару минут появиться на променаде, хотя Грейс понравилась идея поморочить Эмили голову).

И всегда оставался шанс, что судмедэксперт в Диксоне признается. Тогда весь мир – ладно, весь штат – станет искать Грейс Фармер. Единственный способ положить этому конец – нырнуть в знакомый колодец. Она станет жертвой. Последние две недели Грейс до синяков избивала себя. По животу, спине, груди, ногам. Всем местам, которые Элиза никогда не видела.

Ранее тем вечером – когда все четверо покинули поляну – Грейс выскользнула из леса, чтобы забрать факелы, веревку, изоленту и повязку. На обратном пути в Лэнтон она делала остановки в разных местах, чтобы избавиться от них, а также от некоторых вещей, которые она хранила дома у Элизы.

Немногочисленная одежда, подушка и одеяло, мыло и дезодорант. Часть одежды оставила. Положила в мешок в подвале. Вернувшись в дом, открыла кухонный ящик, достала желтый блокнот и оставила его на стойке: тот, кто достаточно обеспокоится отсутствием Элизы, чтобы зайти в дом, сможет увидеть.

«Гарпия навсегда», говорилось в записке. Грейс давно отрабатывала почерк Элизы. И получалось довольно неплохо. Но все же результат удовлетворил ее лишь с четвертой попытки. Именно его она и оставила на столе.

Остальные она разорвала на клочки и смыла в унитаз.

Прежде чем спуститься по лестнице в подвал, она остановилась возле ванной рядом с коридором. Сняла одежду и, тыльной стороной пальца щелкнув выключателем, зажгла свет: последние две недели она очень тщательно следила за тем, чтобы не оставлять отпечатки. Посмотрела на себя в зеркало.

Три дня подряд она носила один и тот же бюстгальтер и трусы. Они по-прежнему выглядели не такими грязными, как ей хотелось бы. Ладно, ничего страшного – время, проведенное в подвале, сделает свое дело. Она не сомневалась: кто-нибудь наверняка свяжется с родителями Элизы. Скорее всего, они первыми войдут в дом. (У них наверняка имеется запасной ключ, который Элиза дала им на всякий случай, но Грейс тем не менее оставила и переднюю, и заднюю двери незапертыми.) К тому времени от Элизы уже будет исходить запах, и этот запах приведет их в подвал, где они найдут свою дочь и… Грейс.

В подвале она стояла на холодном цементном полу и ждала, когда глаза привыкнут к темноте. Почти не думая об Элизе, болтавшейся в петле всего в паре футов от нее. Как только глаза привыкли, направилась к двери в углу. Внутри уже была приготовлена пара наручников, а также полоска изоленты – из того же рулона, которым они заклеили рот Терри ранее днем.

Грейс сунула одежду в мешок для мусора, завязала его и швырнула в другой конец прачечной. Затем заклеила рот изолентой, прижала ее, чтобы та не отклеилась, опустилась на пол и, подняв руки, сумела застегнуть на обоих запястьях наручники. Ей уже несколько часов хотелось в туалет, и теперь, сидя в одиночестве в тесном темном пространстве, она опорожнила мочевой пузырь. Теплая моча пропитала трусы и стекала по ноге, собираясь лужей на полу.

Она вспомнила, как Элиза любила рассуждать о важности повествования. Рассказать суду хорошую историю, заставить судью и присяжных понять отправную точку. Грейс отлично это знала. Ей уже доводилось изображать жертву. Она знала, чего от нее будут ждать. Как она постарается никому не смотреть в глаза. Как будет вздрагивать, когда кто-то закроет дверь или подойдет слишком близко.

Нужно только подождать. День-два. Три. Может, четыре. Может, неделю. Она сможет продержаться так долго. Чем больше пройдет времени, тем убедительнее будет ее душевное состояние. Чем грязнее будет тело, тем больше сострадания проявят к ней те, кто ее найдет.

Так что она опешила од неожиданности, когда услышала звонок в дверь. Сколько прошло времени: минут пять, десять?

Что-то пошло не так. Это не входило в ее планы. Кто бы он ни был, этот человек не ушел. Грейс услышала, как открылась входная дверь, а затем чей-то голос позвал:

– Элиза?

Пара секунд молчания.

– Эй? Есть кто-нибудь?

Эмили Беннет. Какого черта она здесь делает?

Грейс услышала шаги Эмили по лестнице. Услышала, как открылась дверь в подвал, как, вспыхнув, тихонько загудела лампочка. Эмили спустилась по лестнице, сначала медленно, затем, увидев тело Элизы, быстрее. Затем она заговорила, тихо и невнятно, и Грейс сообразила, что она звонит на 911.

Скоро здесь будет полиция. Они найдут Элизу. И обыщут дом. А значит, самое время разыграть коронный спектакль. С заклеенным изолентой ртом она закричала так громко, как только могла.

Очевидно, она не производила особого шума. Но достаточно, чтобы Эмили могла услышать.

Как она делала это четырнадцать лет назад, привязанная к дереву с вырезанными на нем инициалами, Грейс закричала снова. Тогда она сделала это нарочно, чтобы сорвать голос, чтобы показать, что она действительно напугана, что она в панике. Все это было частью спектакля. Как и сейчас.

Услышав приближающиеся шаги Эмили, Грейс подумала, как хорошо будет, если ее найдет именно Эмили Беннет. Потому что всякий раз думая об Эмили, она вспоминала свой первый день в средней школе имени Бенджамина Франклина и то, как Эмили подошла к ней в столовой, как она улыбалась ей и вела себя так, словно хотела быть подругой. Как Эмили уговорила Грейс пересесть к популярным девочкам и как Грейс сначала сопротивлялась, уже думая, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, а потом Эмили сказала одну вещь, которая навсегда останется с Грейс, и эта вещь заставила ее улыбнуться даже сейчас, с заклеенным изолентой ртом.

Четырнадцатилетняя Эмили Беннет, девочка, которая никогда по-настоящему не чувствовала себя частью группы, быстро оглянулась туда, где сидели ее подруги, затем с улыбкой наклонилась, чтобы сделать свой последний шаг:

– Ну что плохого может случиться?

От автора

Хочу поблагодарить моего агента Тесс Каллеро и моего редактора Алисию Клэнси, а также всю команду издательства «Lake Union». Джон Кэшман, Джозеф Д’Анезе, Кристина Марра и Адам Перри прочитали различные черновики романа, и их вклад был неоценим. Особая благодарность Женевьеве Ган-Хоуз и Эбигейл Барс, которые дали мне более широкий взгляд на эту историю и подтолкнули в правильном направлении. Спасибо Дугласу Клеггу и Мэтту Шварцу за их советы и поддержку. И, наконец, спасибо моей жене Холли. Ты моя путеводная звезда, без которой легко заблудиться.

Примечания

1

80 градусов по Фаренгейту – 26,7 градуса по Цельсию.

2

«Нейман Маркус» – американская сеть люксовых универмагов.

3

СДВГ – синдром дефицита внимания и гиперактивности (прим. пер.).

4

Harpy (гарпия) – по-английски произносится как «ха[р]пи», а фамилия Харпер (Harper) – как «ха[р]пэ».

5

Му-гу-гай-пан – блюдо из курицы с грибами.

6

По-английски название книги читается как «Грин эггз энд хэм» («Green Eggs and Ham»).

7

«Уолмарт» – крупнейшая в мире розничная сеть; ее ценовую политику можно назвать бюджетной.

8

«Мейсиз» – одна из крупнейших розничных сетей США.

9

Армия спасения – международная протестантская благотворительная организация с чертами церковной организации.

10

«Хот топик» – сеть магазинов рок-, рэп- и прочей атрибутики.

11

Иппотерапия – реабилитационная методика, основанная на общении с лошадьми и верховой езде.

12

Лакросс – популярная в учебных заведениях США спортивная игра, где с резиновым мячиком управляются стиками – чем-то вроде гибрида клюшки и сачка.

13

В отечественном литературоведении за термином «аллитерация» закрепилось иное значение: повторение в тексте с ярко выраженной ритмической организацией (например, в стихотоворении) одинаковых или перекликающихся согласных звуков для достижения более выразительного эффекта (ср. у К. Бальмонта: «Вечер. Взморье. Вздохи ветра.//Величавый возглас волн»).

14

В данном случае обозначение относится не только непосредственно к шахтерам, а ко всем жителям северо-восточной Пенсильвании, где располагается угольный бассейн Антрацитовая область, до конца 1950-х обладавший важным экономическим значением.

15

Епископальная церковь входит в сообщество англиканских церквей; англиканство – разновидность протестантства, которая, порвав с католическим Римом, сохранила значительную часть традиционной обрядности, в т. ч. такое богослужение суточного круга литургии, как вечерня, веспер (от лат. «vesper» – «вечер», хотя фактически проводится астрономическим вечером далеко не всегда).

16

«Кул-Эйд» – популярная в США марка напитков, приготовляемых из порошка.

17

Нора Робертс (наст. имя Элеанор Мари Робертсон; р. 1950) – американская писательница, автор популярных любовных и остросюжетных романов.

18

«Джуси фрут» – суббренд марки «Ригли».

Content

Эйвери Бишоп
Школа безумия

Часть I. Призрак

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть II. Веспер

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Часть III. Палки и камни

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

59

60

Часть IV. Расчет

От автора

Примечания